Николай Андреевич Черкашин
Бог не играет в кости

© Черкашин Н.А., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Уважаемые читатели!

Спешим сообщить, что начиная с книги, которую вы сейчас держите в руках, все последующие издания серии «В сводках не сообщалось…» будут выходить в новом современном внешнем художественном оформлении. Не скроем, менять привычное, давно апробированное всегда трудно, к тому же серия эта – известная (выпущено уже около 50 наименований) и ее книги о Второй мировой войне неизменно пользуются популярностью у любителей остросюжетного жанра. Тем не менее, посоветовавшись с маркетологами, специалистами книжной торговли, дизайнерами, решили попробовать. Что из этого получилось, судить вам. Ждем ваших замечаний и предложений по адресу: 129337, Москва, а/я 63. Издательство «Вече» или по электронной почте: kichin@veche.ru

От издательства

Военные консультанты – генерал-лейтенант танковых войск А.В. Наумов, профессор Г.А. Биржевой.

Автор выражает искреннюю признательность Дмитрию Егорову (Калининград), Николаю Быховцеву (Волковыск), Ольге Цейкало (Зельва), Ольге Швыкиной (Москва), Александру Дударенку (Минск)Ы, Дмитрию Козловичу (Волковыск), Станиславу Адасику (Слоним), Ларисе Бибик (Брест), Александру Каркотадзе (Брест), Андрею и Елене Воробей (Брест), Владимиру Лигуте (Гродно), Валерию Черепице (Гродно), Евгению Страшинскому (Сморгонь) за помощь в сборе материалов для этого романа.

Эльвире Соловьевой (Черкашиной)

Часть первая. Любисток-41

Есть имена, и есть такие даты, —
Они нетленной сущности полны.
Мы в буднях перед ними виноваты, —
Не замолить по праздникам вины.

Александр Твардовский

Вместо вступления

Начиная этот роман, я так и не определил – кто же в нем главный герой? Скорее всего, героев несколько, то есть, выражаясь языком математики, их множество. Некое множество. Еще точнее – это подмножество известных величин, а второе подмножество со многими неизвестными составит как бы фон первому.

Итак, главный герой здесь – это подмножество действующих лиц, заключенных в точные рамки «Белостокского выступа», который просуществовал всего два года (с 1939 по 1941) и который весьма глубоко вклинивался со стороны СССР в государственное тело Третьего рейха. Его, этот выступ, можно было бы назвать «Белостокский треугольник» с городами-«углами»: Гродно-Волковыск-Ломжа. Были и другие углы, которые делали его наложением нескольких треугольников с иными географическими точками, и тогда это был бы уже шестиугольник, «звезда Давида» или по определению геометров – «полигон». И этот термин, наверное, наиболее соответствовал положению вещей – полигоном он и был для размещенного в нем могучего воинства.

Некоторые историки называют его «клином». Немцы – «белостокским балконом». Генерал Голубцов определял его как «белостокскую подкову». А по сути дела это был плацдарм для 10-й армии РККА – великого множества с двумя подмножествами известных и неизвестных героев… И плацдарм довольно коварный, который при старании противника мог стать «белостокской западней». Мысль эта вызывала у властителя «клина», «балкона», «подковы» генерал-майора Константина Голубцова зубную боль. И порой не фигуральную, а самую настоящую, поскольку в силу своей постоянной занятости и перегруженности командующий 10-й армией уже год не садился в кресло дантиста. А правый коренной доводил его порой просто до отчаяния. Поначалу на помощь приходила жена, Анна Герасимовна: она снимала острую боль народными средствами. Константин Дмитриевич с детства боялся завывания бормашины. Ничего не боялся, три войны прошел, а сверления зубов боялся…

– На, приложи кусочек сала… Ты бы все-таки сходил к зубному!

– Да у нас в госпитале одни зубодеры.

– Тут в частном секторе такая искусница есть. Она мне пломбу ставила. Хочешь, свожу тебя к ней?

– Как-нибудь сходим. А пока – по службе полный завал!

Глава первая. Лучший дантист Белостока

Агния Станиславовна Свирепчик, она же, по первому мужу, Рейснер, она же, по второму… Да просто Агнешка. Лучший дантист Белостока. Ей тридцать три года, она красива – природная блондинка с голубыми глазами. Крылья породистого носа повторяли красивый вырез чуть пухлой верхней губы. Ее зубы напоминали яблоневые лепестки – такие же ровные и белые.

Статная, с горделивом поставом головы. И эти ноги, столь высоко открытые белым халатом – стройные, легкие, быстрые, созданные для бегства от фавнов и сатиров. Но не от настоящих мужчин.

Как же велись на нее мужчины! А она почти ничего для этого не делала, если не считать заботу о хорошо ухоженных волосах и те простые, но хорошо продуманные наряды: где-то в обтяжку, где-то с напуском, с деликатным разрезом на юбке (а то и с двумя сразу!), смелые, но в рамках приличия декольте. Грудь у нее была красивая, не тронутая губами младенца, и Агнешка умела подавать ее, как подают десертный торт.

Она хорошо помнила фразу из Библии «В волосах женщины ее ночь». Шелковое золото ее волос в три неотразимых волны сбегало на ее плечи.

А как она умела носить юбки! Ношение юбки – это особая статья искусства женского обольщения. Она любила строгие черные полотнища, которые при всей своей строгости так изящно подчеркивали ее бедра и опускали мужские взгляды к коленям, которые хоть и были прикрыты подолом, но опытный глаз всегда мог понять, сколь округлы они и чувственны. Особенно хорошо смотрелись такие юбки с коротеньким, сильно приталенным белым халатиком, в котором она принимала пациентов.

Уроженка Белостока, она училась зубоврачебному искусству в Варшаве, стажировалась в Кенигсберге и весьма преуспела в этой столь важной отрасли медицины. В свои немногие годы Агнешка дважды побывала замужем (слава богу – бездетно), сменила добрую дюжину любовников, гражданских мужей и прочих претендентов на ее сердце и руку… Анализируя свой жизненный опыт, она вывела формулу идеального мужчины. Сокращенно она называлась МИМ – «Мой Идеальный Мужчина». По молодости лет она воспринимала мужчин как приятное дополнение к своему телу и не более того. И то, что так восхищало поэтов и романтиков, она уподобляла индукционной катушке со снующим в ней железным сердечником, от которых бегут не электромагнитные волны, но волны наслаждения. Однако с годами это чисто гедонистическое понятие дополнилось новыми качествами. Мысленно она рисовала себе набор необходимых мужских качеств, как привыкла рисовать схемы зубов верхней или нижней челюсти. В понятие верхнего ряда она включала три обязательных достоинства – М.З.Б. Идеальный мужчина должен быть могущим – «М», он должен быть знающим – «З», знающим то, что неизвестно ей, то есть быть интересным собеседником. И, наконец, ее идеал должен быть бесстрашным – «Б», не бояться жизненных невзгод, угроз, врагов.

В тридцать лет она добавила к этому «верхнему ряду» достоинства нижнего ряда, которые могут быть или могут не быть, но очень желательны, и без которых ее идеал будет неполным. Это «Ю» – чувство юмора, которое идет от бесстрашия, и качество «П» – преданность. И все это, разумеется, на основе практического здоровья, не отягощенного плохой наследственностью и зубными проблемами (протезами – пометила она в скобочках). Всего пять зубов, пардон, обязательных качеств: М.З.Б.Ю.П. Она попыталась составить из них мнемоническое слово, но ничего путного не получилось. «МЗЮБП, ПЮЗБМ… Тогда она заменила „З“ – знающий на „У“ – умный. Тогда получилось МУЗЮП, ПУЗЮМ. ЗЮМБУП… Она писала стихи и любила играть со словами и с мужчинами. Но тут с аббревиатурой у нее ничего не получалось.

Одни ее поклонники были и могущими и мужественными, но они не обладали знаниями, которые делали бы их интересными собеседниками – „крепкие примитивы“, определяла она их. Другим не хватало бесстрашия и решительности, то есть они не могли разорвать тяготившие их семейные узы и сделать свой выбор в пользу Агнешки. Третьи оказывались слишком заумными и к тому же „слабо могущими“.

Своего МИМа – более-менее соответствующего этим канонам – она встретила в Кенигсберге, в университетской клинике: он сел к ней в кресло с запущенным кариесом. В учетной карточке было записано: Вальтер Хаске, 1910 года рождения, преподаватель университета…»

Вальтер обладал энциклопедическими знаниями почти во всех областях, которых они касались потом в своих разговорах за чашечкой кофе. О его мужественности свидетельствовали два шрама – на левой щеке и на шее, которые он получил не на дуэлях буршей, а на фронте под Верденом вместе с Железным крестом. Он владел тремя языками помимо родного немецкого – французским, английским и польским. Но покорил он ее сначала своей неутомимостью в любовных поединках. Немного портила его излишняя серьезность и даже некоторая угрюмость, Вальтеру не хватало юмора, умения подтрунивать над собой или подшутить над другими, и к тому же, как потом выяснилось, он не проходил и по качеству «П» – преданности. И тем не менее, когда Вальтер Хаске, доцент кафедры экономики, предложил Агнешке вместе бороться против общеевропейского врага – «московского жидобольшевизма», она приняла его предложение, поскольку именно этот враг обрушился на Польшу 17 сентября 1939 года в самый пик войны с немцами и в день рождения Агнешки. Этот враг вошел в Польшу с востока, тогда как с запада и севера ее терзали дивизии Гитлера. Вальтер по умолчанию не был поклонником фюрера. В глазах Агнессы он представлял некую очень засекреченную патриотическую организацию, которая пыталась противостоять напору «жидомасонства» с Востока. Она никогда не слышала слово «абвер», а Вальтер никогда не произносил его вслух. Просто и в Германии, и во Франции, и в Англии действовало немало скрытых патриотов, которых кровно, так же, как и ее, волновала судьба захваченной и разделенной Польши.

Как хотелось Агнешке не расставаться с Вальтером, но ей пришлось согласиться с доводами своего МИМа и вернуться в некогда родной Белосток. Вернуться для того, чтобы помогать Вальтеру и его друзьям вести разведку среди оккупантов. Вальтер обещал приехать к ней при первой возможности, а пока помог найти ей квартирку с зубным кабинетом, открыть частную практику. Агнешка без проблем – в бурном потоке беженцев и переселенцев, сновавших по обе стороны новой границы – перебралась в Белосток и поселилась в еврейском районе Ханайка, рядом с базаром и кладбищем.

Итак, Белосток – столица польского, а ныне белорусского Полесья, Агнешка Свирепчик, дантист высшей категории. Ну и еще загадочный Вальтер Хаске, который вел свою подопечную в новой и опасной жизни почти что за руку…

Глава вторая. Палица Геракла

«За морями, за горами, за широкими долами, против неба на земле…» стояла могучая современная армия. Стояла она точно между Минском и Варшавой (а по большому счету между Москвой и Берлином); стояла, нацелясь на столицы Восточной Пруссии и новообразованного генерал-губернаторства, в которое превратилась покоренная Польша – на Кенигсберг и Варшаву.

