Петр Нестеров
Редактор

Между нами и смертью всегда

стоят наши родители,

когда родители уходят

мы остаемся со смертью

один на один…

Посвящается моим родителям….

ЧАСТЬ 1.

Преамбула.

РЕДАКТОР

…..они все еще верят в Христа.. Очень тяжелое было Воплощение, и не из-за казни или пути на Голгофу, а морально. Собрать вокруг себя этих местных, убогих, неуверенных в себе, они разговаривали на таких наречиях, что фактически это были разные языки, да и ими они владели плохо.

Такого количества коррекций я ни делал, наверное, никогда… Очень трудно было их объединить, завлечь какой-то целью, тем более что цель эта была в целом абстрактна, а они не то, что слова «абстракция» не понимали, но и мыслить в такой категории не могли. Они умели только все измерять или взвешивать, а если измерить либо взвесить было нельзя, то выпучивали глаза (как кот на сечке) и пытались косноязычно описать предмет или событие, испытывая при этом душевные муки, практически удушье, что поделаешь – вербальный голод…

Особенность моей работы в том, что я не могу просто сказать или показать, что то, что является истинной. Истина многообразна и субъективна, но самое главное ее надо постичь, понять и осознать… не работает тут инсайд, не работает как не старайся, не попадает в душу, не приживается в голове.

Научить небольшим житейским хитростям можно: например, огонь разводить, или гвоздь забить, это работает потому, что несложно и приносит материальный успех сразу на глазах. Но даже тут есть проблемы, применение огня в первых версиях привели к таким пожарам, что практически все сгорело и пришлось потом Потоп приплетать, явно не лучшее решение, да и Прометею досталось (поднимали значимость огня как божественного дара), а Воплощаться в Прометея и работать печенью пришлось в реале мне, а это вам не на банкете у банкира цирроз зарабатывать. Что касается Потопа, то вы сами понимаете, такие мероприятия не мой уровень, а обращаться к Руководству по всякому поводу и без это значит уменьшать свою квалификацию в его глазах, а оно, Руководство, того и гляди или бессмертия лишит, или способности важные какие ни будь оттяпает (при том что они (способности эти) и сами иногда почему то пропадают, лицензия у них там срочная, что ли?), в любом случае надо заявление писать, а когда его там резюмируют, и запустят – один Он ведает.

Ну, вот, вернемся к нашим апостолам. Сначала я пытался, какую никакую селекцию провести, но понял, что дело это муторное и долгое (хотя бессмертному на это жаловаться вроде как грешно). Тут дело еще в одной моей особенности: Воплощаясь и проживая, какую то часть жизни своего реципиента тем самым корректируя, подталкивая его к нужным действиям и поступкам, я все прожитое оставляю в себе, это прожитое становится как бы частью моей жизни, частью моей бесконечной памяти, что очень часто приводит к сбоям чисто житейского плана.

Важно понимать, что я во всех своих сущностях (во время Воплощения) нахожусь практически одно временно (хотя выражение «одно время» не отражает даже примитивную суть процесса), и бывали случаи, когда я на королевском приеме сморкался в рукав как житель Палестины, а иногда на базаре рассказывал понравившейся служанке торию относительности Эйнштейна (я с этим материалом знаком очень точно, я Альберта, раз пять корректировал).

А вот теперь представьте на секундочку, что Воплощения различаются не только по возрасту, но и гендерно… а … как вам такое Илон Маск?! Слава Ему, что среди моих реципиентов практически не попадались меньшинства всякие вычурные, хотя чего греха то таить ведь обычные по нынешним временам гомосексуалисты и лесбиянки попадались, но вот трансгендер, например, был только один раз, да и коррекция была непродолжительная и несложная, но развидеть это я уже не смогу никогда. И наконец животные, был и такой опыт, но очень тяжелый и грустный, не хочется обсуждать…

Исходя из всего перечисленного понятно, что отбирать и выращивать апостолов дело как я уже говорил муторное и долгое… найти слегка подходящих и откорректировать их глубоко невозможно (как я уже говорил, идея должна прижиться в человеке) оставалась сила убеждения и сила слова. Пришлось правда для начала подтянуть им словарный запас, что бы они могли хотя бы понимать Иисуса и между собой общаться. Так что управлять этой компанией постоянно изменяя их прошлое и корректируя настоящее занятие не очень веселое, а если принять во внимание уровень их образованности, интеллекта, то и почти невозможное…

Конечно, в основном применялся один и тот же прием, который действует во всех контролируемых религиях, а именно: инсайдерская информация исходящая от различных ангелов, дев и других менее опознаваемых, но, несомненно, божественных существ.

Никогда не мог понять как здравомыслящие люди при случайном контакте с незнакомыми людьми либо фантастическими существами принимали за истинное все ими произносимое. Почему люди не подходили критично ко всему сказанному незнакомцами до сих пор остается загадкой, но это работает уже много тысячелетий. Возможно, огромную роль играли спецэффекты и видео ряд, показанный при таких встречах либо внутреннее состояние самих реципиентов (в том числе алкогольная и наркотическая интоксикация) точно установить не удалось, более того многое из сказанного ангелами, пророками и волхвами было переврано, забыто либо изменено…

После нескольких корректировок, когда способность к коммуникации у апостолов возросла до нужного уровня, дело пошло легче: соратники начали активно общаться, особенно в минуты отдыха, по вечерам в месте с кувшином Фалернского вина (ager Falernus) и честно говоря, употребление алкоголя, после известного случая на свадьбе в Кане Галилейской, остановить было уже невозможно, а шутливая фраза, случайно брошенная Им в толпу, в минуту благости «вот человек, который любит есть, и пить вино, друг мытарям и грешникам» ушла в народ и обратно уже не вернулась, прижившись там моментально и на века! Злопыхатели, кстати говоря, утверждали, что популярность Христианства в древние времена зиждилась именно на более легком отношении к пьянству и проституции, конечно, это было совсем не так и тезис о раскаявшихся грешниках и их близости к богу, вовсе не означает, что грешить надо именно сначала, а уже потом….

Больше всего я, конечно, возился с Иудой. Парень он был молодой, не затейливый и казалось для своей роли именно этим удобный, но все оказалось совсем не так…

Преамбула.

АНДРЕЙ

….невозможно, а когда приходишь домой, то кроме обязательных приветствий надо ответить на ряд дежурных, но выслушиваемых с вниманием вопросов:

– Здравствуй мой мальчик, как дела? – это мама и отвечать ей нужно осторожно, потому что она способна не только по самому содержанию ответа определить, что у тебя есть проблемы, но и по малейшим твоим интонациям… и если ты хочешь быстро нырнуть в тихую прохладу своей комнаты и остаться, наконец наедине со своей любимой книгой (именно печатной, хотя это конечно архаизм), то ты должен быть внимателен, но при этом легок в общении и помнить, что запоминается именно последняя фраза, как правильно говорил бессмертный Исаев.

К сожалению, это только первый рубеж… дальше еще сложнее, надо было пройти через гостиную, где в это дневное время всегда сидит мой дядя Ислам Зайнулаевич. На самом деле он никакой не мой дядя, но живет с нами в одной квартире уже очень давно и стал как родной. Он всегда сидит в этом, своем слегка потертом, но каком-то невероятно солидном кожаном кресле (за глаза я его называю, мечта сибарита), благородного темно-коричневого оттенка, с тяжелой, толстой, белой строчкой и тиснением, которое я все время собираюсь подробно рассмотреть, когда дяди Ислама не будет на месте, но все время забываю.

Теперь, по заведенному уже давно порядку я должен задать несколько дежурных вопросов и ему – типа «как здоровье» и получить такие же дежурные ответы – типа «не дождёшься».

Но этот обмен любезностями только с виду канонизирован, потому, что во-первых дядя Ислам имеет обыкновение задать короткий, стремительный вопрос, очень простой с виду, но начав отвечать на него, начинаешь витиевато говорить, путаться, злится и незаметно переходишь на примеры из жизни и рассказываешь как провел примерно половину нынешнего дня, чего он собственно и добивался…, а во-вторых задавать ему вопрос про «как дела» или «про здоровье» профанация чистой воды: на вопрос «как дела» он не отвечал никогда, но в ответ всегда следовал (уже неотвратимо) встречный вопрос последствия которого я уже описывал выше, вопросы же о его здоровье, возрасте, месте работы, о прошлом и настоящем не поддерживались в принципе. Я не знал, сколько ему лет, после какой профессии он пенсионер и почему он живет с нами.

Хотя жить с нами мы запретить ему не могли т.к. сами занимали две комнаты, в чудом уцелевшей в современном Петербурге, Сталинской коммуналке, третью комнату занимал дядя Ислам (был там прописан), четвертая комната была закрыта и там по слухам проживал какой-то то ли геолог, то ли путешественник по имени Жора.

Дядя Ислам иногда насмешливо называл его наш Конюхов. Он вроде бы приезжал, периодически звонил или там слал телеграммы, но в живую, я его никогда не видел и что находится в его комнате не знал. К чести этого незнакомца, за квартиру он платил всегда исправно и претензий мы к нему не имели.

