Саша Тагул
Химия любви

«Любовь не есть простая эпизода в нашей жизни… Разум наш противоречит сердцу и не убеждает оного»

Иван Бунин, «Грамматика любви»

“В ней все законы сосредотоены – и закон сохранения энергии, и закон сохранения материи. И химия, и физика, и математика. Молекулы тяготеют друг друга в силу химического сродства, которое определяется любовью. Даже страстью, если хотите…Главное о главном не написал. В любви ничего не понял.”

Лев Толстой

Действующие лица

Она (Карина).

Ее подруга (Лариса).

Он (Сан Саныч Сполох, прозвище – Пол).

Его жена (Елена Петровна).

Его друг Док (Врач-реаниматор, имя неважно)

Его друг Царь (работает каким-то начальником в Водоканале и поэтому говорит о себе не без гордости: «Я – король говна и пара» Без меня вы ничто и никто» Друзья соглашаются с ним и зовут его просто: Царь. Так короче и, значит, лучше).

Его друг Миха (работает то ли в издательстве, то ли в редакции – опять же неважно. Его ФИО – Михаил Михайлович Михайлов. Отсюда, понятное дело, и прозвище).

Пролог

Ресторан. Обычный (приличный) ресторан, которых сегодня – в каждом квартале мегаполиса, в каждом подвале и полуподвале (больше площадь – дешевле аренда).

Почти пустой – отчасти потому, что еще рано (день не закончился, вечер не начался), да и день, похоже, будничный.

За одним из тех столиков, что поближе к барной стойке, сидит в одиночестве мужчина. По его фигуре, по тому, как часто пригубливает стакан, как откидывает голову и вновь ее опускает, видно, что ему одиноко и тоскливо. Тоскливо и одиноко – да так, что выть хочется… Ну, что же – дело для ресторана обычное.

Но на самом деле не совсем все обычно: он не пьян. И почти не притрагивается к алкоголю – пьет воду мелкими глотками.

Но курит много.

…В общем, скажем сразу: это Миха. Сначала он говорит про себя, а потом, не замечая казуса, вслух.

«Я – собиратель этой истории. Здесь не нужно ничего придумывать… Хотя я не прав: где-то у знаменитых я читал, что любое повествование нельзя начинать со слова «Я». Но я здесь давно сижу, очень давно. И мне простительно… Скоро Док и Царь придут».

Миха глубоко затянулся сигаретой.

«Пикантность, или, скажем проще, своеобразие момента заключается в том, что мне – мне лично! – надо разобраться во всем этом. А в этом еще никто и никогда не разбирался, черт меня подери!..

Простите, дамы и господа, просто я давно здесь сижу…»

Бармен, давно наблюдавший за ним, понял все, и в какой-то нужный момент подошел, поднес зажигалку к очередной сигарете, которая давно была вставлена в угол рта, но не была зажжена; хотел было наполнить рюмку – но та была полна.

Миха, конечно, обратил на него внимание, поймал его взгляд и стал говорить, отчасти имея в виду этого служителя.

– …Кстати, я хотел сказать… Кстати, – совсем ни к какой, не к стати!.. Помните анекдот? Сталкиваются «Мерс» и «Запорожец». Мужик из «Запора»: «Понимаете, я – писатель, прозаик». Крутой из «Мерса»: «Про каких, на хрен, заек?»

У меня схожая проблема…

…Пожалуй, помолчу… Скоро Царь и Док придут, станет получше.

Миха замолчал, крутит рюмку с алкоголем, не пьет. Бармен ушел за свою стойку протирать фужеры.

В зал вошел Док. Быстро найдя глазами нужный столик, подошел к Михее и минуту молча смотрел на него. Тот, не вставая, тоже впился взглядом в его лицо. Потом резко встал. Они обнялись, сели.

Молча.

И молча выпили. Потом пошел неспешный разговор мужчин, которые давно знают друг друга, которые давно не видели друг друга и которым есть что сказать друг другу.

Миха: – Тяжело… Очень тяжело вспоминать близких, по которым соскучился и которые сейчас далеко-далеко… При первом же слове мурашки по телу, слезы на глазах… И хочется врезать стакан водки, закрыться одеялом и молчать, молчать, молчать…

Погас последний солнца луч.
С полей повеяло прохладой.
Достал я из кармана ключ
И повернул как надо.

Док: – Пушкин, наверное… А как надо повернуть?.. (Усмехается.)

Миха: – Тупой стих. Я всегда – по крайней мере, до той поры, когда перестал с ним видеться, – так думал.

…Мне тогда было 25, Ивану Марсаку – 35, он – мэтр, я – ученик, только университет закончил, он уважительно просил меня сбегать («сходить в лавку») за вином, а сам по телефону болтал всякую чушь (женщинам, конечно), в том числе и эти строки, строчки. Глупые слова, а почему-то в башке засели.

А если говорить о Сашке Сполохе, о Поле… Да что там говорить – думать надо…

А он мне все рассказывал. Почти все…

Ну, во-первых, он рассказывал. Во-вторых, отдал мне письма. А в-третьих… Но об этом – потом, когда команда в сборе будет.

Док: – Ты знаешь, Миха, прошло много времени, но я злюсь на него. Причина простая: раньше я жил спокойной, размеренной жизнью, а теперь – нет. Душа болит. Из-за него. Смуту посеял – хотя раньше не сеял, мы жили, дружили. Душа в душу. Черт бы его побрал!..

Но сегодня, пожалуй, я все скажу и расскажу про него – вы же не все знаете! – для собственного успокоения, прежде всего. Он сам это позволил. Да и Карина тоже. Мне кажется, она до сих пор ничего не поняла – глупая тетерка… А кто умный?..

Миха: – Ты знаешь, когда все закончилось, у меня оказались их письма. И их признания – наверное, они мне доверяли и верили. Наверное, им становилось легче, когда они выговаривались. Наверное, и мне станет легче, когда расскажу о том, о чем они мне рассказали. Наверное… Во всяком случае Царь так же думает. Он тоже мучается. И за рюмкой чая спрашивает меня (а может, себя):

– А это действительно нужно человеку? Может, лучше стать машиной, наплевать на чувства и быть спокойным, как слон, – до конца жизни?..

И сам же сам себе отвечал (только опускал при этом голову): «А тогда зачем жить?»

Я молчал.

