Алексей Андреев
Дао подорожника

Новое платье королевы

Человека, к которым связана эта история, я не видел уже много лет, и все мои попытки разыскать его ни к чему не привели. Возможно, это исчезновение связано с его непростой работой. Или он просто переехал, не успев поставить меня в известность; в конце концов, мы не были такими уж близкими друзьями.

Хотя был период, когда я, в ту пору ещё начинающий журналист, ездил в Ленинград чуть ли не каждый месяц – специально придумывая себе репортажи в этом городе, чтобы лишний разок там погулять – и во время этих прогулок почти всегда заходил к нему. Но потом навалились дела, и когда суетливая Москва отпустила меня опять в Питер, его домашний телефон уже отвечал чужим голосом, ничего не знающим о прежнем жильце. Как бы то ни было, я решил, что теперь могу рассказать эту историю без особого вреда для него или кого-либо ещё.

Знакомого моего звали Виктор. Он был старше меня лет на десять, и вид имел такой, что вряд ли кто-то смог бы угадать его профессию исключительно по внешности. Скорее, наоборот, многим вспомнилось бы выражение «лицо кавказской национальности» со всеми негативными ассоциациями. Чёрные вьющиеся волосы, орлиный нос и карие глаза с тёмным, пронизывающим взглядом – много ли надо для включения старинных стереотипов?

Кроме того, одевался Виктор несколько небрежно – как мне показалось при первой встрече. Позже я пришёл к выводу, что это впечатление «вокзальности» было связано вовсе не с одеждой, а с его манерой двигаться, моментально переходить от расслабленной позы к активной жестикуляции. В одежде же, наоборот, обнаружился определённый вкус: я заметил, что с синим костюмом он носит золочёный «паркер», а со светло-серым – капиллярную ручку из прозрачного оргстекла, и никогда не путает этих сочетаний.

Если добавить, что познакомились мы с ним в Эрмитаже, наверное, станет понятно, как я удивился, когда узнал, что он работает криминалистом.

Впрочем, мы редко говорили о его или о моей работе, поскольку наши интересы пересекались в области хобби. Мы оба увлекались фотографией, и фотографией необычной. Нас привлекали снимки, в которых на первый взгляд не было ничего особенного. Как правило, там даже не было людей. Но то, что было запечатлено на этих фотографиях – старый дом, пара искривлённых деревьев или дорожный знак в сочетании с памятником позади него – всё это вызывало определённые ассоциации, содержало дополнительный смысл или просто казалось странным, если разглядывать снимок подольше. Когда сделаешь такую фотографию, бывает интересно узнать, как другие люди видят пойманный тобой образ, где редкое сочетание предметов и освещения заставляет выглядеть по-особому совершенно обыденные вещи.

Направляясь в очередной раз к Виктору, я обдумывал новые аргументы для спора, который шёл у нас уже давно и касался природы нашего странного хобби. По правде говоря, мы не были большими знатоками терминов искусствоведения, и наши дилетантские дискуссии обычно строились на простых сравнениях.

Например, моя позиция выражалась такой моделью. Возьмём фотографию розы, говорил я. Разрежем её на мелкие кусочки. Пока кусочки не перемешаны, или перемешаны лишь чуть-чуть, роза ещё различима. Возможно, в таком виде она выглядит даже более впечатляюще, чем на неразрезанной фотке. Но вот мы перемешиваем фрагменты дальше… Я утверждал, что всегда есть какая-то грань, порог, за которым ассоциации перестают работать, оставляя нам лишь кучу разноцветных обрезков бумаги.

Виктор обычно ничего не утверждал, но легко разносил в пух и прах все мои модели. Во-первых, говорил он, художник не разрезает розу, она уже дана нам разрезанной. А тот, кто её фотографирует или рисует – он, напротив, собирает обрывки, старается сделать так, чтобы цветок увидели другие. Увидят они или нет – роза все равно останется. Так же, как передача «Очевидное-невероятное», которая идёт сейчас по телеку независимо от того, включён ли наш приёмник.

«К тому же, – добавлял с улыбкой Виктор, – ты-то ведь помнишь, что было на фотке, пока ты её не разрезал. Значит, тебя можно подвесить за ноги и всё узнать.»

Наши споры всегда заканчивались подобными шуточными компромиссами. Тем более что при появлении у нас новой интересной фотки мы не вдавались в детальные разборы, а выражались невразумительными фразами типа: «в ней что-то есть» или «эта как-то нервознее предыдущей», и так далее. В конце концов, нас интересовала фотография, а не интеллектуальные головоломки.

На этот раз Виктор собрал необычный урожай – коллекцию причудливых пятен, разводов, наложенных друг на друга изображений и другого брака, неизбежно возникающего в работе любого фотографа. Наиболее эффектно смотрелась чёрно-красная клякса, которую Виктор и сам выделил среди других: повесил над своим рабочим столом. Это было то самое «что-то есть», с которым я сразу же согласился. Однако мне тут же пришла в голову новая идея для продолжения нашего спора:

–Ты прошлый раз сказал такую вещь: я помню, что было на фотке до разрезания. Мне сейчас представилось, что роза действительно может где-то оставаться – но уже не на снимке! Как в той сказке о голом короле: платье было не из материи, а из рассказов ткачей. Но заметь, самого платья всё-таки не было!

Виктор произнёс «хмм…», закурил и откинулся в кресле, глядя в потолок с отрешённым видом. Я знал, что сейчас он выпустит дым, резко выпрямится и с усмешкой выдаст мне контраргументы. Он всегда делал так, не задумываясь надолго, и потому наши беседы больше походили на весёлый пинг-понг, чем на занудную шахматную партию – и лично мне это нравилось.

Но случилось другое. В лабораторию заглянул какой-то низенький человечек с печальным лицом, Виктор поднялся и вышел в коридор. Через минуту он вернулся, и поморщившись сказал, что нужно съездить «по делам». Не подожду ли я минут сорок? Я согласился, тем более что виделись мы редко, а в моем рюкзаке лежала «Игра в классики», и скоротать сорок минут не представляло труда.

Виктор показал мне ещё полку шкафа, полную журналов, и уже почти вышел, но потом вернулся и вынул из сейфа толстый конверт.

–Посмотри, если хочешь. Это как раз по твоему «королевскому» вопросу.

Когда дверь за ним закрылась, я присел у шкафа и стал листать журналы, но ничего стоящего не нашёл. Потом глянул на другие полки… Честно говоря, я немного приврал, когда говорил, что не интересуюсь работой Виктора. Такой работой трудно не интересоваться. Я просто не хотел открыто показывать своё любопытство, опасаясь, что Виктор перестанет со мной общаться. Но каждый раз, когда я входил в его лабораторию, мною овладевало особое детективное настроение. Всё-таки это не романы и не кино, это настоящая лаборатория криминалистики!

Ничего «такого» при мне до сих пор не происходило, но время от времени на глаза попадались предметы, которые разжигали живущий во всех нас дух доктора Ватсона. Так однажды попалась мне магнитная ручка, на которую можно было набирать смесь железных опилок и графита, а потом снимать отпечатки пальцев. В тот день Виктор оставил на подоконнике лаборатории свой распахнутый кейс, куда я, недолго думая, сунул нос, вытащил эту «волшебную ручку» – и конечно, тут же рассыпал эти чёртовы опилки себе на джинсы.

Но сегодня ничего интересного не лежало на виду. Я вернулся за стол и вытряс все содержимое из конверта. Там оказалось несколько писем, отпечатанных на чём-то вроде старого матричного принтера и начинавшихся словами «Здравствуйте, незнакомка!». Сам же конверт был надписан чёрными чернилами, и притом – ага! – почерк был явно женский. Продолжая расследование по всем правилам детективов, я понюхал конверт. Он пах испорченным проявителем.

На этом детективные порывы моей души резко иссякли, и я стал читать письма.

«Здравствуйте, незнакомка!

Я был очень рад получить ваше письмо, и очень огорчился, когда ознакомился с его содержанием. По большому счету, это и содержанием не назовёшь, просто ненадписанная открытка. Я согласен, что человек, который для поиска своей «половинки» обращается в брачное агентство – это, наверное, не совсем нормальный человек. Но вовсе необязательно так издеваться над ним, как это сделали вы.

На вашей открытке изображён художник, который рисует парусник. В то же время самого парусника не видно, перед художником пустая морская гладь. Конечно, мне понятен этот намёк. Вы хотите сказать, что я ищу чего-то несбыточного, выдумываю себе иллюзии вместо того, чтобы окунуться в реальную жизнь. И то, что я в объявлении указал «изобразительное искусство» как хобби, вы тоже учли в своём издевательском послании.

Очень жаль. Мне действительно хотелось бы найти женщину, с которой было бы и уютно, и интересно. Может, всё-таки познакомимся по-человечески? Можно ведь и просто так встретиться, поболтать…

Я живу недалеко от большого парка, сейчас в нём очень здорово гулять, деревья наполовину осыпались, вся земля в красно-жёлтых листьях. Когда я был маленьким, я гулял здесь с бабушкой, и она рассказывала, что кленовые листья – это отпечатки лап невидимых зверей. «Но почему они красные?» – спрашивал я. «Потому что они разбили лапы, – говорила бабушка. – Они хотели, чтобы люди пустили их перезимовать, бились в окна, в двери… Но люди их не видели и не пускали.» Я всегда вспоминаю эту маленькую сказку осенью, когда гуляю в нашем старом парке.

Наверное, я мог бы здесь написать: «не знаю, зачем я всё это пишу…» Да нет, знаю. Просто хочется показать вам, что человек, дающий объявление в службу знакомств, вовсе не обязательно маньяк или закомплексованный урод.

Всего хорошего,

С.»

«Здравствуйте, незнакомка!

Вот решил вам снова написать, хоть вы и не отвечаете. У нас сегодня всё завалило снегом, он так и продолжает идти. Час назад, когда я сидел у окна и курил, я вдруг услышал, что кто-то вошёл в подъезд и остановился на нашей площадке. Я почему-то подумал, что это почтальон с письмом от вас. Я ведь живу на первом этаже, и почтовые ящики как раз рядом с моей дверью.

Но когда я выглянул, оказалось, что это уборщица, которая пришла чистить мусоропровод. Тогда я и решил снова написать вам.

Наверное, моё прошлое письмо было слишком грубым, но я понял это только сегодня утром, когда снова разглядывал вашу открытку. Она оказалась гораздо интересней, чем мне показалось вначале. Настоящего парусника действительно не видно – но возможно, он находится как раз за мольбертом, за нарисованным парусником! Линия горизонта над морем как раз совпадает с линией горизонта на рисунке, если смотреть именно с этой точки. Значит, и парусник должен находиться именно в том месте открытки, где стоит мольберт. Просто мольберт его заслоняет!

Извините, если моё прошлое письмо задело вас. Мне часто говорили, что я стараюсь навязать людям своё мироощущение, свой язык вместо того, чтобы прислушаться к чужим мыслям. Возможно, ваша открытка как раз и была сообщением на вашем языке. А я так грубо его отверг! Ещё раз прошу извинить меня. Буду очень рад, если вы пришлёте мне ответ.

С.»

«Здравствуйте, незнакомка!