Кстати на счет его запертой комнаты – в квартире ходили легенды, которые обсуждал даже дядя Ислам, а говорилось в них (правда, без подробностей), о доносящихся из комнаты леденящих душу звуках (правда показания отягощались, как правило, ночным временем суток и алкоголем, а распространяли их обычно нечастые наши гости).

Однако я знаю точно, что звуки эти существовали в реальности – много раз звуки слышал я сам (правда небыли они леденящими или громкими), но страшно становилось и от них, а было это так как будто скребется кто то, кроме того несколько раз слышал я, как двигалась мебель, а дважды, чей то чистый юношеский голос, говоривший на иностранном языке, мне показалось, что на арабском.

Однажды ночью я увидел, что дверь приоткрыта и пробивается луч света. Это было настолько невозможно и жутко, что, быстро пробежав в свою комнату, я заперся и просидел там до утра, не посетив даже за ночь ни разу туалет, а мне в ту пору было уже 18 лет, был я не робкого десятка, пришел в тот вечер немного под шафе, с сабантуя с девочками и в проходной без страха потолкался немного с местными хулиганами … вот так.

Гостиная в нашей квартире (которая представляла собой еще одну комнату) считалась общей, но записана была на нас с мамой. Там мы обычно чаевничали, отмечали дни рождения и общие праздники, а также принимали наших общих и не очень гостей.

Теперь вы представляете хотя-бы примерно обстановку, царящую у нас в доме в то памятное лето. Мне было уже 25 лет, работал я в конструкторском бюро, работал уже довольно давно, но в силу обстоятельств и крайнего своего не любопытства даже не представлял, что именно мы конструируем, по чьим заказам и зачем все это в конечном итоге надо.

Дело в том, что я разрабатывал отдельные узлы какого-то очень сложного механизма, при этом как я уже говорил, конечных задач я не знал, впрочем, руководство было мною довольно, периодически премировало и поздравляло с именинами.

Самым сложным в моей текущей жизни, безусловно, были взаимоотношения с девушками… именно потому, что они – эти отношения, были востребованы и желанны мною, чего не скажешь о противной стороне.

Нет, я не был ботаном, слабаком или мальчиком с угревой сыпью. Я был вполне спортивен (очень долго, с самого детства, занимался восточными единоборствами, направил меня туда дядя Ислам для самозащиты, но позже мне показалось, что он вкладывал в эти занятия совсем другой смысл), фигуру и внешность имел вполне приличную, был вполне образован и эрудирован, но при этом отношения с девушками складывались сложные и неоднозначные…

Удивительно, было то, что контактная их часть, а именно секс (иногда вообще без знакомства и прелюдий) проходил успешно и регулярно, но вот дальнейшее развитие отношений проходило тяжело, длительно и мучительно. У меня создавалось нелепое ощущение, что я им нравлюсь чрезвычайно, они хотят продолжать, но то ли им запрещено, то ли вера не позволяет, то ли родители суровые. Поражал их взгляд при свиданиях, взгляд забитых плохим хозяином собак, которые боятся его, любят и ненавидят одновременно…взгляд верного пса, который просто вынужден укусить…

Еще немного про девушек. Мои познания в этой области безусловно прогрессировали, с учетом все увеличивающегося накопленного так сказать эмпирического материала, но развивался этот процесс к моему сожалению и не векторно, и не линейно.

Сначала, как и у всех видимо, был безудержный страх и такое же безудержное, плохо контролируемое влечение. Я плохо запоминал лица, но хорошо ориентировался в длине ног, округлостях попы и груди. Это был период мечтаний и сублимации, выражение «взять себя в руки» приобрело практический характер, доступность кино, печатной продукции и интернета сделало ситуацию перманентной как всемирная революция в трудах анархистов.

Я постоянно мечтал о девушках (их список был бесконечен) и мечтал не только обладать ими, но и постичь этих небесных существ, которые не ходят, а парят, не говорят, а воркуют и т.д. Я начал рисовать, сочинять стихи, вести дневник, и играть на гитаре (называется малый школьный набор), но это не помогало…

Помогло жаркое лето, отдых у бабушки, пляж и низкая социальная ответственность у местных девиц. Девушки там были особенные: смелые, открытые с наливными розовыми щеками и круглыми коленками. Были у них конечно и недостатки, которые в основном выражались в неумении правильно ставить ударения, окающий говорок и проскакивающий матерок, но все это и многое другое компенсировалось расстегнутой кофточкой, короткой юбкой и привычкой прижиматься ко мне невзначай.

В связи с этим когда я первый раз забирался на «Эверест» меня никто не спрашивал, меня просто имели, но истинно мужские задачи я должен был решить исключительно сам, а именно: разобраться с завязанным узлом маминым (видимо) лифчиком и я эту преграду, этот «Рубикон» преодолел с честью (правда тужась и фыркая как конь)…

После летнего приключения у меня изменилась осанка, отношение к жизни и женщинам, появился ничем не обеспеченный цинизм и широта взглядов, мне вдруг показалось, что женщины не только доступны, но и просты в обращении, и их желания совпадают с моими, только имеют другой знак. Женщины стали мне понятны и вместе с тем потеряли тот ореол загадочности, недоступности и, пожалуй, божественности! Все виделось мне простым и обыденным.

Жизнь не преминула меня проучить, когда произошла история с забеременевшей от меня одношкольницей (еще и младше меня на класс). Уголовная составляющая меня тогда мало волновала (а кстати, зря), но вот сломанная, по моему мнению, жизнь отягощала мои взгляды на будущее.

Беременность оказалась тривиальной задержкой (радости моей не было предела), но выводы я сделал кардинальные, понял, что не все так просто, что за все надо платить и мера ответственности за свои половые поступки может быть тяжела.

Довольно длительное время я действовал осторожно, был аккуратен в отношениях и в них появился приходящий с возрастом и опытностью лоск и отточенность в движениях. Эта отточенность не была предметом тренировки, я не воспринимал близость как спорт (чего греха таить среди нашей братии таких орлов было предостаточно), я затачивал себя как ланцет, как предмет действия, повышая свою чувственность и готовность к наслаждениям.

В отношениях между полами был у меня недостаток, исправить который мне было не суждено – я всегда играл всерьез. Каждым отношениям я присваивал степень искренности и требовал от партнера ответных превенций и сам старался их выдавать. Гораздо позже я понял, что равноправных отношений в природе быть не может, всегда существует перекос в ту или иную сторону.

Девушки в этом смысле, своими поступками, меня окончательно сбили с толку – они истово требовали к себе внимания (почти ежесекундного) и любви, при этом умудрялись спать с другими парнями, а когда ситуация с адюльтером вдруг всплывала на поверхность, плакали, ругались (на меня), умоляли, оскорбляли и уговаривали все забыть (в этот момент всегда забывал спросить о чем шла речь – об отношениях или о факте измены) и все это они делали одновременно.

По прошествии длительного времени, после целого ряда отношений и губительно длинных и тяжелых расставаний, я вывел для себя формулу которая умещалась во все жизненные обстоятельства и во все стили поведения женщин, звучала она так: я женщин не знал, не знаю и знать не буду… Выглядит как отчаяние и пораженчество, но зато отсекает путь к поискам, метаниям, отчаянным попыткам постичь и глубоким разочарованиям…

На фоне этого решения взаимодействие с противоположным полом устаканилось (в прямом и переносном смысле, в тот период я узнал и оценил примиряющее с окружающей действительностью действие алкоголя). Но это счастливое и безмятежное время неожиданно прошло, и начался период немотивированных расставаний. Временно я вернулся к мучительным выяснениям отношений, пытаясь проанализировать свое и их поведение, чтением психологической литературы, но все тщетно, помощь это оказывало не …….

Преамбула. Продолжение.

РЕДАКТОР

….. стройный и даже худощавый. Большие оленьи глаза и слабая немощная улыбка делали его безобидным и даже немного убогим, но при этом внутри был стержень, который невозможно было согнуть. По пути в разных городах и селениях случалось разное и встречали апостолов по-разному (как не удивительно, но основная реакция – это безразличие, как только люди узнавали, что мы не бродячие артисты и представления не будет, люди теряли к нам интерес и с обычным, я бы сказал дежурным радушием, предлагали нам кров и еду). Бывали случаи конфликтов и даже драк (запретил им всем записывать такие случаи на пергамент, плохой пиар), в такие моменты вел он себя одинаково нелепо: вставал во весь рост, вытягивал шею и молча, опустив руки смотрел на приближающихся недоброжелателей. Я спрашивал Иуду (Воплощенным в Андрея Первозванного) о причине такого поведения, он отвечал:

– Он нам говорил "если тебя ударят по левой щеке- подставь правую " и я следую словам Его смиренно.

– Послушай Иуда, Он говорил в общем, проповедуя прощение Господом паствы своей и деяний их, но в каждом отдельном случае решение принимается по ситуации (долго пришлось объяснять слово ситуация), когда напали на нас воры и чуть не убили Матфея, не время было щеки подставлять, или желал ты смерти Матфею, или не хотел ты помочь ему?

– Да помочь хотел истово, смерти не желал, но более того боялся ослушаться Его и нарушить деяниями слова Его…

Дааа, ортодокс одно слово. Только он один верил в Христа сразу и до конца, не было у него сомнений совсем и это привело к тому, что замысел мой был под угрозой. Все дело в его молодости и малом жизненном опыте и отсюда малой ценности его поступкам, все последствия возможно было потом списать на это, нельзя было выставить Предателем зрелых мужей других апостолов; рыбака, мытаря, владельца, жениха и т.д. и каждого Иисус обращал лично и подвергая сомнению их веру (как оказалось в последствии неустойчивую) подвергалась сомнению и сама вера в Него. А Иуда был фактически найдёныш, он пристал к нам, где-то по дороге и сразу стал младшим в компании на которого все остальные взвалили кто, что мог.

Работать с ним пришлось долго, душа у него была тонкая, вера сильная и убедить предать Христа было просто невозможно – все в нем противилось этому. Пришлось посвятить тогда его в планы по казни. Боже мой это был шок! Все уверения о будущем воскресении не могли убедить его, а помогла мне именно его ортодоксальность. Дело в том, что не выстраивалась логическая цепочка, сложившееся у Иуды во время мытарств с апостолами, потому как либо Христос был сыном божьим и был бессмертен и воскресение его неизбежно, либо все это вранье несусветное и Он не сын божий и любовь к окружающим и праведность – просто бред. Вот такой тяжелый выбор предстоял ему, но как я и говорил ортодоксальность не позволила Иуде увильнуть и он был обречен.

– Не могу понять – говорил Иуда – зачем крайности, зачем смерть и кровь? Почему остальные в неведении, они ведь проклянут меня? Останусь я один, не вынесу этого…

– Да все тяжело будет, но веруют люди только в самопожертвование, в то что сами совершить либо не могут, либо не хотят и самая большая цена по их мнению это жизнь, а надо показать, что самое ценное это бессмертие которое этой жизнью надо заработать.

Интересно, что именно его собственная судьба интересовало Иуду мало. Упоминаний о своем будущем и о последствиях поступка своего, он старательно избегал, предчувствуя боль и горе, а однажды уже на кануне находясь в каком-то иступленном состоянии, невнятно пробормотал:

– Плата моя это будет…

И замолчал уже до самого финала…

Остальные апостолы вели себя более органично – ели, пили, умничали, частенько философствовали, хвастались своими очерками на пергаментах, спорили (иногда до драк) по поводу сказанного Им, чесались, сморкались, храпели, подглядывали за хозяйскими дочерями – в общем жили в их понимании. Особняком стояли Петр (Симон), Левий Матфей и неожиданно Фома, которые были более задумчивы, судьбу свою непростую предвидели и никаких благ от с подвижничества Христа не ждали.

По сути, моя скромная роль сводилась к сопровождению Христа, никаких слов я Ему не вкладывал и совершать поступки не провоцировал, а Воплощаться в Христа не мог в принципе, Элиты не проникают друг в друга, особенно если один из них такого высокого градуса. Я только корректировал апостолов или иных рядом находящихся людей, да и Воплощением в полной мере назвать это было нельзя – я не получал его памяти и мыслей как с другими персонажами с которыми я проживал часть их жизни. Это больше напоминало симулякр или, говоря современным языком аватар и у меня создавалось ощущение, что он жил только со мной, но это конечно было не так, это была просто часть Его сценария, куда мне вход был запрещен.

По этой теме я отправлял в Канцелярию несколько докладных и не на одну мне не ответили, ни да, ни нет. Я просил разрешения на изменения судьбы Иуды и самого сына Божьего (в Канцелярии всегда добавляли слово «духовного»), но так ничего и не произошло…

Сразу после воскресения я дважды говорил с Ним, оба раза Он был задумчив и невнятен. Совместную нашу работу оценивал высоко и это, пожалуй, единственное, что звучало, уверено. Попытался невзначай спросить про Искариота (говорят его к нему не допускали), но тут я мало чем мог помочь, сам был не в курсе, судьбой апостолов Иисус интересовался меньше, только про Павла сказал: – Ндаа, неожиданно…и все таки предал… В целом из всех миров выбрал Землю, но полноту воздействия Ему не присвоили, шептались, что пристрастен… Мне лично показалось, что свою роль сыграла история с Магдаленой, которой во первых в изначальном сценарии не было (и я дважды Воплощался, что бы ее удалить от Него), какими то путями она все таки осталась при нем и самое главное родила (это не очень достоверно) ему ребенка.

В нашей среде (странное выражение, потому как своих коллег я никогда не видел и не слышал, по крайней мере официально, об их существовании, но наличие их всегда ощущал, в том числе по поступавшей оперативной информации и странных поступках попадающих в поле моего зрения людей), так вот в «нашей среде» постоянно муссируется слух о Пионере, некоем сыне (или дочери непонятно) высшего существа и человека, который в силу невозможности своего появления (во первых у нас строжайший запрет на межвидовые контакты, а во вторых это в силу некоторых обстоятельств физиологически невозможно, нет у нас первичных признаков) будет почему то обладать всеми (я подчеркиваю ВСЕМИ) свойствами высших существ без дополнительных под загрузок и ограничений!

Практически такими свойствами может обладать только Он – Яхве, ну может быть его сын (духовный? интересно, что это выражение означает в нашем случае?), передача таких прав кому-то другому маловероятна, поэтому я всегда относился к этой идее со сдержанным пессимизмом, кроме того в легендах не было самого главного – условий и признаков его появления.

Каждое событие в мире имеет свою цель, уж мне ли этого не знать. Эта фраза квинтэссенция моей работы, ведь я. Воплощаюсь и вношу коррекции не для того, чтобы увидеть, как Гитлеру красноармейцы рожу начистят (хотя, честно говоря, с удовольствием бы посмотрел), я делаю это для того, чтобы совершилось действительно важное событие, которое повлияет на историю в целом!

Например, рождение Христа, императорствование Наполеона, Великая отечественная война Сталина и тому подобное, и в течении их жизни я много раз воплощаюсь и стараюсь их скорректировать, чтобы они на эту историю таки повлияли. Вот поэтому, я философ, ученый, ловец душ человеческих – ограниченно всемогущ и безраздельно одинок, одним словом, РЕДАКТОР….

Преамбула. Продолжение.

АНДРЕЙ

….. эти события начали развиваться еще в начале лета. Когда именно это произошло я не помню, однако появилось ощущение, что происходит, что-то необычное Какое именно событие расчертило мою размеренную жизнь на до и после не удалось установить, даже в последствии.

Оглядываясь и ретроспективно оценивая происходящее, я пришел к выводу, что решающей стала наша встреча с Юлей (правда тогда я не знал, что она Юля и что вся моя спокойная жизнь перестанет существовать после того как я не только замечу ее улыбку, но и отвечу на нее). Эта встреча не была информативна, не выделялась чем-то знаковым, просто летом на железнодорожном переезде в Стрельне, демократичный водитель открыл дверь и выпустил изнывающих от жары пассажиров на свежий воздух в ожидании проезда электрички.

Вышли понятно не все и мое внимание привлекла одиноко стоявшая, рядом с остановкой, девушка, смотрящая, куда-то мимо меня (я даже оглянулся, но ничего не увидел) при этом задумчиво улыбающаяся, своими большими серыми глазами. Оценив стройную фигуру и со вкусом подобранную одежду, я вернулся к глазам и просто в них утонул, и забылся настолько, что пропустил первый звуковой сигнал, поданный водителем, как пропустил мимо ушей и мирную тишину на переезде вместо повторяющихся тревожных сигналов.

Не сразу среагировала и девушка, но она быстро будто птичка вспорхнула в автобус и встала у окна, и в этот момент она увидела меня, лицо ее покинула безмятежность, открытое выражение скривила полуулыбка, несущая в себе какую то принужденность, в глазах появилось отчаяние и беззащитность, она оперлась рукой на стекло (прям «Титаник») и не отрываясь смотрела прямо мне в глаза, причем смотрела как старая знакомая, которая меня теряет.

В свою очередь я, не отрываясь, смотрел на нее продолжая стоять на остановке, в груди нарастала мутная, но при этом какая-то сладкая боль, боль огромной, невозвратной потери. Автобус неторопливо тронулся, скрежетнул коробкой передач, наддал и проехав переезд одним махом, скрылся в пыли поворота. Я стоял на месте не шевелясь, чувство потери изменялось, деформировалось превращалось во, что-то иное, одновременно отчаяние, надежду, предчувствие перемен и наконец чувство, что перемена произошла, сменив печаль на облегчение и маленькое счастье.

Заморосил грибной дождь и только тут, с первыми упавшими на лицо каплями, я понял, что не сел в автобус и теперь не успею на встречу, но все это было как-то отстраненно, далеко и уже неважно.

Эта встреча оставила глубокий след в моей душе, я почему-то был уверен в ее важности и необходимости для моей дальнейшей жизни. Девушку я забыть не мог, но сразу почти мгновенно забыл ее лицо, что было чертовски странно, потому что я окончил художественную школу, прилично рисовал и у меня профессиональная фотографическая память.

В дальнейшем я не оставлял попыток встретить ее. Я как бы случайно ехал в том направлении (особенно часто после покупки автомобиля), я напрашивался в своей конторе на проведение согласований в Стрельненском районе, дважды селился в гостевой дом неподалеку от остановки, но так ни разу ее не увидел (при том, был уверен на сто процентов, что увидев сразу узнаю).

Время шло, встреча не повторялась, и я начал забывать этот случай, но оставалось чувство тревожного ожидания, оно свернулось клубочком где-то глубоко у меня внутри, изредка там шевелилось и вызывало волну теплого, тянущего чувства, нет даже предчувствия «гражданской войны» как Юра Шевчук правильно спел…

Прошло довольно много времени с тех пор и надо сказать прошла так же целая череда девушек. Как я уже говорил, происходило это не по причине моей врожденной Дон Жуанности, а потому, что в моих отношениях с дамами, почему-то очень быстро наступал момент не естественной отчужденности, они словно избегали меня после близости, либо сразу (просто исчезали, оставив после себя только имя и не отвечающий мобильник), либо через очень короткий срок (от месяца до двух), который был очень мучителен для нас обоих, в попытках объяснить (со стороны слабого пола), почему нам непременно надо разойтись и сделать это сейчас и немедля.

В течении этого времени краткие встречи и такой же краткий секс превращались в разговор глухонемых, причем пытаемых в этот момент нацистами…. Ничего понять было просто невозможно, причинно-следственной связи между поступками и последствиями не улавливалось совсем, и я чуть не стал импотентом, возлагая всю вину на себя.

Но тут мне повезло и однажды мне удалось случайно услышать мнение покинувшей меня подруги обо мне от третьих лиц. И было это мнение однозначное и в высшей степени превосходное, где после живописания моей красоты (души и тела, разумеется), следовало описание моих же половых возможностей, при этом далее следовала невнятная и очень душещипательная часть, где дама рассказывала о безнадежном и драматическом разрыве отношений, но в части причин разрыва была все та же неопределенность.

Ну, а я, по крайней мере успокоился, и начал получать удовольствие от интимных встреч. Появилось чувство, что несмотря на бесперспективность отношений я даю женщинам, что-то хорошее и это знание примирило меня с потерями и явно сделало врачей сексопатологов значительно беднее.

Была у меня так же попытка проконсультироваться у человека, которого я знал и уважал, но одного со мною пола (для вящей откровенности) и этим человеком стал дядя Ислам. К моему удивлению выслушал он меня внимательно, спокойно и с неподдельным интересом. При этом задал целый ряд наводящих вопросов, правда, с каким-то полицейским душком – просил перечислить места, где я знакомился со своими гетерами, их биологические данные (нет ли совпадений по цвету глаз, волос, росту и размеру груди), направление их обучения и т.д., после чего впал в некую паузу и долго (минут пять, а мне казалось, что он вообще спит) находился без движения. После этого изрек следующее:

– Живи Андрюша, как живешь, не беспокойся, но будь внимателен, скоро придет беда – настоящая любовь – и уже тут никто тебя не спасет. Тот, кто оберегает тебя, помочь не сможет, а тот, кто жаждет погибели твоей, только подтолкнет. Будешь в это время ты болен душой, слаб телом и очень уязвим, ценности твои станут другими, друзья станут бесполезны, а родственники (в лице твоей матери и меня) станут врагами…

Перспектива, однако, как я заметил, вырисовывалась безрадостная.

– Ты либо станешь счастлив – не зная границ – продолжил дядя Ислам – либо, что скорее, будешь безутешен от того, что счастья и покоя достичь уже не сможешь…Ты всю жизнь будешь идти и стремиться к любви, – добавил он немного помолчав – а она сразит тебя как палач, внезапно, одним сокрушительным взмахом топора и отлетит вместе с твоей головой (которая больше не принадлежит тебе), вся твоя прошлая жизнь, все твои намерения и устремления…

– Нельзя…, – странно сказал дядя Ислам помолчав еще немного, – совсем нельзя будет повлиять, в этот момент, даже мне…даже если подгрузят меня новым знанием…. один ты будешь совсем…., а если бутчеры (butcher анг. мясник) придут и меня рядом не будет….тогда все…

Что все это значит, спрашивать было бесполезно, на такие вопросы дядя Ислам не отвечал никогда, замыкался обычно или переходил к контрвопросам. Я просто запомнил новое, явно английского происхождения слово и решил это обдумать потом, но видимо просто забыл.

Плохо, что не помог обширный дядин жизненный опыт (иногда мне казалось, что он безграничен) в решении моей проблемы, то ли потому, что не было в этом дядином опыте ничего похожего, то ли не захотел он меня посвящать в подробности такого своего опыта.

Кстати, эти новые англицизмы, стали появляться в его (дядиной) разговорной речи совсем недавно, после того как у нас в квартире стал появляться его новый гость (хотя если честно «старых» гостей было немного и появлялись они у нас не более одного раза и были как мне показалось людьми восточного толка, то ли арабами, то ли персами не знаю, но с явным восточным колоритом).

Гость этот был явным англосаксом, сухой, высокий, постоянно (в любое время дня и ночи) в темных очках (прямо как тонтон макут), разговаривал на удивительно правильном русском, и именно это обстоятельство заставляло меня думать, что язык наш ему не родной.

Одет он был всегда безупречно, в костюм тройку, разных цветов и оттенков, в клетку, полоску, елочку и однотонные, всегда либо в галстуке, либо в галстуке бабочке и только несколько раз с шейным платком. По тому, как прямо он сидел, стоял и ходил, мне всегда казалось, что под жестким накрахмаленным воротничком или платком у него как у засушенного висельника, сто процентов должна быть страшная, синяя с фиолетовыми разводами странгуляционная борозда.

Звали гостя Грин, да вот так просто Грин, и нельзя было понять, что это – имя или фамилия, но он на него откликался, поворачиваясь всем корпусом и вздергивал острый подбородок.

Отвечал он всегда веско, сочным и звучным баритоном, но почти всегда односложно и сразу же терял к собеседнику интерес, как будто сказанное им было полностью исчерпывающей информацией, не понять ее мог только полный умственный калека, а значит разговаривать с ним далее – просто потеря времени, а время Грин ценил…

Как-то я решился поднять разговор о моих любовных проблемах с Грином (дядя в этот момент вышел на кухню), Грин при моем вопросе, повернулся ко мне полностью в фас, внимательно и пронзительно посмотрел мне в глаза, какое-то предельное понимание мелькнула в его серых блеклых глазах:

– Дело не в них, – четко произнес Грин, – это гендерный остракизм …. они не выбирают тебя…не могут… они тебя подсознательно боятся… – сказав это, Грин так же всем телом отвернулся от меня и больше мы эту тему не обсуждали…никогда….

Фабула. РЕДАКТОР.

Жизнь Лео.

….. интересно с ним работать, кроме того Воплощение было крайне необходимо.

Дело в том, что исторический отдел Канцелярии обнаружил странную вещь: некоторые изобретения в истории человечества появились как бы сами собой, не имея никакого как говорят врачи «анамнеза». Просто возникли из ниоткуда довольно сложные механизмы и устройства и фундаментальные открытия. Странно было то, что им не предшествовало даже никаких устных источников – сказок, легенд и мифов, никаких предшествовавших работ и изысканий.

Как известно, существует два основных метода познания – академический и эмпирический. Академический путь в принципе основан на изучении и анализе пред идущего опыта и научных трудов, в области эмпирических же находок и исследований даже следа этих новшеств найти не удалось. Сложность была в том, что новаторства эти произошли в разные времена (от Трои до сражения под Сталинградом) и источниками их стали абсолютно разные (даже по социальному и профессиональному уровню) люди.

Наверху началась тихая, но очень ощутимая паника, и заключалась она в том, что появилось несколько официальных объяснений происходящего, одно нелепее другого. Потом вдруг резко, все они были обнулены и началось главное в панике – слухи!!

Главенствовала понятное дело тема о заговоре (без условно всемирном), назывались страны сепаратного толка, которые в тайне от Него в течении нескольких тысячелетий под благовидными предлогами формировали параллельную науку, с целью опорочить веру в Него и все Его царствие свести к не очень удачному опыту управления, были приплетены даже иллюминаты и другие секты различного толка, как примеры выхода (англ. spin-off) на свет божий различных соратников наших предполагаемых всемирных заговорщиков.

Так же большой популярностью пользовалась версия о вселенной инопланетян с иной религиозной платформой, целью которых стало установление в наших мирах своего религиозного уклада и изменении видимой вселенной в целом.

Не буду даже перечислять эти параллельные вселенные, инопланетных прогрессоров (или регрессоров это как посмотреть), а так же Мета разум и Странников…. Все эти теории объясняли абсолютно все, но именно поэтому были не состоятельны. Внутреннее расследование шло около года (в реальном времени) в абсолютном думаю несколько сотен лет…. Я предполагаю, что так ничего и не выяснили и поэтому пошли, как и герои известной киноленты, простым и логическим путем, а именно: узаконили эти научные труды, изыскания и изобретения (в стиле – веревка есть вервие простое) и начали думать, как бы сделать так, чтобы все выглядело естественно.

Мне сразу предложили бессмертие без предварительных условий (к сожалению, в последствии эта фраза таинственно исчезла прямо из опечатанного Канцелярией договора), повышение уровня воздействия в три раза и разных примочек целую кучу (правда примерно половина из них оказалась бесполезной, ну зачем мне, к примеру, часы на внутренней стороне роговицы глаза?).

Вот тут-то и возник проект «Да Винчи». Дело в том, что Лео (я прожил почти всю его жизнь в Воплощении и могу себе позволить его так называть) был и сам довольно талантливым молодым человеком и эта история со щитом с изображением головы «Медузы Горгоны» случилась еще до первого моего Воплощения, и надо сказать, что его отец Сер Пьеро уже тогда эксплуатировал его таланты и присваивал деньги за его произведения.

Апгрейдил я его по усиленному курсу и очень долгое время, надо было, работая с одним человеком заполнить целое множество белых и черных дыр в истории всего человечества и предрешить множество изобретений и целых научных направлений свалив все на его природный гений.

Почему был выбран именно он я не знаю, это вопрос к аналитикам, а вот почему он один могу попытаться объяснить. Все дело в том, что длительное и агрессивное воздействие на одного человека и его последующее реактивное воздействие на окружающий мир не вызывает такого «волнового» возмущения (термин не очень удачен, но другие гораздо менее понятны и менее выразительны) как короткие и интеллигентные воздействия на множество людей если разбить их по направлениям.

Сначала я подобрал ряд кандидатов и Воплощался в них дискретно, развивая каждого из них как направленца в определенной области и добился значительного успеха, но в будущем началась такая кутерьма из событий и последствий, такого ужасающего характера, что операцию пришлось свернуть и обнулить, часть этого опыта была использована при работе с апостолами и обозначается как «Апокалипсис». Поверьте, все эти саранчи, всадники, кровавые реки и все остальное было в действительности в той вселенной, шло потоком, неостановимым потоком…

Аналитики выяснили, что параллельное воздействие на целую группу реципиентов, даже разбросанных по планете складывается и увеличивается кратно и приводит к непоправимым последствиям, достаточно сказать, что моя работа с апостолами обошлась Чёрной смертью, второй в истории пандемией чумы в 1346—1353 года, а ведь апостолов было всего 12 (не считая Искариота).

Массированное воздействие на одного человека, так же, кроме положительного эффекта коррекции, которого добивались, обычно нес с собой и реактивную часть, но как правило хоть и мощную, но единичную и если так можно сказать локальную, сосредоточенную в одном небольшом районе (говорят, что Лео обошёлся нам Степанакертом, но это домыслы, мне кажется ущерб должен был быть больше).

Фабула. АНДРЕЙ.

Смерть.

….. состоялась некоторое время спустя. Я уже начал забывать историю с девушкой на остановке, да и историей ее назвать было нельзя, потому как никакого развития в общем понимании и не было. Был один взгляд и море ощущений, причем ощущений неясных, муаровых, не несущих никакой информации, а несущих только желания, но желания эти были прямо-таки тактильные, ощущаемые телом и кожей.

Был я в те времена бесшабашен, совершенно не от мира сего, работа шла (ни шатко, ни валко), выходные отдыхались, друзья дружились, девушки спались. Полюбил бесцельно гулять по городу, причем интереснее всего было гулять не по центральным улицам, а по задворкам – случайно выбирал линию метро и ехал, выходил на случайной станции и бродил… Находил какие-то немыслимые кафе, ресторанчики, музеи новоделы, совершенно дикие скульптуры малых форм на улицах и конечно людей.

Люди надо сказать, там были своеобразные, думается мне, что Питер всегда, я бы сказал исторически, делился (в людском его смысле) на три неравные части: первая – «основатели» – это люди которые могли или думали, что могут называться коренными, вторые – «туристы» – это люди временно либо постоянно проживающие в городе на Неве, но не понявшие его, да и не стремившиеся его понять, и наконец – «лимита» (или еще орки) – люди, которые все пространство рядом с собой заполняли продуктами своей жизнедеятельности, во всех ее проявлениях.

Понятно, что по таким закоулкам графы в колясках не ездили, в основном там орки правили свой бал. Однако и там встречались люди, попавшие сюда волею судеб и существовавшие в Питере как отдельно взятые единицы.

Во время одной из своих прогулок я и встретился с ней. Встреча надо сказать была короткой и очень монструозной.

Дело было весной, на следующий год после первой нашей встречи, днем. Погоды стояли сногсшибательные – легкий теплый бриз, переменная облачность и, хотя облака были вполне себе угрюмого типа и слегка грозили дождем, солнце тем не менее активно и постоянно пробивалось сквозь них и эти прострелы ослепительного света давали не передаваемую свежесть воздуху и отличное настроение мне.

Девушки вокруг тоже чувствовали приближение, лета, пляжа, отпуска и новых знакомств, поэтому были по-праздничному подкрашены, и высота их юбок неумолимо шла вверх. Взгляды их были смелы и многообещающи, губы улыбчивы, походки легки. Всегда удивлялся способности мужчин одним широким и скользящим взглядом оценить всю женщину целиком и если его спросить, как она выглядит, то двумя, тремя точными выражениями они могли выразить всю ее суть…. Хотя не спорю, бывали и крупные ошибки…

Прохаживался я уже довольно давно и уже приступил к процессу просматривания улиц на предмет небольшого уютного кафе, желательно с верандой, где так вкусно и с особым наслаждением пьется чашка дневного кофе.

И тут я встал… Я просто замер… чувство грядущего, неотвратимого, но неизвестного мне события охватило меня… кончики пальцев пощипывало, в голове вдруг обнаружился серый и непроглядный туман… все вокруг немного расплылось по периферическому зрению и как-то сосредоточилось конусом впереди…. Я медленно начал поворачиваться назад…

Я увидел ее сразу, она шла мне теперь уже на встречу и смотрела только на меня, знакомая стройная фигура (на ум пришло, странная мысль, что мне знакомо ее «выражение тела»), глубокие серые глаза и беззащитное выражение лица. Она была на высоких каблуках и шла по асфальту осторожно, будто он горячий, ступни ее как бы нащупывали дорогу перед собой, чуть отставленная в сторону левая рука, с дамской сумочкой на локте, вторая рука чуть впереди и пальцы на ладони перебирают, трогают воздух перед собой….

Сначала я испытал облегчение (даже выдохнул, по-моему), улыбнулся и пошел вперед, но тут, тягучая боль сжала сердце, невидимые пальцы сдавили виски, я уже почти не видел девушку, но отчетливо видел резко, даже дергано двигающегося ей на перерез крупного мужчину. У меня не было сомнений, что движется он к ней, и в этом движении была угроза, и не просто угроза, а смертельная угроза, а у меня нарастало чувство вины, за огромное непоправимое горе, которое сейчас случится. Меня мгновенно охватило черное отчаяние, беспомощность, сковало руки и ноги… я тихонько завывая, продолжал медленно идти, но теперь уже к нему.

Мужчина посмотрел на меня, неестественно вывернув голову, в глазах его я прочитал жестокость, неотвратимость, смерть и ей и себе, но при этом жалость и извинение, так кусают бульдоги, вгрызаются молча в тебя своей чудовищной пастью и смотрят, не отрываясь большими добрыми глазами, как бы говорящими: – извини, так надо, я не хотел.

Все это происходило как в замедленном кино, движения были очень медленными и плавными, я вдруг понял, что быстрее двигаться не могу, знаете так бывает во сне, когда ты бежишь за кем-то, а догнать не можешь…. звуки вокруг исчезли, солнце не пробивалось сквозь тучи, но вокруг было равномерно светло.

Неожиданно я увидел нечто, что повергло меня в почти полный ступор – мужик этот как-то извернулся и его правая рука устремилась к девушке удлиняясь и неестественно поворачиваясь вокруг своей оси, при этом пальцы руки удлинялись самостоятельно, а ногти превращались в сверкающие стальные лезвия.

Девушка стояла, не двигаясь и с ужасом смотрела на происходящее вокруг, картинка резко изменилась, она уже смотрит на меня и кричит… нет не кричит, она шевелит губами и я читаю – п о м о г и…. я вытягиваю свою руку к нападавшему (очень медленно) и пытаюсь кинуть в него, что-то, что сейчас у меня в руке прямо ему в голову…

Где-то лопнул большой пузырь, звуки хлынули на меня сразу все, сразу громко и много – истошный крик, визг тормозов, звон разбитого стекла, эта девушка стоит, прижавшись спиной к углу дома, почему то вся в крови, но по выражению ее лица (там скорее гадливость и удивление, чем боль) я понимаю, что она не пострадала, у ее ног шевелится какая-то куча тряпья, черного, липкого, расплывающегося под ногами и из этой кучи торчит нога в лаковом ботинке (монки, с блестящей пряжкой) и нога эта дергается и скребет по асфальту (подумалось не в тему: весь лак испортит) и вот тут я вырубился…

…. молодой человек, вы прекрасно меня слышите, ваши свидетели утверждают только одно, что мой племянник был на месте происшествия, предположительно видел, что произошло, но ни один из них не утверждал, что он стрелял в потерпевшего, ударил его или кинул в него тяжелый предмет, ибо оружия или искомого предмета на месте происшествия не обнаружено, следов крови потерпевшего на нем нет, и связь между потерпевшим и Андреем не установлена – дядя Ислам (а по голосу это был именно он) выдохнул и продолжил – исходя из вышесказанного нет абсолютно никаких оснований для его задержания, тем более личность его я подтвердил и как только он очнется и даст показания, думаю, вы не будете возражать против его освобождения. Вопрос его нахождения у вас в ИВС, вместо лечебного учреждения, уже вызывает огромные вопросы о законности ваших действий.

– Гражданин, перестаньте трепать мне нервы, – уставший опер отвечал глухим и простуженным голосом, – это не моя прихоть, это процессуальные действия, основаны они на том, что ваш племянник – зачитываю «…глядел выпученными глазами, орал на незнакомом языке и протягивал к потерпевшему руку…» так следует из показаний гражданина Львова Л.Л. 1969 г.р. военного пенсионера.

– Простите, а что орать и выпучивать глаза противозаконно? Возможно, господин полицейский, это какой-то, новый закон, которого я еще не знаю, ознакомьте меня с ним, будьте так любезны. – Дядя Ислам сделал паузу и продолжил – вижу, вы и сами в затруднении, так я вам помогу, нет такого закона, возможно у него пучил живот, или он ногу подвернул, а скорее всего, испугался происходящего вокруг.

Чуть помолчав и не встретив возражений, дядя продолжил, – вы видели любезнейший тело вашего пострадавшего, это же что-то! Головы нет совсем! Она мелкими гранулами, ровным слоем, была на стене дома и видимо на этой бедной девушке! Рука вообще оторвана, тело скручено как в стиральной машине после отжима! И вы предполагаете, что это все натворил мой Андрюша, просто выпучив глаза!? Да, не хотел бы я оказаться рядом, когда он ходит в туалет по большому!

– Гражданин, дайте мне его хотя бы опросить! – взмолился опер.

– А я и не возражаю, боже упаси, только вызовите медиков и освободите его!

Я открыл глаза и попытался оглядеться. К моему удивлению, хриплым простуженным баритоном обладал черноволосый молодой человек в гражданке, вполне субтильного телосложения. Кроме того, выражение его лица представляло собой смесь неуверенности и растерянности и было очевидно, что в такой ситуации он впервые, а из этого угадывалось наличие некоего старшего товарища, который принял такое непопулярное решение – запереть меня без сознания в ИВС – но сейчас этот старший явно отсутствовал, и ответственность перед дядей Исламом нести приходилось именно ему.

В тот момент в отделение (а это судя по тематическим плакатам, несомненно, было отделение полиции) вошел твердой негнущейся походкой Грин и прямо с порога хорошо поставленным голосом, четко произнес:

– Добрый день, я хочу познакомиться с должностным лицом, которое будет нести полную ответственность, за происходящее здесь беззаконие, – при этом он уверенным шагом направился прямиком, к полицейскому, сидящему за столом, загородил его своей спиной, сделал профессионально – неуловимое движение правой рукой за пазуху, немного согнувшись, произнес неразборчиво единую фразу, после чего резко выпрямился и чуть сместился вправо.

И тут я снова увидел молодого сотрудника, тот резко переменил выражение своего лица и теперь оно представляло собой смесь удивления и испуга.

– Секундочку, – попытался сказать полицейский, но дал петуха, и его хриплый баритон, чуть не превратился в фальцет.

Полицейский начал одновременно и судорожно выполнять сразу несколько функций – во первых: он начал торопливо звонить по мобильному телефону, постоянно повторяя вызов (видимо абонент разговаривал), во вторых: он начал перебирать лежащие на столе связки ключей видимо ища ключ от моей камеры, ну и в третьих: выражением лица и всем телом он пытался выразить одновременно послушность, исполнительность и достоинство, что выходило плохо, потому, что абонент не отвечал, ключи не находились, а пантомима напоминала гримасы сумасшедшего.

Вдруг, что-то изменилось, – Да! Да! да, – все еще фальцетом закричал полицейский, но поперхнулся, кашлянул и хриплым баритоном, все еще взволновано продолжил, – Товарищ майор! У нас тут не предвиденные обстоятельства, за молодым человеком пришли и ….– замолчав он слушал. что ему говорят в трубку, – нет туда послать я не могу, – выслушав еще одну тираду, – нет я не могу, – тут он заслонил трубку рукой и забормотал, что то пугливо и невнятно, косясь одним глазом то на Грина, то на дядю Ислама, – Угу, угу, угу, – прогугукав несколько раз, он повернулся к Грину и заискивающе произнес, – подождите, пожалуйста.

Тут Грин повернулся ко мне и увидев мои открытые глаза весело произнес, – ну вот и «виновник» пришел в себя, и продолжил, – теперь любезнейший, ни о каком ожидании не может быть и речи, «свободу Юрию Деточкину», причем немедленно!

Полицейский сжался и замотал головой, но все еще неуверенно и тут дверь распахнулась и вошел, всеми ожидаемый, именно майор в форме и почему то слегка небритый, с лицом то ли кавказца, то ли итальянца.

– Добрый день, господа пострадавшие и не участвующие, – после первой же фразы стало ясно, похож он именно на итальянца, – прошу снизить порог давления на моего подчиненного, год слава богу не тридцать седьмой и все невиновные ночуют дома, меня зовут Андрей Александрович Кочетков, не прошу меня любить, но прошу жаловать.

Тут он бросил быстрый пронзительный взгляд на молодого сотрудника и тот коротко, но четко указал взглядом на Грина, – прошу всех, включая узника покинуть помещение и ожидать в коридоре, а вас уважаемый, – обращаясь непосредственно к Грину, – прошу на пару слов….

Ну, натурально, я был немедленно освобожден, правда встать сразу не получилось, сильно закружилась голова и я чуть не упал, поддержал меня дядя Ислам, неизвестно как вдруг оказавшийся рядом, он подставил мне плечо, и я как раненый буржуинами мальчиш-кибальчиш, с его помощью вышел в коридор явственно подволакивая правую ногу.

В коридоре оказались лаконичные, но неожиданно удобные пластиковые стулья, соединённые группами по четыре, плюхнувшись на такой стул, я начал осознавать, что хотя подвижность моего тела возвращается ко мне, но чувствую я себя, явно не всего.

Разговор за дверью продолжался недолго и без повышенных тонов (мы бы точно услышали, двери здесь были хлипенькие), через примерно десять минут, дверь открылась, вышел Грин, и сказал, – Андрей зайди и расскажи господину полицейскому то, что посчитаешь нужным и если не возражаешь подробнее, но понятно не в ущерб себе, пятьдесят первую статью уголовно-процессуального кодекса еще никто не отменял….

Первое, что я увидел, зайдя в кабинет, это восседающего за столом майора, на столе стояла яркая лампа и, хотя она не была направлена мне в лицо, ассоциации именно с тридцать седьмым годом проявились явственно. Вид у итальянского майора был скучающим, чем-то Грин огорчил его до нельзя.

Я насколько мог подробно и последовательно, стараясь ни упускать деталей описал произошедшее на моих глазах. Упустил в разговоре я только две существенные детали: то, что я уже видел эту девушку раньше (не думаю, что это касается следствия) и то, что руки и туловище пострадавшего вытягивались, скручивались и превращались в холодное оружие (а то не избежать бы мне психушки, на Скворцова-Степанова).

Немного помолчав и пожевав губами майор сказал, – Складно, складно, только вот ведь в чем дело молодой человек, никакой девушки мы на месте происшествия не обнаружили, ни живой, ни мертвой, а все свидетели, включая таксиста, который кстати от вида разрывающейся на мелкие кусочки головы пострадавшего не справился с управлением своей машины и врезался как раз в тот угол дома где, прислонясь спиной к стене, по вашим словам, должна была стоять и заходится криком молодая дама, а кроме вас ее никто не заметил.

Тяжело взглянув на меня и коротко на Грина, майор произнес, – прошу подписать протокол осмотра места происшествия и ваши объяснения… Я взглянул на Грина, тот кивнул и прошептал одними губами: прочти… Я начал читать, не смотря на возмущенное сопение майора, буквально на второй странице, я наткнулся на фразу «….сильно фонтанирующие массы около мозговой жидкости, смешанные с кровью образовали на стене абрис, напоминающий тело человека…»

– Ну вот же. – возмущенно начал я, – у вас же в протоколе сказано…

– Молодой человек! – резко оборвал меня майор, – в протоколе описана объективная обстановка на месте совершения преступления, мы не делаем тут выводов, о том, как образовался этот кровавый абрис, не говорим, что это контур навязываемой вами девушки или нет, мы просто говорим о том, что он есть, а в причине образования этого граффити разберется следствие!

Мне осталось только подчинится, и пописать бумаги, но перед дверью, я оглянулся и робко спросил: – Андрей Александрович, а можно я буду интересоваться результатами розыска девушки, очень меня ее судьба интересует?

Я думал потолок рухнет от раздавшегося громоподобного смеха полицейского, он смеялся раскатисто, покраснев от натуги и покряхтывая, смеялся искренне, подвывая и даже немного прослезился, смеялся и Грин, но почти беззвучно, чуть согнувшись и держась рукой почему то за сердце, смеялся и просунувший в дверь (уже приоткрытую Грином) голову дядя Ислам, но смех его был скорее осторожным, вежливым и было понятно, он знает, в чем тут юмор.

– Послушайте тезка, – отсмеявшись, сказал майор, – вы не остались здесь только благодаря вашему настойчивому дяде и вот этому товарищу, он указал на Грина, – а так у вас были все шансы наблюдать за ходом следствия и судьбой разыскиваемой девушки, никуда не уходя, прямо из этой камеры.

У меня в голове мелькнуло, название знаменитого сериала («Тайны следствия», по-моему), я понял всю абсурдность своей просьбы и покраснев буркнул – до свидания, – и не удержавшись более громко произнес, – тезка…

Только выйдя на улицу, я понял, какой спертый воздух был в отделении, хотя, возможно, это просто меня пьянил воздух свободы (немного высокопарно, но тогда мне так не казалось).

Оглядевшись по сторонам, я понял, что до места происшествия совсем недалеко, метров, наверное, семьсот, «а не пойти ли туда осмотреться?» подумалось мне, но подумалось лениво. Потом в голове промелькнула другая мысль – о преступниках, которые всегда возвращающихся на место преступления и желание идти туда отпало совсем.

В пол уха я услышал невнятный бубнеж, это дядя Ислам и Грин явно обсуждали происшедшее, до меня донеслись обрывки фраз, которые несли для меня нулевую информативность: «…явный бутчер…», «..полагаю приманка? Нет, я их вроде всех отвадил, колпак беды на нем давно…», «…это сильные задатки, думаю дальше хуже будет…», «…а если не он? Ну не он и все!… ага, а ты так можешь?.... ну если поднапрячься….вот именно!…». Вид у них был встревоженный и я бы сказал озадаченный, как будто произошло то, чего они боялись, но совсем не так как планировалось.

Пора домой, надо явно отдохнуть и все обдумать попозже, и все же одно хорошее во всем этом кавардаке было – я ее снова встретил….

Фабула. РЕДАКТОР.

Лео. Продолжение.

…. как всегда они подшучивали надо мной и строили козни, работать они не хотели совсем, а учитывая, что прибираться в мастерской и ходить на рынок за продуктами доставалось самому молодому, то есть мне, времени на это у них вполне хватало.

Мастер Верроккьо был не очень стар, и я подозреваю, что отец выбрал его именно по этой причине. У него был звучный голос, еще ясные и даже какие-то прозрачно-детские глаза, крепкая рука (моя спина убеждалась в этом не раз) и прекрасное чувство цвета и формы. Именно за это уникальное чувство его и ценили во Флоренции дворяне, а мастерская всегда была полна учениками и подмастерьями.

Среди учеников первыми и самыми задиристыми была эта троица: Перуджино, Лоренцо ди Креди, Аньоло ди Поло, при том, что Поло был младше всех он, несомненно, был заводилой этой компании и автором самых дерзких и злых шуток. Меня они изводили как могли. Дня не проходило, чтобы мне не подложили овечий горох в тарелку с едой, не подставили ногу или не облили водой. Они заставляли, мня рисовать за них эскизы, что впоследствии сыграло с ними злую шутку, разводить краски и месить глину для скульптур. Больше всего их забавлял мой сельский говор (читать и писать по латыни я мог только с трудом), потому как семья моя переехала во Флоренцию совсем недавно, а родная моя маленькая деревня Анкиано (Anchiano LU), расположенная недалеко от городка Винчи (Vinci FI) была провинциальным раем, с курами, лужами и симпатичными крестьянками, на одной из которых женился таки мой отец, она и стала моей приемной матерью.

Каждый раз приходя утром в мастерскую я всегда внимательно осматривался, пытаясь найти подвох в знакомых вещах, осторожно наступая на каменный пол и осматривая холсты и краски. Свет только начинал проникать в узкое длинное помещение, причудливо играя на предметах и эта игра, всегда возбуждало мое воображение, я пытался присвоить каждой тени свой образ, позднее я использовал это в своих картинах, дополняя фоновые пейзажи этими муаровыми тенями. Меня очень привлекали животные, я делал сотни эскизов одного кота в разных положениях, стараясь уловить все нюансы его движений, и конечно лошади – их я рисовал с упоением и во множестве.

Тяга к точности изображаемых мною персонажей привела к тяге изучения строения тела человека и животных, так я стал изучать медицину, мои соученики смеялись надо мной, но после того как я несколько раз поправил их наброски, смех прекратился и пришло молчаливое уважение, они еще продолжали подтрунивать надо мной, но уже скорее по привычке и еще одно – из их шуток ушла злость и желание унизить.

Не меньше, чем рисованием я занимался скульптурой и вдруг выяснилось, что прежде, чем стать скульптором, надо стать механиком и инженером. Когда я лепил маленькие, размером с ладонь фигурки или бюсты, проблем не возникало и то иногда они отказывались стоять прямо, когда же размеры скульптур увеличились до реальных пропорций, стало понятно, что без расчетов делать тут нечего, а в случаях, если материалом была глина – без каркаса не обойтись. Вот эти-то каркасы мне приходилось рассчитывать и строить, а посему пришлось заняться в том числе и архитектурой.

Грустно и несколько трагично расстался я со своим учителем Андреа дель Верроккьо. Он много лет посвятил моему обучению, но до последнего считал меня подмастерьем (звание далеко не уничижительное – у него в мастерской работал сам Боттичелли), многие продолжали работать с мастером, потому, что он был знаменит и получал заказы от многих знатных домов Италии. Это были денежные заказы, получить которые, молодым мастерам было не суждено. Мастер же иногда позволял выполнить часть работы своим ученикам, при этом упоминал о них перед заказчиками, и это было лучшей рекомендацией.

В то время мастер взялся за выполнение заказа «Крещение Христа» (Battesimo di Cristo) и по началу, он исполнял его самостоятельно, не поручая его никому, а особенно мне – он знал, что я не очень набожен и отношусь к религии скорее как к традиции, чем как к основе цели полагания человека. Но со временем он то ли устал, то ли тема перестала его привлекать и вдохновлять, заключительная часть написания холста задерживалась и скажу больше – откровенно не получалась. Вся левая часть картины находилась, в каком-то хаосе воплощений, постоянно переделывалась, менялись герои и мотивы, но законченности ни в смыслах, ни в изображении добиться так и не удалось.

По истечению какого-то времени мастер сделал попытку передать полотно своему любимцу Перуджино, но результат был тот же – много техники и красок, но нет картины. Я начал замечать, как мастер начал задерживаться допоздна, а потом начал приходить пораньше, а затем просто пить….

Однажды утром, с одуловатым после вечерних возлияний лицом он зашел в мастерскую, посмотрел на ненавистное полотно, и сказал:

– Леонардо (он называл меня полным именем, только в минуты настоящего раздражения), я уеду на день или два принять морские и солнечные ванны, надо подлечится, поправить здоровье, отвлечься наконец, – немного помолчав и в задумчивости пожевав губами, он продолжил, – ты знаешь я взял заказ на картину евангелического содержания, а у меня сейчас много работ и забот попробуй заполнить левый край по своему усмотрению, посмотрим есть ли у тебя вкус и стиль…

Немного постояв, он глядел мимо меня, словно пытаясь дать последние наставления, но потом словно передумав он вдруг шумно вздохнул, резко развернулся и стремительно вышел…

Я работал весь день, всю ночь и все утро. Я добавил туда смысла нарисовав ангела, который без условно, должен был присутствовать на таком торжественном и важном для Христа мероприятия. Но это было не все, я маленькими, но четкими мазками прошелся по всей картине, добавил цвета и одновременно воздуха и четкости, картина из блеклой церковной мазни одухотворилась и превратилась в притчу, так как будто застывшее движение сейчас продолжится…

Мастер приехал в полдень следующего дня… его по-прежнему одуловатое лицо не оставило никаких сомнений в том, что либо морские и солнечные ванны не помогают в таких случаях, либо, что скорее всего, произошло лечение подобного подобным и результат был предрешен.

Войдя в мастерскую, натужно покряхтывая, не торопясь оглядывая нас и мастерскую, он прошел в центр, где стоял его стул с высокой склеротической спинкой и сделал движение будто собирался сесть, но тут взгляд его коснулся полотна, он стремительно поднялся, не закончив движения и одним махом преодолев два-три метра, которые отделяли его от картины замер покачиваясь на носках. Покачивался он не от того, что плохо стоял, он просто менял, незначительно угол обзора.

– Как ты!… Леонардо… я же тебе говорил! закричал он, – но тут голос его сломался, он схватил кисть, сжал ее в руке и попытался прикоснутся к полотну, но остановил движение шаря по картине глазами, как бы не понимая куда нужно применить кисть, его рот непроизвольно открылся и нижняя челюсть тихонечко затряслась, сглотнув он вдруг тихо, но четко и внятно произнес:

– Она ЗАВЕРШЕНА! – глаза его потухли, мастер повернулся и вышел, бросив по пути кисть на пол….

Мастер Андреа дель Верроккьо (Andrea del Verrocchio) больше никогда не рисовал, не брал учеников, удалился от общества и через несколько лет умер в одиночестве.

Вся эта история оказала на меня плохое влияние, какое-то время я не занимался искусством – не лепил и не писал. Немного эскизов углем и смешные фигурки из дерева, все что я мог себе позволить, в душе у меня появился барьер, который я не мог преодолеть и это было чувство вины перед мастером, хотя ничего предосудительного я не сделал. Мои сотоварищи ученики стали сторониться меня, неуместные шутки их пропали, уступив место настороженности и плохо скрываемому любопытству. Но любопытство это было другого толка, не любопытство к интересному человеку, а любопытство к уродцу, и скоро, как ни странно, я стал скучать по их проказам, потому что эти проказы делали меня, хоть и младшим, но их товарищем, а не странным существом каким я был для них сейчас.

Несмотря ни на что, мастер не отказался от меня и помог мне в 1473 году в возрасте 20 лет получить квалификацию мастера в Гильдии Святого Луки. В то время я пытался много раз начать работать, но работы свои особенно масштабные почти никогда не заканчивал, хотя и сумел при этом прослыть большим мастером.

Позже в Миланский свой период, попав к Моро, я занимался всем кроме искусства, ведь Моро нужны были инженерные приспособления для военных действий и механические сооружения для увеселения двора, рисованием и скульптурами там и не пахло…..

Работа с Лео была важна не только для человечества в целом, но и лично для меня. Как не странно, но именно это Воплощение стало для меня, чем-то основополагающим. Во-первых это было беспрецедентное Воплощение по срокам реализации, я прожил в Воплощении Лео не менее двадцатипяти реальных лет, при том, что в относительном времени я прожил занимаясь этим делом лет около ста. Все дело было в масштабе в процессе корректировок, мне необходимо было направить его внимание на сотни изобретений, на десятки наук и научных направлений, это можно было сделать только в одном случае – владеть материалом не хуже самого Лео, а иногда и лучше. Во-вторых, он был мне интересен как человек, интересен образом и методом своего мышления, ведь несмотря на все мои заслуги, делал все он сам, иногда даже предвосхищая мои задумки, одна оброненная фраза, одна подстроенная встреча и он прямо-таки воспламенялся идеей и начинал фонтанировать ею покрывая все вокруг плодородием своего мозга.

Удивительно, что позже никто из историков не обратил внимания на тот факт, что один человек сумел достичь таких высот в столь различных сферах человеческого знания. Кто-то скажет: « талантливый человек талантлив во всем», что же я согласен, с этой сентенцией: математик может неплохо рисовать, а художник быть неплохим инженером, но он был ГЕНИАЛЕН практически во всем, а самое главное, что он не перерабатывал окружающий мир, в своих работах и изобретениях – он придумывал то, чего не было в этом мире не в виде готового изделия, не в виде аналогов. Подумайте – изобретение дельтаплана лежало на поверхности – подсмотрено у птиц (и не он, кстати, был первым- вспомним хотя бы майя, но ВЕРТОЛЕТ, ПУЛЕМЕТ или ТАНК??!! А чего стоит марсианский пейзаж, нарисованный за Моной??!!

Просмотрела официальная наук его, просмотрела… позже я, кстати, подумал, что без нашей Канцелярии не обошлось, надавили там на кого надо…

Но иногда находились люди, которые задавали неудобные вопросы, выстраивали теории заговора и рискованные предположения, что он был беглец во времени (TimeShift), например, судьба этих людей была почему-то незавидна…

И напоследок личное: у Лео было много друзей и учеников, предполагались даже интимные отношения с юношами, в том числе учениками (в Салаи), была даже попытка официального обвинения, хотя доказано ничего не было и никаких свидетельств этого не существует. Все было прозаичнее, но от этого не менее трагично: Лео был однолюб и полюбил женщину не только не своего круга, но и принадлежавшую очень опасному и для него, и для нее человеку. А была это Чечилия Галлерани, фаворитка Лодовико Моро. Лео тщательно скрывал эту сторону своей жизни, никогда женат он не был, единственное, что он смог себе позволить тайную связь и единственное ее изображение на картине «Дама с горностаем»……

Фабула. РЕДАКТОР.

Инспектор.

Во времена моей молодости, времена странствий и безудержных Воплощений я редко отдавал отчет происходящему вокруг. Меня увлекал процесс, увлекало чувство удовлетворения от завершённого задания, чувство гордости за победы и иногда горечь от утраты.

Старел я медленно. У Элитов старение происходит по-другому, изменение внешности начинается, когда проходит юношеский максимализм и задор, постепенно приходит опыт, за ним приходит цинизм, а за ним и равнодушие. Равнодушие не ко всему нет, только к тому, что становится обыденным, каждодневным, с предсказуемым результатом. Конечно, были вещи которые волнуют меня до сих пор, например, никогда не видел и не говорил с Ним (рассказывали, что это возможно), и вообще я произносил слова: Канцелярия, Он, Администрация и многие другие, но все это, не несло никакой смысловой нагрузки (в обычном смысле этого слова) потому, что обычно это просто был инсайд (это как СМС-ка только прямо в мозг) и обновления моих прав и возможностей у меня происходили так же как обновления в телефон, только я не мог ими управлять и загружать по желанию, а правила применения и ограничения впечатывались в мое сознание навечно.

Вот это безразличие и обезличивание травило меня, тихо, исподволь как мышьяк тунца в океане, постепенно оседая в нем делая его из жертвы -убийцей. С изменением сознания изменялось и тело мое, становясь меньше и дряхлее, хотя, наверное, смерть в обычном понимании мне не грозила.

И вот где-то на середине этого тысячелетнего пути, я вдруг осознал, что мне противодействуют, незаметно, почти сливаясь с естественным фоном неудач, но поступательно и постоянно. Много позже я понял, что это было всегда, только по молодости был я настолько сильно увлечен приключениями и наслаждениями, что не замечал этих, как тогда казалось мне, мелочей, не огорчался маленьким неудачам.

Время шло, количество постепенно переходило в качество, а статистика – самая точная математическая наука и эта статистика (особенно статистика потерь) привела меня к мысли о том, что эти смертельные неудачи происходят, как правило, именно с теми людьми, о которых я забочусь либо с теми людьми, которые нужны тем людям о которых я забочусь.

Я остановился. Я не двигался несколько месяцев. Я закрылся от всех. Я аппроксимировал все произошедшее. Видимо я сделал это несколько резко и основательно, потому что именно тогда я впервые в своей жизни контактировал в живую с другим Элитом. Это был Инспектор.

Помнится я тогда внешне изображал дауншифтера, в какой-то деревне под Пензой, замкнул на себя жизни двух или трех семей (получилось, что то вроде коммуны), они пасли коз (козье молоко в то время действовало на меня очень плодотворно), коров, выращивали овощи и возможные в этом географическом ареале фрукты, пекли хлеб, в общем, вели крестьянскую жизнь, при этом они выделили мне огромную спальню и гостиную в усадьбе, без необходимости меня не беспокоили, но при этом у них складывалось впечатление, что я незаменимая часть их колхоза и без меня никак.

Все время я тратил на анализ, прокручивал свои Воплощения как киноленту, ничего нового я, конечно, не увидел, но теперь я пристальное внимание оказывал окружающей социальной среде, людям и событиям, которые не входили в основную канву этой пьесы.

И постепенно картина начала прояснятся, прокрутив примерно семьсот лет увидел я закономерности, точнее тень закономерностей. Еще не видел я смыслов и умыслов, еще непонятны были мне мотивы, но уже научился я без ошибочно видеть будущие жертвы, предвидеть их гибель и страдания.

А метод был прост, как и все гениальное – надо было найти человека, интересанта, который наиболее сильно эмоционально влиял на моего подопечного или, что гораздо реже – найти второе дно, такого человека, который влиял на человека крайне интересного моему Воплощению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.