Док: – А я часто хожу мимо Санькиного дома, по парку, где он ранними утрами ходил, думал, плакал… Признаюсь, я ему завидую. Но я не уверен, что поступил бы так же, свались на меня то, что свалилось на него.

Миха: – А вот и Царь.

Миха и Док привстали со своих мест, встречая Царя, по очереди пожали ему руку.

Настроение вмиг сменилось: теперь вся компания в сборе, они рады видеть друг друга, смотреть друг на друга. Это друзья, и этим все сказано.

Док: – А у нас уже давно налито. Киснет.

Царь: – Понеслись!..

Миха: – За встречу!

Друзья выпили, закусили и надолго замолчали.

Часть первая
Она

Первый встречный, если ты, проходя,

Захочешь заговорить со мною,

Почему бы тебе не заговорить со мною?

Почему бы и мне не начать разговаривать с тобой?

У. Уитмен, «Листья травы»

Глава первая

Это так не просто написать первое слово в исповеди. Хотя – почему написать? Сказать. Выговорить сначала про себя, а потом произнести исповеднику. Но, конечно, главное – про себя. Себе. Это – честно. А без честности… без честности – ничего. …Хотя – было: сама себя обманывала.

Я увидела его зимой, в начале года, он сам зачем-то пришел… Нет, не так. Был звонок от Лиды Золотаревой, она предупредила о визите. И они пришли. Двое мужчин.

Нормальные, интеллигентные люди. Говорят красиво, правильная речь, без слов-паразитов («как бы, типа того, чисто конкретно… Как будто можно сказать: «Грязно конкретно»), умно. Он говорил сначала много, а потом много молчал. Смотрел на меня. Потом он мне скажет (и много раз напишет), что ощущал, почувствовал теплоту, мою теплоту. Про себя – не знаю, но от него-то – да, шла теплота и мощная, скрытая энергия. Я это почувствовала во второй момент… А что такое первый момент? Первый момент – первый взгляд, наверное?.. Ну, да Бог с ним, с этим моментом.

…Хотя – нет. Я не права. Где-то я читала, что первый взгляд – до трех минут – решает все.

Я не хотела с ними расставаться, пригласила на концерт в музыкальную школу. Они отказались. Потом он говорил о том, что не хотел чего-то спугнуть, что-то испортить. Сейчас я понимаю, знаю: речь о любви.

Мне хотелось продолжить общение, но они куда-то зачем-то торопились.

Сначала я часто вспоминала этих людей, а потом забыла (почти забыла) об этой встрече.

Потом я забеременела от Володечки. До сих пор не понимаю, почему он на мне не женился… У меня был выкидыш. Мне кажется, если б этого не случилось, я б родила и воспитала, вырастила ребенка. А куда деваться: мне пошел четвертый десяток. Но – не случилось.

Потом началось лето. Звонок на вахту: «Если будет Карина Николавна, пусть ждет. Мы перезвоним. Через 47 минут».

Кто мы? Откуда? Зачем?..

Это был он.

Он позвонил через 48 минут.

Сказал:

– Я из гостиницы – помните, был у вас зимой? Только что заселился. Давайте встретимся – нужна ваша помощь. Поэтому буду вас соблазнять…

И после мгновенной паузы добавил:

– Соблазнять помочь мне.

Я растерялась – почти не помнила. Этот бесхитростно-хитрый ход… Меня заинтриговали, сбили с толку последние слова. Конечно, дерзкие, но… Почему-то были приятна эта дерзость. И слова были заманчивы. «Нахал какой-то», – подумала я и сказала:

– Давайте встретимся на полпути между школой и гостиницей.

Потом, подумав, сказала:

– Я могу вас не узнать. Приходите лучше в школу.

Он пришел.

И сказал то, против чего незамужняя молодая женщина почти никогда не возражает:

– Давайте вместе поужинаем, и я вам все расскажу.

Кафе называлось «Карина».

Он сказал:

– Мне нужен местный человек, чтобы съездить вместе в Чемал. Я же никого не знаю, а там много информации имеется… От вас нужно согласие и зубная щетка.

Я сразу поняла ситуацию. Но сказала себе: «Никакой постели».

Но я себя обманула.

От него исходила какая-то особая энергетика…

Он говорил, говорил и говорил – будто боялся замолчать из-за какой-то опасности… А наши глаза, похоже, уже обо всем договорились без нас…

На следующий день я наплела чего-то маме и прыгнула к нему в машину…

Решение принимал не расчетливый ум, а мое одинокое на тот момент сердце. Тоска по чему-то возвышенному, звездному часто переполняла меня и непонятно возбуждала.

С другой стороны, просто хотелось отдохнуть, прокатиться, пообщаться с новым, интересным человеком… Жить в удовольствии, в материальном и душевном комфорте – это желание всегда было во мне. Даже тогда, когда я говорила себе: это не так. Но чаще всего я играла в поддавки сама с собой – как и в этот раз.

…А он все рассказывал – и про остров, и про храм, про то, как в 30-х энкавэдэшник его сначала нарисовал (художник, блин), а потом – сжег.

Я подумала: он где живет, а я – здесь. Почему он так много всего знает, а я – нет; и зачем я с ним?..

Потом эта мысль легко испарилась – ведь мне было так легко и счастливо. Как никогда в жизни.

* * *

«Никогда, никогда не мог думать, что моя любовь к тебе может вызвать крах жизни. До сих пор не понимаю, почему тебе поверил. (Допамин, наверное). Вчера, по возвращении, разговаривал долго с тобой, потом хотел сказать: «Несмотря ни на что, если не будешь выходить замуж – Коля или кто-то – роди от меня дочку…» Я тебя предупреждал, что у тебя со мной будут либо одни проблемы, либо (если мы с тобой правильно себя поведем) сначала проблемы – потом счастье. Получилось первое.

…Помнишь, я тебе говорил о стихотворении, которое заканчивалось: «…Я умер». Это правда. Добавлю сейчас: с большой неохотой.

Сейчас я успокоился, так как сообразил, что к чему. Понял все про тебя и про меня. Я тебе оказался не по плечу, я придумал тебя, нашу любовь.

И тем не менее, спасибо тебе».

* * *

«…Конечно, я неправильный человек, – по этому письму ты все и поймешь. И дело не только в сумбуре в моей и твоей голове – оно другим и быть не может – дело лишь в моей голове. И в сердце.

Я не должен был писать это письмо – хотя сочинял его с самого первого дня разлуку. Это письмо – нить к тебе. К нам. А нам с тобою делать нечего – в конце скажу об этом. Я мог бы (хотел очень) раньше написать – душа так рвалась, – но уединиться смог только сегодня: пошел на авторынок возле нашего института, нашел прохладное пустое уличное кафе, на службе придумал уважительную причину.

…Тогда, когда я ехал от тебя, от нас, кто-то (может быть, ты?) молился за меня, и я остался жив. Я тогда не испугался, я просто подумал: через секунду меня не будет. И на секунду мне стало легко на душе – не знаю почему.

Потом, следом, могла случиться другая авария – на левом переднем изнутри порвался корд, я не видел торчащую проволоку и по-прежнему гнал, гнал…

…За эти дни я столько раз с тобой разговаривал, столько всего напридумывал… и, слава Богу, не получилось написать. Потому что сегодня будет письмо взвешеннее и трезвее.

…В каждой женщине видел тебя (точнее, часть тебя): вот здесь волосы, как у тебя, здесь твоя фигура, здесь грудь, здесь еще что-то твое…

У меня в жизни много чего было, но такого не было.

Моя попытка поговорить с тобой через это письмо – конечно, безответственность. Я тебе совсем ни к чему. Каждый день я хотел к тебе приехать на час-другой и сказать, глядя тебе в глаза, что я тебе ни к чему.

И приехал бы, но были обстоятельства, которые я не мог преодолеть. Потом хотел тебя сюда вытащить, потом…

Сегодня, сейчас я заготовил несколько листов для письма и пишу очень плотно, но, оказалось, зря: не ожидал, что письмо будет совсем не длинным.

…Сразу перехожу к концу письма:

а) я стар для тебя;

б) за мной стоит очень много людей – я не могу их оставить;

в) я – дурак, дома рассказал обо всем.

…Поэтому: плюнь на меня. Слюной. И забудь.

…Вот и письмо дурацкое получилось».

Глава вторая

Да здравствует каждый орган моего

 тела

И каждый орган любого человека,

 сильного и чистого!

Нет ни одного вершка постыдного,

 низменного,

Ни одной доли вершка…

У. Уитмен

Мы ходили из магазина в магазин – их в Чемале 10 штук, все стоят рядом. Взяли еды – овощи, фрукты, сыр, вино. Долго ходили, долго выбирали, не понятно, чего искали… Теперь-то, после всего, что случилось, я все знаю и понимаю: важен был процесс. Потому что в одночасье, в одно (или два) мгновения случилось чудо: образовались некие чувства. А когда это случается, то, понятно, никуда от этого не деться, человек становится… Впрочем…

Мы нашли укромное место на берегу реки и разложили все для нашего первого ужина. Потом у нас было еще много обедов, завтраков, ужинов – но этот был – как свадебный.

И он, торопясь чего-то не договорить и упустить, сказал:

– Давай на брудершафт. А тост… За встречу, за шум реки…

– Но брудершафт – это целоваться?

– Да, – сказал он уверенно.

И мне это понравилось.

Это была не наглость.

Мы выпили и слегка соприкоснулись щеками и губами.

И все в этот момент и решилось.

Потом я показала ему «тарзанку», плотину. Потом он сходил в машину (она была в двухстах метрах от нашей поляны) за водой, сказав при этом бесхитростно и безобидно, и я растаяла, уплыла, все поняла (только до сих пор не могу понять своего отступничества):

– Я пошел в машину, а ты нарежь еще немного сыру. И если хочешь – сходи пописать.

После этого все так и было – все непринужденно и естественно. Однажды он, дурак какой-то, увидел меня нечаянно на унитазе, подставил ладошку и сказал очень серьезно:

– Писай.

Когда в ладонь набралось – он выпил и сказал:

– Я – не хулиган и не извращенец. Просто я так тебя сильно люблю.

Я ему поверила. Потом мы не один раз писали по очереди в унитаз. И мне было приятно, я вовсе не удивилась, когда он предложил сделать эту глупость.

Он как-то сказал:

– Когда любишь, то испытываешь удовольствие от запаха носков любимого человека. Это известно всем взрослым людям.

А я об этом не знала.

А в тот вечер мы утонули друг в друге. Мы жили в маленьком аильчике, совсем маленьком: два спальных места, одно над другим, окно, столешница к нему. Преочень уютно. Но нам было более чем достаточно. И главное – никого поблизости. Только мы вдвоем, глаза в глаза. И крупные, яркие звезды.

…Еще в пути я думала: «Скорее, он возьмет одну комнату на двоих… А почем бы и нет!!.» И я все бросила на волю волн.

Это были сумасшедшие ночи и дни. Он целовал мое лицо, глаза, тело с таким трепетом, что у меня в пятках кололо. Но это и пугало почему-то. Мы испытывали величайшее наслаждение от встречи взглядов, от голоса друг друга, от случайных и неслучайных прикосновений. Мы были едины в жестах, желаниях, словах, наши сердца стучали в такт. И дело совсем не в физическом наслаждении…

Мы совсем не стеснялись того, чего обычно люди всегда, во все времена и во всех странах и континентах стесняются.

Я могла спокойно при нем подмываться, глядя ему в глаза, видя, как он стоит с полотенцем в руках.

Ночью он вышел пописать, я – вслед за ним, положила голову на плечо, смотрела на звезды, а потом, когда он закончил свое маленькое дело, сказала:

– Давай-ка я промокну кончик и застегну ширинку. Мне это приятно.

И в самом деле, мне было это приятно.

…Только понять не могу, почему я поступила так, как поступила?.. А утром он принес кофе и два блинчика в постель. Я не сразу могла прикоснуться к еде – так мне хотелось продлить состояние блаженства. Это была не я, а другая женщина, наполненная женским счастьем.

А днем мы выходили в поселок за продуктами, гуляли, держались за руки, как два юных человека. Хотя на самом деле я ему годилась в дочери. Но вот что важно – и тогда, и потом я не встретила ни одного косого взгляда – наоборот. До сих пор мне это не понятно. Скорее всего, люди видели такую глубину нежности, которая в обычной жизни встречается не часто, совсем редко, а как коситься или не одобрять нежность, искренность, чистоту? Мы всегда хорошо смотрелись вместе – по крайней мере, тогда я так нас ощущала.

Еще сутки мы не выходили из нашего пристанища, наслаждаясь неразрывностью, пытаясь не упустить ни одного жеста друг друга. Слияние душ, тел, мыслей, желаний… Это и есть счастье.

Через трое суток он сказал:

– А теперь по делам мне нужно в Чуй-Оозы.

И мы поехали.

И тут я поняла, каким он еще может быть…

Он машину чувствовал, как…

– Как свои руки, – сказал он.

– Как меня, – сказала я.

Голову я положила ему на плечо, левую руку ему на затылок, а правую – на гульфик, мне нравилось ощущать его твердую плоть.

Я не боялась скорости, я доверяла самому лучшему своему в мире мужчине на двести процентов. Но тогда я даже не могла представить – и права не имела мечтать! – о дальнейших отношениях. Но ведь через полгода мы готовы были и вместе, и по отдельности преодолеть все препятствия – лишь бы быть вместе. Навсегда вместе.

Ехал он невозмутимо.

Скорость – сумасшедшая.

Но я не боялась.

К семи вечера мы вернулись в Чемал.

Хозяйка гостиницы сначала не поверила, а потом сказала серьезно:

– Вы не быстро ехали, вы медленно летели. У нас так не ездят: шутка ли – 600 верст по горам.

Наверное, это были крылья любви.

Но тогда я про это ничего еще не знала и не понимала. Хотя – пыталась. Исподтишка стала наблюдать за ним: в порывистости жестов было одновременно и что-то сдерживаемое и почти неприкрытое, нетерпеливое желание сделать следующий шаг. В будущее?.. Он казался мне надежным, как… Как наши горы и реки. Казалось, что он может удержать на плечах весь мир.

На следующий день мы поехали в Горный. Там мы должны были расстаться. Подразумевалось: навсегда.

* * *

«Умираю без тебя – не отказался от этой муки: не могу и не хочу. Чувствую большую вину, что втянул тебя во взрослые и жестокие игры. Не на жизнь, а на смерть. Не каждый из них выходит живым и здоровым.

Для меня самая огромная беда – если я ошибаюсь в тебе. А для тебя, если ты ошибаешься во мне – просто горе. Но не беда. Не трагедия. Ты должна быть расчетливее меня, циничнее. И это нормально.

Я все больше погружаюсь в тебя, доверяюсь тебе, утопаю в тебе. И все меньше контролирую – во всех смыслах. И это, конечно, не есть хорошо.

У меня ощущение, что вот-вот будет большое горе. Дай Бог, чтобы оно не коснулось тебя.

Но ведь по большому счету мы с тобой и не такие уж большие грешники. Предавать любовь – вот что скверно. (Впрочем, я не совсем прав, кого приручил – того тоже нельзя предавать.)

Из головы не выходит рассказ моей родной тети – тети Фени, которая говорит, что двух месяцев любви в 18 лет ей хватило на всю жизнь (другой, увы, не случилось). У нас с тобой – уже больше».

Глава третья

И если нужно, пускай пропаду!

Только бы ты и я! И что нам до того,

Что делают и думают другие.

Что нам до всего остального, только бы нам

Насладиться друг другом и замучить друг друга

Совсем до конца, если иначе нельзя.

У. Уитмен

…Да, забыла вот о чем. Когда мы вернулись в Чемал из Чуй-Оозы, мы полезли в ледяную воду Катуни смыть пот, согнать усталость. Мы были обнажены. Нас освещало закатное солнце, а с переходного моста нас стал снимать какой-то человек. Я в этом мало что смыслю, но видела, что штатив очень большой, камера – очень большая. Мне было любопытно, как он прореагирует.

Он спокойно подошел ко мне и сказал: отвернись.

Он повернул меня спиной к камере, прижался ко мне. И так мы стояли долго – пока этот заезжий папараци не ушел.

Кстати, о камерах и съемках.

Потом, когда я уже приняла решение быть с ним, когда он гонялся за мной по всему Алтаю, когда я была без ума от него, когда я поняла (или он меня убедил), что он и я – одной крови, оба сумасшедшие – он приехал ночью ко мне в Барнаул (я там была на семинаре) на каком-то грузовике.

К тому времени он разбил свою машину, но об этом позже.

Так вот, он позвонил мне с Семинского перевала – до перевала и после связи нет – сказал, что будет у меня (я остановилась у родной тети Валентины Ивановны) между четырьмя и пятью утра.

Так оно и случилось.

Валентина Ивановна ушла ночевать на соседнюю улицу, она мудрая, все поняла, сказала мне потом: «Это твои дела, матери скажешь, когда пора придет…»

– А она придет? – спросила я тихо.

– Не знаю… От тебя и от него все зависит.

А утром тетя Валя звонит, говорит:

– Ко мне приезжают братовья… Сама понимаешь.

Мы ушли в гостиницу.

А – нет… До того мы включили видеокамеру и несколько часов без остановки… А – ладно. Потом скажу…

Мы сняли себя на видео, до сих пор я, к сожалению, этого не увидела – негде, у меня ремонт затянулся…

В общем, мы переехали в гостиницу, вечером пошли в ночной клуб.

Пытались танцевать – он оказался подготовленным. Я по сравнению с ним – ученица начальной школы.

Потом пошли осваивать открытые и полузакрытые площади клуба. И наткнулись на полутемный круглый высокий зал, по стенам которого – кожаные мягкие диваны, садясь на которые, видишь, как твои ноги задираются выше головы. Гады. Специально сделали. Спасибо…

Но главное – шатер по центу из какой-то матовой ткани. Когда мы вошли в него – встала на место дверь – полоса ткани. Там – никого. Полумрак. Обволакивающая музыка.

Мы стали танцевать, медленно, до хруста костей прижимаясь друг к другу и целуясь крепко – до дрожания, до встречи зубов. Потом стали раздевать друг друга… Стоя, задрав мне юбку, он не смог ничего сделать – неудобно, поза не та, а я – смогла… Мы были счастливы. И через несколько месяцев, когда уже выпал снег, и мы в Горном по этому свежему мягкому снегу в обеденный перерыв решили подняться на нашу гору – ту, на склоне которой в начале теплой, нежной осени мы любили друг друга стоя, и у нас все получилось, мы хорошо помогали друг другу руками…

Когда я, отстонав, припала к нему на грудь, он вдруг засмеялся. Нет!.. Он захохотал во весь голос – что с ним, да и с другими людьми бывает редко:

– …Я подумал: а вдруг нас снимает сейчас кто-то – как тогда, летом, в Чемале…

Но это – ладно. Смешно другое – помнишь, тогда, в Барнауле, в ночном клубе, под куполом?.. Я думаю, там стоит стационарная камера, которая снимает все, что там происходит?..

У меня все внутри похолодело. Я стал терять сознание, потому что пронеслось в полсекунды: работа, положение, должность, мама… Репутация…

А он продолжал:

– …А потом мы купим пиратскую копию порнофильма «Home-Video», где увидим себя и в Чемале, и здесь…

Все же я удержала себя в сознании. Самообладание у меня имеется.

Он опять захохотал, повалил меня на снег, на две шубы – мою предварительно сумел стащить с меня.

– Так ты не боишься – вдруг нас снимают? – не унимался он.

– А ты? Я – не замужем, а ты – женатик.

Так я держала удар… И проводила разведку боем. Я – не просто провинциалка, я – умная провинциалка.

Он сказал:

– Всему свое время, – и засмеялся открыто и громко. Мне показалось, что от его смеха снег с мачтовых сосен посыпался. Хотя, возможно, это был верховой ветер. Засмеялась и я. Мы упали на наши шубы, и наши две души, два тела соединились, как всегда – нежно, трепетно, преданно. И бескорыстно.

* * *

«…Видишь, маленькая: все мои последние письма говорят о том, что я окончательно спятил. То есть я – ненормальный. А ты?

Повторюсь (но лишь потому, что это гложет): самое страшное для меня – ошибиться в тебе. Но здесь я ничего уже поделать не могу: я уже выпрыгнул из самолета. Назад впрыгнуть нельзя. Одна надежда – парашют (то есть ты) не подведет, и я не разобьюсь. (И опять же повторюсь: даже если парашют не раскроется, все равно ни о чем не пожалею.)

Пишу тебе редкими урывками, так как… Сама понимаешь.

Ночами в голову лезут разные глупости, хотел о них написать, но – стесняюсь. Скажу при встрече, глядя в любимые глаза.

Мне кажется, мы с тобой должны говорить как можно больше. И тогда дойдем до уровня жестоких игр, которые подразумевают (из-за предельного уровня откровенности): ближе друг к другу люди быть не могут. Другой, очень важный вопрос: что делать с этой близостью? Как жить дальше? Ведь гарантий никаких не даст никто – кроме самих, близких, мужчины и женщины. Рассчитать и прикинуть… как-то… что-то… Невозможно. Разве что отказаться раз и навсегда от любви. Или ждать – как это делаем мы. …Хотя – нет, мы с тобой не ждем, мы куда-то лезем, идем, ползем, летим туда, что называется terra incognita – земля неизвестная. И сердце заходится от ответственности, безответственности, страха, смелости и радостной жути. Что-то будет…»

* * *

«…Ты справедливо говоришь о том, что при всем при том голову терять не нужно. И я пытался так себя вести (то есть не терять головы). Теперь надеюсь и на твою помощь… А тяжелых писем больше писать не буду.

Надеюсь, что ты помнишь о том, что в Горном всегда смогу хорошо зарабатывать – я много чего умею и уже много чего придумал…

Мне кажется, что мы с тобой, стиснув зубы, должны терпеть как можно дольше – не хочу несколько (много!) судеб. Если нам потом покажется, что мы вели себя достойно и по-прежнему любим друг друга – вот тогда и попросим благословения у Неба, у Бога…

По идее, я не должен писать тебе – но тогда чувства не будут ничем подпитываться и начнут умирать.

У нас много чего не случилось: не научил тебя вальсу, не дарил букеты цветов, не возил за рубеж, не предложил заняться любовью где-нибудь за пределами нашей постели – это не похоть, а постоянное, навязчивое желание раствориться в тебе.

…Ты взвесь все, посоветуйся с теми, кому доверяешь. И прими свое решение».

Глава четвертая

Физиологию с головы и до пят я пою,

Не только лицо человеческое и

не только рассудок

Достойны Музы,

Но все Тело еще более достойно ее,

Женское наравне с Мужским я пою.

Жизнь, безмерную в страсти, в биении

в силе…

У. Уитмен

…Я отвлеклась. Тогда, в Горном, перед самым первым нашим расставанием, после Чемала, он сказал:

– Давай где-то присядем. Выпьем по чашке кофе…

Мы присели в уличном кафе. Мне – кофе, ему – пиво. Я не беспокоилась: он – взрослый мужчина, умелый, опытный, умный; он сам знает, что можно, что нельзя за рулем.

Молчали.

Потом он вдруг сказал то, чего я боялась, но чего хотела – до дрожи в коленях. Он сказал:

– Пора. Но знай: я тебя люблю.

И я опять поплыла. Но сделала вид, что владею собой. Мне помог удержаться вопрос, который сам по себе возник – даже не в голове – в подкорке: «А вдруг из этого что-то полезное для меня получится?..»

Я промолчала. Допила свой кофе. Он – свое пиво.

Он довез меня до моей школы – так я попросила, чтоб оставить свои вещдоки (по версии для мамы я была у подруги, а там нужны совсем другие вещи, чем те, что брала я в Чемал…).

Я шла от машины к школе, ноги были как стопудовые гири, я чувствовала – назад бы они побежали быстро и легко: я оглядывалась, ловила его взгляд, сердце мое больно и сладко падало вниз, в желудок, потом поднималось… Наверное, это было предчувствие чего-то большого, судьбоносного и большого счастья, и большого горя… Хотя – лукавлю. Тогда я ощущала лишь счастье и предчувствие еще большего счастья. Больше – ничего.

Так и случилось.

Мы не договаривались ни о чем, ничего не обещали друг другу, но я не выдержала – уже на второй день отправила ему несколько сообщений на сотовый телефон. «Ты для меня все. Очень скучаю. Но разрушать семью не буду. Мне было очень хорошо с тобой». Я тогда не знала, что он не пользуется этим достижением НТР, у него есть секретарь, который сам (сама) все знает, все умеет и его – Его – не загружает лишним. (НТР – научно-техническая революция, про это я сдавал экзамен в институте.)

А потом, через два дня еще отправила такие слова: «Хочу украсть тебя. Приезжай, пожалуйста». Конечно, глупо, но так оно и было. Это был опрометчивый, греховный шаг – но такой желанный… сердце сладко замирало.

Через долгих два дня он позвонил из машины:

– Еду. Встречаемся в Бийске, в гостинице. В 1 час 25 минут на входе.

Он приехал в 1 час 26 минут, я вышла – как и положено даме – с опозданием на 1 минуту. Весь путь он одолел за три с половиной часа. Он не быстро ехал, он – быстро летел. Мы поднялись в номер, который я сняла – будто супруги, которые вместе прожили не три счастливых дня в Чемале, а три всякоразных десятилетия…

Сначала горячий душ – с каким наслаждение я мыла его уставшее тело, грудь с густой порослью, все остальное… Он стоял, как уставшая лошадь, склонив голову. По моей команде молча поворачивался.

Эти моменты, он, его глаза, руки… о таком подарке от жизни я и не мечтала. И в следующий миг я испугалась другой мысли, другого жуткого желания: мне захотелось обладать им всегда. Всегда. Всег. Да!.. Но тогда я еще не понимала, что такого не может быть никогда – по вполне объективным причинам. Ни-когда. Ни-ког… Нет!

Потом, постепенно, его тело помогло узнать мне свое, его особенности и возможности. И я до сих пор ему благодарна.

Позже мы долго, молча лежали на неудобной кровати, обдавая друг друга обжигающим дыханием. Потом сообразили – и перебрались на пол, предварительно бросив на ковер одеяло с одной кровати и накрывшись одеялом с другой.

Потом, перед утром, он сказал:

– Пойдем-ка на воздух – такие рассветы запоминаются на всю жизнь. Как элементы счастья.

Элементы счастья…

Я ему поверила и пересилила свой сон, и не пожалела.

…Утро… тепло-серое, монохромное, со звонкими голосами проснувшихся птиц, с пустыми столиками на веранде пригостиничного бара, с одобрительными и понимающими взглядами барменши и охранника (они накинули мне – на всякий случай – легкую куртку на плечи), с рюмкой водки ему и бокалом вина мне, с апельсиновым соком и чашкой кофе – это утро подняло меня высоко над собою, этим городом, этой – другой – вчерашней – жизнью.

Я уже почти поверила в возможность жить по-другому – как в сказке, как в моих мечтах. Когда рядом сильный, умный, видный, умелый, состоятельный во всех смыслах и состоявшийся, авторитетный мужчина, который обнимет одной рукой за плечи – как крылом укроет, – а другой разведет все свои и мои (наши!) проблемы… В детстве и юности я в мечтах такого называла «мой принц на белом коне». Потом я этими словами начинала письма ему.

Про «почти поверила» – потом; а в тот день мы немного поспали. Потом сходили в банк поменять, как он сказал, «еврики», что остались после командировки, – других денег у него не было, это была заначка. Потом пообедали, потом опять упали на пол, на все то же одеяло… А потом и день подошел к концу.

Мне нужно было ехать в Горный, ему – в свой Новосиб. К семье, к жене. От меня. От нас.

…Хотя я однажды уже давала себе слово с женатыми не связываться… В гостиницу его жена звонили каждый час, каждые полчаса, каждую минуту, секунду. Он отвечал односложно: «Да, да. Нет, нет. Конечно. Люблю. Пока». Меня это коробило, обижало. Но я молчала, потому что он был рядом, здесь, со мной, я его касалась и могла с ним делать все, что моей душе угодно. А моей душе было угодно все. И я это все получала.

На вокзале, когда до отхода моего автобуса оставалось несколько мину, мы присели на заднее сиденье его машины. Наши руки сжимались сердца тукали одновременно, выскакивали из груди. Он нежно, очень нежно гладил мои груди под свитерком, задерживал ладонь на животе. Я замирала. А потом, неожиданно для себя я сделал то, что делают автомобильные проститутки… Но глотать сперму я не люблю, я открыла дверь машины и выплюнула.

И я уехала, видела, как он смотрит на меня, прислонила ладонь к окну. Он – тоже. И мы расстались.

Но ненадолго.

Я видела, что последний час, последние минуты он был растерян. Но быстро взял себя в руки. Он сказал:

– Давай напишем друг другу письмо. Это лучше, чем телефон.

Я кивнула.

Конечно, да.

* * *

«…Маленькая, я умираю без тебя… Вчера получил два твоих письма, они тоже отчаянные, как мое сегодняшнее.

…Сегодня проснулся в час тридцать ночи, потом сразу же проснулась Лена. Мы говорили с ней до рассвета, я уловил свой душевный импульс: расстанусь с ней, с семьей без крайней душевной боли… Но мы же договорились с тобой терпеть. Я – терплю.

Лена говорит, что, по мнению адвокатов, если я возьму вину на себя, то от нее отстанут. Так я и сделаю. Знаю, что в тюрьме, в зоне я смогу выжить, выдержать. Выдержишь ли ты?

…Какую-то грань я перешагнул в последнее наше свидание. Сегодня я другой – по сравнению с собой неделю назад… Ночью пошел звонить тебе. «Абонент отключил телефон». Почему?!.

Наши отношения или к большому счастью (пусть через большие трудности и испытания). Или к большому несчастью.

Под ногтями у меня следы твоей менструации, не хочу их смывать.

Сейчас я стал верить тебе безоговорочно, раньше этого не было. Ты ж не будешь играться с моей жизнью?..

Раньше, в начале нашего пути у меня была потребность кому-то рассказать о нас, о наших (моих) проблемах. Теперь – нет. Мои проблемы – это мои проблемы.

Это письмо преследует двойную цель: с одной стороны, ты должна понимать мое настроение, а с другой – я выпускаю из себя пар. Смертельный пар».

* * *

«Мне не стыдно ни за что. Ощущенье, что я приподнялся над землей, над миром, меня невозможно ни за что упрекнуть, оскорбить, унизить. Я люблю тебя, люблю жизнь, и за это буду биться, следуя за своим сердцем.

…Я написал эти строки, мне стало легче, но умоляю тебя: брось меня, если не чувствуешь сил. Потому что наступает время жестоких игр…

Знаю, почему так случилось, что я тебя полюбил. Всю жизнь я ощущал себя одиноким человеком, песчинкой в космосе, а потом, вдруг, увидел тебя – родственную душу. И появилось ощущение, что я в тысячу раз стал сильнее, чище, здоровее, мудрее. Плохо лишь одно – разница в возрасте. Но, думаю, через 10–20–30 лет видно будет, может быть, ради этих небольших лет мы и встретились? Давай попробуем использовать этот шанс, любя друг друга…»

Глава пятая

Голосом зычным моим и воспевая фаллос,

Я пою песню зачатий,

Я пою, что нужны нам великолепные дети

И в них великолепные люди,

Пою возбуждение мышц и слияние тел,

Я пою песню тех, кто спит в одной постели.

(о, неодолимая страсть!..)

У. Уитмен

…И вот я получила его первое письмо. Он его потом много раз вспоминал. А я не хочу. Потому что тогда он был (видимо, как всегда, или почти всегда) прав. А я его не послушалась, не захотела даже вчитываться в те строки.

В том письме он писал очевидное, а потом – вывод, что-то вроде такого: «Мы не должны поддерживать отношения, потому что:

– разница в возрасте;

– иногда забываю застегивать «молнию» на брюках;

– во сне я храплю, Или даже, наверное, пукаю;

– у меня была серьезная операция (хотя за последние 10 лет у меня был один больничный).

Поначалу я подумала: какая чушь. Собачья!

Потом призадумалась. У меня же есть Коля – мой верный, любимый, любящий прораб. Вахтовик. Мой ровесник. Сто лет обивает пороги. Партия выгодная. Но скучная. Я помню покойного отца – работа на работе, работа вечером дома, несколько часов сна. И все. И что? Я не хочу жить так. Не хочу.

Не хочу.

Мне понравился Он. И все на этом.

…Но все же я призадумалась. Тем более, что у меня мама, которой я… не то чтобы боялась, а… А если по правде – то боялась. Пятнадцать лет назад умер папа. Мама закаменела – до сих пор. Сосредоточилась на демонстративной памяти об отце и на демонстративной заботе обо мне. Узурпатор. Не хочет меня терять… Я ее люблю и ненавижу одновременно. Ну, как ей могу сказать, что мой возлюбленный, мой мужчина, которого я хочу видеть в качестве мужа (а в тот момент оттенки этого простого и естественного желания уже проявились) – этот человек ее ровесник?..

…Ну, а дальше все слилось в один сплошной поток, фейерверк встреч, поездок, расставаний.

Мы писали письма друг другу.

Звонили.

Он прилетал ко мне в Горный один на своей машине.

Потом по служебной с сослуживцами в командировку.

Потом – опять один.

Я купалась в ситуации, надувала щеки от гордости: у меня двое мужчин. Одного люблю сильно-сильно. А второй тоже неплох. К тому же, один из них женат. Значит, я победила ее. Может, это и не совсем хорошо в этом признаваться, но в этой ситуации я чувствовала себя уютно.

Да что там говорить: со своей совестью я жила в ладах.

После того как он перешагнул для себя какой-то барьер (наверное, с моей помощью), он стал вести себя по-другому. Он сказал мне:

– Поверь, знаю: чувства должны постоянно чем-то поддерживаться. Подпитываться. Иначе им – смерть. Я – далеко от тебя. Поэтому буду цеплять тебя всем, чему смогу, чем сумею.

Он сумел.

Он стал писать. Письма – откровенные, серьезные, доверительные. Я с такой глубиной не сталкивалась, и мне было лестно. А значит – интересно.

Но мне было важно слышать его голос – искренний, взволнованный, будоражащий… Но он звонил редко – и это тоже меня заводило.

Однажды у нас состоялся такой разговор:

– Звоню из гаража. С чужого телефона – мой просматривают домашние. Что делаешь?

– Домой иду.

– Одна?

– Да.

– А как одета?

– В плаще.

– А в какой руке трубку держишь?

– В левой.

– А правая рука свободна?

– Да.

– А ты в юбке или брюках?

– В брюках.

– А ты можешь правую руку запустить в трусики и…

– …Ты что! Я – на остановке.

– А ты можешь отойти в сторону?

– Да.

– Так отойди!

– Отошла.

– Где рука?

– Там…

– А где моя рука?

– Не знаю…

– И все же?

– Там…

– А что она держит?

– Не знаю…

– А все же?

– Ну…

– А все же?..

– Ну, пенис.

– Не говори так. Говори: он. Или – член.

…Потом мы стали свои вещи называть своими именами. Употребляли те слова, которые поллюционирующие подростки на заборах пишут. Это нас не коробило. Это нас волновало. И сближало. Но об этом – позже.

А в те дни меня не отпускала – и до самого расставания навсегда – песня:

Миленький ты мой,
Возьми меня с собой,
Там, в краю далеком…

А потом я решила, что, пожалуй, он был прав, когда в первом письме (а потом их были десятки, сотни с обеих сторон!) говорил о бесперспективности наших отношений. Тем более что приехал на межвахтовый отдых Коля.

Я его не оттолкнула. Даже обнадежила. Мы были вместе несколько дней. Коля больше молчал, хотя я знала, что он хочет узнать. Мы ходили подолгу по вечернему городу. Наши шаги звучали синхронно, синхронно ночью двигались наши тела. И смотрелись вместе, рядом мы неплохо.

Я видела, что Коля уважает меня, доверяет, пытается оказывать нестандартные (по его взглядам) знаки внимания – делая подарки; выбрать для меня что-то, представляю, было для него мученьем. Я мало думала о его внутреннем мире (чаще всего он молчал или говорил о ригелях и фундаментах), хотя то, что человек он хороший, положительный, было вне всякого сомнения. Вне всякого сомнения он будет хорошим хозяином, мужем, отцом. Наверное, он любил меня, хотя про его сердце и чувства я ничего не знала. Но по-своему мне было с ним комфортно. Иногда. А про завтра, которое неминуемо наступает завтра, я и не думала.

Следом пришел он. Мы встретились в абсолютно пустой квартире, которой предстояли долгие месяцы ремонта.

Я вымыла часть комнаты, нашла какую-то посуду для выпивки и еды – все это поместила на пол, на газету. И мы сидели на полу.

Я сказала:

– Ничего не надо, ничего не будет…

Он ничего не понял, но что-то почувствовал.

В результате вышел дурацкий компромисс: он разделся до пояса, меня раздел до пояса… И так мы ели, пили, разговаривали, прижимались друг к другу, целомудренно целовались, он трогал мои груди, соски…Но крепость не сдалась. Моя совесть осталась чистой. Хотя про Колю ему ничего не сказала: смалодушничала, потому что сама для себя окончательно ничего не решила.

В три ночи он отвез меня домой, к маме – я ему сказала, что у нас не принято не ночевать дома. И улетел в Бийск на своей «Вольво» – там у него были дела.

И нет бы нам том и остановиться – недоговоренность, двусмысленность, взаимное притяжение позволили, заставили нас звонить друг другу, писать письма – на тот момент еще осторожные.

Потом он уехал в Париж в командировку. Каждый день отправлял по письму. Иногда я получала по три-четыре в день – накапливались. А я думала. Взвешивала.

По возвращении – позвонил сразу. И в разговоре мы оба поняли – нам не быть вместе. (Ведь он, думаю, тоже многое думал. Наверное, он что-то почувствовал двойственное во мне.) Таков был не текст, а подтекст.

И он приехал сразу же:

– Надо поговорить, – сказал Он сразу же после первого объятия и поцелуя.

– Да, конечно, – сказал я. – Но сейчас я на работе. Чуть позже, ладно?

– Ладно, – сказал Он охотно и улыбнулся. Так, что у меня сердце упало в живот.

Вечером этого дня мы поехали компанией в Аю выпить вина, кофе, потанцевать.

Жаркую ночь мы провели с Ним в частной гостинице.

А наутро, проснувшись, сходив вместе в душ, потом – в постель, потом позавтракав, я спросила:

– Надо поговорить.

– Да, – сказал он. – Мы должны расстаться. Ты знаешь.

– Да, – сказала я. – Но скажи, почему распадаются семьи? Какие ошибки совершают муж и жена? Чего надо бояться?.. (Тогда я думала о Коля.)

…Было тепло, окно открыто, солнце через цветные шторы причудливо сплело орнамент на нашей постели, на наших телах. Я лежала у него на груди, гладила волосы, а он с серьезным видом долго, умно и подробно отвечал на мой вопрос. До того долго, умно и подробно, что я заснула.

Когда проснулась – встретила его вопросительный взгляд.

– Да, – сказал я. – Пора.

Он был честен и не предложил мне связь без будущего.

И он уехал.

Навсегда.

Так он думал.

И я так думала.

* * *

«… Если б ты знала хотя бы десятую часть того, что я преодолеваю на пути к тебе, нам, ты бы зауважала меня сильно-сильно. Мои силы на исходе, но, надеюсь, и испытания вот-вот закончатся. Хотя… Вот анекдот-притча: мужик падает в колодец, боится погибнуть. Упал. Не разбился. Вздохнул: слава Богу, на твердом стою. И тут снизу постучали…

До сих пор мы не сделали крупных ошибок и дальше не седлаем, потому что нам небеса помогают – потому что у нас есть то, что делает нас сильными: любовь.

Я старше тебя, опытнее, знаю, что любовный угар со временем уменьшается. Но у нас есть другие преимущества: твоя искренность, моя искренность, мой опыт жизни. И это – залог нашего счастья.

…Я мог бы написать тебе сто и больше хулиганских писем, но что-то меня тормозит. Хотя то, что у нас происходило, и то, как и что ты пишешь про Нее и Его, – это все то, о чем я мечтал всю жизнь и чего у меня не было никогда.

…А залог нашего семейного благополучия в том, что я буду тебе мужем, любовником, братом, отцом… Буду тебе всегда ноги мыть и эту воду пить…»

* * *

«Сегодня отправил письмо, потом пытался с тобой поговорить по телефону (помехи были), потом ты позвонила – я не мог говорить, полный кабинет народу, Елена здесь же… Я, наверное, скоро сдохну от всего этого. А если серьезно: сколько веревочке не виться – конец скоро будет. Только каким он будет?.. Но в любом случае: двойная жизнь не для меня. И не для тебя. То есть не для нас.

…Вчера получил от тебя два письма. Сегодня пойду их перечитывать. А сейчас наберусь духу и напишу хулиганское письмо – ты ж мне вчера разрешила (кстати, лишний раз это докажет, что я – неправильный, ненормальный человек). С такими молодыми, юными женщинами (как ты, например) водиться совсем не стоит. Тем более – любить. И тем более писать нежные любовные письма.

And so (итак): во-первых, моя ладонь, моя рука до сих пор помнит твою растаявшую от удовольствия грудь, когда мы в такси ехали с Аи (Лариса тогда сидела впереди) – это было неописуемое блаженство.

Во-вторых, (или во-первых – по хронологии) я не могу забыть последних минут прощания на вокзале во время нашего первого свидания в Бийске, когда ты в машине на заднем сиденье сделала то, что сделала.

В-третьих, когда захожу в ванную, смотрю на Него и говорю: «Поди соскучился по миленькой наезднице, по Ней?» Он тут же делает стойку и ведет себя как дубина-дубиной, то есть торчит тупо и несгибаемо, как бы говоря: «Не то слово, как я по Ней соскучился! И по рукам миленькой наездницы. И по ее губам. Как же мне хочется, чтобы и меня, и все остальное мое хозяйство приласкала миленькая наездница. Чтобы потом, в разлуке, помнить ее так, как ее ладонь, помнить ее грудь…» Я сжимаю Его крепко ладонью, обнажаю (до боли) головку и строго так спрашиваю: «И что же Ты предлагаешь?» А он мне: «А помнишь последние минуты в гостинице, когда ты вместе с милой наездницей сглупили, решив расстаться навсегда – в Горном дело было: вы с ней лежали рядом, и ты терзал меня, а она – ее?.. И тогда я вместе с ней – в смысле одновременно – испытал блаженство».

«И что? – продолжаю я допрос. – Ведь миленькой наездницы и ее клитора нет рядом. Что ты предлагаешь?» А Он: «А ты ж помнишь все-все. Если это так, – а я знаю, что точно так, – то закрой глаза, вспомни, представь наездницу, Ее и все остальное. И сделай мне хорошо. Понеслись?..»

…Как бы я хотел, чтобы ты, моя дорогая Карина, вела бы такой же диалог с Ней.

Полагаю, что ты меня не осудишь за эти строчки, так как за ними ничего, кроме любви, нежности и уважения (трепетного), ничего не кроется.

Про домашние и рабочие дела не буду писать, все – при встрече, так как все сложно и отвратительно. Честно сказать, не знаю, как и чем это все закончится…»

Глава шестая

Я просто ощупываю пальцами, шевелюсь,

и сжимаю – и счастлив,

Прикоснуться своим телом к другому —

Такая безмерная радость,

Какую еле может вместить мое сердце.

У. Уитмен.

Но я зачем-то написала ему письмо.

А он почему-то зашел на почту и спросил, нет ли на его имя письма? Письмо было. Он позвонил и сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.