Спасибо за письмо. Хотя, если честно, новый рисунок произвёл на меня неприятное впечатление. Нет, сначала мне даже понравился этот маленький пейзаж, и я повесил его над кроватью. Но в нём было что-то такое, что постоянно цепляло мой взгляд. Какая-то неправильность.

А вечером, в сумерках, я понял, что вижу на рисунке лицо. Оно как-то незаметно сложилось из этих двух домиков, морских волн и деревьев на берегу. Особенно странно выглядели глаза, что-то в них было нехорошее, нечеловеческое. И чем дольше я разглядывал картинку, тем хуже мне становилось.

Я вышел прогуляться, но это не помогло. Сейчас у нас в Петергофе пустынно, сыро и промозгло. Конечно, я немного отвлёкся во время прогулки. Но когда возвращался, увидел у нашего подъезда тающего снеговика – полголовы снесено вместе с левым глазом, а правый ввалился, и от него текут по лицу грязные разводы… Это сразу вернуло мне то неприятное ощущение, которое я испытал, глядя на ваш рисунок. А когда я пришёл домой, то нашёл в вашем пейзаже ещё два гадко ухмыляющихся лица.

Я убрал рисунок в шкаф и решил больше на него не смотреть. Пожалуйста, не надо присылать мне таких вещей. Может быть, вам нравится такое дисгармоничное искусство, а мне нет. Я и так уже смирился с тем, что вы мне шлёте рисунки, а не нормальные письма. Но есть ведь какие-то пределы. Давайте всё-таки дружить, а не пугать друг друга. В мире и так много неприятных вещей.

С.»

«Здравствуйте, незнакомка!

От вас давно нет ответа, и я уже понял, что снова написал вам ерунду. Сегодня у нас здесь всё по Пушкину – мороз и солнце. В парке и правда чудесно, да и весь Петергоф такой уютный, заваленный снегом, словно шкурами белых медведей. На льду Ольгина пруда резвятся ребятишки, а у рынка на снегу – мандариновые корки, еловые иголки, Новый Год послезавтра!

Утром (как хорошо, что сегодня мне не надо в город!) я проснулся без будильника, поставил «Отель Калифония», а потом полез в шкаф за ёлочными игрушками. И наткнулся на ваш рисунок, о котором совсем забыл в предновогодней беготне.

Я даже не успел подумать о неприятных лицах, потому что сразу увидел совсем другое – третий домик! Его не было на рисунке на самом деле, там нарисованы по-настоящему только те два домика, что я видел сначала. Но третий как-то образовался теперь из веток и горы (или это облако такое угловатое?) Не знаю, как это у вас получается, но домик действительно ясно виден мне теперь, и даже что-то вроде мостика через ручей рядом…

Немного поразмыслив, я решил, что никаких чудес тут нет. Просто в разном настроении мы видим разное. Или не видим каждый раз что-то такое, что увидели бы в другой раз. Поэтому простите меня ещё раз, пожалуйста. Я опять неверно истолковал ваше послание! И как я теперь понимаю, виноват в этом только я сам, со своими дурацкими настроениями, которые мешают правильно видеть то, что вы мне присылаете.

Знаете, я сейчас вспомнил очень похожий случай. Это было два года назад. Я тогда встречался с одной девушкой, и как-то спросил её, смотрела ли она французский фильм «Мужчина и женщина». Она сказала, что смотрела, и что ей больше всего понравилась там собака. Я удивился и стал спорить, говоря, что не было там никакой собаки. Гонщик был, и женщина, у которой муж-каскадёр погиб, и дети их, и автомобиль, который рекламировали… но какая собака? А вот сейчас я припоминаю – да, была! Там был человек с собакой, который появлялся совсем ненадолго…

И ещё я решил послать вам стихотворение. Оно написано давно, и в нём много юношеского нытья, которого я не допустил бы в своём нынешнем возрасте и в сегодняшнем предновогоднем настроении. К тому же я осознаю, что нет ничего глупее, чем читать стихи художнице. Но в них есть что-то созвучное с тем исчезающим домиком на вашем пейзаже:

Мне снились стихи, написанные синим мелом

на чём-то белом,

и лес, и огромный мост, а глядя с моста –

такие места…

Но некто меня разбудил, тряхнув за плечо.

«Ну что вам ещё?» –

сказал я злобно ему, и стенам, и потолку,

впадая в тоску,

как свойственно всем, позабывшим о чём-то прошлом,

чём-то хорошем,

как свойственно всем, нарисованным синим мелом

на чём-то белом.

Пишите, буду ждать!

Ваш С.»

«Здравствуйте, незнакомка!

Спасибо, что откликнулись, да ещё так весело! Я не мог не улыбнуться, глядя на это чудное существо вроде маленького глазастого бегемотика, сидящего на туче. И каждый раз, когда я гляжу на него снова, я снова улыбаюсь. А главное, он нарисован синим пастельным мелком на белом листке, совсем как в моём стихотворении! Значит, не только грустные существа живут в том нарисованном мире!

Всё-таки вы удивительно хорошо умеете удивлять, незнакомка! Каждый новый рисунок – нечто совершенно неожиданное для меня. Словно я действительно учу иностранный язык, и только мне покажется, что я что-то понимаю, как тут же новое слово!

И знаете, со мной что-то происходит из-за этого обучения. Я начинаю замечать, как много всего мы (и в первую очередь я сам) видим и истолковываем неправильно! В прошлые выходные бродил по Питеру, зашёл в Эрмитаж и с удивлением заметил, сколько нового я вижу в картинах, которые казались такими привычными!

У статуи танцующего Шивы девица-экскурсовод рассказывала о значении предметов в каждой из шести рук индийского бога. Не знаю почему, но мне это показалось ужасной чушью.

«Но у него же не шесть рук, а только две, разве вы не видите? – не выдержал я. – Две руки! Просто он ими двигает!»

Все приняли это за шутку и пошли дальше, только один пожилой (и явно нетрезвый) дядька задержался, подмигнул мне и сказал: «Кино из глины, да?»

Мне теперь частенько попадаются такие удивительные находки, даже не в музеях, а просто так, на улице или дома. Но их простота и есть самое удивительное! Это ведь не какие-то там глюки наркоманов, а совершенно обычные вещи… Но стоит задержаться на них взглядом, и тут же чувствуешь, что есть в них особый, скрытый смысл.

Вчера в парке видел такую сценку: молодая мама учила своею маленькую дочку делать мыльные пузыри. Было в этом что-то очень милое и в то же время необъяснимо-грустное. Или такая история: я шёл мимо высотного дома, остановился на углу, чтобы перейти улицу, и вдруг заметил, что вокруг меня на тротуаре валяются разбитые вдребезги шахматные фигурки, причём только чёрные. Видимо, их бросали с балкона.

Конечно, таких примечательных «картинок» не стало больше в моей жизни, просто раньше я их не замечал. А теперь вижу, и это здорово!

Жду новых писем-рисунков,

Ваш С.

P.S. На днях мне пришло ещё одно письмо в ответ на моё брачное объявление. С фотографиями в бикини, «ищу мужественного и обеспеченного», «готова стать верной»… Смешно! Ведь именно такого «нормального» письма я требовал о вас несколько месяцев назад. Теперь и сам понимаю, как это скучно. Выкинул «верную в бикини» в мусоропровод.»

«Здравствуйте, незнакомка!

Помните, я писал вам в прошлом письме, что стал видеть скрытый смысл в разных простых явлениях? Теперь мне кажется, что называть это «смыслом», пытаться интерпретировать виденное как символ – вообще неправильно. Может быть, и нет в них никакого смысла в нашем рациональном понимании. Но есть что-то другое… может быть, ощущение, причём ранее не известное?

Об этом я задумался, когда получил ваш новый рисунок. Если бы не прошлая наша переписка, я бы вообще не назвал бы это рисунком. Но теперь я вижу, как это здорово! Сделано это, как я догадываюсь, тушью. Конечно, можно было бы насочинять целую кучу интерпретаций для этих нечётких мазков: то ли след длиннопалой лапы, то ли бабочка, вылетающая из разбитой хрустальной вазы…

Но это ведь ерунда, пустые словесные бирки. Главное здесь – именно чувство, которое принесла мне ваша картинка. Не знаю, как описать… да и надо ли? Это чем-то похоже на лёгкое головокружение, когда качаешься на качелях или смотришь в звёздное небо. Притом ощущение кажется цветным, хотя ваш рисунок чёрно-белый.

И самое интересное – примечательных моментов, о которых я вам писал, стало в моей жизни значительно больше. Они теперь идут сплошным потоком! Вот только что, когда я возвращался домой, навстречу прошла девушка в плеере. Она шла с закрытыми глазами, медленно жуя резинку… Обалденно!

Некоторые из этих «картинок» неожиданно вызывают во мне воспоминания далёкого детства. Другие просто очень впечатляют, хотя непонятно, почему. Особенно странно, что я начал находить любопытными образы, которые ещё недавно счёл бы просто противными – вроде вчерашнего одноногого флейтиста, игравшего «Полет Кондора» в тёмном подземном переходе под Невским.

Или вот: сегодня утром в автобусе напротив меня садится женщина с ужасными шрамами-язвами на лице, словно варенье разбрызгано вокруг рта. Вдруг она складывает руки лодочкой и изящным, очень естественным движением прикрывает низ лица – зевает! – и тут же снова открывает страшные язвы.

Сейчас я лежу на диване, пишу это письмо и разглядываю узор на потолке. Меня однажды залили соседи сверху, и на потолке появилась такая забавная медуза из отслоившейся штукатурки, пятен и трещинок. Она имеет ужасно любопытную форму, она просто очень красива (хотя раньше она меня раздражала, и больше всего в этой квартире я мечтал о хорошем ремонте).

И знаете, теперь мне кажется, что все эти маленькие видения действительно стали происходить со мной чаще. То есть они происходят именно со мной, а не с любым человеком, кто их заметил.

Недавно любопытная вещь случилась, когда я гулял в парке. Хотя зима уже закончилась, фонтаны откроют только через месяц, и в парке пока никого нет, кроме ворон. Статуи упрятаны в деревянные ящики, похоже на пасеку, только Самсон стоит голый посередине. Я невольно улыбнулся, заметив человека в спецовке, который уселся в объятиях Самсона, словно маленький ребёнок у отца, и ковырял каким-то инструментом в огромной пасти льва. Но то, о чем я хочу рассказать, случилось позже, у каскада «Золотой Горы».

Там внизу есть два фонтана, они мои любимые во всем парке. Возможно, потому, что в них нет никаких статуй. Просто два круглых бассейна, в центре каждого – куча камней, из которой и бьёт фонтан. Так вот, когда я проходил мимо, один из них заработал.

Конечно, можно сказать, что это случайное совпадение. Какая-нибудь плановая профилактическая проверка фонтанов началась именно в этот момент… Со мной и раньше бывали такие случаи: идёшь ночью по городу, и вдруг тот фонарь, что прямо над тобой, гаснет, а ты идёшь себе дальше. Но в последнее время, как я уже писал, такие совпадения случаются со мной очень часто. И я как-то по-особому воспринял этот взлетевший в небо столб воды. И почувствовал… необходимость ответить.

Я снял ботинки и носки и пошёл к фонтану. Вода была прохладной, но только вначале. А потом мне даже понравилось, она как будто оживляла. И подойдя ближе к центру, я увидел радугу – сначала кусочек, а чуть повернувшись, всю. Она была замкнутой, круглой, метра два в диаметре, начиналась и кончалась у моих ног. Рубашка и брюки уже намокли от водяной пыли, ничего не было видно сквозь эту белую завесу, но чем ближе я подходил к водяному столбу, тем ярче разгоралось передо мной радужное кольцо.

Грубый окрик вернул меня к действительности. Видя, что ко мне идёт какой-то человек и грозит кулаком, я вылез из фонтана и ушёл. Но всё-таки…

Ого, сколько уже накатал! Не знаю, интересно ли вам читать такие длинные письма. Поэтому закругляюсь. Спасибо за очередную картинку, с нетерпением жду новых!

Ваш С.»

«Привет!

Знаешь, мне казалось, я уже привык, что в каждом твоём письме «новый поворот». Но это последнее послание опять вывело меня из равновесия, хоть и ненадолго. Ей-богу, привычные реакции так трудно вытравить! Я уверен, что любой нормальный человек, получив в ответ связку своих собственных писем, реагировал бы однозначно.

И я, надо признаться, не отличился оригинальностью. Решил, что ты совершенно разобиделась и отослала мне обратно весь мой бред вместо нового рисунка. Долго перечитывал все эти письма, особенно последнее, стараясь понять, что же я сделал неправильно.

В конце концов решил, что всё это – дурацкая игра двух скучающих психов. И хорошо, что она закончилась, пора уже! Тем более что мне пришло ещё два письма от женщин в ответ на моё объявление. Письма, конечно, скучноватые, но ведь это настоящая жизнь, я сам должен делать её веселее.

В таких примерно раздумьях я ходил и злился целых два дня. А потом у меня заболел зуб. Я был в это время в городе, поэтому зашёл в поликлинику около Некрасовского рынка, там раньше лечилась одна моя знакомая. Врач оказался и вправду неплохой, только всё время жевал мятную резинку, даже когда сверлил. И на яблоке правого глаза у него была какая-то нехорошая точка с отходящей от неё красной разветвляющейся жилкой.

Мне запломбировали сразу два зуба, я вышел из кабинета совершенно выжатым – и вдруг на лестничной площадке увидел бабочку. Бабочка из твоего последнего рисунка! Только тут она была ярче и крупнее. Она сидела на стеклянной двери, слегка шевеля крыльями…

Через пару минут кто-то, проходя мимо, задел меня, и я понял, что стою и разглядываю обратную сторону таблички «Выход», наклеенной на стекло. То, что я принял за бабочку, было узором растёкшегося и застывшего клея. Я тут же бросился домой, поскольку мне пришла в голову одна мысль. И оказалось, что я прав!

Как же я не заметил раньше! Среди моих писем, которые ты прислала обратно, оказался чистый листок бумаги. Вернее, письма были завёрнуты в него. Я вынул стеклянную дверцу из книжного шкафа, потом развёл несколько акварельных красок и стал капать ими на стекло, не особенно думая о том, какой рисунок образуют капли, подчиняясь лишь внутренним импульсам своего настроения. Когда я почувствовал, что достаточно, я прижал к стеклу чистый листок и тут же перевернул его…

Ха! До этого момента я писал письмо, думая, что пошлю его тебе вместе с этим чудным рисунком. Какой дурак! Я опять собирался похвастаться, и чуть было не сделал очередную глупость. Ведь эта акварель, отпечатанная со стекла – это и есть твоё новое письмо мне!»

Так заканчивалось последнее письмо в пачке. Похоже, его не дописали, зато в нескольких местах на бумаге виднелись бледные разноцветные пятна. Я бросил письмо на стол к остальным.

Было тихо, ветер за окном мерно кружил сухие листья в маленьком дворике. И в другое время я, наверное, даже уснул бы, разглядывая этот сомнамбулический хоровод. Но ощущение, овладевшее мной сейчас – тревожное, хотя и любопытное – находилось в странном контрасте с этим внешним спокойствием. Казалось, я сижу в мягком кресле самолёта, который в это время беззвучно разгоняется и отрывается от земли. Или так: я сижу в уютной тёплой комнате, где-то в детстве, в мягком свете настольной лампы, и вдруг замечаю, что по стене, оклеенной аккуратными розовыми обоями, бежит трещина, и в ней что-то непрерывно движется, мерцает… Только сейчас было наоборот: снаружи всё пребывало в неподвижности, но что-то летело, менялось внутри…

Я вынул чистый лист бумаги из большой пачки около компьютера и положил его перед собой. Белоснежный прямоугольник подействовал успокаивающе, видение с треснутой стеной исчезло. Я поставил на листе свою подпись. Потом расписался ещё несколько раз, стараясь получить красивый автограф одним небрежным и быстрым движением, без отрыва ручки от бумаги. Потом перешёл на чистую половинку листа и начал рисовать пересекающиеся ломаные. Затем – более плавные петли и узелки.

При этом я продолжал думать о человеке из писем, о его принципе – изучать чужой язык, а не навязывать свой. Я пытался представить себе, как он выглядит, как живёт один в Петергофе, где я был лишь пару раз проездом. Я пытался представить, как он получает одну за другой какие-то ненормальные открытки, и в конце концов то ли сходит с ума, то ли…

С бумаги на меня глядел уже с десяток узелков, и тогда я начал соединять их волнистыми линиями, стараясь, чтобы линии подольше шли одна вдоль другой, не пересекаясь. То ли, то ли… То ли что?

За этим занятием и застал меня Виктор, когда вернулся. «Ага, ты времени не теряешь!» – заметил он, взглянув на мой листок, который к тому моменту уже представлял собой картину «Заядлый курильщик, запутавшийся в рыболовной сети». Мне тут же захотелось спрятать мои каракули, и я сложил листок пополам, каракулями внутрь.

–Что случилось с этим человеком? – спросил я.

–Ничего. То есть ничего криминального, о чём мы знали бы. Люди из домоуправления обратились в милицию: из его квартиры вода хлестала, залило подвал. На лето у них горячую отключали, а он, видимо, летом и уехал, кран оставил открытым. Пришлось взломать дверь. Ни документов, ничего прочего полезного не нашли. Только вот эти письма. Меня там вообще не было, если честно. Письма мне участковый прислал. Думал, я по ним хозяина найду. Увы, не нашёл. Как видишь, в письмах никаких дополнительных данных нет. А адрес отправительницы на конверте – почтовое отделение NN, до востребования.

–А где сами картинки?

–А картинок нет, – ответил Виктор таким лёгким и в то же время уверенным тоном, что мне не захотелось переспрашивать. Я взглянул на него, но он, случайно или нарочно, как раз в этот момент повернулся ко мне спиной, убирая письма обратно в сейф. И продолжил:

–…Что в общем и хорошо. Во-первых, это всё-таки чужая личная переписка. А во-вторых, это заразно. Взгляни-ка теперь на мою фотокляксу.

Я последовал совету. Действительно, чёрно-красное пятно, висящее над столом Виктора, показалось мне теперь более странным, чем вначале. Какой-то отвратительный, неестественно скрюченный зверь… Или просто висит боком?

Я нагнул голову влево, но тут же услышал смешок Виктора и обернулся.

–Я же говорю, заразно.

Теперь он смотрел мне в глаза – опять этот острый, тёмный взгляд.

–Впрочем, – он сменил тон на более весёлый, – если хочешь совсем как в сказке о королевском платье, у нас тут как раз есть специалист.

Он вышел в коридор и крикнул: «Михалыч!» В дальнем конце коридора кто-то отозвался басом.

«Я домой собираюсь, могу вас подбросить, едем?», снова крикнул Виктор. Бас ответил утвердительно. Виктор вернулся в лабораторию.

Через некоторое время в приоткрытую дверь просунулась голова маленькой девочки. На мгновение мне показалось, что со мной, как с тем человеком из писем, тоже стали происходить какие-то дикие вещи. В самом деле, не может же девочка говорить таким голосом…

Но всё тут же объяснилось: в коридоре загремели шаги, и в дверях появился усатый обладатель баса. Сходство с девочкой выдавало в нём отца ребёнка, а погоны – капитана милиции.

–Привет, принцесса! – сказал Виктор.

–Пливет! – ответила девочка и уставилась на меня своими огромными глазищами.

–Избалуешь ты мне ребёнка, Виктор! – Капитан тоже повернулся ко мне. – Прошлый раз он ей невидимый фломастер подарил. То есть это мы с женой так думали, что невидимый. Даже радовались: рисует себе дитё и на обоях, и на полу, и никаких следов. А он, оказывается, только на один день невидимый, а потом проявляется. Утром проснулись, а вокруг, понимаешь, джунгли! Ну и хулиганы вы, ребята!

Хулиганы улыбнулись. Девочка – молча, а Виктор, пряча улыбку, ответил:

–Ну извини, Михалыч! Я и сам не знал. Думал, сломанный фломастер. Ладно, сегодня я ей ничего дарить не буду, только картинку покажу. Гляди, Сашка, какая картинка у меня над столом висит…

Девочка подошла к столу, забралась на стул и, встав на колени, стала разглядывать злополучную фотку-кляксу. После чего заявила:

–Синок!

–Щенок?! – переспросил я.

–Да, синок. Свилнулся и спит.

Виктор, стоявший у неё за спиной, взглянул на меня и только развёл руками, как Шива. А усатый капитан захохотал.

Средство от одиночества

–Ты приедешь на Новый год?

–Нет. Мне надо делать диплом.

Сидя в прихожей у телефона, я представил себе, как колыхнулось её чёрное каре и полыхнули зелёные глаза. Ну, такой характер. Если решила, не отступится.

–А кто она по национальности? – спросила однажды моя любопытная мама.

–Татарка.

–Так я и думала. У меня была подруга-татарка.

О да! Из-за той подруги у меня вечный раскол в любимых женских типажах. Все нормальные пацаны выбирают девушек, похожих на своих мам. И я тоже частенько западаю на высоких блондинок, эдаких снежных королев. Но та мамина подруга, маленькая жгучая брюнетка, оставила в моей детской памяти альтернативный импринтинг. Однажды, когда мы были у неё в гостях, юный я скромно обмолвился, что собираю жуков. Помню гримасу отвращения на мамином лице. Зато её подруга тут же потащила меня в свою спальню и показала коллекцию удивительных насекомых, которых она насобирала по всему свету во время экспедиций. Первая женщина, которая меня понимала.

И вот я вырос, и уже два года встречаюсь с маленькой черноволосой Ренатой. Или уже не встречаюсь? Покупая в магазине классический набор продуктов для оливье, я мысленно перебирал свои новогодние праздники прошлых лет. С родителями дома, с друзьями в общаге… Получается, я впервые буду слушать куранты в одиночку?

Хотя есть свои плюсы. Никаких пьяных студентов, унылых родственников или требовательной девицы, для которой надо обязательно найти полусладкое, а не сухое. Теперь ты можешь делать на праздник лишь то, что тебе самому хочется.

Я бросил пакеты в прихожей, не торопясь их разбирать. Плюхнулся на диван, посмотрел на тихий снег за окном. А неплохо!

Зазвонил телефон. Я нехотя снял трубку. Приятель Андрюха интересовался, как дела. Я кратко обрисовал ситуацию.

–Страдаешь от одиночества, – резюмировал приятель. – Ладно, заеду к тебе с подарком.

Он ввалился через час, держа в руках большую меховую шапку, которая шевелилась. Это был щенок кавказской овчарки. Я даже не успел ничего сказать. Андрюха сообщил, что это лучшее средство от одиночества. Потом скороговоркой выдал инструкции – как гулять с собакой, как варить ей мясо с кашей – и умчался отмечать к подруге.

Я погладил пса, дал ему колбасы. Ладно, на оливье ещё хватит. Хотя лучше сбегать в магаз. Щенок здоровенный, небось проголодается скоро.

После прогулки в магаз у нас обоих было чем закусить куранты. Мясо булькало в кастрюле, я неспеша строгал оливье. Около одиннадцати я выпил первый бокал отличного сухого. Зазвонил телефон.

–С новым годом, поэт! – сказал нежный голос на том конце. Блондинистый такой голос, кошачий. Ленка.

Мы познакомились осенью на выставке каллиграфии. Она стояла около большого иероглифа и говорила подруге, что на этой выставке забыли сделать подписи с расшифровкой. Я тут же предложил объяснить любой иероглиф. Она звонко смеялась. И поскольку моя маленькая брюнетка всё больше погружалась в свой диплом – мы c Ленкой ещё пару раз прогулялись по осеннему Питеру. А на третий раз попали под сильный дождь и поехали ко мне сушиться. Ну а когда стройная блондинка выходит из душа в твоей рубашке…

Однако у неё был какой-то серьёзный молодой человек, а у меня татарка. И мы ещё не придумали, что делать дальше с нашей спонтанной романтикой.

– Ну как там диплом? – спросила Ленка в трубке.

Я обрисовал ситуацию.

–Значит, в одиночку грустишь? Может, тебе тортик привезти?

–Ты же собиралась со своим…

–Да он… – Печальный вздох. – Поехал к родителям отмечать, а меня не взял. Не тот статус.

–Тогда вези свой тортик сюда.

Она примчалась, заснеженная, за двадцать минут до полуночи. Мы успели дострогать оливье, и уже налили, чтобы выпить за старый год. Но тут в дверь позвонили снова. Я открыл. На пороге стояла ещё одна заснеженная.

–А диплом? – только и выдавил я.

–Ну, я подумала, тебе наверное плохо тут одному… Вот притащила тебе мандарины. А ты не рад, что ли?

–Рад, конечно! Просто у меня…

Собака как будто спасла положение, выскочив из комнаты. Но Ленка усугубила положение, бросив из кухни прохладное «Привет».

Эта новогодняя полночь была самой дурацкой в моей жизни. Я бегал между двумя мрачными девицами – одна оккупировала кухню, другая комнату – предлагая им то выпить, то оливье, то свои натужные шутки. Собака бегала за мной. Девицы не любили сухое.

Во время очередной перебежки я остановился в тёмной прихожей – и подумал, как здорово посидеть здесь одному в тишине. Но именно в этот миг зазвонил телефон. Мама долго поздравляла меня с Годом Собаки, передавая трубку по очереди всей родне. И обещала, что утром привезёт мне банку солёных огурцов, чтобы я не скучал в одиночестве.

Потом все как-то улеглись по разным углам. Но ненадолго. Было ещё темно, когда я услышал шум в прихожей. Это мрачная Рената собиралась ехать обратно в универ на первой электричке. Я заглянул в кухню: Ленка тоже проснулась.

–Слушай, мне надо проводить её, – шепнул я.

–А меня не надо?

–Ну понимаешь, она…

–Да ладно, беги. Сама разберусь.

Когда я вернулся, Ленки уже не было. Очень хотелось спать, но нужно было выгуливать собаку.

В жаркой ночной тишине

Впервые я услышал этот звук, когда мы с Чессом сидели на веранде и курили CAMEL. Я только что показал Чессу, как сделать из названия американских сигарет русское слово САМЕЦ. Потом разговор завертелся вокруг японской поэзии и местных цикад: мне нужно было сочинить хайку для конкурса, и Чесc предложил написать про насекомых, разоравшихся вокруг.

–Да это разве цикады? – говорил я. – Скорее, кузнечики.

–Кузнечики не поют, – возражал Чесс.

–В России все поют, кузнечики тоже, – выдвигал я свой козырной аргумент.

–Ну, не знаю… Но на цикад и вправду не похоже. У них на тон выше.

Тоже мне, энтомолог, подумал я. На прошлой неделе я принёс большого зелёного богомола – раньше только на картинках видел таких, а тут живой, прямо на тротуаре сидит в центре кампуса, как его только не раздавили! Я поймал его, посадил на плечо и пошёл домой. А там Чесс как раз закончил ванную мыть. Выходит навстречу с баллончиком какой-то химии и гордо рассказывает, что с муравьями покончено. Вдруг на полуслове замолкает и с криком «Jesus Christ!» роняет свой баллончик. А потом начинает гоняться за мной по дому, требуя «избавиться от этого таракана».

Если он так же хорошо и в цикадах разбирается… Но сказать об этом я не успел. Потому что со стороны ручья раздался другой звук, отрывистый и скрежещущий.

–Уау! Вот это уж точно не цикада… – заметил Чесс. – Это я-не-знаю-что!

–Похоже на лай больной собаки. Простуженной, – предположил я.

–Может, больной русский кузнечик? – развил гипотезу Чесс.

–Скорее, бешеный американский газонокосильщик. Ходит и деревья подпиливает. Траву-то вы всю выкосили, психи, теперь за деревья принялись.

Их помешательство на борьбе с травой стало одним из моих самых сильных впечатлений лета. Я видел газонокосильщиков везде: в парках, во дворах, на кладбищах. Однажды, когда мы с Чессом ездили в горы, я заметил на крутом каменистом склоне человека со штуковиной, похожей на миноискатель. Он ходил и что-то искал между валунов. Это был, конечно же, газонокосильщик. На следующий день в местном университете один профессор назвал поэму Уолта Уитмена «Листья травы» национальным достоянием, и я не смог сдержать нервный смешок, очень удививший всю аудиторию.

–А ведь точно… – Чесс выпустил два кольца дыма. – Похоже на газонокосилку, которая не заводится. Или на столярные работы. Лобзик, наждачка… А, знаю! Это древесная лягушка!

–Чего ж она разоралось?

–Небось одинокий залётный самец, вроде тебя. Наши лягушки ему не катят: толстые, глупые и сексом могут заниматься только в автомобиле. А у него нету автомобиля. Вот он и мается.

–Сам ты одинокий самец!

–Я нет! Вон идёт моя – как там у вас? Царевна-Жаба?

Со стороны холма показалась Ленка, чессова подружка. Она преподавала в университете русский, но явно затормаживала развитие самого Чесса в этой области. Многие совершенно необходимые в русской жизни слова тщательно скрывались от бойфренда, решившего получить степень бакалавра по русской литературе. А про некоторые другие слова она давала ему заведомо ложную информацию. Например, недавно Чесса уверили, что «Ленка» и вообще все слова с суффиксом «к» свидетельствуют о грубости и наглости говорящего.

С приближением этой неправильной училки к нашему дому крупногабаритный Чесс запорхал в воздухе, а вместе с ним запорхали слова «Леночка», «конечно», «минуточку» и прочая такая ботва с акцентом. Огорчённый потерей собеседника и вообще обиженный за державу, я молча затянулся очередной сигаретой. Чесс тем временем слетал наверх в спальню, за какое-то мгновение собрался, скатился вниз, пропустил Ленку к двери и сам двинулся за ней на улицу. Но затем сделал шаг назад, просунул голову в дверь, хитро подмигнул мне и громко прошептал скороговоркой: «суканахуйблядьпиздец!»

Я не совсем понял, к кому это относится, но порадовался, что мои уроки тоже не проходят даром. Ещё недавно Чесс не мог произнести ничего подобного, хотя и распознавал эти слова на письме. Как-то зимой, в перерыве между лекциями, я бродил по кампусу и писал некоторые короткие русские выражения на крышах и капотах заснеженных автомобилей. Вечером Чесс, вернувшись с работы, клялся, что видел, как одно из моих «любовных посланий» неслось по хайвею в направлении штата Массачусеттс. Уже тогда он был достаточно благоразумен, чтобы не спрашивать значение этих слов у Ленки.

# # #

Сидя в одиночестве, я продолжал сочинять японское трёхстишие. Но выходила лишь какая-то ерунда:

в жаркой ночной тишине

что ты точишь напильником,

о лягушка?!

Дальше наслаждаться этими запилами не хотелось. Я вынул из холодильника пиво и позвонил Наташе в Пенсильванию. Говорят, что Тельцы – очень практичные люди. Одна моя знакомая даже называла меня «подлым Тельцом» за то, что я вечно изображаю эдакого хаотичного поэта-художника, но при этом из всякого базара извлекаю пользу. Вот и сейчас, поболтав о том, о сём (у них тоже пили пиво и играли в карты), я «кстати-о-птичках» спросил, как по-английски «напильник».

–А тебе-то нафига? – удивилась Наташа.

Я рассказал про конкурс хайку и про загадочную древесную лягушку.

–Класс! Но как будет «напильник», я не знаю. Погоди, тут есть одна американская русская…

Через минуту трубка снова задышала:

–Слушай, она не знает, что такое «напильник». Пойду у соседей спрошу.

Пока она ходила спрашивать, я сидел и слушал, как гудит вентилятор и как неведомая зверушка пилит неведомое дерево на берегу ручья.

– Напильник будет «файл»! – сообщила Наташа, вернувшись к трубке. Она учащённо и эротично дышала. Небось бежала всю дорогу, блондинистая моя, подумал я с удовольствием.

Мы поболтали ещё немного, и я оправился спать, сожалея, что Наташа всего в двух часах езды и при этом недоступна, поскольку я ленюсь сдавать на права, а сама она редко приезжает, вся в учёбе. Лягушка-напильник продолжала скрежетать, но в конце концов я уснул.

# # #

В пятницу мы пошли к соседу Майклу пробовать его самодельное пиво. Я долго думал, что взять в подарок соседу: то ли пачку «Беломора», то ли чудовские спички. Остановился на «Беломоре», потому что мало ли что. В прошлом году, сразу после приезда, я подарил зашедшему ко мне соседу спички. А он мне на следующий день притащил в подарок тяжеленный огнетушитель. Я уже потом сообразил – может, это не сосед ко мне заходил, а какой-нибудь пожарный инспектор? Пока ещё не понимаешь язык, все они на одно лицо.

Узнав про наш планируемый поход на пиво, к нам с Чессом присоединился его двоюродный брат Сэм. Он адвокат, очень серьёзный мужик. Даже когда мы в прошлые выходные купались в водопаде, съезжая на задницах по большим плоским камням, у Сэма было такое лицо, будто он сейчас скажет: «Ваша честь, обратите внимание на эти скользкие водоросли…»

Но, кроме шуток, Сэм не дурак. Работка у него такая, что дураком быть просто нельзя. Он мне однажды рассказывал про своё последнее дело: лошадь на скачках сломала ногу, и её владелец судился с администрацией ипподрома. Так Сэм полгода изучал анатомию лошадей, чтобы выиграть этот процесс. А когда он приезжал в прошлый выходной купаться, я видел у него в бардачке книжку о бабочках, но все же постеснялся спросить, что за дело на этот раз.

Говорить с ним о загадочной твари, поселившейся за нашим домом, я тоже вначале не собирался. Тем более что пить мы начали у Майкла в подвале, где вообще не слышно никаких звуков снаружи. Однако там мне быстро надоело. Американцы почему-то пьют пиво стоя. Невзирая на это, я обычно всегда нахожу, куда пристроить задницу. Но в подвале Майкла все было как будто подстроено к моему приходу: совершенно не на что сесть, кроме ледяного цементного пола и холодных бочек с пивом.

И главное, стоило мне об этом заикнуться, как они сразу потребовали рассказать ещё чего-нибудь о диковинных обычаях русских. Начался очень длинный разговор, во время которого я пытался объяснить, почему мы в Питере греем пиво зимой:

–Летом жарко, так?

–Так.

–В кайф выпить холодного пива, так?

–Так.

–А зимой холодно, так?

–Так.

–В кайф выпить подогретого…

–Ни за что! Пиво подогретое не бывает! Представь, Алекс – ты на пляже, жара… и ещё пиво горячее! Бр-рр!

–Блин, но это же летом, когда жарко, так?!

–Так.

–Но зимой же холодно, так?!…

И опять по кругу, всё сначала. В конце концов Сэм тоже понял, что разговор зациклился, и предложил пойти на воздух. Мы вышли с пивом на задний двор и, стоя над ручьём, любовались природой. Сэм увидел невдалеке дерево с белыми цветами и тут же сказал его название. Которое я тут же забыл, но зато спросил:

–А слышишь – вот это? Будто наждачкой по камню. Всю ночь мне спать мешало! Чесс говорит, это лягушка.

–Маловероятно. Лягушки так не орут. Я думаю, насекомое. Или даже птица, – ответил грустно-задумчивый Сэм. И почему-то добавил:

–А ты слышал, как кролики верещат, когда их режут? Ужасный звук, правда?

Я промолчал. Я не слышал, как верещат кролики.

–Вот, кстати, ещё одно интересное явление, – продолжал Сэм, отхлебнув пива. – Похоже, Майкл приучил свою собаку не срать на своей территории!

Действительно, лохматый Твелвгейдж уютно примостился прямо за нашим домом. Ограды между дворами не было, но пёс Майкла верно вычислил, что у нашего дома – чужая зона, а значит, можно гадить вдоволь. Закончив, он подхватил зубами свою любимую «летающую тарелку», которую перед этим заботливо положил перед собой на землю, и убежал. А я на всякий случай запомнил место, чтобы не вляпаться.

# # #

В выходные скрежещущая «не мышонка, не лягушка» отошла на второй план. Конец пятницы вообще не зафиксировался: в рамках культурного обмена я показывал американцам, как делается пивной пунш. Тот самый, про который мой приятель Жора обычно рассказывал так: «А потом кто-то сделал этот пунш. Не помню только, кто…»

Субботу и воскресенье мы провели на Дип Крик, где учили Лиз, племянницу Чесса, нырять с мостков под плакатом «Купаться запрещено». Я лишь раз вспомнил про загадочное существо-напильник, когда по пути обратно Чесс на скорости 100 миль в час высунул в окно автомобиля руку с губной гармошкой. Получилась совершенно шизовая музыка ветра. И мне сразу пришло в голову – а может, нет у нас за домом никакого особого существа? Просто ветер так шумит, треплет какой-нибудь сухой листок между сучьев.

Но в этот вечер я все равно ничего не слышал, по возвращении домой сразу заснул как убитый. Свежий воздух, купание, ну понятно.

Зато в понедельник! Я пришёл с работы усталый, поел булки с молоком, послушал старый «Аквариум» и лёг спать. Вернее, только лёг. В душном ночном воздухе, под аккомпанемент скрипачей-цикад выводил своё соло одинокий напильник. Закрыть окно было бы просто самоубийством: вентилятор, стоявший на подоконнике и тянувший свежий воздух, был единственным спасением от жары. А когда-то я думал, что он гудит! Да по сравнению с этими наждачными звуками вентилятор был просто шёпотом любимой девушки!

Я провалялся без сна ещё полтора часа, обдумав всё, что только можно обдумать, если лежишь в тридцатиградусную жару на полосатом пододеяльнике и слушаешь надрывающуюся за окном лягушку или кто там ещё.

В третьем часу я не выдержал и спустился вниз. На кухне сидел Мэт и ел разноцветные макароны. Увидев меня, он заржал. Наверное, решил, что я иду звонить. Месяц назад ночью, когда я лежал на полу в прихожей и разговаривал по телефону с Маринкой, вернувшийся из бара Мэт перешагнул через меня и пошёл спать; встав в полвосьмого утра и спустившись вниз, он обнаружил, что я всё ещё лежу в прихожей и разговариваю; он тогда сразу спросил, не дам ли я ему на минуточку телефон – позвонить в дурдом; но я успокоил его, сообщив, что говорю не с Россией, а всего лишь с Северной Каролиной.

–Проклятая древесная лягуха! – объяснил я свою теперешнюю бессонницу. – Ни хера не даёт спать!

–Take my gun and take care, – предложил Мэт.

–Не, лучше молочка попью. Может, засну.

–It might help, too.

Но поднимаясь в спальню, я вновь услышал… Все окна в доме были открыты, и казалось, под каждым сидит пьяный сантехник и перепиливает толстую трубу мелким рашпилем. Я передумал возвращаться и вышел на улицу.

Ага, вот оно что! Их уже двое! Немного поодаль от первого источника звука завёлся второй. И они, суки, теперь переговариваются! Шрых, шырых-шырых… Шрых, шырых-шырых… Я попробовал подойти ближе, но передвигаться в темноте по колючим кустам оказалось непросто.

Абзац! Царь Природы. На рубеже XXI века. В одних трусах на берегу ручья, в третьем часу ночи. Жертва напильникофобии. Разозлившись, я схватил горсть камней и запустил ими на звук. Потом ещё очередь – по второму.

Странные звуки смолкли. Под ласковое пение цикад я вернулся в дом. Мэт оторвался от разноцветных макарон:

–Did ya show them bastards where Russian crayfish stay the whole winter?

–Типа того.

Я поднялся в спальню и лёг. Как хорошо! Только цикады и вентилятор. Однако…

Блин, мне опять не спалось! Я понял, что лежу и думаю о древесной лягушке. Почему она кричит каждую ночь? Почему замолчала? Может, я убил редкое животное или помешал ему искать подругу? А может, это всё-таки не животное, а какое-то странное явление природы? Бывает, деревья от мороза трещат. Интересно, трещат ли они от жары?

Тишина со слащавыми цикадами раздражала чем дальше, тем больше. Я снова встал и, стараясь идти тихо, вернулся к ручью. В воздухе висела какая-то безнадёжность и пустота.

Я пнул ногой булыжник. Он скатился в ручей и булькнул в воде.

И тут меня осенило. Я поднял два плоских камешка, успев подумать, что если меня сейчас увидит Мэт… («Знаешь, Джоди, наш русский совсем того. Ошизел парень без баб совершенно. Прикинь, выхожу ночью на веранду, а он у ручья голый стоит. И в каждой руке – по здоровому камню…»).

Да хер с ним, с Мэтом. Пусть дивится на загадочную русскую душу. Я потёр камни друг о друга. Нет, не так. Повернул один камень ребром и снова потёр: над ручьём раздалось «шырых-шырых». Потом ещё раз.

И тут в отдалении – метров пятьдесят – раздался ответ.

«Зараза!», вслух сказал я и почувствовал, что мой рот против воли растягивается в улыбку.

Напильник шырыхнул снова, уже значительно громче. Неожиданно для самого себя я размахнулся и швырнул камень в его сторону. Звук опять смолк, и тогда я пошёл спать.

Под крылом

Наверное, это всё из-за «Макдональдса». Не то чтобы я такой уж ярый антиглобалист, но тут грёбаные бигмаки явно сделали своё грязное дело.

Когда в Москве открыли первый «Макдональдс», мы с приятелем Андрюхой поехали его смотреть. До этого мы пару раз ездили в Москву поесть пирожков, так что турпоход в первый американский фастфуд был вполне логичен: а чего ещё в Москве делать? Отстояв огромную очередь, мы слопали по паре обедов с бигмаками и залили всё это парой литров молочных коктейлей с привкусом жвачки.

В общем-то нам понравились в этом заведении только две вещи. Во-первых, большая буква «М» в логотипе, яркий ориентир единственного туалета на всей Тверской. Во-вторых, красивая тёлка в форменной одежде, которая стояла на выходе и говорила всем «до свиданья, до свиданья!» Вдохновлённые её улыбкой, мы решили ещё немного приобщиться к цивилизации. И полететь обратно в Питер на самолёте. С детства мы слышали много хорошего о стюардессах.

Сразу после взлёта багмаки дали знать, что им не нравится «Аэрофлот». Бигмаки пошли назад. Шли они медленно, c трудом продираясь через вязкий молочный коктейль. Я блевал все сорок пять минут полёта. Во время коротких перерывов я смотрел в окно, на болтающийся под крылом бигмак луны – и к горлу снова подкатывались мои собственные бигмаки.

Сначала я блевал в салоне. Андрюха тем временем познакомился с двумя моделями, сидящими перед нами. Он показывал мне жестами, что дело клеится, и если я перестану блевать, мы неплохо проведём время. Девушки, возбуждённые полётом, тоже всячески радовались знакомству и совали мне какие-то лечебные конфеты, от одного вида которых мои бигмаки просто переходили от футбола к волейболу. Единственное, что я смог сделать для своих собеседников, это уйти в туалет – где меня и дальше рвало с той же силой.

В туалете я и приземлился. Всю дорогу домой через заснеженный Питер я думал о Гагарине. Я представлял себе американского посла, который с грустью произносит: «А у нас это делают только с обезьянами…»

# # #

Когда я учился в школе, на уроках этики и психологии семейной жизни нам рассказывали, что такое импритинг. Это когда у тебя не получилось с первой женщиной, и из-за этого ты комплексуешь со всеми остальными. Подозреваю, что с самолётами та же хрень.

Сначала я решил, что просто никогда больше не буду летать. Однако человек, не живший за рубежом, не может быть настоящим патриотом. А я люблю всё настоящее, мне надо всё посмотреть и сравнить, как тому Левше из сказки Лескова. Эта сказка вообще – лучший тест на патриотизм. Что у нас помнят про Левшу псевдо-патриоты? Блоху подковал! А что блоха потом сломалась, они обычно забывают. Как и о том, что настоящий патриотизм Левши – в самом конце, когда он за границу съездил и сравнил. «Скажите государю, что англичане ружья кирпичом не чистят!»

Поэтому я стал летать дальше, одновременно пытаясь вывести методы защиты от самолётного ужаса. В частности, обнаружилось, что «туда» я практически всегда лечу без страха и упрёка. То ли предвкушение новых патриотических открытий за рубежом перешибает все фобии, то ли у нас вдоль границ какие-то страхогенераторы расставлены, не знаю. Но туда без проблем, как правило. Даже забавно: всё такое маленькое внизу.

А вот обратно… Как там было про Штирлица? «Его рвало на Родину»?

Моя первая попутчица в первом рейсе оттуда честно пыталась мне помочь. То, что она – настоящая англичанка, я понял сразу после того, как она не поняла мой американский английский. Но через полчаса полёта мы всё-таки нашли общие слова. Ей было лет тридцать, и у неё было настоящее английское чувством юмора («я летаю к мужу в Нью-Йорк, это гораздо лучше, чем если бы он летал ко мне»).

Увидев, как меня трясёт от страха, она дала мне одеяло («это не для тепла, а для психологического комфорта»). Потом ещё дала мне джину («я вообще не пью, но в самолётах это помогает»). Я показал ей свои пастели, мы поговорили о художниках («почему мужчины так любят рисовать лилии?»). Всё шло нормально.

Но уже у самого Шеннона англичанку понесло. Видимо, из-за джина. На самом деле, все пилоты – алкоголики, как бы между прочим сообщила она. И добавила, что у неё есть знакомый пилот, который вообще никогда не садится за штурвал трезвым. Страшно же, goddamn it! Проверки? Бросьте, Алекс, какие проверки! У них, у пилотов, давно налажена система обхода. Принял чувак пол-литра на грудь, и идёт в свой самолёт через потайную дверку, чтоб никто не увидел. У них таких дверок целая куча. Вот недавно котик, потерявшийся в самолёте, налетал 94 тысячи километров за 10 дней, пока его не поймали случайно. Да что вы опять трясётесь, Алекс, давайте-ка я вам ещё налью…

Второй раз возвращаясь из Штатов, я решил напиться по её совету. Однако мысли о ещё более пьющих пилотах сильно портили настроение. Вдобавок самолёт так долго кружил над Франкфуртом, что после приземления у меня начались вестибулярные сбои. Оказавшись на земле, я непроизвольно начал выписывать такие же спирали, как только что делал самолёт. И врезался в стеклянную стойку с коньяками в «дьюти-фри».

Время остановилось – я видел, как с верхней полки медленно падает огромная бутыль. И даже разглядел ценник: у меня ни разу в жизни не было на руках такой суммы. К счастью, в школе нас учили не только этике и психологии семейной жизни – мы там ещё в футбол играли. Я инстинктивно выбросил вперёд ногу, поймал бутыль на носок сапога и аккуратно скатил коньяк с ноги на пол.

Через два года похожий трюк с замедлением времени использовали в фильме «Матрица». Но тогда, в 1996-м, чопорные немцы этого не оценили: из магазина я вышел под гробовое молчание полусотни зрителей и упал в чью-то тележку с багажом. Родина встретила меня выборами, там почти победили коммунисты. В автобусе, катившем из аэропорта в город, я заметил, что у всех людей на часах совершенно разное время.

# # #

Возвращение из Праги было ещё шизовей. В последний день я познакомился с замечательной компанией пражских русских, и в честь Дня Победы провёл с ними всю ночь за изучением местных лекарственных средств. «Шпок» – это версия ерша: водка с пивом, но пива больше, надо накрыть ладошкой и сильно встряхнуть, чтобы всё содержимое стакана превратилось в пену, и немедленно выпить. «Божков» – это такой местный ром с коньячным привкусом. «Фернет» напоминает то ли ликёр «Ванна из Таллинна», то ли лекарство пертуссин. «Рапид» – это такое… короче, тёмное в бутылке.

Прага – это бутылка Клейна: если оказался в последнюю ночь один около Карлова моста, то куда не иди, всё равно попадёшь в этот бар на Уезде. Карина – это девушка с камешком в левой ноздре. «На поле танки грохотали» – это песня, популярная у пражских девушек весной…

В начале шестого я вспомнил, что надо лететь домой, и неспеша отправился в отель за вещами. Было тихо, улицу перед отелем переходил ёжик. Он услышал мои шаги и побежал прятаться на обочину. Свернулся там в шарик среди одуванчиков. Замаскировался! Пока я с ним беседовал, чуть не опоздал на самолёт.

И главное, не успел ничего выпить! Вот уже выруливаем на взлётную, а я только-только выхватываю бутылку, мысленно повторяя себе, что по статистике самолёт – самый безопасный вид транспорта, самый безопасный, сука, самый…

Посреди взлётной полосы самолёт останавливается. Командир корабля сообщает по громкой связи, что полёт задерживается на полчаса, потому что надо заменить «адну электроницку часть». Я выглядываю в окно и вижу двух суровых мужиков в оранжевых куртках. На их лицах написано, что прошлой ночью они тоже изучали лекарственные препараты. Один из этих митьков начинает херачить кувалдой по крылу. Другой в промежутках между ударами суёт в крыло какие-то жёлтые проводки. Я моментально трезвею – на этом киберпанке мы сейчас полетим?!

Через полчаса командир говорит, что им надо заменить весь авиалайнер. Ага, то-то же! Всех просят выйти из самолёта. Самым безопасным видом транспорта оказывается бар пражского аэропорта. Я провожу там три часа в полной безопасности. Водка-кофе, водка-кофе. У чехов есть странное блюдо «салат из окурков», им можно закусывать что угодно.

В какой-то момент я обнаруживаю себя уже в другом месте, хотя тоже в кресле. Две тётки в красных жилетках стоят в проходе и делают зарядку. Потом голос со странным акцентом говорит: «Сичас ми вам пакажим, как надивать кисла-радную маску». Кажется, я попал в дурдом, где лечат веселящим газом!

Тётка в красной жилетке надевает на пару секунд жёлтую маску. Сразу становится заметно, как ей полегчало. Она перестаёт делать зарядку, зато наклоняется ко мне и интимным голосом – я сразу оказываюсь возбуждён не хуже, чем уголовное дело прокурора Скуратова – говорит на ломаном английском: «Сэр, вы сидите у аварийного выхода, в случае аварийной ситуации вам надо будет открыть…»

«Ага!!!» – радостно соглашаюсь я. Вот молодец, что напомнила! Я как раз начал замечать, что ситуация в этом дурдоме близка к критической. А другого выхода, похоже, действительно нет. Вдоль стен идут два ряда круглых окошечек, в которые не пролезешь. Подводная лодка! Дурдом на подводной лодке, надо же придумать такой садизм!

Выглядываю в круглое окошечко. Мать честная, да это ещё и летающая подводная лодка! В круглом окошечке кружится что-то вроде рекламы стиральных машин: летают хлопья пены и огромные белые лифчики. Меня начинает мутить. И мне приходит в голову, что если я вовремя сблюю, то буду в безопасности.

Эта странная новая религия охватывает меня целиком. Я оттягиваю карманчик на впередисидящем кресле. Где-то тут должен быть блевательный пакетик… Ага, вот и он! Только уж больно маленький, такого и китайцу не хватит. Но уже некогда размышлять, известная сила уже тянет за нитки марионетку, сидящую в моем желудке…

…и лишь в самый последний момент я замечаю на конвертике надпись «ПОМОГИТЕ ДЕТЯМ! ВЛОЖИТЕ СЮДА ВАШИ ПОЖЕРТВОВАНИЯ В ЛЮБОЙ ВАЛЮТЕ». Поздно, товарищи дети. Другой валюты у меня нет, зато вот этой – через край.

# # #

После этой истории я целый год никуда не летал. Но патриотизм настоящего Левши продолжал свербить где-то внутри. Я мечтал побывать в Англии, и даже 11 сентября не убило мою мечту. Она только усилилась. Стало ясно, что хитрые англичане действительно чистят ружья чем-то особенным, раз у них такого не происходит.

Странности начались ещё на нашей стороне, когда рейс на Лондон задержали на три часа. Аккурат перед этим объявлением я выпил 150 грамм коньяка «Реми Мартен», что должно было обеспечить мне хорошее настроение на взлёте. В общем, получилось не как в Праге, а ровно наоборот – коньяк уже внутри меня, а самолёта ещё нет.

Тем не менее, во время блужданий по аэропорту я сделал удивительное открытие: за те же деньги, что я потратил на рюмку в баре, можно купить пол-литра в дьюти-фри! Я купил бутылку коньяка и сел прямо напротив бара, чтоб всем было завидно.

В следующий миг я был уже в Лондоне. Прямо как в песне Цоя: «Я проснулся в метро, когда там тушили свет». Весь полёт – полный провал в памяти. За исключением одного просветления: я уже сижу в самолёте, рядом стоит какой-то крепкий мужик в форме и называет меня «террористом номер один». При этом он очень широко улыбается, давая понять, что это шутка. Однако суть его намёков – я должен пересесть в другой салон. Улыбчивый человек говорит, что в другом салоне мне будет уютнее.

Я отвечаю, что я бы с удовольствием, но никто из моих соседей не хочет, чтоб я уходил. И тут же в ответ раздаётся истерический крик нескольких десятков глоток: «Хотим, хотим!!!»

После этого опять провал. Потом я просыпаюсь в пустом самолёте. Рядом только коробка с нетронутым ужином. На выходе прохожу сквозь строй стюардесс. Самые красивые спрашивают, как я себя чувствую. Я смотрю на них и осознаю, что все стюардессы на самом деле маленькие. Просто они всегда над тобой, когда ты лежишь в кресле. В этом их главная сексуальная тайна.

В Лондоне я нашёл красную телефонную будку, позвонил Ксюше и сказал, что мой рейс немного задержался. Она ответила, что я ей уже звонил. И уже рассказывал про задержку, и что всё классно и вокруг много красивых девушек. Причём звонил с мобильного телефона. Последнее удивило меня больше всего: у меня в те годы ещё не было мобильника.

Но главное – не было и никакого самолётного страха! Просто провалился весь страх вместе с памятью. Сначала мне это ужасно понравилось. Но отложенная расплата наступила в тот же день. Поскольку меня сразу повезли на экскурсию, я умудрился поблевать у всех главных достопримечательностей британской столицы. Ночью перед отелем, где меня рвало последний раз, я понял, отчего так нервничали мои соседи по самолёту.

И вот тогда я принял совершенно неправильное решение. Я решил не пить во время отпуска и на обратном пути тоже. И зря, потому что на трезвую голову нервы мои обострились в Лондоне до предела. Всю неделю меня нервировало небо Лондона, полное самолётов. Как не поднимешь глаза, всегда два самолёта в небе. И сразу тошнит.

Зато опуская глаза, я всюду видел арабов. Лондон происходит от «Лада», сказал экскурсовод в первый же день. Это почти как Ладен, да. И вся обслуга в этом городе – либо обычные арабы, либо индусы (бородатые арабы), либо негры (загорелые арабы), и совсем немного – панковатые белые, говорящие по-итальянски (просто больные арабы).

Шофёр нашего экскурсионного автобуса был негром, но это ничуть не облегчало жизнь. Один раз я вышел с ним покурить, и он проникся ко мне доверием: «После взрывов стало мало работы – американцы боятся лететь… Но я всё равно за Талибан! Ха-ха, шутка!» От таких шуток я нервничал ещё больше, потому что 11 сентября случилось всего месяц назад.

Отвлечься на технические достижения британской империи тоже не вышло. Оказалось, например, что британский умывальник удобен только для стирки носков. А для мытья рук он непригоден совсем: одна рука сразу обжигается из горячего крана, а другая рука мёрзнет в ледяной воде из второго крана. Что сказал бы лесковский Левша, если бы узнал, что англичане даже в XXI веке ещё не изобрели смеситель?

Или вот: решил я там пройтись по широко разрекламированному Мосту Тысячелетия. А он закрыт! Подъехавший на велосипеде полисмен объяснил: «Ну да, это же мост следующего тысячелетия.»

В музее науки видел первый компьютер, дифференциальную машину Бэббиджа. Это нечто среднее между гидравлическим прессом и фрезерным станком. Как говорится, в карман не положишь.

И всё это несовершенство техники опять же как-то подспудно напоминало о возможных проблемах с самолётами. Беззаботные белки махали мне на прощанье лапками со скамеек Кенсингтонского парка, а я шёл и спрашивал у них – кто же из нас первый упадёт вдребезги на Тауэрский мост? «Don't cry for me, Palestina», отвечали белки с арабским акцентом.

Взвесив все «за» и «против», я всё-таки залез в обратный самолёт абсолютно трезвым. Радостный голос командира корабля сообщил, что в Питере пурга.

Первый час я выдержал. Рядом сидела старушка лет восьмидесяти. Очень весёленькая, благо ей уже всё равно, и даже наверное забавно умереть в воздухе. От неё я как-то подзарядился оптимизмом. Сидел и спокойно размышлял о том, может ли при авиакатастрофе сохраниться флэш-карточка в моем любимом карманном компьютере «Псион», который сделали хитрые англичане, не чистящие ружья кирпичом. Если в воду упадём, не сгорит. Но с другой стороны, намокнет… А если в снег? Пожалуй, да, лучше в снег. Там как раз пурга.

Вдруг проходит мимо какая-то девица и идёт вперёд, аккурат к кокпиту. А я как раз в начале салона сижу. Девица проходит в этот тамбур, который перед кабиной пилотской, и начинает биться в стены, прямо как взбесившийся перфоратор. Неожиданно перед ней распахивается дверь, и она вваливается прямо к пилотам – вижу синее небо у них за лобовым стеклом.

«Ой, – говорит девица, – а где у вас туалет?»

«Вы ошиблись этажом, хе-хе!», – говорят весёлые пилоты «Аэрофлота». По-моему, они уже поддали.

Весь мой оптимизм как рукой сняло. Вспомнилась англичанка. И даже стало ясно, почему террористами становятся именно арабы. У них же пить нельзя! А трезвый человек в таком самолёте – это кранты. Я просто чувствую, как ко мне подкрадывается это желание: вскочить в пилотскую дверь, которая прямо передо мной хлопает на ветру, схватить пилота за шею и закричать: «Хватит махать крыльями, мудило! Садись уже!»

Но разум все-таки не оставил меня, подсказав одно упражнение. В общем-то ничего особенного. Берёшь картинку, которая крутится у тебя в голове. Например, картинку падающего самолёта. И мысленно заливаешь её чёрной тушью. Стараешься добиться полной темноты в сознании. Оно, естественно, не сдаётся и подсовывает тебе какую-то другую картинку. Или просто мысль. Как правило, по ассоциации с предыдущей. А ты и её заливаешь полной темнотой. И так далее.

Примерно через четверть часа я надрочился гнать цепочку образов с огромной скоростью. При этом обалденно активизировалась память: вспоминал имена случайных знакомых многолетней давности, какие-то сценки из глубокого детства – в общем, всё то, что человек вспоминает обычно перед смертью. Иногда цепочки застопоривались, когда отдельные образы пытались зависнуть в сознании надолго (тот же падающий самолёт возвращался ещё дважды). Но я просто начинал в таких случаях новую цепочку.

В конце концов увеличение скорости кадров привело к состоянию управляемого сна. Сюрреалистический фильм собственной памяти. Чётко осознаю при этом, что сижу в кресле. Удивительно, до каких широт расширяется сознание в экстремальных ситуациях.

Но перед самой посадкой страх всё-таки догнал меня. В очередной раз призывая темноту, я с ужасом обнаружил, что гаснет весь свет в салоне. За окном что-то вспыхивает, самолёт ныряет вниз, и в салоне тут же начинают звонить три мобильных телефона. Какой-то ребёнок позади меня весело орёт:

«Мама, это наш город там внизу? Ух ты, как он быстро приближается!»

Я изо всех сил вцепляюсь в подлокотники. И сразу как-то так отвлечённо, стайкою наискосок, пролетает мысль: даже если мы падаем, я ещё успею задушить тех уродов, которые не отключили мобильники. И этого маленького мудака позади. Да и маму его, пожалуй, тоже – чтоб не возила таких невоспитанных детей в таком тонком транспорте, как самолёт, где любая неправильная мысль может повлиять на работу приборов. Не говоря уже о звонках мобил. Не говоря уже о террористах, которые могут так же легко зайти в кокпит, как и в туалет. На следующий день в Нью-Йорке упал ещё один самолёт, кстати.

# # #

У многих наверняка возникнет вопрос – а почему бы тебе не обратиться со своей фобией к специалисту? Беда в том, что все встречавшиеся мне психотерапевты были больше похожи на людей с проблемами, чем на врачей. Может, мне просто не везло. Хотя подозреваю, что всё гораздо хуже. Есть у меня такая дурная способность: быстро докапываться до дыр в человеческой психике, до этих маленьких незатянутых узелков, за которые дёрнешь – и сразу начинает распускаться весь тёплый свитер. А у психотерапевтов за такими узелками обычно скрывается нечто даже более дырявое, чем у обычных людей.

Та же фигня и с религиозными деятелями. Хоть ты тресни, но вот не встретил я пока человека, который верил бы так хорошо, что мне тоже захотелось бы поверить. То есть я даже согласен, что наш мир живёт по законам некой динамической гармонии, и что падения отдельных самолётов приводят к созданию новых, ещё более надёжных самолётов, и в целом добро торжествует. Однако эти идеи ничуть не успокаивают, когда я представляю, как этот железный гандон перестаёт стоять по ветру и расплющивается об землю вместе со мной внутри.

Но одну попытку воспользоваться советом психотерапевта я всё-таки сделал. Исключение это случилось потому, что девушка-психотерапевт была малознакомой, а пара наших встреч – мимолётны, по работе, без всяких личных вопросов и взаимокопания. В перерыве между деловыми разговорами, за чашкой кофе, я в шутку обмолвился о самолётных страхах. А она столь же отстранённо сказала нечто про контроль дыхания.

К тому моменту я около года занимался айкидо в одном неплохом питерском клубе, где в большом почёте были дыхательные упражнения. К слову сказать, в московских айкидо-клубах, где мне довелось заниматься потом, об этих упражнениях как будто вообще не слыхали; в одном из них, когда я проделал такую штуку на разминке перед тренировкой, очень известный руководитель клуба очень авторитетно сказал мне, что «у нас тут не цигун» и что «только у вас там в Питере могут такой херней страдать».

Но питерские уроки я запомнил хорошо, а деревенский снобизм москвичей научился игнорировать ещё со времён первого посещения ихнего «Макдональдса». И когда девушка-психотерапевт обмолвилась о контроле дыхания в самолёте, я сразу просек – ага, дышать животом мы умеем.

И полетел показывать молодой беременной жене Египет. Прямо как тот Иосиф.

В ту сторону получилось просто отлично. Даже несмотря на то, что самолёт попал в зону турбулентности как раз в тот момент, когда молодая беременная жена послала меня на хер – в ответ на моё требование перестать ходить по салону. Я плюнул на жену и начал работать над собой. Сначала просто дышал животом, я потом вообще представил, что я на семинаре Фудзиты-сенсея, и четыре часа с закрытыми глазами мысленно крутил все приёмы, какие только мог вспомнить. В результате даже момент посадки не заметил.

Обратно, как всегда, было труднее. Нет, ислам я не принял, но некоторые его плюсы ощутил в этот раз особенно сильно, когда снова оказался в кругу соотечественников, да ещё накануне христианского праздника. На контрасте, так сказать. Всё-таки десять дней жил в Египте среди непьющих. С утра покурили кальян с Миной, потом Кобаль напоил нас свежевыжатым тростниковым соком, мы бодренько доехали до аэропорта – и вот она, Родина, уже здесь: бутылки, бутылки, бутылки…

Соотечественники нажираются ещё до взлёта, придумывая самые удивительные поводы. Один тип встаёт последи салона и начинает орать, что в Новосибирске уже Рождество и надо это отметить. Потом приходит стюардесса и громко сообщает, что одному из пассажиров стало плохо – поэтому, мол, нет ли у кого-нибудь из пассажиров… водки! И так ещё четыре часа.

Сначала я думал, что меня минует чаша сия. Соседнее кресло пустовало до самого взлёта, и я уже собрался было спокойно заняться своими дыхательными техниками, невзирая на окружающее Рождество… Увы! Как только самолёт поехал, пришёл сосед. Причём ладно бы просто с коньяком, можно было бы отказаться. Нет, сосед был с коньяком и лицом Кевина Спейси. Вылитый Спейси, прямо с планеты «Ка-Пэкс». И даже не спрашивает, буду ли я, потому что и так понятно – кто же не будет с Кевином Спейси…

После пятой рюмки моё мысленное айкидо напоминало «Матрицу», а мой мысленный Фудзита-сенсей превратился в хомяка из мульфильма «Чип и Дейл спешат на помощь». Но вот парадокс: ещё через полчаса таких упражнений я совершенно протрезвел, в то время как Кевин Спейси вырубился и уснул у меня на плече.

Однако трезвость моя была неспокойной. Хотя это было по-своему интересное состояние. В нём я понял, что у меня родится сын, а не дочка (так и вышло), что надо бросать пить (почти вышло), и ещё много чего. Но во время посадки я все равно оторвал подлокотник кресла.

# # #

На этом можно было бы и закончить историю моих отношений с авиацией. Добавить только, что будущее – за хорошими дыхательными упражнениями и полезными пищевыми добавками, или в крайнем случае – за доливками. И ещё напомнить, что существуют другие, очень даже приятные виды транспорта: шведские паромы с шикарным шведским столом, двухэтажные английские автобусы, гондолы Венеции и лодки Нила, римское метро и венская конка… И даже возвращение из-за границы на родину может быть приятным – если речь идёт, например, о поезде Минск-Петербург.

Да, всё это верно. Но есть ещё кое-что. Сейчас расскажу.

Как-то ранней весной, гуляя в пустом петергофском парке, я увидел в небе маленький жужжащий треугольник. Вольно или невольно, но минут через десять я вышел к пирсу – туда, куда шёл на посадку этот мотодельтаплан. Он снизился над замёрзшим заливом, сел на лыжи и поехал по заснеженному льду в мою сторону.

На пирсе стояли два мужика и женщина. «Хотите покататься?», спросил один мужик. Сумма, которую он назвал, была в точности такой, какая лежала у меня в кармане. «Не знаю», сказал я. И понял, что на самом деле очень хочу, но…

Когда я уже собрался отойти, треугольник с моторчиком подъехал к пирсу и остановился. В люльке сидел пилот в очках и пацан лет шести. «Мама, это круто!» сказал пацан, вылезая из люльки и подходя к женщине. Я вернулся и забрался на его место. Машинка покатилась и взлетела. Она поднялась над парком, стало видно даже вокзал Старого Петергофа.

Странно, но никакого слепого ужаса в этот раз не было. И даже не тошнило. Хотя «Боинги» наверняка безопасней, чем эта летающая раскладушка, которая на виражах трещала и хлопала матерчатыми крыльями. Но зато, в отличие от полёта в железном гандоне «Боинга», тут я видел, куда лечу. И чувствовал себя вроде как одним целым с этой раскладушкой. И наверное, если научиться управлять такой штукой, летать будет вообще не страшно. Надо просто самому быть пилотом, а не бигмаком.

Вот потому я и завёл себе этого воздушного змея. У него не одна управляющая леска, как у обычных, а целых две. Да и сам по себе он такой формы, что позволяет крутить совершенно шизовые вещи в небе. Нет, у нас такие не продаются. Пришлось в Испанию слетать. Ну да, страшно. А что делать.

Белая глина

В твоём домашнем телефоне

были счастливые семёрки,

целых четыре из семи.

И он обычно отзывался

смешным «алё» и звонким смехом,

мне сообщавшим: «Вот опять

ты вытащил меня из душа!»

Потом рассказывался новый

сон или жизненный момент.

Теперь твой телефон сменился:

в нём нет семёрок, лишь четвёрки.

Три из семи. И на вопрос

хозяйка дома отвечает,

что будешь позже, что ушла

ещё вчера. Что передать?

Не говорить же старой дуре

про сон и про «алё» смешное…

«Ну в общем, передайте ей,

что скоро прилетает в город

один специалист по душам,

кто сам течёт. Она поймёт».

Она должна была уехать вечером. Это уже было решено, мы всё обсудили и просто зашли посидеть к Андрюхе после репетиции. Мы пили пиво и пели последнюю песню, мишкиных «Ангелов», когда началась гроза. Ливень был жуткий, шум воды глушил гитары, капли долетали аж до середины сразу потемневшей комнаты. Окно пришлось прикрыть – и посидеть ещё. К платформе пришли уже в сумерках. Оказалось, что электричек не будет до утра: молния долбанула в линию электропередачи где-то около Нового Петергофа.

–Я возьму тачку, – заявила она.

–В такое время? Знаешь, сколько это будет стоить?

–Могу пешком пойти, прямо по шпалам. Ты ведь знаешь, я могу!

–Молнии будут бить по этим шпалам прямо перед твоим носом. Тебе мало грозы, которую мы устроили своим пением?

–Всё равно пойду.

–Ну иди.

Тут она и расплакалась, в первый раз со дня моего приезда. Не надо было мне злорадствовать. Несколько минут назад, когда мы подходили к платформе и Андрюха перенёс её через большую лужу, она остановилась и неожиданно сильно-сильно поцеловала меня. Так, как делала это раньше, спокойно и при всех. Казалось, это не я, а она была человеком, который вернулся домой. Я даже не думал, что она всё ещё может так вот разреветься. Или так хохотать, как хохотала сегодня на репетиции. За время моего отсутствия она не изменилась внешне, но внутренне стала немножко другой. Более опытной, что ли. Пожившей. «Моя бывшая подруга совсем повзрослела…»

А теперь вот – нате вам. Прямо как вырвало.

–Да не реви ты! – успокаивал Мишка. – Это ж гроза. Стихия, бля! И в некотором смысле, знамение. Я вот к родной жене доехать не могу!

Успокоилась она быстро. Подозрительно быстро, сказал бы я-нынешний. Пять минут слёз, ещё пять минут молчаливой ходьбы, один звонок маме с инструкцией «на-случай-если», и вот уже готово резюме: «Тогда купите мне Балтику-тройку».

Только разве же я-тогдашний всё это подсчитывал? Андрюхины байки и мишкины песни, пиво и курица, приготовленная по возвращении в общагу – всё путём, всё как раньше, вплоть до незаметного исчезновения моих приятелей, оставивших нас вдвоём в андрюхиной «двойке». Вода ещё капала на пол с подоконника, соседи сверху ещё только предлагали выпить за женщин – а она уже была рядом, она была просто чудо, и я до сих пор отчётливо помню её худую спину и ложбинки на ягодицах…

Но я-нынешний, конечно, вспомнит и о другом. Это скользкое ощущение, что тебе отдались «по старой памяти». Ощущение, в котором даже и не поймёшь, что главное: то ли снисхождение к тебе за прошлые твои подвиги, то ли слабость женщины перед привычкой, то ли даже способ проверить на прочность свой новый мир?

Полностью это развернулось утром, когда по дороге в город она наговорила мне гадостей, уже чувствуя себя виноватой перед своим «Сашенькой»:

–Если хочешь знать, я от него в 25 раз больше удовольствия получаю, чем от тебя!

Это было сказано, чтобы разозлить, ударить. Но прозвучало как-то оборонительно, вроде детского «сам дурак». Меня больше удивило число 25. Оно-то с какого потолка? Номер проехавшего мимо трамвая? Критический возраст? Рифма к «опять»?

Но видимо, именно тогда, с выкриком этого магического числа, прошло её первое впечатление от встречи, и началась борьба за то «тихое счастье», в которое я вломился столь неожиданно. Ах, какой негодяй! Нет, она была не прочь встретиться, но совершенно иначе! Постоять на платформе, к которой подходит «скорый», с замиранием сердца и чистой слезой переждать, пока он пронесётся мимо, без остановки, без остановки… но уж никак не этот вот Голливуд, когда поезд вдруг сходит с рельсов и въезжает в здание провинциального вокзальчика. Теперь, с утра, набежали трезвые мысли, эдакие работяги в оранжевых куртках, бросились чинить провалившуюся крышу бедного вокзала и ставить меня на место, на запасной путь, на роль интересного, но случайного любовника, который скоро уедет.

По дороге от метро к дому она вспомнила, что я давно не читал стихов. И даже это пыталась использовать – мол, ты и сам теперь другой, некуда возвращаться. В ответ я прочитал ей прошлогоднее:

подожди меня чуть-чуть

ты не то чтоб очень жди

с грустной рифмой про дожди

просто оглянись на путь

что остался за спиной

и в последнем свете дня

подожди чуть-чуть меня

там, за городской стеной

нет меня – тогда забудь

не скучай, не размышляй

шпорь коня и уезжай

только подожди чуть-чуть

–Интересно. – Она задумалась. – Ты вроде бросаешь человека в этом стихе. А с другой стороны, даёшь ему свободу выбора – ждать или не ждать. Это сложнее, чем просто «жди меня, и я вернусь». С такой свободой очень тяжело…

Розу, которую я подарил ей в первый день после приезда, она оставила у меня. Вернувшись домой, я вынул цветок из таза с водой и поставил в бутылку из-под «Каберне». Роза простояла ещё дня четыре, потом засохла. Но даже засохшая, она осталась единственной в квартире вещью, на которой мой взгляд мог остановиться без нервного скачка за окно.

Я всегда недолюбливал эту квартиру. А пока был в Штатах, её к тому же обчистили. Тут и красть-то было нечего, кроме книг. Зато без них, прикрывавших углы и царапины, это помещение стало действовать на меня удручающе. Два похожих на гробы шкафа, родительский чёрно-белый телевизор, оклеенные совковыми обоями стены и очень низкий потолок цвета немытой кастрюли из-под кипячёного молока…

В общем, ничего странного в том, что я не выбросил засохшую розу, а повесил её на люстру.

# # #

Две следующие (следующие не в хронологическом порядке, а в порядке памяти, что выплёскивается сейчас в блокнот, хотя приличная love story должна предлагать события в последовательно накаляющемся повествовании, небольшая такая повесть, самое «актуальное» где-то в третьей четверти, с оригинальными деталями, а ближе к концу как бы лёгкий прыжок мысли в сторону, на ветку за окном, либо ещё какой-то литературный трюк, некое обдуманное издевательство над деревцем сюжета – например, определённый отрезок времени выбрасывается, и соединение оставшихся кусков даёт это дурацкое «трагическое щемление»… но нет же, я просто переношу на бумагу историю нескольких встреч с одним человеком в месяце июле такого-то лета; историю, которая странно организована моей памятью и заведомо ею искажена, ведь в памяти моей, как в коробке с рыболовными принадлежностями, есть множество вещей, собранных и расположенных вроде бы хаотично, но связанных друг с другом тонкими запутанными лесками, которые тоже хранятся в этой коробке и имеют привычку соскакивать с катушек, цепляясь за всё подряд, и когда ты дёргаешь одну из них, то вытягиваешь любимую, чуть заржавевшую блесну-«черноспинку», и разглядывая её, забываешь, что полез в коробку совсем за другим, за ниппельной резиной для велосипеда, которая хранится там же, ведь из неё ты делал «кивки» для зимних удочек, и не заводить же специальную коробку для кивков, а «черноспинка» между тем тянет за собой ещё что-то… и главное, я совершенно не знаю, что потянуло за эту леску сегодня – может фраза с урока французского или волос на раковине рядом с забытыми часиками только что приехавшей в штаты наташи с которой мы выпили прошлой ночью бутылку merlot привезённую из cофии где я сутки болтался в ожидании нью-йоркского самолёта и курносая телефонистка-болгарка в паршивой гостинице была единственным человеком который говорил со мной по-русски безо всякого комплекса оккупанта в отличие от халдея из бара в пулково-2 который не хотел брать у меня стобаксовку потому что она какая-то сырая и я ответил blow me она просто лежала в заднем кармане джинсов понюхай если не веришь и тут же сам попадаю в ужасно вонючий нью-йорк где эта зелёная рогатая тёлка стоит посреди воды с мороженным в правой руке и учебником права в левой и нужен ещё целый год чтобы на собственной левой пальцы снова разбились о струны когда рок-группа соседа-американца пришла репетировать в наши апартаменты и я спел им мишкину тихуюзлость и своего соседскогопса вдыхая запахтравы который они оставили вовсехкомнатах и который я чувствуюдажесеичас несмотряна работающийвовсювентилятор) – короче, две следующие наши встречи связаны с её вторым молодым человеком, Сержем.

Уже само упоминание этого, как она выразилась, «мальчика для психотерапии», сильно пошатнуло романтическую картину неожиданной измены: оказывается, любимому мужчине и без моей помощи регулярно наставляли рога. Тем не менее, когда мы встретились втроём у выхода из «Маяковской», она всё-таки растерялась, попытавшись схватить за руки сразу обоих.

Я усмехнулся, она тоже, но с каким-то жалобным «ты-же-понимаешь» взглядом. И вот ведь парадокс! – человек, который знает и видит больше, должен уступить и сыграть «просто старого знакомого», чтобы помочь бедной блондинке, запутавшейся со своими мужиками.

Даже обидеться не удавалось, настолько комизм ситуации и любопытство пересилили скучное чувство собственника. Я шёл слева от них, засунув руки в карманы и разглядывая прохожих, временами отдаляясь метра на два и пропуская между ними и мной ручейки встречных пешеходов – предполагая, что именно так, а не под ручку, ходят «просто старые знакомые». Она тем временем весело щебетала с Сержем, который, кстати, оказался довольно статным и кудрявым парнем.

В баре Money-Honey, когда Серж отправился за пивом, я доверительно сообщил ей, что жизнь в Америке научила меня различать симпатичных не только среди женщин, но и среди мужчин. И Сергей, по моим наблюдениям, был вполне ничего. «И довольно неглуп для своих двадцати с копейками», добавил я вслух, а про себя продолжил: «Чего же ты со мной-то развязаться никак не можешь?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.