Корпуса, дивизии, полки 10-й армии РККА обретались вовсе не за горами и морями, а скорее за широкими долами, густыми лесами и топкими болотами. И не было на всем огромном пространстве от полесских болот до мурманских скал, от Бреста-Вильно-Риги-Таллина-Ленинграда и Мурманска, – более многочисленной и современной группировки, чем эта армия о пяти корпусах. Пять корпусов – соединений из нескольких дивизий – входило в эту армию: два стрелковых (1-й и 5-й), один кавалерийский (6-й) и два механизированных (6-й и 13-й) да еще авиационная дивизия впридачу. Командовал всем этим мощным воинством бывший поручик царской армии и генерал-майор советской, человек богатырского телосложения – Константин Дмитриевич Голубцов.

И когда он собирал свою «дружинушку» на совещание, перед ним представали пятеро верных «нукеров»-комкоров, пятеро генерал-майоров: Рубцов, Гарнов, Никитин, Хацкилевич и Ахлюстин – один краше другого. Все пятеро прошли суровую закалку в былых и недавних войнах – Германской, Гражданской, Японской, Испанской, Финской… Однако никому из них не посчастливится пережить сорок первый год. Вся пятеро войдут в анналы истории с простреленными сердцами и черепами…

* * *

В ходе «сентябрьской войны» 1939 года 206-я пехотная дивизия вермахта захватила Белосток, но, в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа, вынуждена была оставить его и отойти на оговоренный в документе рубеж.

22 сентября 1939 года в Белосток, так же как и в Брест, оставленный немцами, вошли советские войска, сначала казаки, а за ними краснозвездные танки и пехота. Вошли без выстрелов, как было в Гродно, вошли в полном походном порядке и встали на постой в покинутых польскими солдатами казармах, в военном городке, заняли аэродром, железнодорожную станцию, помещения пожарной команды, здания телеграфа, почты…

Встречали их с хорошо сдержанным любопытством, а на некоторых улицах и с цветами. Многие горожане толковали меж собой: «лучше русские, чем немцы». Другие возражали: «Но то же большевики! Те самые, которые рвались в Варшаву в двадцатом году!». «Ах, оставьте! Двадцать лет прошло. Все быльем поросло. У большевиков теперь новые враги – немцы». «То есть полная бздура[1]! – сердились опоненты. – Гитлер стал другом Сталина. А поляки как были для москалей врагами, так ими и остались! Так что мы теперь между двумя жерновами!» «Поживем – увидим…» Кухонные споры перерастали в ожесточенные дебаты между местными коммунистами и вернувшимися с фронта офицерами Войска польского.

«Как вы можете, говорить, что советы лучше немцев?! Немцы честно войной пошли, а советы нам в спину ударили!»

«Тогда скажи, почему они вместе с Гитлером не пошли на Польшу первого сентября, а тянули аж до семнадцатого? Почему пятого не пошли, десятого, а именно семнадцатого?» «Поговорка есть: русские долго собираются, да быстро едут. Собиралсь, как всегда, долго». «Глупство, панове, глупство!.. Пошли на Польшу спустя полмесяца, когда уже и Польши не было, когда правительство нас бросило и наутек в Румынию и Францию ушло». «Советы с немцами заодно Польшу поделили! Как и при Екатерине». «Потому и поделили, что наши правители не страну укрепляли, а свои виллы!»

* * *

Бывший дворец князя Браницкого украшал сердцевину Белостока, и за свою красоту в стиле барокко был прозван горожанами «полесским Версалем». В пейзажном парке сохранились павильон для гостей, арсенал, оранжерея и другие здания.

На вершине дворцового портика изнемогал под тяжестью земного шара Геракл, а фасадную браму – врата парадного входа – обозначали две мраморные фигуры все того же Геракла, в одном случае убивающего лернейскую гидру дубовой палицей, в другом – побеждающего немейского льва. Всё было в тему: гидра – естественно, гидра мировой буржуазии, а лев, несомненно, британский, ждали своего сокрушителя, своего Геракла. Генерал Голубцов по своему росту и комплекции вполне мог претендовать на роль советского Геркулеса с дубиной в виде мощнейшей армии. Эта мысль посещала Константина Дмитриевича всякий раз, когда он входил во дворец, ставший штабом самой крупной в округе армии. И каждый раз он подтрунивал над собой: «Гераклом можешь ты не быть, но командармом быть обязан!»

Из всех подвигов Геракла по душе Голубцову был тринадцатый, когда перед сражением со львом герой провел ночь с пятидесятью дочерями царя Феспия и всех их порадовал своей мужской силой. Когда же Константин Дмитриевич посвятил в этот подвиг члена военного совета армии дивизионного комиссара Дубровского, тот, во-первых, был весьма удивлен познаниями командарма в мифологии, а во-вторых, пообещал поменять статуи непристойного героя на фигуры воинов РККА – танкиста и пехотинца.

– Вот только наверху его оставим, – рассуждал главный политический руководитель армии, – поскольку он изображает угнетенный пролетариат, на котором держится весь земной шар.

Но руки до претворения в жизнь плана монументальной пропаганды у Члена Военного Совета (в обиходе – ЧэВээС) – так и не дошли.

* * *

Иногда Голубцов и в самом деле сравнивал себя с античным богатырем, когда садился за стол с мощной кипой накопившихся за два-три дня служебных бумаг. Право, то были самые настоящие авгиевы конюшни, привести которые в порядок не смог бы, наверное, даже Геракл… Тем более что античный грек был, наверняка, неграмотным.

Самый исполнительный в мире адъютант капитан Василий Горохов безмолвно выкладывал на стол командарма стопу директив, указаний, приказов, сводок, донесений, планов, служебных записок, телеграмм, инструктивных писем, таблиц, схем, графиков…

– Ну, Скарабей-разбойник, какой же ты мне навозный шарик сегодня прикатил!

Горохов виновато улыбался, понимая, как озаботил шефа столь увесистой кипой.

Рядом с креслом командарма дремал штабной пес Бутон, всеобщий любимец, и взволнованно побивал хвостом массивную ножку кресла в виде львиной стопы. Он всегда чувствовал настроение хозяина и умел поднять его, если оно было невеселым.

Эту беспородную, но весьма хитроумную собаку, помесь карликового пуделя с тибетским терьером, Анна Герасимовна подобрала прошлой зимой в Москве в Лефортовском парке, привела в дом, прикормила. Как объяснил потом ветеринарный врач, Бутона использовали для обучения щенков бультерьера и других бойцовых пород как живую мишень. Задиристые щенки трепали его, рвали, кусали, душили. А чтобы жертва не попортила им шкуры, Бутону вырвали клыки и когти. К тому же у него были сломаны два ребра, и он был сильно простужен. Сердобольная Анна Герасимовна не могла оставить такого страдальца без помощи. И через три месяца замечательного ухода Бутон выздоровел, отъелся, у него срослись ребра и выросли новые когти. Клыки не прорезались, но он прекрасно обходился и без них, поедая овсяные каши и мясной фарш.

Из-под черных косм тибетского терьера торчала задорная пуделиная мордочка. Жизнерадостный пес прошел суровую школу жизни, но не утратил веселого нрава.

В его жилах текла кровь тибетского терьера – и это в ней загорались и охотничий азарт, и тяга к странствиям, к бегу впереди хозяина навстречу неизвестности. Но кровь карликового пуделя, увы, размывала его бойцовские порывы, влекла к комнатному теплу и подстольному уюту. Обе крови в его венах струились как бы навстречу друг другу, и от того, ток какой из них преобладал в данный момент, Бутон либо отважно мчался на врага, либо заискивающе плясал на задних лапах, выпрашивая кусочек колбасы. Одно слово – полукровка. Но при всем при том пес обладал таким природным обаянием, что редко кто удерживался, чтобы не потрепать мохнатого длинношерстного меньшого брата. Когда Анна Герасимовна увидела в парке худого продрогшего пса, подозвала его к себе, и когда зимний ветер, разворошив шерсть на морде, открыл два больших карих собачьих глаза, полных тоски и страданий, сердце ее не выдержало, она обняла собаку и сказала:

– Все! Теперь ты будешь жить у нас. И нарекаю тебя Бутоном, потому что ты похож на только что распустившийся бутон черной хризантемы.

Без собаки дом не полон.

* * *

Однако надо было работать с бумагами. Настал час. Голубцов тяжело вздохнул и предложил адъютанту, словно перед ним лежала карточная колода:

– Сними!

И Горохов снимал «на счастье» первый пласт бумаг. Голубцов громко читал название документа:

– «Дополнения к организации и тактике санитарной службы в войсковом тылу»… Это начмеду… Далее «Окружной сбор высшего начсостава с полевой поездкой…» Это мне.

«Контрольный план проведения учений…» Это Ляпину, пусть мозгой шевелит, на то он и начальник штаба… Далее… «План подготовки и пополнения комсостава запаса для полного отмобилизования армии по военному времени». Это опять мне… А это что такое?

Инструкция начальника ветслужбы РККА «О ранней диагностике беременности у сук». Так… Это Бутону. И письмо это тоже ему: «Присылаем вам для полевых испытаний несколько образцов противогаза для служебных собак с новым выдыхательным клапаном, а также инструкцию по противочумной вакцинации почтовых голубей»!!! И все это я должен утверждать, подписывать, контролировать?! Да они там, в Москве, сами не очумели часом?! Василий, я тебя очень прошу, бумаги подобного рода мне на стол не клади. Отправляй сразу начальникам соответствующих служб.

– Вы же сами сказали, всю входящую документацию – на стол.

– Не надо понимать все в буквальном смысле слова. Я тебе доверяю проводить предварительную сортировку… Так, а что там за кирпич за пазухой ты мне припас?

– Это вчерашняя почта.

– О, мама родная!.. Пошли пить чай!

Чай они пили в комнате отдыха, выгороженной старинными ширмами в глубине обширного кабинета. Чай заваривал повар столовой высшего начсостава старшина Бараш. Родом из Баку, он хорошо знал вкусы шефа, потому и назывался в шутку шеф-поваром. Знал, что заваривать надо только азербайджанский чай до темно-каштанового цвета, подавать его в турецком стаканчике «армуду» – в виде стеклянного тюльпана, и подавать такой чай надо с шакер-бурой – пирожком из песочного теста с протертым миндалем и медом. Все эти восточные изыски Голубцов познал во время службы на Кавказе. Там он стал настоящим гурманом и знатоком грузинских вин и армянских коньяков.

Голубцов знал толк в жизни, не боялся ее превратностей, поскольку верил в свою неизменно счастливую звезду.

Сюда, в Белосток – «на Десятую армию», он был переведен из Москвы, из военной академии имени Фрунзе. В академии Голубцов занимал одну из ведущих должностей – начальника кафедры войсковых операций и слыл хоть и кабинетным, но толковым стратегом. Имел небольшой опыт командования дивизией. Надо думать, что вождь, полагал, что самую сильную армию Западного округа должен возглавить человек, хорошо сведущий в оперативном искусстве. Пусть наладит там все по новейшим канонам военной науки. А стратегию разрабатают в Генеральном штабе. Чем-то иным назначение доцента на столь высокую полководческую роль объяснить трудно. Да Голубцов и не затруднял себя этим, понимая, что к чему…

Глава третья. Белосток. Вид из фаэтона

Белосток красив в любое время года, но особенно поздней весной, в начале июня, весь в сирени и жасмине. Но главным цветочным символом столицы Полесья становился скромный желто-зеленоватый цветок – любисток. Местные колдуны и знахарки почитали его как приворотное любовное зелье, равно действующее как на юношей, так и на девушек, как на женихов, так и на невест, как на мужчин, так и на женщин…

Любисток – и все тут сказано…

Белосток отдаленно напоминал Голубцову его родной Петровск в саратовском понизовье Волги – такой же уютный зеленый городок с неспешным течением провинциальной жизни. Улицы с булыжными мостовыми, двух-трехэтажные домики с черепичными крышами всех оттенков терракоты, с балкончиками в затейливых кованных оградках, с жардиньерками[2], с фикусами и домашними лимонами в кадках…

По первому уличному впечатлению, вся «столица Полесья» сплошь состояла из магазинов, лавок, костелов, базаров, аптек, синагог, меняльных контор, кавярен[3], киосков, кирх, харчевен, церквей, афишных тумб, корчем, швален[4], обувных, часовых, ювелирных и прочих мастерских… И все это в липах, тополях, кленах, каштанах. И все это на берегах неширокой неспешной речки Бялы, увенчанной мостами, обрамленной городскими садами и парками. По городу еще раскатывали фаэтоны и «американки», уступая дорогу немногочисленным автомобилям, автобусам и грузовикам, большей частью с военными номерами.

Голубцов однажды – выдался редкий воскресный час – усадил Анну Герасимовну в фаэтон, запряженный двумя мышастыми кониками местной лесной породы – невысокими в холке, с темным ремнем по хребту. Кучер – старик в солдатской «рогатувке» и черном кожаном жилете – оказался замечательным гидом. Он провез своих пассажиров по всем главным улицам Белостока, рассказывая и показывая то дом, в котором останавливался Наполеон, то здание бывшей масонской ложи, то плебанию XVIII века – дом ксендза кафедрального собора Успения Пресвятой Богородицы – и сам собор, построенный веком раньше в стиле маньеризма. Архитектурные стили определяла Анна Герасимовна, мечтавшая когда-то стать искусствоведом. Поездку они завершили у входа в парк Планты, который раскинулся рядом с дворцом Браницких и который за чистоту воздуха местные жители называли «зелеными легкими Белостока», а сам Белосток почитался как «зеленые легкие всей Польши».

В конце XVIII века, прочитала Анна Герасимовна в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, город был выкуплен у потомков князя Климентия Браницкого прусским королем и вошел в состав Пруссии. Но уже через несколько десятилетий был передан Бонапартом России после разгрома Пруссии и после перемирия, заключенного на Немане. А после разгрома Наполеона Александр l вернул деньги за дворец своему другу, королю Пруссии Фридриху-Вильгельму lll… Такая вот была непростая история у этого простого с виду города.

Анна Герасимовна была в восторге от той часовой поездки в фаэтоне и всегда напоминала о ней вечно занятому мужу: «Ведь смог же ты однажды прокатиться со мной по городу?!» Увы, он смог это сделать всего лишь однажды…

Для генерала Голубцова Белосток был город-штаб. Здесь и до революции располагался штаб западных войск империи, поскольку Белосток находился тогда не в автономном Королевстве Польском, а на территории самой России в одной из самых западных ее губерний – Гродненской. Рядом с Белостоком проходила и таможенная граница, отделявшая Королевство Польское от Великого княжества Литовского, а позже и от Российской империи. Царское правительство посчитало выгодным сделать из автономной Польши как бы «свободную экономическую зону». Именно тогда в Белостоке так хорошо развернулась промышленность, которая работала на российский рынок, защищенный таможенным барьером от конкуренции товаров Западной Европы. Город стал центром текстильной промышленности, стремительно вырос и развился, втягивая в себя капиталы торговцев и промышленников.

Лишь в 1918 году Антанта передала Белостокский регион воссозданной Польше. Через двадцать один год Белосток и белостокское воеводство снова вернулись в состав России, точнее, СССР, еще точнее – став самой западной областью Белорусской Советской Социалистической республики. Стал, но надолго сохранил отпечаток чужого города. Башни ратуш, пожарных каланчей, костельных звонниц придавали ему заграничный вид: не то прусский, не то померанский. Общий колорит Белостока был скорее всего литовско-польским: на его афишных тумбах и через год после воцарения советской власти все еще трепетали на ветру обрывки реклам, объявлений, плакатов «польского часу», приглашавшие на гастроли варшавских театров или призывавших к оружию против германских интервентов. Поверх них были наклеены агитки, зовущие на выборы в городской и областной советы депутатов трудящихся…

* * *

В Белостоке Константин Дмитриевич Голубцов чувствовал себя князем большого военного стана, даром, что пребывал в этой роли всего несколько месяцев. Да, в здешнем Полесье он был и Бог, и Царь, и воинский начальник. Городские власти – облсовет и облисполком, подчиняли свою деятельность интересам 10-й армии, и хотя секретарь обкома ВКП(б) товарищ Кудряев и пытался смотреть на генерала сверху вниз, все же вскоре понял, что с Голубцовым лучше быть союзником, нежели соперником. Чуть что, даже любая хозяйственная просьба – надо звонить генералу. Не зря за Голубцовым, как, впрочем, и за его предшественником генералом Черниковым, закрепилось негласное прозвище – «генерал-губернатор». Однако «генерал-губернатор» отнюдь не кичился своим положением и с удовольствием принимал у себя и областное, и городское начальство, как партийное, так и советское. И все животрепещущие проблемы решал не за столом своего роскошного кабинета, а в прикабинетной комнате отдыха за низким столиком на гнутых ножках в стиле рококо. Разумеется, не за пустым столиком. Напевая слегка переиначенную песенку «Ах, Тамара, городок…», Голубцов доставал из укромного шкафчика бутылку десятилетнего коньяка «Ахтамар» или в более простых случаях той же выдержки грузинский «Греми». И никто еще из сановных визитеров не отказался от дегустации редчайших в Белостоке напитков.

Весьма неглупый от природы, хваткий до знаний, он умел обращать на себя внимание начальства и стремительно шел в гору. И всякое лыко было ему в строку.

Участвовал в боях на Восточном фронте в Сибири, в 1921 году – в Тифлисской операции. С июля 1921 года командовал бригадой курсантов в Отдельной Кавказской армии. С февраля 1933 года – командир (с августа 1935 одновременно и военный комиссар) 22-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского военного округа.

Кавказ вошел в его жизнь и миропонимание. Так что Голубцов умел принимать вышестоящих начальников и всевозможных инспекторов. Никто из них никогда не отказывался от душистых бараньих котлет или от шашлыка на ребрышках под ледяную русскую водку со льдом или под грузинский коньяк – кто что пожелает. То было воистину кавказское гостеприимство – не зря же Голубцов закончил школу прапорщиков в кахетинском городе Телави, где и усвоил замечательные традиции грузинского застолья. Ах, Телави, древняя столица Кахетинского царства, как щедры твои винные подвалы, как кипучи твои алазанские вина, как величественен твой восемьсотлетний платан! В Телави был похоронен отец Вождя – Виссарион Иванович, погибший здесь в пьяной драке. Конечно, Телави вызывал у Сталина безрадостные чувства, то ли дело Гори, где тоже находилась школа прапорщиков. Но учиться именно там – не случилось. А жаль… Так или иначе, но Голубцов и тосты умел произносить на грузинском. И за столом Константин Дмитриевич производил особенное впечатление на высоких гостей, когда поднимал бокал за товарища Сталина, и произносил здравицу в честь вождя на его родном, грузинском языке.

И никто из высоких проверяющих начальников, разумеется, не заглядывал на хоздвор роты обслуживания армейского штаба и не вникал в напряженную жизнь скотного двора с двумя дойными коровами, тремя свиньями и полдюжиной баранов. Коровы поставляли к столу командарма, а также в салон для высшего комсостава парное молоко, сливки и творог, любая свинья в нужный момент могла превратиться в шедевр колбасно-ветчинной кулинарии, а баран – в шашлык, котлеты или плов на курдючном сале. Вся эта походно-полевая ферма могла быть в считанные минуты загнана в скотовоз на шасси грузовика-трехтонки и следовать в штабной колонне туда, куда подскажет военная необходимость. Представитель партии, всегда стоявший за его спиной, дивизионный комиссар Дубровский снисходительно относился к гастрономическим излишествам командующего.

А еще Голубцов знал толк в русской бане и с младых ногтей любил влажный аромат дубового или березового веника. И куда бы военная фортуна ни забрасывала его, повсюду он отыскивал либо готовую баньку, либо «организовывал» новую. Именно в банных застольях рождалась та движущая сила «войскового товарищества», которая возносила генерала Голубцова все выше и выше.

18 марта 1941 года генерал-майор Голубцов был назначен командующим 10-й армией Западного особого военного округа, а 27 марта 1941 года он отпраздновал свое 45-летие в Белостоке с присущим ему размахом. К этому юбилею Голубцов, что называется, вошел в тело, погрузнел, стоячий воротничок кителя не охватывал шею, и на него свешивались брыли, однако он не был занудой, умел быть кунаком и больше всего ладить с начальством, понимать его с полуслова и даже предугадывать эти полуслова…

* * *

Приняв армию и объездив Белостокский выступ вдоль и поперек – от Августова до Нура, от Осовца до Чижева, от Остроленки до Волковыска, Константин Дмитриевич пришел к выводу, что противнику в его военной вотчине делать нечего. Увязнет в затяжных боях на любом участке пограничного обвода, а раз увязнет, замедлится, то тут же получит мощный удар из глубины выступа, где сосредоточен, упрятан броневой кулак армии. Именно так была построена оборона Выступа: по краям стрелковые дивизии обоих корпусов, подкрепленные армейской артиллерией, а в центре – танковые дивизии. Стальной кулак в мягкой перчатке. Да не в такой уж и мягкой, скорее – в ежовой рукавице. А еще в резерве – кавалерийский корпус, который незамедлительно пойдет в первый же прорыв, увлекая за собой всю мощь механизированных дивизий при поддержке двух авиационных дивизий, базирующихся на оконечностях «белостокской подковы» – в местечках Росси и Долубово.

И даже если не представится возможность для прорыва в сторону Варшавы или Кенигсберга, то подоспевшие армии из второго эшелона сделают это, смяв увязшего в приграничных боях противника.

И все бы было именно так, если бы Голубцов был таким же авантюристом, как и противостоявшие ему немецкие генералы.

Глава четвертая. Рябчики под пармезанским соусом

В доме генерала Голубцова готовились к приему гостей по случаю 45-летия хлебосольного хозяина. Константин Дмитриевич слыл большим гурманом, сибаритом и эпикурейцем; рослый и довольно тучный для своих лет, он любил вкусно поесть, равно как отдавал дань и другим радостям жизни. Но кухня, кулинарные изыски были у него на первом плане.

Вот и сейчас старшина Бараш, главный добытчик рябчиков в Беловежской Пуще, главный поставщик деликатесов для начальства, читал вслух начальнице столовой для высшего начсостава Лане Полубинской поваренную книгу, слегка путаясь в старорежимных «ятях» и «ерсах».

«Рябчика надо ощипывать очень осторожно, чтобы не порвать кожу, и так как крылышки у него очень маленькие, то их отрубают совсем…

…Обрубить также голову со всей шейкой и лапки до суставов, затем выпотрошить и вымыть…Осмотреть рябчика перед тем, как начать его мыть и во время мытья, чтобы на нем не осталось перьев или пуха, так как рябчик не натирается мукой и не опаливается, потому что на нем очень нежная кожа…»

– Ну, прямо как у вас, Ланочка, – не отрываясь от текста, делал комплименты сдобной девахе старшина Бараш; та рдела то ли от жара раскалившейся уже плиты, то ли от слов «интересанта».

– Ой, скажете тоже! Нешто я рябчик?

– Вы лучше. Я бы назвал вас куропаточкой, если бы вы не были цесаркой.

– Ой уж и цесарка! – млела Лана от красивого слова.

«…Лапки прикрепить к туловищу рябчика плотной ниткой, посредством поварской иголки…» У вас есть поварская иголка, Ланочка?

– Ой, да у меня шпилька есть.

– Тут иголки нужны или в крайнем случае лучинки… Если не возражаете, я вам завтра подарю набор поварских иголок и еще кое-что.

– Премного благодарны вам, но мы к подаркам не приучены.

Бараш снова открывал поваренную книгу на заложенном месте:

– Итак, «посолить и полить тушку распущенным коровьим маслом и, положив их на спинку, жарить в духовом шкафу или на плите в сотейнике в масле. Рябчика всегда в начале жаренья нужно положить на спинку, чтобы к спинке прижарилась вся горечь, которую он в себе содержит. При жарении рябчика в духовом шкафу хорошо обвязывать его шпеком[5], привязать на филе и обвязать нитками. Когда рябчик готов, снять нитки и разрубить его пополам вдоль. После разрубки рябчика надо его внутри подчистить и уложить на блюдо таким, каким он был до разрубки. На соус подается или его собственный сок или соус, заправленный на его соку…»

– Ну, как тут у вас дела? – заглянул Голубцов на кухню.

– Как сказал поэт, «ешь ананасы, рябчиков жуй…»

– Ага, «день твой последний приходит, буржуй»! Насчет буржуев не очень-то! Теперь и пролетарии едят рябчиков, – сказал Голубцов, поднимая со сковороды вполне поджаренную тушку.

Старшина Бараш, командир хозвзвода батальона, охранявшего штаб, достался Голубцову от прежнего командарма генерала Черникова. Черников с сожалением оставлял Бараша в Белостоке. Взять его с собой он не смог, поскольку переводился в Харьков, а бесценный доставала, охотник, рыбак, и Фигаро на все руки поехать на Украину не захотел – у него в Белостоке наметилась замечательная невеста – Лана Полубинская.

– Степаныч, почему ты хохол, а на Украину с Черниковым не поехал?

– Я не хохол.

– Как не хохол – с такой фамилией и не хохол? Может ты еврей?

– Нет, насчет своей фамилии я узнавал у одного ученого человека. Он сказал, что «барашами» звали в древней Руси княжеских слуг, которые разбивали шатры и прочие палатки.

– А я думал от слова «барыш», – усмехнулся Голубцов. Он любил разгадывать непонятные фамилии. Сняв пробу и отметив изумительный вкус рябчика, генерал благоволил подавать экзотическое блюдо на стол.

* * *

Командиры всех пяти корпусов 10-й армии – кто во френчах с красными, синими, черными петлицами, кто в гражданских костюмах (у кого как получилось) собрались за пышно накрытым столом, чтобы поздравить своего командующего с юбилеем. Разумеется, присутствовали здесь и городские власти, и начальник областного НКГБ майор госбезопасности Бельченко, и начальник контрразведки 10-й армии полковой комиссар Лось, некоторые штабисты и отдельные командиры дивизий.

Стол на двадцать пять персон был накрыт в бывшем Китайском зале (а ныне «салоне для высшего начсостава») магнатского дворца, накрыт по-кавказски изобильно, затейливо, пышно. В центре стояли бутылки с кахетинскими винами, ящик которых Голубцов заготовил еще в Москве.

Командиры корпусов – механизированного, кавалерийского и стрелкового – генерал-майоры Ахлюстин, Никитин и Гарнов решили, что их приглашают на какое-то совещание и потому приехали в Белосток из Ломжи, Августова и прочих местечек, где располагались штабы их корпусов, в военной форме. Странно им было видеть высокое армейское начальство в цивильных пиджаках и рубашках. Ахлюстин в новеньком, только что пошитом френче даже смутился от блеска трех своих орденов. Гарнов скромно сиял единственной своей медалью «ХХ лет РККА», но тоже смутился при виде такого богатого застолья; он по-волжски окал и выбрал себе самое неприметное место под сенью пальмы в кадке. Кавалерист Иван Никитин (по царской службе в гусарах всегда ходил щеголем) тоже держался в тени, все еще никак не мог привыкнуть к своим новеньким генеральским петлицам, которые получил всего лишь перед Новым годом. С юбиляром он был на дружеской ноге, поскольку оба два года назад служили в Военной академии РККА имени Фрунзе, оба были старшими преподавателями: Голубцов на кафедре армейских операций, а Никитин на кафедре тактики. У обоих остались в Москве квартиры, и обоим хотелось не лихих сражений (в молодые годы оба нарубились, настрелялись вдосталь), а поскорее вернуться из провинции, из войск к столичному комфорту, к академическому порядку.

Как и все его «богатыри», Голубцов носил в петлицах всего лишь две генерал-майорские звезды, хотя по масштабу 10-й армии ему полагалось быть генерал-лейтенантом, а то и генерал-полковником. Третью звезду Голубцов ждал (московские друзья-кадровики намекали) к ноябрьским праздникам. А до них оставалось всего ничего – чуть меньше пяти месяцев.

После первых официальных минут пошли, наконец, тосты – один за другим, и все гости от души желали командарму здравия, почета, успехов и отменных охотничьих трофеев. Благо Беловежская Пуща со всеми своими зубрами и медведями была под боком. Голубцов предупредил, что накладывает вето на разговоры о службе и политике, тем не менее запрет то и дело нарушался, поскольку ничего другого в жизни этих людей не было – войска, войска, войска и международное положение. Острый на слово, шумный Хацкилевич быстро завладел вниманием компании. Каждый свой тост он приправлял смешным анекдотом из еврейской жизни. Хацкилевич, кавалерист до мозга костей, всего лишь в июне прошлого (1940) года был назначен командовать механизированным корпусом, всего лишь год сменил на петлицах кавалерийские эмблемы (скрещенные на подкове шашки) на золотистые танки, и, несмотря на то, что раньше никогда не имел дело с танками, вывел свое соединение в передовые. Он отлично понимал, что будущая война будет войной моторов. Еще в декабре прошлого года Хацкилевич на совещании командного состава РККА в Минске предупреждал: когда его корпус пойдет в атаку, ему понадобится сто вагонов боеприпасов в день. Однако никто ему это не гарантировал.

Михаил Григорьевич первым поднял бокал и, мастерски подражая кавказскому акценту, произнес:

– Дорогой наш юбиляр! Поскольку большая часть службы твоя прошла на Кавказе, в чем убеждает этот замечательный кахетинский ли, осетинский или кабардинский стол, я скажу кавказский тост: «На Кавказе мудрецы говорят: если хочешь быть счастлив один день – напейся. Если хочешь быть счастлив одну неделю – поезжай в гости к другу. Если хочешь быть счастлив один месяц – женись. Если хочешь быть счастлив один год – заведи любовницу. А если хочешь быть счастлив всю жизнь – то будь здоров и очень здоров, дорогой!»

– За здоровье! За удачу! За третью звезду! За…

Не кричал вместе со всеми только член военного совета дивизионный комиссар Дмитрий Григорьевич Дубровский. Ему очень не понравился кавказский акцент Хацкилевича.

«Это что же он, товарища Сталина пересмешничает?» – хотел было шепнуть на ухо юбиляру Дубровский; он сидел с ним, как и положено на всех совещаниях, по левую руку (место справа обычно занимал начальник штаба Ляпин), но сейчас ЧВС был отделен от командарма Анной Герасимовной и потому не мог поделиться своими сомнениями.

И тут в дверях зала возник адъютант капитан Горохов.

– Товарищ командующий, телеграмма из Минска от генерала армии товарища Павлова. Разрешить зачитать?

– Читай, если не секретная.

– Личная… «Глубоуважаемый Константин Дмитриевич, прошу принять от меня и от всего военного совета Западного особого военного округа поздравления с 45-летием. Желаем крепкого здоровья, счастья в личной жизни и дальнейших успехов в деле повышения боевой готовности вверенной армии во благо нашей социалистической родины. Павлов»

– Ура, товарищи! – крикнул Дубровский.

– Ура! Ура! Ура!

Гвоздем программы явилось выступление Ланы. Она вышла в таком нарядном платье, что ее не сразу узнали. Капельмейстер армейского оркестра интендант 2 ранга Гусев вывел ее на импровизированную сцену, как выводят на подмостки звезд, церемонно поклонился ей и объявил:

– Новейший варшавский романс в исполнении Ланиты Полубинской!

Никто не ожидал, что у начальницы столовой высшего начсостава такое прекрасное сопрано. Капельмейстер опустил иглу патефона на вращающуюся пластинку, Ланита выждала такты, и запела – сначала на родном польском, потом на русском:

Этот вечер воскресный —
Берег нашей разлуки,
С неизбежностью смены
Имен и лет.

Положи мне на плечи
Свои тонкие руки,
Подари в нежном взгляде
Последний свет.

Таких бурных аплодисментов стены старинного дворца давно не слышали. Ланиту в зените мирской славы увел к столу счастливый жених старшина Бараш.

* * *

…Потом, когда все разошлись, Голубцов вместе с Анной Герасимовной разбирали-изучали подарки. Больше всего Константину Дмитриевичу понравилась белая дагестанская бурка, которую преподнес ему командир кавалерийского корпуса Никитин вместе с казачьей шашкой. О бурке он мечтал давно…

Хацкилевич вручил ему очень увесистую коробку. В ней оказался кусок лобовой брони с врезанными в нее танковыми часами. Были тут и бутылки любимого коньяка «Ахтамар», и пепельница в виде конского копыта с бронзовой подковой – от начальника ветеринарной службы, и всевозможные красноармейские поделки из карельской березы, беловежского дуба и уральского малахита…

– Не могу понять – сорок пять это много или еще не очень? – спрашивал себя юбиляр.

– Еще не очень, – утешала его жена. – В старые времена купцы в этом возрасте еще только женились.

– Но я же не купец!

– Вот поэтому ты женился на десять лет раньше! – Она нежно обняла обескураженного мужа и поцеловала в губы.

* * *

… Они познакомились в Москве на трамвайной остановке. В 1929 году он, майор, учился на трехмесячных курсах усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА имени Фрунзе. Возвращался с занятий и увидел на Патриарших прудах девушку в легком пальтецо. Она ждала трамвай, и видимо уже долго, так как черная шляпка-котелок была покрыта мокрым снегом. Он подошел и сделал вид, что тоже ждет трамвай. Девушка была из разряда милых недотрог, но Голубцов дерзко попытался завязать знакомство.

– На таких женщин, как вы, надо надевать паранджу, чтобы на них не заглядывались чужие мужья, сударыня!

– Это на чужих мужей надо надевать шоры, чтобы они не заглядывались на чужих жен, сударь! – парировала она.

– Браво, браво! Один ноль в вашу пользу!

– Два – ноль.

– Почему два?

– Потому что мой муж вышел из телефонной кабины и идет к нам. А он между прочим боксер-перворазрядник.

– О, тогда вы должны представить меня, как школьного друга.

– Струсили?

– Нисколько. Но что он подумает о вас: так живо болтать с незнакомым шалопаем?

– Один-один. Это не мой муж. Я вас разыграла. Но вы вывернулись. И к тому же вы самокритичны.

– За самокритику добавьте, пожалуйста, еще одно очко. Два один в мою пользу.

– Боевая ничья вас устроит?

– Простите мне мой детский максимализм: либо все, либо ничего.

– Увы, сегодня вам выпало последнее.

– Ну, ничего, есть еще и завтра.

– О, да вы оптимист!

– Я хорошо информированный реалист… Вот легко детям. Подходит мальчик к детской площадке, там девочка куличики делает. Он говорит: «Меня зовут Петя. А тебя?» «Катя». «Давай играть вместе!» «Давай». Неужели и нам нельзя без всей этой словесной чепухи?! Меня зовут Костя.

– Во-первых, мы не дети. Во-вторых, с незнакомыми мужчинами я на улице не знакомлюсь.

– А как же знакомиться с незнакомыми? Во-первых, мы на остановке. Во-вторых, мы можем уйти с улицы на минуту, ну хоть сюда, например, в парикмахерскую. Встанем в очередь и познакомимся.

– Это дамский салон. Вас туда не пустят… А вон и трамвай идет!

– Тогда давайте в трамвае. В трамвае можно знакомиться?

– Не знаю, ни разу не пробовала.

Они вошли в трамвай, и девушка, наконец, назвала свое имя: Аня. Сели вместе на жесткой деревянной скамье. Аня явно промерзла, Голубцов предложил накинуть ей на плечи свою шинель, но она отказалась. Доехали до Садово-Триумфальной площади и вышли вместе. Вместе же отправились в чайную согреваться горячим сбитнем.

Аня только что закончила инъяз и преподавала английский в школе. Голубцов упросил девушку дать ему несколько уроков английского.

– Мне его скоро сдавать. А у меня полный завал. Хотя бы несколько фраз выучить.

Аня согласилась.

– Приходите в школу, позанимаюсь с вами после уроков.

Ему совсем не нужен был английский, на курсах учили немецкий. Но для продолжения знакомства это не имело никакого значения. На другой день он пришел к ней в школу на Малую Бронную и изображал очень усердного ученика. Урок продолжился в кафе… Через месяц они поженились, и Голубцов увез молодую жену сначала в Лефортово, где он возглавлял Московскую объединенную пехотную школу РККА, а потом на Северный Кавказ…

Прошли годы, и когда Голубцов получил первое генеральское звание, он подшучивал над Аней: «Мог ли я лейтенантом подумать, что буду спать с генеральшей?!» Меньше всего этот пышный титул подходил миловидной учительнице с навечно девичьей фигуркой… А как она играла на фортепьяно! Здесь, в Белостоке, Анна Герасимовна не раз перенастраивала на элегический лад взбулгаченную после служебных дрязг душу мужа, беря шопеновские ли, вагнеровские аккорды. А он утопал в огромном кожаном кресле и благостно смотрел, как она перебирает клавиши, наклонив головку, покачивая длинными серьгами, отбивая такты лаковой туфелькой на бронзовой педальке, надраенной ординарцем до благородного сияния.

Глава пятая. Князь мира сего

Только здесь в Белостоке на посту командующего мощнейшей армией Голубцов ощутил всю полноту своей огромной власти над десятками тысяч людей, одетых в военную форму и потому подчиненных ему безоговорочно, всецело. Там, в академии, он был преподавателем и не более того, слушатели выполняли его волю, но в весьма узких пределах, в рамках того предмета, который он вел и в рамках общеакадемической дисциплины. Здесь же он получил воистину княжеские полномочия, несмотря на присмотр политработников и чекистов. Они ему не подчинялись напрямую, но с ними надо было считаться. А считаться, то есть находить взаимную выгоду и договоренность, Голубцов умел, умел быть дипломатом. В остальном же триста двадцать тысяч человек со всеми своими винтовками, конями, танками, машинами, самолетами готовы были двинуться и что-то делать по первому же его слову. Они, эти триста двадцать тысяч вверенных ему душ, смотрели на него преданно, с верой в его личную справедливость, в его ум государственного мужа, в талант полководца. Поначалу у него слегка закружилась голова от такой всеохватной власти – он мог переместить этих людей из одного города в другой, давать им жилье или не давать, мог поднять посреди ночи и велеть бежать, скакать во весь опор, мчаться на всех парах туда, куда он прикажет; он мог награждать их или отдавать под суд, а самое главное – посылать на смерть, если на то было веление вышестоящего начальства или требование боевой обстановки. И они пойдут, зная, что идут на верную гибель, но храня в своих душах искорку надежды на свое личное везение.

Впрочем, будучи весьма здравомыслящим человеком, Голубцов отнюдь не мнил себя великим полководцем, военным князем, повелителем отданных ему в подчинение людей – он сам был всего лишь сатрапом, наместником Вождя. Для себя он находил вполне христианское предназначение – быть умным пастырем всех этих разномастных человеческих стад, сберегая их от излишних потерь во время войны и оделяя их доступными благами в мирное время; быть судией тех начальников, которые пренебрегают этими заповедями, относятся к своим подначальным людям либо равнодушно, либо корыстно. Конечно, и он не без греха, и не все его распоряжения безошибочны. Голубцов не возносился в заоблачные выси. Однажды ему показалось, что любую из подчиненных ему по службе женщин он может сделать своей наложницей. Объезжая войска, он примечал, что в каждой воинской части обязательно есть красотка, с которой приятно было бы свести близкое знакомство. Но вскоре понял, что на каждую такую красотку, наверняка, уже положен глаз ее здешнего начальника, и претендовать на нее, значит наносить ему обиду, восстанавливать его против себя. Голубцов же ценил своих комкоров и комдивов, которые проводили его командирскую волю в недра своих частей и соединений. И только в Белостоке, в своем обширном штабе и входящими в него службами, где водились свои искусительные дивы, он мог бы приглашать их на собеседования… Да и то – не мог. Любое проявление внеслужебного внимания могло быть мгновенно замечено, расценено соответствующим образом, могло стать горячей темой досужих разговоров, суждений, сплетен. А Голубцев больше всего на свете боялся именно сплетен и подобных им «разговорчиков» за спиной. Так что «прекрасная половина» «личного состава» 10-й армии, оставалась неприкасаемой для него кастой.

* * *

Анна Герасимовна уже в третий раз посещала зубоврачебный кабинет Агнешки и в третий раз возвращалась в полном восторге:

– Мастерица высшего класса! Волшебница! Таких и в Москве нет! Все сделала без малейшей боли. Я чуть не уснула у нее в кресле… Костя, не ходи ты больше к своим зубодерам. Не так уж много у тебя зубов осталось. Поехали к ней. Дама самых высших достоинств. Как говорят англичане – леди!

Уговорила. Взяли извозчика и поехали на Ханайку…

Визит к Агнессе Свирепчик Голубцову очень понравился. Чистота, блеск точных иснтрументов, галантное обхождение, наконец, волнующая красота врачевательницы, все это заставляло забыть о неприятных звуках бормашины, благо, что сверло вторгалось в зуб совсем небольно. Зря только жмурился и кривился. Агнешка в одну минуту рассверлила дупло, извлекла нерв и поставила пломбу. Мило улыбнулась:

– Все в порядке! Через три часа можете съесть что-нибудь вкусненькое!

– Ну, тогда приглашаю вас на обед в наш салон. У нас всегда есть что-нибудь вкусненькое! Да и новые пациенты, наверняка, найдутся.

Агнешка охотно приняла приглашение, и ее появление в салоне для высшего начсостава произвело эффект. ВРИО начальника медслужбы 10-й армии бригврач Гришин тут же учинил над ней опеку, объявив всем, что они коллеги-медики. Именно он предложил потом Голубцову оформить Агнессу в качестве вольнонаемного врача. Взвесив все «за» и «против», командарм согласился. Так у Агнешки появился еще один зубоврачебный кабинет – в армейском госпитале на улице Циолковского.

* * *

Вдруг как снег на голову – с неба – свалился командующий округом генерал армии Павлов. Эффекта полной неожиданности добиться ему не удалось, поскольку еще с аэродрома, на котором приземлился самолет из Минска, предупредили командарма, что прилетел Павлов и не один – вместе с членом военного совета корпусным комиссаром Александром Яковлевичем Фоминых. Фоминых – этот сороколетний политический лис, всегда державший нос по ветру, неплохо разбирался в военных делах, поскольку закончил в свое время киевское общевойсковое училище.

Таких гостей надо было встречать по-царски, но времени на это уже не оставалось. Однако капитан Горохов успел отдать соответствующие распоряжения старшине Барашу…

Отношения с Павловым были строго официальными. Голубцов не входил в число «испанцев»[6] и потому не мог рассчитывать на особое радушие командующего округом. К тому же их негласно разделяла черта, которая залегла со времен Первой мировой, грань между нижним чином и офицером. Павлов был «нижним чином» – унтером, Голубцов – поручиком. И хотя они никогда не встречались в траншеях той столь недавней войны, тем не менее оба знали о своих прежних чинах.

Голубцов не раз удивлялся (про себя, естественно), как это простому унтеру удалось стать генералом армии, фактически фельдмаршалом? Без должного образования, без связей… Конечно, Испанская война, первый боевой опыт, личная отвага – все это весьма ценно. Но масштабы бригады, которой командовал в Испании Павлов, и стратегического округа – несопоставимы. И все же возглавил ЗОВО именно он – Павлов. Храбрость, презрение к смерти, стойкость в бою и исполнительность в мирной жизни – всем этим Павлов был наделен сполна. И все же, и все же… Должно быть и Павлов чувствовал это хорошо скрытое недоумение Голубцова и потому всегда был с ним подчеркнуто официален.

Но на сей раз командующий округом прибыл в весьма благодушном настроении.

– Говорят, неплохой коньячок держишь? Угостил бы!

Голубцов провел высоких гостей в комнату отдыха, прогнал Бутона и достал бутылку «Ахтамара».

– Барствуете, ваше благородие, – неловко пошутил Фоминых, – левреток заводите?

– Никак нет. Во-первых, это не левретка, а боевой пес, ветеран собачьих боев. Во-вторых, мой личный телохранитель. В-третьих, я уже не ваше благородие, а ваше превосходительство.

Капитан Горохов быстро подал закуску к коньяку – нарезаное яблоко, сыр, шоколад.

Генерал армии достал из кармана красную коробочку, извлек из нее часы.

– Держи, имениник. Именные. От меня лично. Ну и от члена военного совета по дружбе так сказать.

– Служу трудовому народу!

– Ладно, давай без официоза. Наливай!

Выпили, одобрили, закусили.

– Ну, что тут у тебя деется? – спросил Павлов.

– Да вот наши заклятые друзья все подтягиваются поближе к границам, концентрируются.

– Пусть подтягиваются… Мы тут давно уже подтянулись и сконцентрировались. На всякий случай мы тут тебе еще дюжину тяжелых танков подбросим – «КВ», «Клим Ворошилов», или «Коньяк Выдержаный». Эх, нам бы таких пяток в Испании, где бы тот Франко сейчас был?!..

Однажды, оставшись наедине в большом минском кабинете, Павлов спросил Голубцова, как он представляет себе действия его армии в случае объявления сигнала «Гроза». Не по генштабовскому плану, а исходя из своего личного опыта. Вопрос этот Константина Дмитриевича врасплох не застал. Он давно уже прорабатывал, как могут развиваться события в полосе его армии – реально, а не такими, какими их продумали или придумали в Генштабе. На бумагах Генштаба одно, а по жизни, как это водится, все пойдет иначе, хотя действовать поначалу придется именно так, как предпишет высокое начальство. Тем не менее Голубцов искал, и, как ему казалось, нашел, определил самый верный ход своих действий. Немцы, откуда бы они не сунулись в Белостокский выступ, непременно увязнут в боях, с уже развернутыми вдоль всей госграницы стрелковыми дивизиями. И тут он бросит на прорыв самый сильный свой броневой кулак – 6-й мехкорпус – на Остроленку, в стык между границами Пруссии и генерал-губернаторством, бывшей Польшей. Стыки фронтов ли, границ, флангов – это всегда самые уязвимые места, когда каждая из сопредельных сторон, уповает на соседа. Прорвав немецкую оборону под Остроленкой, он бросит в прорыв кавалерийский корпус вместе с 25-й танковой дивизией из своего второго – Ахлюстинского корпуса. А там через Цихенау и Варшава в прицелах. Вслед за ударной конно-механизированной группой (КМГ), пойдет и остальной Ахлюстинский корпус, нанося концентрические удары по Варшаве вместе с конными полками Никитина – с севера.

Идея танко-кавалерийского кулака Павлову понравилась. Но в целом он никак не оценил голубцовскую стратегию. Просто принял к сведению.

Голубцов же на обратном пути в Белосток вдруг засомневался – а надо ли было так откровенничать с Павловым? Зачем ему знать личное мнение командарма-10? Не поссорит ли он его с Генштабом. Не поссорил… Но как спустя годы выяснилось, немцы точно таким же маневром захватили Минск, нанеся главный удар по нему с севера. Разве что вместо кавалерии обошлись авиацией по всем канонам ратоборца этого рода войск генерала Джулио Дуэ.

* * *

Бутылка «Ахтамара» быстро опустела. Горохов тут же достал вторую, но она не потребовалась.

– Чем народ занят? – спросил Павлов.

– Сейчас у нас по плану – командирская подготовка.

– Ну, идем, посмотрим.

Они заглянули в класс, где начальник артиллерии полковник Барсуков проводил занятия с командирами артиллерийских полков.

– Товарищи командиры! – скомандовал Барсуков. Все встали.

– Вольно, вольно! Продолжайте занятия! – Павлов подошел к учебному плакату и с чувством прочел:

«Никакие действия войск на поле боя невозможны без поддержки артиллерии и недопустимы без нее». Вот это очень мудро! «Артиллерия, подавляя и уничтожая противника, расчищает путь всем наземным родам войск – в наступлении, и преграждает путь врагу – в обороне. Наиболее решительные и быстрые результаты в бою обеспечиваются массированным, внезапным и гибко управляемым огнем артиллерии».

Вот это правильно! Это нужно как «отче наш» запомнить! И подчиненным своим внушите! Артиллерия хорошо. Но и танки – это тоже артиллерия, только подвижная. Про танки не забывайте. – Тут Павлов сел, что называется на своего конька:

– Применение танков должно быть массированным! – Потряс он кулаком. – Основная задача танков заключается в непосредственной поддержке пехоты и в прокладывании ей пути при наступлении. При успешном развитии наступления и в подвижном бою танки могут быть использованы для более глубокого удара по боевому порядку противника с целью уничтожения его артиллерии, резервов и штабов. В этом случае они могут сыграть решающую роль в окружении и уничтожении противника. Танки являются действительным средством борьбы против танков противника. В обороне танки являются мощным средством контратаки.

Прописные истины в устах генерала армии звучали, как отровения.

– Основным видом действий танков является танковая атака, – вещал Павлов. – Атака танков должна быть во всех случаях обеспечена организованным огнем артиллерии. Вы меня поняли?! Артиллерия прокладывает дорогу танкам, а не наоборот!

Удовлетворив свою менторскую страсть, Павлов вышел в цветущий дворцовый сад, закурил, вставив папиросу в пенковый мундштук.

– Хорошо у вас тут, прямо как на курорте.

– Почаще приезжайте, товарищ командующий!

– Рад бы в рай, да грехи не пускают…

Ждали Фоминых. Но того увел по своим делам Дубровский. ЧеВээС 10-й армии проводил сборы батальонных и полковых комиссаров и с большим пиитетом представил своим подопечным главного политработника округа.

– Тема занятий? – поинтересовался Фоминых у докладчика.

– ДУСТ, – простодушно ответил он и тут же поправился. – Виноват, дисциплинарный устав Красной Армии.

– Очень актуальная тема! – одобрил Фоминых. – В вашей армии самая низкая дисциплина. Вы держите печальное первенство по грубым проступкам и нарушениям дисциплины.

Дубровский скорбно склонил голову и тихо добавил в оправдание.

– Так у нас и людей побольше. В процентном соотношении грубпроступки, как и у всех…

Но Фоминых его не услышал, он посчитал своим долгом сказать веское слово старшего товарища. Говорил он громко, четко, а главное убежденно:

– Каждый политработник вашего звена должен донести до сознания и рядового красноармейца, и среднего командира, что советская воинская дисциплина зиждется на однородности классовых интересов всего личного состава Красной Армии! Повторяю – на однородности классовых интересов! У нас у всех единые классовые интересы – пролетарская диктатура. И именно на этом фундаменте строится наша воинская дисциплина. А также на беззаветной преданности народу и на чувстве высокой ответственности каждого военнослужащего за вверенное ему дело обороны Социалистической Родины!

Дубровский достал блокнот и стал записывать мудрые мысли вышестоящего начальника, и все присутствующие склонили головы над рабочими тетрадями. Это было знаком высшего уважения к начальству – конспектировать наставления. Заметив это, корпусной комиссар Фоминых вдохновился еще круче:

– Именно поэтому советская дисциплина должна быть выше и крепче, чем в той же германской армии. Скажу больше, она должна быть более суровой и жесткой. Не мямлить и не сюсюкать с нарушителями дисциплины. Дисциплинарный Устав дан вам, как надежный инструмент для выжигания из наших рядов такой заразы, как прекословие начальнику, неисполнительность, пьянство, бытовое разложение…

Павлов с Фоминых улетели в тот же день, и Голубцов долго гадал, что это было – попытка смягчить официальные отношения? Посмотреть командарма-10 в его служебной обстановке? Или нечто еще, что скажется, быть может, самым неожиданным образом? Он заглянул под крышку дарственных часов: «Ген-май К.Д. Голубцову от командующего ЗОВО ген арм Д.Г. Павлова в день 45-летия»

Бойтесь данайцев, дары приносящих…

* * *

Иногда Бутону, как и его хозяину, снились страшные сны из его жуткого прошлого, когда он, безоружный, отражал атаки кровожадных крысоидов – годовалых бультерьеров. И тогда он взрыкивал, потявкивал и сотрясался всем телом, бросаясь в бой без когтей и клыков…

Бутон завилял хвостом, выманивая хозяина на прогулку. Но Голубцову было не до прогулок. Капитан Горохов опять вывалил на стол кипу служебных бумаг толщиной с лобовую броню тяжелого танка.

Когда Голубцов был в духе, он называл адъютанта Горохова – «Покати-Горошек», когда досадовал, тот был для него Скарабей-Разбойник или Царь-Горох.

– Покати-Горошек, а почему ты до сих пор не женат?

– Кадровики не могут подобрать достойную кандидатуру.

– Ну, я им задам жару! Или сам тобой займусь. В твоем возрасте уже кони дохнут, а ты еще не женат… Вон смотри, какую я невесту Барашу сыскал? Местную красотку, польку, ляльку… Пригласили меня на свадьбу.

– Я вас тожу приглашу, Константин Дмитриевич! Как только, так сразу!

– О, а у нас тут новая дама бубен объявилась! Дантистка. Великолепный врач и собой хороша – глаз не отведешь!

– С нее уже наш начмед глаз не сводит…

– Гришин что ли? Да куда ему против тебя?! А ты, значит, уже засек?! Молодец, глазастый парень! Тебе бы в разведке служить… Хочешь, к Смолякову переведу?

– Если не надоел, то оставьте здесь.

– Скажешь, тоже – надоел! Да где ж я еще такого адъютанта найду?! Но расти тебе надо. На следующий год отправлю в академию. Выбирай факультет.

В 10-й армии служили свыше тысячи женщин в разных званиях, в разном возрасте, в разных родах войск – медсестры, фельдшеры, врачи, связистки, секретчицы, бодистки, радистки, метеорологи, не говоря уже о вольнонаемных библиотекаршах, поварихах, официантках, буфетчицах, прачках… Красивые и не очень, в годах и в задорном девичестве – все они одним своим видом скрашивали военные будни, армейскую жизнь. Разумеется, в гарнизонах сами собой заводились романы, любови, складывались порой семейные пары, а иногда вспыхивали и разборки на почве ревности… Голубцов благоволил к своему «женскому батальону», как называл он женский персонал армии, вникал в бытовые вопросы женщин, помогал им чем мог… Ему нравилось, что женщины в военной форме смотрят на него снизу вверх, чаще всего восторженно, преданно… Любая из них была бы польщена его личным вниманием. И он был бы готов оказать такое внимание какой-нибудь хорошенькой медичке или бодистке, но при этом прекрасно понимал, какую громкую огласку примет любой его служебный роман, и потому держался со своими армейскими дамами приветливо, отпуская иногда шутливые комплименты, но не более того. Да и времени для «личной жизни» не оставалось никакого – телефонные звонки из Минска и Москвы, доклады, совещания, инспекционные поездки в войска, командно-штабные учения, прием шефских делегаций, ворох бумаг, которые надо было срочно подписать, очередь в приемной… Вот из чего складывались его суматошные дни.

Все, что он мог себе позволить, это уйти на часок в правый флигель, где располагались служебные помещения штаба, незаметно открыть своим ключом дверь пожарного выхода, и войти в заваленную неразобранными книгами библиотеку бывшего хозяина, а затем отомкнуть еще одну дверь и оказаться в каминной – с ломберным столиком и застекленным книжным шкафом из красного дерева на точеных львиных лапах. При князе Браницком здесь была чубучная – курительная комната для гостей, знавших толк в турецком табаке и обкуренных чубуках. Теперь же строгая табличка извещала, что это «Комната для сжигания бумаг. Посторонним вход воспрещен!». Войти в нее могли только считанные люди – сам Голубцов, начальник секретной части и старший шифровальщик штаба армии. Вот это укромное местечко и выбрал командарм в качестве тайного прибежища. Здесь, в чубучной, секретчик и шифровальщик раз в неделю сжигали в камине пачки бумаг – упраздненные секретные документы, шифрограммы, секретные и особо секретные директивы, не подлежащие хранению. Пепел ворошился специальной кочергой так, чтобы и клочка секретного текста не осталось бы в поддоне.

Об этой комнатке не знал даже верный адъютант капитан Горохов. Константин Дмитриевич изредка приходил сюда на часок, чтобы отойти от бесконечных звонков и визитов, собраться с мыслями, перевести дух. Это было его личное убежище от суеты и мирских тревог. В каминной всегда стоял полумрак, его создавали плотные, но вполне проницаемые для света шторы. Сюда же Голубцов перенес из своего кабинета и бытовую новинку – электрический чайник, так что под настроение мог выпить крепкого, заваренного как просит душа чаю. И он не спеша попивал его, разглядывая философическую картину на стене – остров вечного покоя, на который ладья Хирона доставляла очередного переселенца в белом саване. Минорная картина всегда настраивала его на возвышенный лад, и в душе появлялись мысли, достойные полководца и государственного мужа…

А еще можно было протянуть руку и снять с полки первую попавшуюся книгу, открыть ее на любой странице и прочитать фразу-другую, примеряя ее к себе, к делам, к жизни, ко злобе дня. Правда, книги большой частью были на польском или французском языках, но стоял шкаф и с русскими книгами, чьи авторы были совершенно неведомы ему: какой-то Бердяев, Ильин, Лосский…

Листал он и немецкие тома, их тоже было немало, и понятно было, о чем они. Немецкий Голубцов подучил в австрийском плену лет двадцать тому назад. Летом 1917 года поручик Голубцов командовал ротой на Юго-Западном фронте, и, получив ранение, остался лежать у проволочного заграждения перед вражескими траншеями. Его подобрали австро-венгерские санитары и отправили в госпиталь для военнопленных. В Тирезиенштадте в ожидании репатриации Голубцов более года усердно учил немецкий, наверстывая гимназический курс, и довольно преуспел…

Именно здесь, в потаенной комнате, находилась минута, чтобы окинуть свою жизнь беспристрастным оком и попытаться что-то понять в ней, перебирая, словно четки, выпавшие ему по жизни города: саратовский Петровск, грузинский Телави, австрийский Тирезиенштадт, наконец, бывший польский Белосток, не говоря уже о Москве…

«Что день грядущий мне готовит?» – вопрошал Голубцов, раскрывая очередной случайный том. Гегель…

Гегеля он мог читать в подлиннике, на немецком, читать читал, но разумел с трудом. Вот Гегель, этот головоломный философ-сухарь, погрязший в трансцендентальных абстракциях, но кто бы мог подумать, что он толковал еще и о любви?!

«Истинная любовь уничтожает дурную бесконечность». Как прикажете понимать? Истинная любовь к одной женщине отменяет дурную бесконечность всех остальных романов, которые неизбежно случаются на жизненном пути любого мужчины… Наверное, так что ли? Ох и мудрен был этот немец! О Гегеле Голубцов знал только то, что его диалектикой был оснащен марксизм-ленинизм, самое верное учение современности. Интересный термин придумал Гегель – «дурная бесконечность есть неабсолютная, неопределенная бесконечность, то есть бесконечность, не включающая в себя понятие своего предела». Это как бы неограниченный процесс однообразных, однотипных изменений, ничем не разрешающихся. Сколько в жизни подобных ситуаций? Но какая же это бесконечность, если у нее есть предел?

А вот еще один мыслитель – русский: Владимир Соловьев. Никогда не слыхал о таком. Но как точно он тут написал: «Церковь есть всемирная организация истиной жизни. Мы можем знать, в чем состоит истинная жизнь, потому что хорошо знаем, что такое есть та ложная жизнь, которою мы живем… Всякое наслаждение, связанное с похотью, отравлено и напоминает о первородном грехе. Всякое наслаждение, свободное от похоти и связанное с любовью к предметной ценности, есть воспоминание рая или предвкушение рая, и оно вырывает из оков греховности… Похоть ненасытима, и ее всегда ждет пресыщение». Это он в точку, надо запомнить! «Похоть не может быть удовлетворена, она есть дурная бесконечность алкания. Есть иное алкание, перед которым тоже открывается бесконечность, например, алкание правды, абсолютной, а не относительной. Но алчущие и жаждущие правды блаженны, потому что они обращены не к дурной бесконечности, а к вечности, к божественной бесконечности. Божественное, насыщающее нашу жизнь, и есть противоположение той скуке и пустоте, которая порождает дурную похоть жизни».

Но больше всего ему понравились труды средневекового итальянского деятеля Макиавелли. Он его книжку даже с собой в кабинет унес, и сделал выписку в рабочий блокнот: «Римские полководцы никогда не подвергались чрезмерным наказаниям из-за допущенных ими оплошностей; равным снисхождением пользовались они и тогда, когда по неведению или вследствие допущенного дурного выбора наносили ущерб республике… Римляне придавали большое значение тому, чтобы дух их полководцев не был ничем стеснен или угнетен, и чтобы никакие посторонние соображения не влияли на их решения».

Эту заброшенную библиотеку, сваленную в одну комнату, еще не успели перешерстить политработники и изъять из нее «вредную литературу». Теперь Голубцов считал ее своей личной собственностью и никого туда не допускал, пользуясь особым статусом помещения, как комнаты для сжигания секретных бумаг. А также «для снятия негативных эмоций» – добавлял он от себя. Комната для потаенных размышлений…

Часть книг Голубцов отобрал для своей кафедры в военной академии. Он не сомневался, что рано или поздно вернется туда. И защитит назло всем – докторскую диссертацию. Не век же вековать в кандидатах?

Глава шестая. Прием по личным вопросам

По вторникам в 15 часов командующий 10-й армии, он же начальник Белостокского гарнизона, вел прием населения по личным вопросам. Он принимал и горожан, и представителей советской власти, если у тех возникали вопросы, связанные с жизнью на белостокской земле военных людей. Первым встречал их адъютант капитан Василий Горохов и, уяснив суть дела, подобно британскому мажордому распахивал дверь:

– К вам генерал-майор Ахлюстин! – доложил адъютант.

– Зови!

Петра Ахлюстина Голубцов уважал, как профессионал уважает профессионала. Да, он, конечно, из корпуса «генералов-унтеров», но Голубцов готов был «простить» ему это только за один эпизод ахлюстинской боевой жизни. Шла финская война… В январе 1940 года в Москве решили ускорить падение Финляндии с помощью кавалерии. Идея абсолютно бредовая, но только не для тех, кто сидел в кабинетах наркомата. «Им бы кресла в снег вморозить!» – иронизировал Голубцов, когда этот случай изучался у него на кафедре армейских операций. Совершенно невозможно было представить, как будет наступать конница по льду или глубокому снегу – коню под брюхо – да еще в сильные морозы с ветром. В истории военной науки такого не было. Исполнять это безумие поручили бывалому коннику генерал-майору Ахлюстину. К четырем конным полкам его 24-й кавалерийской дивизии добавили танковый полк, назвали дивизию моторизованной, и отправили в самые февральские метели на север от Ладожского озера. Разумеется, ни о какой лаве о двух крылах, ни о какой конной атаке и речи быть не могло: какой кавалерийский налет среди финского мелколесья, заваленным сугробами и валунами?

– Спешились, – а коней от ветра где укрыть? – рассказывал потом Ахлюстин. – С озерного льда так поддувает, что в небо унесет. А у меня в дивизии большинство южан, настоящего снега не видели. Мне же велят их на лыжи поставить и в бой: захватите нам Лоймолу, пожалуйста. Сейчас захвачу, покажите только, где она? «Да вот же, в глубоком тылу финской армии, важный стратегический центр. Вы ведь совершали рейды в гражданскую? Это то же самое». Твою дивизию! Сравнили украинскую степь с финским заболотьем! А что делать – приказ! Сам встал на лыжи и повел своих бойцов в эту долбанную Лоймолу. Поморозились все, но эту Лоймолу взяли… Двести своих бойцов там схоронил…

И все же Ахлюстин наступал и в конном строю. Даже в рейд ходил по финским тылам – лично вел за собой почти тридцать эскадронов. Дали ему орден, но рот не заткнули. В марте войну прикрыли. Вернулся Ахлюстин в Москву, молчать не стал, высказал в наркомате все, что думал о паркетных горе-полководцах. Обиделись. «Ах, вы там, бедные, замерзли? Ну, мы вас, товарищ Ахлюстин, согреем!» И отправили служить в солнечный Туркестан – в знойную Кушку.

В кабинет не вошел – ввалился командир 13-го механизированного корпуса, кряжистый, как настоящий танкист.

– С чем пожаловал, Петр Николаевич? – Голубцов крепко пожал отнюдь не генеральскую широкую заскорузлую ладонь своего «нукера». Ахлюстин никогда не улыбался и никогда не шутил. Был всегда деловит, собран, сух. И как всегда был чем-то озабочен, чем-то недоволен.

– Вот три месяца назад получили новейшие танки КВ-1 и КВ-2. Их тут же засекретили, поставили в глухие боксы, опечатали. Влезать в них допущены только штатные механики-водители. Им разрешено два раза в неделю прогревать моторы. И все. Остальные члены экипажей отрабатывают боевую подготовку на танкетках. Но это все равно, что кавалеристам учиться ходить в атаки на ишаках, а не на конях.

– Очень хорошо тебя понимаю. Но что ты предлагаешь?

– Предлагаю дать возможность всем членам экипажа изучать эти машины и отрабатывать нормальную боевую подготовку.

Голубцов задумался…

– За режим секретности отвечает у нас начальник третьего отдела. Ты его знаешь – полковой комиссар Семен Львович Лось. Сейчас его приглашу, порешаем вместе.

Начальник третьего отдела вошел, как и полагается чекисту, стремительно и бесшумно. На груди его френча сияли два ордена – Красная Звезда и «Знак почета» – За Халхин-Гол и за Финляндию. Для 33-летнего службиста неплохой «иконостас». Да и звание майора госбезопасности приравнивалось к генеральскому званию «комбрига», хотя и носил он четыре «шпалы» полкового комиссара.

Лось внимательно выслушал Ахлюстина. Озаботился. Надо было четко решать – «да» или «нет». А вот этого как раз полковой комиссар, он же майор госбезопасности, не любил. Однако быстро нашелся.

– Без участия представителя партии такое дело решать нельзя. Нас неправильно поймут…

– А ведь ты прав, Семен Львович, надо позвать Дубровского.

Пришел Дубровский, очень серьезный чернобровый дядя с двумя рубиновыми ромбами дивизионного комиссара в петлицах. Как и Ахлюстин, он не понимал никаких шуток, на лице его навсегда застыла гримаса хмурой озадаченности. Узнав, в чем дело, Дубровский поиграл полудужьями черных бровей и изрек:

– А как же это мы решаем такой вопрос без главного нашего танкиста?

– И то правда! – Голубцов кивнул адъютанту:

– Начальника автобронетанковой службы ко мне!

И обращаясь к Ахлюстину усмехнулся:

– Будет нашим пятым подельником. Если всем нам дадут срок, то поделим на пять. Как раз по пять лет выйдет на брата.

Но ни Ахлюстин, ни Лось, ни тем более Дубровский шутку не оценили.

– Мы не имеем права снимать режим секретности, если его определили в Москве, – мрачно заметил Лось.

– А мы его и не снимаем. Мы понижаем уровень режима секретности, исходя из реальных обстоятельств. Верно, Петр Николаевич?

– Так точно!

– И делаем это коллегиально, а не самовольно. А посему объявляю всех присутствующих членами комиссии по снижению уровня режима секретности.

Лось нервно передернул плечами. Ему очень не хотелось участвовать в этом сомнительном деле. Но тут пришел «главный танкист» 10-й армии начальник АБТУ (автобронетанкового управления) полковник Антонов, который, уже зная суть дела, с ходу поддержал генерала Ахлюстина:

– Как же мы будем воевать на этих танках, если экипажи их не знают?! Дайте людям хоть внутри посидеть, рычагами подвигать!

– Не сепети! – остановил его Голубцов. – Запиши формулировки и подготовь проект нашего решения… Значит, так, «в целях освоения новой бронетанковой техники разрешить штатным экипажам занимать свои места в танках, а также совершать краткие тренировочные поездки…».

– Но только в ночное время! – добавил Лось. – Чтобы никто их не увидел.

– И чтобы на директрису не выезжали, а двигались только в расположении своих полков, – уточнил Дубровский.

– А как же огневые упражнения выполнять? – Взвился Ахлюстин. – Из карабинов через ствол стрелять?!

– Не надо с нами торговаться! – вскрикнул начальник особого отдела и расстегнул душивший его воротник френча. – Мы и так идем на должностное преступление.

– Ну, уж, ты и хватил, Львович! – вспылил Голубцов. – Преступления совершаются в целях личной выгоды. А мы о боеготовности вверенных войск печемся! Если тебе так боязно, можешь своей подписи не ставить. Достаточно того, что мы поставили тебя в известность. Значит, так, Антонов, с завтрашнего дня начать подготовку экипажей тяжелых танков. Приказ будет готов к вечеру.

* * *

Покончив с непростым делом, Голубцов расположился в широком кожаном кресле, дабы перевести дух, потрепал Бутона по мохнатой башке и только-только пригубил чай из стакана, обрамленного в бронзовый подстаканник, как вошел капитан Горохов.

– Товарищ, командующий. К вам батюшка!

– Ктоооо?

– Грубо говоря – поп.

– Это что за явление?! Приглашай.

В кабинет вошел широкобородый отец Николай в сером летнем подряснике с золотым – протоиерейским – наперсным крестом на красной – «анненской» – ленте. Голубцов встал, и совершенно неожиданно для себя подошел, сложил ладони, как положено – правая поверх левой – и попросил:

– Благословите, батюшка!

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – благословил его протоиерей, весьма удивленный таким началом приема в советском учреждении. Но Голубцов с детства был приучен подходить к священнику именно так. Хорошо, что в кабинете не было дивизионного комиссара Дубровского. Вот уж тот удивился бы и цидулю потом настрочил.

– Чем могу быть полезен, батюшка? Почему именно ко мне? Бойцы набедокурили?

– Никак нет. С бойцами все хорошо. Почему к вам? Как военный человек к военному человеку. Я ведь тоже армейскую службу знаю: был полковым священником забайкальского казачьего полка. За Порт-Артур вот анненскую ленту на крест получил. Потому к вам и пришел…

– Откуда пришли-то, издалече?

– Я к вам из Зельвы прибыл. Хоть уже и на покое, а все еще служу в тамошнем храме.

Настоятель Свято-Троицкой церкви в Зельве отец Николай был фигурой в здешних краях весьма приметной и колоритной. Добрая слава о нем шла от Сморгони до Волковыска, от Гродно до Белостока…

Перемещался он по окрестным весям преимущественно верхом на коне, держа в переметных сумах и дароносицу с запасными святыми дарами, и потир, и серебряную лжицу для причастия, и походные складни, и кадило, и многое чего еще, что требуется для выполнения треб. Посещал немощных, разбитых недугом, крестил, причащал, исповедовал, а случалось и отпевал. Его знали и любили, и всегда были рады и батюшку к столу пригласить, и коня его накормить. Давал отец Николай и добрые врачебные советы, поскольку прошел в Порт-Артуре неплохую практику у полкового врача, и при случае вполне мог заменить фельдшера или брата милосердия.

– Так вот, значит, какое дело…

– Виноват, перебью. Может, чайку попьем?

– А чего ж нет-то? Под чаек все дела ладятся.

– Василий, два чая в комнату отдыха. – Распорядился Голубцов. – Теперь слушаю внимательно.

– У нас в Зельве посреди города крутая гора. Видели, наверное? Это самая высокая точка над уровнем моря в Белоруссии. И на ней когда-то, еще в прошлом веке, был построен храм. Не буду пересказывать всю его историю, храмом владели то местные католики, то православная община. Место завидное, горнее, храм виден за десятки верст… Ну и шла борьба за него. В Первую мировую он был освящен, как православная церковь. А при Пилсудском стал костелом. Сейчас в храме живут красноармейцы. Казарма в нем.

– Да, там у меня стоит артиллерийский полк.

– Нельзя ли переселить бойцов в более удобное для жизни место? Например, у нас пустует мельница на Зельвянке. Хорошее здание из кирпича, четыре этажа. Вода рядом. Купаться можно. Дорога хорошая, мост рядом. Железнодорожная станция рядом…

– Ну, а что? Может вы и правы. Буду в Зельве, посмотрю все, решим вашу проблему. Храм, конечно, должен быть храмом, а не казармой. Тут я с вами полностью согласен…

Батюшка ушел премного довольный своим визитом.

Следующий посетитель, точнее посетительница, также весьма удивила генерала: в сопровождении капитана Горохова в кабинет вошла… Агнесса, лучший зубной врач Белостока. Голубцов самолично придвинул ей стул. Посетительница присела и сразу же приступила к делу.

– У меня не совсем личный вопрос. Я бы хотела внести деловое предложение. Дело в том, что моя зубоврачебная методика основана на самых передовых европейских технологиях. И я бы хотела ознакомить с ними своих коллег в низовых госпиталях – корпусных, дивизионных и так далее.

– То есть провести практические занятия? Вроде обмена опытом?

– Ну да. В целях повышения квалификации.

– Очень хорошая мысль! От души поддерживаю. Начальнику медслужбы говорили об этом?

– Нет. Где он и где я…

– То есть вы считаете, что он по должностному положению выше меня? – усмехнулся Голубцов.

– Нет, ради Бога, я так не считаю! – смутилась Агнесса. – Просто ваше одобрение сразу же станет для него руководством к действию.

– Могу его пригласить, сразу и обсудим.

– Ну, что вы! Зачем его беспокоить? Я простой врач, а у него таких, как я…

– Ага, его вы беспокоить не хотите… А я очень рад, что вы побеспокоили меня. Так и надо! Трясти этих больших начальников, чтобы не засиживались в своих креслах, чтобы на инициативу снизу реагировали…

* * *

В середине июня на прием к командарму Голубцову пришел начальник Управления НКГБ по Белостокской области майор госбезопасности Сергей Саввич Бельченко, моложавый, уверенный в себе чекист с комбриговскими ромбами в петлицах.

– Константин Дмитриевич, по государственному делу! – заявил он сразу с порога.

– Ну, здорово, «слово и дело»! – усмехнулся Голубцов, протягивая руку представителю грозного наркомата.

– Получил вот такое неподписанное письмо. На мой взгляд, тут есть о чем подумать.

– Ну и подумаем. Обкашляем это дело вместе, если оно того стоит.

Голубцов пробежал глазами по фиолетовым чернильным строчкам:

«… Всю артиллерию ПВО по недоразумению, а скорее всего по злонамеренному вредительству, отозвали из дивизий 10-й армии и отправили в тыл, на восток Минской области под предлогом проведения учебных стрельб. Если такая необходимость есть, то можно было бы отправлять зенитные подразделения поэтапно, не оставляя войска без противовоздушного прикрытия в тот момент, когда обстановка на наших границах приобретает угрожаемый характер и все говорят о скором начале войны. Сигнализирую об этом в органы с надеждой, что будут приняты надлежащие меры по укреплению боеспособности…»

– Н-да… Интересный сигнал… – Голубцов прошелся по кабинету и посмотрел в окно на июньское небо пронзительной голубизны. – Ну, насчет угрожаемого периода, автор хватил лишку. Видимо, не читал заявление ТАСС. Насчет злонамеренного вредительства я бы тоже не согласился. У нас тут целая бригада ПВО стоит.

А вот по поводу поэтапного отстрела упражнений на полигоне, может быть, он и прав. Беда в том, что полигон в Крупках один на весь округ. Все торопятся закрыть планы БэПэ (боевой подготовки). А зенитная стрельба дело дорогое – там авиацию привлекать надо, самолеты тащат воздушные мишени на буксире… Вот начали с приграничных войск, а войск у нас тут хватает, ну, и затянулась учеба.

– Так те, которые уже отстрелялись, могли бы и вернуться, чего их там держать?

– Разберусь, Саввич, разберусь. Наведем порядок. А за сигнал спасибо. Сам видишь, руки до всего не доходят. Тут и танки, и самолеты, и кони, и все есть хотят, кому овес подавай, кому соляр, кому бензин…

Голубцов снял телефонную трубку и попросил соединить с начальником зенитного полигона. Бельченко прислушивался к разговору, благо мембрана громко воспроизводила далекий голос:

– Только сегодня отработку начали, – оправдывались на том конце провода. – Все дни погода нелетная была. Вот затор и вышел.

Бельченко кивнул головой. Все было понятно. Голубцов проводил его шуткой:

– Молодцы у нас зенитчики – сами не летают и другим не дают.

– Сами не стреляют и другим не дают, – невесело откликнулся Бельченко.

* * *

Однажды, выгуливая в парке Бутона, Голубцов встретил садовника, который отсекал у деревьев сухие ветки. В руках у него был артиллерийский тесак дореволюционного образца, а на груди серебрился Георгиевский крест.

– За что «Георгий», отец? – спросил Голубцов.

– За дело под Лыком.

– Всяко лыко в строку!.. Что за дело?

– На бомбежку летали.

– Летчик, что ли?

– Никак нет. Старший унтер-офицер Третьей воздухоплавательной роты Романов. Про «Астру» слышали?

– Цветы астра знаю.

Садовник усмехнулся.

– «Астра» – это наш дирижабль был. И командовал поручик Голубов. А всего у нас в экипаже шесть человек и все добровольцы… Во-он крышу черную видите? – Показал старик тесаком вдаль. – Это наш эллинг был. Там свою «астрочку» держали…

Голубцов достал портсигар, садовник неловко ухватил мозолистыми пальцами папироску, закурили на парковой скамейке.

– И много у вас таких дирижаблей было?

– Много не скажу. Но воздухоплавательные роты были и здесь, в Белостоке, и в Бресте, и в Лиде, и в Гродно, и в Ковно… Сейчас вспоминаешь, диву даешься – лихие же мы ребята были! На воздушной колбасе на немца летать! Огромная такая дура, газом накаченная, аж на два километра поднималась. Два мотора у нас было, но слабенькие, едва против ветра выгребали и то не шибко сильного. При хорошей погоде до шестидесяти километров ходили. А отсюда до Лыка за три часа долетали при попутном ветре-то.

– И что вы там, в Лыке, делали?

– Да что ж там делать-то, как не бомбить? Там станция большая, немецкие эшелоны стояли. Вот мы по ним и врезали. Как раз этой вот рукой, – потряс садовник десницей, – сам бомбы сбрасывал. По пуду штука. А всего двадцать бомб несли. Вот за это дело и Георгия дали.

– Сам в германскую воевал, а про такое не слышал.

– Летали… И немцы нас с «цепеллинов» бомбили, и мы их… Слыхал, в Лыке опять немцы стоят, войной грозятся. Так что, если надо – зовите. Слетаем по старой памяти. Воздушную тропку проложили туда.

– