Стефания Данилова
Неудержимолость

© ООО «Издательство АСТ»

© Стефания Данилова, текст

* * *

Я бы хотела посвятить эту книгу:

Маме

Саше Кит

Ми Минор

Лукомке

Светотьме

Веронике

Вале

за неудержимолость в них самих

Поэтический шизофреник

А они дискутируют, снова меня ругая:

«Почему ты вчера была громче, сегодня тише?

Почему ты сегодня – одна, а вчера другая?

Это кто-то вместо тебя говорит и пишет?»

Мой диагноз – поэтический шизофреник.

Я не знаю, какое из альтер-эго завтра

вдруг откроет глаза.

И первым из озарений

для него станет то,

что оно – это тоже автор,

говорить из меня – это все, что оно умеет.

Ваше дело считать его правым или неправым.

И оно говорит, пока всё во мне немеет.

И оно как никто имеет на это право.

Пусть одна будет грубой, другая поёт помягче.

Третий влюбит в себя обеих случайных встречных.

В этом хоре нет голоса, который бы был обманчив.

Об актёрстве и лжи не может здесь быть и речи.

Каждой твари по паре; я – Ной своего ковчега:

каждой твари по голосу собственному и стилю.

Звукореж негодует на сорванном саундчеке,

но уже и его сомнения отпустили,

что мои альтер-эго не так уж огнеопасны.

Как сказать обо всем и сразу в одной личине?

Как их всех отпустить, когда это так прекрасно —

я мужчину могу понять, обретясь в мужчине?

Я могу быть вдовой, преступником и ребёнком,

не закончив ни театралки, ни МХАТа, к счастью.

Эквалайзер не подстрижёшь под одну гребенку.

Плюс на минус дает звезду путеводной масти.

Право голоса, как известно, давно в кавычках.

Но кто нам запрещает право многоголосья?

Мы идем на чистейший свет по дурной привычке.

И за нами смыкается прошлое,

как колосья.

Синий цвет

Я – синий цвет.

Я – небо. Я – вода.

Восток, платочек, птица Метерлинка,

упавшая на платьице былинка.

Я – то, чего Ты ждал.

Иди сюда.

Я – иконопись,

уайльдовский чулок,

авантюрин,

забвение и память!

Я – тень, что опадает на чело,

я – поцелуй

бескровными

губами!

Я – блюз, циан,

берлинская лазурь,

осенние есенинские строки!

Я – сон.

Я – ни в одном Твоём глазу.

Я – взгляд

в Тебя,

недремлющий и строгий.

Я – алкоголь,

во мне процентов – сто,

испей Меня

и окажись со Мною!

Я в наэлектризованном пальто

исполнена

немой

голубизною!

Я – море,

я взволнована, заметь!

Я – холст слепого импрессиониста!

Я – лёд в бокале,

пламень и синистер!

Еще не жизнь, но и уже не смерть.

Я – бирюза,

сапфир,

аквамарин,

я – медный купорос, кобальт, индиго!

Височной жилкой бьющаяся дико!

Смотри в Меня!

Смотри в Меня!

Смотри!

Я самым синим пламенем горю —

на мне горят

Твои прикосновенья.

Прошу Тебя,

останови

мгновенье! —

– …Я из Тебя

Бессмертье

сотворю.

Снег

московской квартире на Измайловской

и страху, который там

перебираю ворох бумаг, вещей, на

коих лежит печать прошлогодней пыли

это – мои мертвецы, и они – священны

как минимум тем,

что азбучно жили-были

эта открытка – аж из владивостока

этот конверт летел из калининграда

в чем смысл письма, если оно жестоко

тем, что спустя полгода

уже – неправда?

в чем суть флакона, если духи́ в нем – ду́хи,

в чем соль еды,

если она без соли?

что восстает под пальцами из разрухи

на пепелище сломанной антресоли?

я,

из вещей

вещая самой себе же

страшные сказки о прошлогоднем некто

воздух заходит в комнату стыл и бежев,

напоминая

о возвращеньи снега

снег подрисован рядом из ниоткуда

и засыпает кладбище шесть на девять

я ничего не хочу,

ничего не буду

я ничего не могу с этим снегом сделать

найдены силы запаковать обратно

письма, тетрадки, старенькую мобилу

пусть они – ложь,

но для меня-то – правда!

запаковать обратно, зарыть в могилы

снег отступил на трех хромоватых лапах

стукнул сентябрь на циферблате неба

у крови, былого и снега – единый запах

я больше не сплю.

я жду возвращенья снега.

Первое осеннее письмо для

Прожить двадцать лет – и не видеть родимого города.

Бродить в одиночку. С собой разговаривать матерно.

За воздух держась как за ручку. Ведь мы же не гордые.

Мы можем прожить до полтинника дома и с матерью,

где пёс громко лает в прихожей, и кушать нам подано.

Но всё же есть смысл обратиться к другой хрестоматии.

Ведь я не таков. Я уже говорил это ранее.

Мне хочется петь, только без адресата нет голоса.

И сердце стучит – на кого-то, по-прежнему крайнего,

и вновь ерундовину пишут газетные полосы.

…Идущая в гости к кому-то не знает заранее,

насколько близки скоро станут глаза, губы, волосы

хозяина дома, который, возможно, не ждал её,

но вскоре научится ждать. У меня – получается.

Вложить двадцать чёртовых лет! – в поезда запоздалые,

а после спросить, отчего ж мое сердце печалится?

Мы городу смотрим в глаза изумленно-усталые,

и чувство крепчает пуэром в фарфоровой чайнице.

В сгоревшем театре опять поднимается занавес

над тайной, что зрителям всем раскрывать я не вынужден.

С подачи твоей Петербург открывается заново.

Он в цвете, он в самом цвету. Значит – стоило, видишь

ты? —

прожить двадцать лет, чтобы сердце, которое замерло,

забыло кого-то семь раз, чтобы вспомнить – единожды.

Война объявлена

Вы не рады мне.

Будто я – террористка с бомбой

и подброшу ее Вам в сумку, что на плече.

Или с ног собью

хитромудрым японским комбо.

Потому что я в шапке,

как у Команданте Че.

Я гораздо хуже

всяких там террористок.

Я готовлю Вам лично атомную войну.

Мои люди

под видом скромненьких интуристок

пробираются в Вами созданную страну.

Вот сидите Вы, милый,

в какой-то из Чайных Ложек,

Идеальной Чашке ли, Кофешопе, – в кафе, короче.

Мои люди отрапортуют мне и доложат,

с кем Вы ели,

о чем беседовали

и прочем.

Вот Вы курите у окна,

а на Вас направлены

пара точных прицелов видеофоторужей.

А могло быть иначе.

Я знаю, что так неправильно.

Я котом Леопольдом Вам предложу жить дружно,

наши руки – для наших рук, а не взвода кольта.

И борщи я готовлю вкусно. И суп с грибами.

Вы же сами на рее вздернули Леопольда,

натянув его шкуру на

японские барабаны.

Оттого я ношу в кармане стихов гранаты

и на воздух весь мир заставить взлететь готова —

так, что нервно закурит крепкую даже НАТО.

Я Вам честь отдаю,

как корабль отдает швартовы.

Дорогой, у меня есть связи в любом отделе

и подкуплены крепко

все городские копы.

Все равно я молчу

и рою свои туннели,

и взрывчаткой любви закладываю подкопы.

Я готовлюсь к войне. И кровью пишу на белом

полотне со старославянским ятем:

«Господинъ, объявленный парабеллумъ

призывает Вас сдаться

на милость моих объятий».

Я могла бы накрыть Вас пледом, но раз Вы против,

я накрою Вас зарифмованным мной цунами.

Я устала от этих черте каких пародий.

Мы могли бы уже раз тысячу

зваться

Нами.

Вы не рады мне,

мой любимый. Да и с чего бы?

Я сегодня стреляла в стены напропалую.

Раз выходите в одиночку – глядите в оба.

У меня слишком взрывоопасные

поцелуи.

Вот Вы спите, и тьма густая, пододеяльная

жаждет новых

инициированных сближений.

Моя война за взаимность Вашу уже объявлена.

Ни один из Львов

не создан

для поражений.

2013

Не твоя тишина

Я несколько слов для тебя написала,

где каждая строчка – смешна и страшна.

За аплодисментами полного зала

всех громче дышала твоя тишина!

Она обволакивала помещенье;

устраивалась на свободных местах.

Ты каждое слышал мое посвященье

тебе и тому, кто тобою не стал.

Я бросила исповедь в бледные лица,

и та разменялась на слезы и смех;

Как верно ты сделал, решив отдалиться,

тем самым ко мне приближая успех!

Пусть не был ни разу ты мной поцелован.

Я к вере склоняюсь, как осень к зиме,

что стоило, всё это стоило Слова,

чей блеск нестерпимый сияет во тьме.

И каждый, кто слушал, а главное – слышал,

меня и дыханье твоей тишины,

поймет, что оно с каждым разом все тише,

а строки мои почему-то слышны.

И люди, свои забывая заботы,

полюбят меня – так, как ты не сумел.

Так радуйся, как же я стану свободна,

сиянье их глаз получая взамен!

Я смело скажу, что я всё доказала,

когда, приютившись в углу у окна,

за аплодисментами полного зала

задышит уже не твоя тишина.

Nimeni nu ne va desparti

Таким, как мы, полезны время и расстояние.

Они обтёсывают все камни и поят хмелем

так, что проснувшись рядом с тобою, я не

боюсь, что мы чего-нибудь не сумели.

В шесть я играла на укулеле и на баяне.

Но вот мне двадцать: нет ни баяна, ни укулеле.

Мы не сумели сказать друг другу два наших имени

в той красоте, синеве и золоте прошлогоднем.

Я не посмею сказать «останься со мной», «люби меня» —

быть может статься, ты чудотворец. Но не угодник.

Но я посмею сказать другие слова, и nimeni

nu ne va desparti[1], поверивших в день субботний.

Таким, как мы, из воздуха ставят памятник

и дышат им. Он свеж и неиссякаем.

Пока мы бьёмся за каждый вдох тяжело и маетно.

За каждый выдох в огне безумствуем и сверкаем.

Горит свеча. Покачивается маятник

в такт музыке, не старящейся с веками.

Так заживо умерев, оживают намертво

два человека между черновиками.

Девятнадцать и четверть века

На часах было девятнадцать и четверть века.

Мир был зелен и прост, как яблоко дяди Стива.

Человек влюблён в человека, влюблённого в человека.

Неплохой пример для ретроспективы,

для бульварного чтива и золотых изданий,

для того, кто никем никому никогда не станет,

для студентки, опаздывающей на поезд,

что увёз бы её в самый белый часовой пояс.

Это было вчера. Прошедшее время – это

всё, что набело в силах переписать поэты,

вот и я – переписываю проваленный госэкзамен

год спустя, про всегда together, всегда zusammen.

Жить от любви, не умерев, как в прошлый

раз, казалось решительно невозможным.

И смотрите, живу, живу, а не в жизнь играю,

этой жизни, как Богу, нет ни конца, ни края.

Марш – пока что не Мендельсон, но уже торжествен.

А сегодня нам двадцать и двадцать шесть, мы

продолжаемся там, где дым, разговор и песня,

все становится интересней и интересней,

мы носим груз 200 так же легко и просто,

как добрейшие в мире вести. Преград для роста

не существует. Есть потолок, в котором

трещина, откуда звучит повтором

вызвавшее слёзы диминуэндо

от прорвавшего счастья.

Счастья того момента.

Not when I've got acquainted but when I've really met You.

От часов, на которых девятнадцать и четверть века,

я бегу, и впервые не задохнусь от бега.

Круг замкнулся. Альфа схватила за хвост омегу:

Человек

находит

искомого

Человека.

«Вы сказали мне „нет“ в переполненном зале…»

Вы сказали мне «нет» в переполненном зале.

Этот вечер никак не стремился к концу!

Вы молчали. Но Ваши глаза мне сказали,

что я Вам не по сердцу

и Вам не к лицу.

Я уехал, поймав побыстрее маршрутку,

недоеденный ужин оставив врагу.

Вы, мои чувства к Вам обратившая в шутку,

танцевать оставались на том берегу.

Я не видел Вас жизнь.

Я терялся в случайных

манекенах, одетых в шелка и меха,

в дорогих – но не сердцу! —

кофейнях и чайных,

я названье искал для восьмого греха.

…

Ты сказала мне «да»,

в зале осиротевшем.

Ты сказала мне молча, кивнув головой.

(если б только ты это промолвила прежде!

до момента, как Вы обратились Тобой!)

И мне нравился я,

ни в кого не влюбленный,

кроме улиц и набережных по ночам.

Ты сидишь в тишине,

запивая креплёным

грусть, бегущую темной волной по плечам.

Наши чувства, решив поменяться местами,

не учли нас самих

в этой страшной игре,

разведя нас большими ночными мостами.

Я – на том берегу.

Это – мой восьмой грех.

«я видел мир, и мириады лиц…»

я видел мир, и мириады лиц,

счастливых, грустных, мертвых и живых,

я поднимался вверх и падал ниц,

и шел вперед, навстречу мне шли Вы.

Вы без зонта под проливным дождем

спешили прочь иных касаться губ!

Вас постоянно кто-то где-то ждет;

зал ожиданья мне, увы, не люб!

я выбрал залу, где играет вальс,

и закружился с женщиною в нем.

шло время, я не вспоминал о Вас,

а Вы горели без меня огнем!

прошли года, хотя – всего лишь год,

день как три осени тянулся в городах!

Вы наконец уйти решили от

своей тоски и вновь прийти сюда!

я был не связан более кольцом,

я выпущен был птицею из рук,

и Ваше позабытое лицо

родней всего мне показалось вдруг!

…

теперь, когда Вы были так близки,

как блеск ножа смертельного во тьме,

страницей загибаюсь от тоски

и остаюсь один в своей тюрьме,

здесь нам обоим не о чем жалеть!

здесь на обоях тень влюбилась в тень,

как так могла душа отяжелеть

и не взлететь в один прекрасный день!

как так могло случиться, что огонь

переметнулся вдруг с меня на Вас?

когда ладонь, накрывшая ладонь,

«потом» переиначила в «сейчас»!

вот так растут в плену чужих теплиц

желанные ненужные цветы.

я видел мир,

и мириады лиц

соединяли в нас

свои

черты.

«Во мне сейчас говорит усталость, мне не под силу…»

Во мне сейчас говорит усталость, мне не под силу

перевести всю речь, что после нее осталась засохшей

глиной в моей горсти. Я из нее бы слепила Будду, каким

он видится мне во сне, но получается кукла вуду и я не

знаю, что делать с ней.

Во мне вчера говорили вирши, но замолчали наперебой,

и небеса несомненно выше, чем прибережный морской

прибой. Была б я этими небесами, была бы каждой из

чаек в нем, когда бы мне не понаписали про то, что на-

добно быть огнём, ты что, ведь это кому-то нужно, ведь

есть и путники, и дожди. Я незамужня, я бесподружна,

мной ненавидимо слово «жди».

И я б грешила напропалую, и отдавала бы за гроши

себя, истасканную и злую, зачем вам я как ловец во

ржи? Все только падают в эту бездну, предупреждениям

вопреки, и нет, наверное, бесполезней моей протянутой

к ним руки. Вот потому ни руки, ни сердца, раз ни кола,

ни двора нема, отец нахмурен и мама сердится, что доч-

ка горькая от ума, а быть бы сладкой, а быть бы слабой и

не разыскивать по уму, но нет со мной никакого сладу

уже, наверное, никому.

Во мне сейчас говорит усталость, но ей недолго еще

толкать дурные речи свои осталось с пятиметрового по-

толка. Во мне, сама того не желая, спит сердоликовая

сова, но между делом, она живая. Она готовит свои сло-

ва. Я приготовила летом сани и для зимы запаслась огнём.

Я буду этими небесами.

Я буду каждой из чаек в нем.

Сентябрьское письмо тебе

Твой дневник мёртв с четвертого марта,

как и дом, в чьих окошках ни зги.

Как прокуренный тамбур плацкарта,

где, себя не найдя от тоски,

я звонила тебе, проезжая

петербургских окраин леса,

и большая была пребольшая

наша ночь, что длиной в полчаса.

У тебя есть веселые детки.

Ты их учишь ча-ща и жи-ши.

Понарошечку, исподволь, редко,

ненадолго, чуть-чуть, но пиши

мне о том, кто пятерку получит,

кто четверку, а кто и трояк,

расскажи, чем они меня лучше,

почему я совсем не твоя.

Отчего мне тебя, как коросту,

ноготочком с души не содрать?

Не придуман такой патерностер,

чтоб тебе предо мной замирать.

И всесильный Васильевский остров

супротив меня выставил рать

тех, кому так легко и так просто

приходить на него умирать.

Ты живешь на какой-то из линий

то ли острова, то ли руки,

хироманта они разозлили, —

я и жизни живу вопреки!

Мне не стыдно уже больше года

гнать, вертеть, ненавидеть, терпеть,

и с какого такого глагола

я пишу и живу – о тебе?

Я – плохая любовница, милый.

Оттого, что в ночи я стою

под окном, и глаза устремила

в непроглядную темень твою!

Я – хорошая смерть, мой хороший.

Домотканой, посконной, босой

я по каждой брожу из дорожек

с перерезанной рыжей косой.

По тебе я обрезала косы,

нить с тобою обрезать забыв.

Тоскоглазый, печальноволосый!

Мне ль свое деревцо – на гробы,

на лохань, на последнюю парту?

Исковеркай меня! Искорёжь!

Твой дневник мёртв с четвертого марта,

ты во мне – никогда не умрешь.

Миллениум

Удержаться не раз, не два, и не три с другими, но

пред-последнее им отдавая без сожаления -

чтобы это последнее было твоим, а именно -

миг, когда «милый мой» перерастет в Миллениум,

пробуждающийся между нами двоими на

одноместной планете без отопления.

Поздравляйте меня без доли предубеждения

в переполненном зале вечного ожидания

одновременно с Новым Годом и с Днем Рождения.

Собиранья башкой углов, по углам шатания

больше нет, смастерили крепко развал-схождение.

Я теперь не растение. Я теперь – нарастание.

Нам завещан был нрав крутой и немного времени

чтобы, как в старом добром, сыграть в антонимы.

Сила лёгкости, а не тяжести. Сила трения

не влияет на свет, рождаемый меж ладонями.

Свет прольется на лист, утвердив договор дарения

сердца размером с Новую Каледонию.

Красотой с неё. Синевой. И другими данными.

Глина на голубой крови не боится обжига.

Чтобы мы становились легендой, а не преданием

нас огню, медным трубам, воде и всему хорошему —

не найдется мне ни оправы, ни оправдания.

Но найдется в руке рука и карманный Боже мой,

и простые слова.

И вера моя, покрывшая

первым снегом пути железнодорожные.

И – поверишь ли? – мы,

летающие

над крышами.

Мы, казавшиеся практически невозможными.

«Раскололся твой хрустальный шар…»

Раскололся твой хрустальный шар,

больше ничего не видно в нём.

И двумя пощёчинами – жар.

Это – испытание огнём.

Дождь вокруг без края и конца

цокает монгольскою ордой.

Две реки в пустынности лица.

Это – испытание водой.

Промолчи, когда заговорят

про тебя, словами на убой

вскармливая, как грудных зверят.

Это – испытание трубой.

Неовенерический больной —

рук лишён, но как-нибудь лови

медный грош под медленной луной.

Это – испытание любви.

Джек построил дом, и ты построй,

гости – через сени,

ты – торцом,

всех считая братом и сестрой.

Это – испытание Творцом.

В зеркала смотрись и молотком

бей тобой увиденное.

Пой.

Это – ни о чём и ни о ком.

Это – испытание собой.

«Как год за годом, как за другом друг…»

Как год за годом, как за другом друг,

как пьяница за белкой с перепою,

терять из виду, выпустить из рук

боясь,

бездумно шла я за тобою.

Ты шел вперед, и от тебя гурьбой

бежали прочь животные и дети…

О, ты бы не позвал меня с собой

когда бы мы остались на планете

совсем одни,

представь и ужаснись —

отравленно-кофейную кантату.

Сейчас – попробуй, встреться мне, приснись,

и будешь очарован результатом.

Я даже не прошу остановить

маршрутку, проезжая возле дома,

где ты живёшь, негодный для любви,

пылящийся в музейной скорби комнат.

Я даже не ищу твои черты

в других, как ранее всегда искала;

Увы и ах, не сможешь больше ты

сыграть со мной в немого зубоскала.

И, выглянув в треклятое окно,

ты не увидишь глушащую вина

меня,

в другом нашедшую давно

разбитой статуэтки половину.

Мой злой, чужой, картавый человек!

Закончились чернила на «С любовью»…

Мои глаза не изменили цвет;

ты просто к ним попал в пятно слепое.

И дело не в избытке красоты,

не в чересчур избитых пантомимах.

Я стала женщиной твоей мечты,

которая всегда проходит мимо.

«Я – книжный червь…»

Я – книжный червь, ты от меня совсем неотличим.

Мы лабиринт прогрызли в книге бытия и сквозь дыру в обложке увидели лучи,

дотронуться до них не смог ни ты, ни я.

Когда воспринимаешь текст как мир и мир как текст,

любой предмет и человек – все тот же брайлев шрифт.

И книга продолжается на сотни верст окрест,

давай найдемся вновь на перекрёстке правд и кривд.

Лучи выглядывают из прогрызенной дыры

в обложке странной книги, что мы с тобой едим.

Она свое название хранила до поры,

теперь смысл равен пустоте и тем непобедим.

Давай отсюда выходить курить на пять минут

под капельницы крыш и солнца электрофорез,

и превратимся в маленьких бездействующих будд,

и замолчим, как будто это нужно позарез.

За синей занавеской спрятан смысл моих речей,

отдёрни – там окно, прорубленное мной

туда, где так легко дотронуться лучей.

Оно когда-то тоже было каменной стеной!

Так пусть падёт стена из книжных стеллажей!

И книжный червь – любой из нас – пусть станет дождевым!

Мне кажется, что я ждала тебя сто книг уже,

сто первая, с тобой – в огне.

Я жду тебя.

Живым.

«Я смотрю в окно. Там лето всех стран на свете…»

Я смотрю в окно. Там лето всех стран на свете.

Я ношу печаль. Такое уже не носят.

Я стою снаружи. Очень холодный ветер.

Говорю себе: ничего, никого не бойся.

За окном квартира, в квартире так много счастья.

Там танцуют, а я в старушечьей мерзну шали.

Там поют. Голоса разбирают меня на части.

А ведь когда-то меня туда приглашали.

В этом светлом окне мелькают такие лица!

Я кленовые листья и я опадаю в лужи.

Я могла бы там поселиться и веселиться,

но тогда мне был нужен холод. Теперь не нужен.

Значит, стоит, наверно, заново попытаться

постучать и войти. Сил нет, как здесь промозгло.

Я подхожу к окну и зеркально, пальцем

вывожу: «Привет. Впусти меня, я замерзла».

Мне добраться бы до сердца, не до кровати.

Стать спокойнее растамана, монаха, Будды.

Рядом – дверь.

И мне ее открывают.

Я вам буду писать оттуда.

Или не буду.

Буду счастлива вечно и не одна отныне.

В личное небо пара подъездных лестниц.

Белый снег заметет окно изнутри. И вы не

угадаете ни слова из нашей песни.

«Жизнь хороша, и жить так хорошо…»

Жизнь хороша, и жить так хорошо.

Справлять очередные юбилеи,

горбатиться над текстами, болея,

как водится, и телом и душой.

Смотреть, как ночь, от холода белея,

за окнами становится большой.

За пазухой не паспорт – паспарту

держать со всем словесным чёрным налом.

Созваниваться, зная, что по ту

окраину столицы ждут сигнала;

и голос от Обводного канала

берёт очередную высоту

второго этажа студгородка,

чтобы достигнуть слуха адресата.

И полуфабрикат считать прасадом,

вином – бутылку из-под молока,

а тошнота – от Бога и от Сартра —

не лечится, не лечится никак.

Но что нам Сартр, но Сартру мы на что?

Родившиеся в двадцать первом веке,

до университетской белой Мекки

маршрутки непокладистые ждем,

умея потеряться в человеке

хэмингуэйской кошкой под дождем.

Из города в другой придумать дверь

никто еще, увы, не догадался.

Кто приготовит чай, повяжет галстук,

причешет мысли в светлой голове?

Зачем Господь так сладко надругался,

запараллелив наши жизни две?

Я скатываюсь в подростковый слог,

как в снег лицом с американской горки.

Соседи снизу разорались: «Горько!»

а я им заливаю потолок

речами для тебя, и мне нисколько

не жаль закончить этот монолог.

Постскриптум должен выйти из себя

и, проскрипев зубами, удалиться.

Так хочется сесть в поезд на столицу,

хотя бы на сидячий наскребя.

И думать, не найдя цветка в петлице,

достойны ли

стихи мои

тебя.

«Мой дом и тыл…»

Мой дом и тыл.

Hic tuta perennat[2], —

гласит латынь недремлющим у входа.

Придя сюда, я поднимаюсь над

собой самой

на этажи,

на годы,

на кипы книг, трудов, трактатов, хрий,

ночей без сна в исписанных тетрадях -

весь шар земной колеблется внутри

заместо сердца в крошечной шараде.

Из класса в класс,

с экзамена на тест…

пять лет как эти пройдены основы.

Но antiquus amor cancer est[3],

поэтому я возвращаюсь снова

к родным стенам. Касаюсь кирпичей

и на ладонь открытую садятся

воспоминания.

Как я была ничьей,

как было одиноко

и тринадцать,

как двойку заменили на трояк,

я поступила; мне казалось – снится

мне это всё.

А выпустилась я

с пятеркой и с хрустальной единицей.

Что ты застыл у входа,

новичок?

Обеспокоен и слегка набычен.

Когда грызёшь у ручки колпачок,

тогда гранит наук зубам привычней.

Беги скорей,

в разноголосый хор

сородичей по разуму и стати!

Найди своих Эвтерп и Терпсихор,

забыв о цифрах в старом аттестате.

Смотри,

как побежит из-под пера

за буквой буква;

и за цифрой цифра,

так быстро и легко, как детвора

бежит в тепло от улицы, где сыро.

Не бойся ничего и никого.

Здесь разные – и – равные по сути,

здесь не находится ни одного,

кто сам себя час от часу не судит.

Здесь магия. Здесь пре-вра-ща-ют-ся

Утята – в лебедей,

ростки —

в деревья!

Гимназия – за мать и за отца,

за всех, за всё…

Запомни

это время.

По выпуску идут года как день.

А каждый день в гимназии был годом.

Счастливым.

И отброшенная тень

моя

как часовой, стоит у входа.

Мой дом. Мой тыл. Hic tuta perennat.

Моя АГ. Твоя АГ. И наша.

Птенец покинет сень родных пенат,

вернувшись в них

душою

не однажды.

Здесь учат

никогда не падать ниц,

не прогибаться под походкой века.

Я – та скала,

что вытесала из

себя самой

живого человека.

Так вытешешь и ты.

Так выйдешь ты

из этих стен живым и непредвзятым.

Какой ни разменял бы ты десяток,

ты пронесёшь в душе своей цветы,

посаженные всеми, кто здесь был,

вещая и рассказывая, ибо —

Hic tuta perennat. Наш дом и тыл.

И скажешь ты. И я скажу:

Спасибо.

«Моей девочке лет семнадцать, во лбу семь пядей и ползвезды…»

Моей девочке лет семнадцать, во лбу семь пядей

и ползвезды.

Мне нравится с ней смеяться над анекдотами,

не отрастившими бороды,

видеть в ней подрастающего повстанца. Ничего не пить,

кроме сока, чая или воды.

Нет, не она захотела со мной остаться: это во мне

решили остаться её следы.

Моя девочка любит котов и единорогов (согласитесь,

куда без них).

От нее пока совсем никакого прока, кроме скетчей,

черновиков и другой мазни.

Между нами все очень интимно: лежит дорога, по бокам

которой огни, огни.

И впереди огни.

Если на то пошло, мы еще стоим у порога, но дорога

манит нас, как магнит.

Я говорю ей о том, что знать не бывает рано:

про отличие сальных от сильных рук,

как про вход в самую истинную нирвану всё время

умалчивают и врут,

обучаю искусству быть первыми среди равных —

ей придётся впрок, пригодится вдруг,

быть самой себе подорожником при послелюбовных

ранах, не брать антилюбина из рук подруг.

Я не умею быть любовницей и подружкой, я – садовница

с острым ножом в руках.

Впрочем, рядом с ней мне ножа нужно. Я смотрю

на рост этой девочки, как ростка.

Мы бессмертим себя в петербургских лужах и еще

одного случайного чудака,

и она говорит то, от чего мне лучше. Вижу в ней

очертания будущего цветка.

Моя девочка седлает мне и себе коня, протягивает

мне плащ, ибо слышит дождь.

Неповинную голову мне на плечо склоня, называет меня

«мой дож».

Мне известен путь до ближайшего видимого огня,

как мои пять пальцев, сжавшие острый нож.

Если ты, девочка, станешь сильней меня,

ты мне в грудь этот нож вернёшь.

HELLoween

ни кишок бутафорских, ни крови со скотобоен

рож, измазанных сажей, линз, где глаза-колодцы

они являются тридцать первого приколоться

исключительно над тобою

эти парни прекрасно обходятся без косплея

им хватает вот этих лиц, что у них с рожденья

твои волосы и лицо станут чуть-чуть белее

ты не можешь стряхнуть и пепел, не говоря уж о наваж-

деньи

ты ощущаешь себя как после самой дурацкой пьянки

посвященной твоей же тризне

в их руках – не тыквенные горлянки

а твои же лица в разный период жизни

и глаза так нестерпимо горят у каждой

у тебя давно не бывает такого взгляда

ты идешь вслед за ними в черную реку дважды

но не получается ни утопиться, ни выпить яда

протагонисты фото в старых твоих альбомах

но просить их уйти – как просить у дождя и снега

ты их знаешь всех

поименно и полюбовно

лиахи́м, римида́лв, миска́м, йалоки́н, йине́гве

утром первого тебя нет ни в комнате, ни в столице

ты пропала, как выдранный лист из книги

говорят, на снегу у дома виднелись лица

навсегда застывшие в крике

Всеми сразу

И живут. Создают семьи.

И работают. Ярко светят.

Я настолько хочу быть всеми.

Всеми сразу. Знать всё на свете.

От IT до кулинарии.

От гипотез до самых фактов.

Почему маляр с малярией

так похожи – узнать бы

как-то.

Я же знаю лишь

своё

имя.

И с десяток друзей-знакомых.

Расскажи, как мне быть

с ними,

если вдруг

разбужу звонком их.

Я о них ничего не знаю.

Как живут.

Чем они

дышат.

Я хочу быть им, как родная.

На ладони

листком

ближе.

Диссертации пишут. Сказки.

Строят планы. Дома. Усадьбы.

Я поверхностней водной ряски.

Глубиной океанской стать бы.

Знать, как строятся теплотрассы.

Отчего зерновые спеют.

Мне так хочется – всеми

сразу.

А собой – я еще успею?

«На чужой стороне…»

На чужой стороне

переписанный будучи набело,

вспомнишь ли обо мне

словно об исключеньи из правила?

Лучше помни мороз

и ладонь, что в карман твой я кутала

пару метаморфоз

превращающих Южное Бутово

в сине-бежевый юг

ну и толку, что в инее градусник

как играли в шесть рук

Богородицу Дево не радуйся

как был дым без огня

и без слов начиналась Поэзия

как любила меня

ночь, что нас в той квартире повесила

фо-то-гра-фи-я-ми

на олдскульном осеннем балкончике

Там мы были людьми

До конца, до волос самых кончиков

Вспомню ли о тебе

Как ты вправду держал меня за руку

Не пойду на обед

Со своим недоеденным завтраком.

На родной стороне

переписанный будучи начерно

Каждый текст о весне

для тебя, что бы это ни значило

Сверхновый год

Смотри, как местные бродят парами, бредят барами,

как в пьяных танцах их все присутствует, кроме танца.

Они, рождённые суперменами, суперстарами —

не отличают салон такси от реанимации.

Они не знают, как было бы круто старыми

в совместно нажитой четырёхкомнатной обниматься.

Они до старости не дотянут в амфетаминовом

и алкогольном своем пожарище без огня.

А мы идем с тобой через поле в цветах карминовых,

печали прежние в них роняя и хороня.

А ты все думаешь почему-то, что поле – минное.

А ты все смотришь куда угодно, чтоб не в меня.

Не надо строить мне зиккуратов, дарить каратов,

мне хватит текста, что между нами произойдёт.

Предсмертным боем живого сердца под бой курантов

я так мечтаю с тобою встретить Сверхновый год.

«Где ты была, когда я тебя нашёл?..»

Где ты была, когда я тебя нашёл?

Где был твой свет, неистовый и живой,

синь твоих глаз, волос золотистый шёлк?

Когда я тебе говорил – «Вот он, я, я – твой»

каждый листок на дереве, что был жёлт,

смущённо краснел, желая побыть тобой.

Ты была камнем. И камень тот был тяжёл.

А я смотрел, смотрел на тебя, как слепой —

ни в чем тебя не винительным падежом.

И вот, ты появляешься жизнь спустя,

tabula rasa, умоляя – «пиши во мне»,

а мне интересно, что в западных новостях

брешут о девальвации и войне,

табачных акцизах, космических скоростях,

и в сердце моем, как у мертвеца в гостях,

очень давно уже никого и нет.

Есть бесперебойный офисный Интернет,

глаза болят от экрана. Но не грустят.

Ты стала девочкой-золото, девочкой-синь.

Мне полюбился каменный мой мешок.

Он держит удары, он придает мне сил.

Не пропускает взглядов электрошок.

Не обезобразил, только преобразил.

Мне в нем тепло, комфортно и хорошо.

Удобно тебе в мягкой шкуре, что я носил?

Где ты была, когда я к тебе пришел?

«На то, чтобы увидеться со всеми…»

На то, чтобы увидеться со всеми,

нам не хватает времени и сил.

У каждого из нас работы, семьи,

как раньше, мы уже не затусим.

Страшимся смерти меньше, чем дедлайна,

и входим с ритмом века в резонанс!

Ах, где же многорукий бог далайна[4],

когда бы он все выполнил за нас?

Ночь впереди воистину большая:

перевести, отправить, сдать, добить!

Я занята, но это не мешает

мне каждого и помнить, и любить.

И думать где-нибудь на перекуре

о вас, раскиданных по городам;

о истинно большой литературе,

что я из вас когда-нибудь создам,

о каждом, сохранившемся в контактах,

о каждом, близком сердцу и душе,

кому ответить на простое «как ты»

не успеваю столько лет уже.

На то, чтобы увидеться со всеми,

в каком-то замечательном году

я разменяю будни на веселье

и время обязательно найду!

– А помнишь, да? – Конечно же, я помню!

– А помнишь те веселые года?

И каждый будет каждым снова понят

быть может, даже лучше, чем тогда.

Машина времени

Я шла и голосовала машинам времени,

вдруг какая-то возьмет да и подберёт?

Одна остановилась, и вот уже все быстрей меня

несло в мое же прошлое,

но вперёд.

Приехала к старому дому, летом, полет нормальный.

Только сначала перед глазами все кренилось курсивом –

прохожие, окна домов, в своем я увидела маму,

она была как-то по-особенному

красива.

Я вернулась во время, когда еще в школу и не ходила,

а толк из меня не вышел на затяжной,

в несколько лет, перекур.

Тогда я любила, кажется, мультики про лопоухого

и крокодила,

а не словесный паркур.

Какая удача, мой возлюбленный шел навстречу.

С магаза, типа.

Да, мы жили в одном доме, девятый этаж,

девятый дантовский круг.

Я стрельнула у него сигарету и, пока он вытаскивал

Zippo,

сказала ему, что хочу сыграть с ним

в одну игру.

Что через пятнадцать лет я за ним приду, мол,

и буду метить на безымянный – так, чтоб сразу.

Он сказал, что он сам бы лучше и не придумал,

как в новом рассказе закончить

фразу.

Мы разговорились; скурили на пару полпачки кряду,

он уже намекал, что на чай пригласить был бы рад, но

хоть мое сердце драли на флаги котята,

была пора возвращаться

обратно.

Уже в своем времени я обратилась к нему

по имени-отчеству:

«Извините, пятнадцать лет назад похожая на меня

не бросила Вам в лицо несмешным пророчеством?»

Он нахмурился, видимо, подумал,

«что за фигня»,

И рассмеялся: «с первым апреля, таких вот шуток

мне еще не рассказывали;

откуда такие мысли, скажите на милость?»

Я не хочу верить, что этот временной промежуток

преодолела в кровати;

мне всё приснилось.

«Не давай мне, Господи, рыбу…»

Не давай мне, Господи, рыбу.

И удочку не давай.

Дай поворочать глыбы,

Даже если дышу едва.

Дай мне собственный выбор,

а лучше два.

Дай по пути мне всяких.

По сердцу и по уму.

Где-нибудь на десятом

одиннадцатого пойму.

Дай мне быть непредвзятой

и предвзятой кому.

Дай мне бессмертья в близких

и смертности мне самой.

Дай мне быть одалиской

И в третьем ряду седьмой.

Дай мне идти на выстрел

от тех, кто с тюрьмы – с сумой.

Дай мне набрать силу,

лёгкость и красоту.

Чтобы я казалась красивой,

даже если я упаду.

Дай всех, кого я любила,

встретить в Твоем саду.

Дай мне верить, как раньше,

без разницы, сколько лет.

Чтобы было смешно и страшно,

когда Ты откроешь клеть.

Чтобы, падая даже,

Ни о чем

не жалеть.

Девочке пять

Девочке пять, на горках американских даже привычней,

нежели на земле, девочке десять, она еще видит сказ-

кой жизнь, где добро – и то говорит о зле, девочке бу-

дет пятнадцать или шестнадцать, можно любые выделы-

вать антраша, можно в любого сладко, светло влюблять-

ся, и целовать, последствия не страшась.

Девочке двадцать. В луна- и солнце-парки – к счастью

ли, к сожалению – не ходок, есть тезисы, утренняя за-

варка и где-то в сердце оборванный проводок. Девочка,

научившаяся бояться, дует на воду, обжегшись на моло-

ке. Выглядит это смешнее ноги паяца, запутавшейся

в змеином своем шнурке. Все, на что ей хватает ума

и силы – это писать записки, как в детсаду, а он не за-

метит, как же она красива. И встретится с ней не ранее,

чем в аду.

А я от страха девочку отучаю, я – её внутренний голос,

живая стать, долька заморского фрукта в дешевом чае,

я покажу ей, кем она сможет стать, стоит ей только

вспомнить, что там, в начале.

Девочке пять.

Любить никого

Грустно смотреть даже на алфавит.

Каждый из нас состоит из воды и букв.

И если речь заходит вдруг о любви —

с именем заносится сор в избу,

так что не вымести. Вынести все сложней,

как буква N будет напоминать

все, абсолютно все – о нём, или нёй.

Так что пока не сказаны имена,

смелей обнимай, отнимай у всего и всех.

Целуй, обретая целостность или цель.

Имя звучит не так хорошо, как смех,

даже если он становится злым в конце.

Я влюблена в твой запах. Картинку. Звук.

Копейка к копейке, складывается рубль.

А если тебя, как кого-то из них, зовут?

Я не люблю ни рефрен, ни повтор, ни дубль.

Ни отголосок, ни даже подобье их.

А если ты – А, а я бы хотела – Б?

От имен слишком больно – после.

Давай без них.

Я безымянно все расскажу тебе.

И если мы вдруг расстанемся (несмотря

на то, что еще и нету понятья «мы»)

мне не придется врать потом, говоря

имя твое как имя тюрьмы, чумы

и прочих ассоциаций не про добро.

Любить Никого – никого не любить совсем.

Я назначу тебе свидание у метро

несуществующей станции. Завтра, в семь.

Бродская и Басманов

Вакансия Музы, в принципе, хороша: живи в центре

сердца, плюй в форточку для души, волосы старой

памяти вороша, на шею садись и приказывай:

«нннуу, пиши!». Автор не платит ни ломаного гроша;

её гонорар – ни больше, ни меньше – Жизнь.

Муза имеет право, мозги и вид на жительство между

самых красивых строк. Правда, она бесправна в своей

любви к Автору. Автор должен быть одинок, капельку

инвалид и тем – индивид. Как балерина, что не имеет ног.

Муза должна собой воплощать огонь, вечно цитируя

«Не для тебя зажглась». Если она и хочет подать ладонь,

надобно сжать в кулак и ударить в глаз, пока придуман-

ный Автором белый конь в голос ржёт за воротами

битый час.

Муза – равновелико добро и зло, прижатый к виску

заряженный пистолет. Сотрудничество плодотворно,

когда залог – это оставленный лёгким дыханьем след.

Бродскому в этом с Басмановой повезло.

Тысячи строк, мучительных надцать лет…

Даже не знаю, чего я больше хочу.

Муз или Муж?

Звёзды или цветы?

Гамма, палитра, спектр сумасшедших чувств —

это свеча в краю любой темноты.

Если я стану Бродской – хотя б чуть-чуть,

я обещаю, Басмановым будешь ты.

That's all

Было столько лиц. Не помню ни одного.

Было столько света, что, кажется, я ослеп.

Было столько всего. Столько было всего:

зрелища были яркими, свежим – хлеб.

Было столько звука, что, кажется, я оглох.

Было столько бумаг, что хватит ли мест в печах?

Было столько звонков, и я отвечал: «Алло»,

а иногда, быть может, не отвечал.

Было столько слёз, как только не стёр щёк.

Было столько зла, забыть всё – уже добро.

Было столько женщин, что я потерял счёт.

Ни одна из них не являлась моим ребром.

Надвое сломан меч и расколот щит.

Доспех стал платьем, забрало стало чадрой.

Было столько всего, что память по швам трещит.

Всё, что было, мы сотворили из ничего.

Было столько у нас ничего, и ещё есть.

Если хочешь, отдам. Вечером приходи.

Это самая что ни на есть никакая весть.

Всё еще будет.

Всё еще впереди.

Всё ищет путь во тьме к одному из нас,

и, как правило, этот кто-то стоит спиной.

Всё, я устал.

Скажи мне, который час.

И не спрашивай, что со мной. Ничего со мной.

«Всё или ничего» – ультиматум прост.

Я выбираю «или» из двух зол.

Как связующее звено или свайный мост.

Было столько, что самое время сказать «That's all.»

Те, кто лучше

Так случается – те, кто лучше, обойдены!

Их как будто специально не замечают,

и не делят с ними трофеи своей войны,

подавляя желанье спросить у них:

«Может, чаю?

Может быть, расскажешь за чашкой мне,

как только удается тебе все это:

побеждать на войне, не будучи на войне?

Посреди поголовной тьмы не нуждаться в свете?»

Этим людям дают раз в тысячу меньше, чем

каждый из них заслуживает. Но разве

это важнее им, чем на одном плече

чувствовать снег, холодный, как чистый разум,

а на другом – чей-то влюбленный лоб

спящего усталого человека?

Лучших всегда задвигают подальше, чтоб

после представить их как синоним века,

честности

и невиданной теплоты,

ибо лампы – перегорают, софиты – гаснут.

А если у лучших – вдруг – остаёшься ты —

в строчках или на сердце —

разве то не прекрасно?

Автопортрет

Я проступлю сквозь белизну листа

историей,

о многом умолчавшей,

и кто сумеет досчитать до ста,

не расплескав

долготерпенья чашу,

тот непременно убедится сам,

что есть любовь – не больше и не меньше,

что путь обыкновенным чудесам

открыт для всех Надпропастьюворженщин,

что тот, кто маяковски иссечась

отчаяньем,

себе не сыщет места,

но дом найдет в наречии «Сейчас»

любого космополитизма вместо,

что в настоящем —

прошлое болит,

что слово «мир» антонима не любит,

что для любой из ветреных Лолит

вдруг перестанет быть весомым Гумберт,

а горечь в послевкусии мечты

порой бывает так невыносима,

что хочется

стереть свои черты

и никому не говорить «Спасибо»,

но я – скажу.

Всё, бывшее со мной,

случается, вестимо, с каждым третьим.

Спасибо всем,

кто был секундным сном

на маленьком моем автопортрете!

Не мой китайский фонарик

Китайский фонарик в ночи над Марсовым полем

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

nimeni nu ne va desparti – никто не разлучит нас (румынский)

Вернуться

2

Hic tuta perennat – «Здесь в безопасности пребывает»

Вернуться

3

Antiquus amor cancer est – «Старая любовь долго помнится»

Вернуться

4

«Многорукий бог далайна» – фантастический роман Святослава Логинова.

Вернуться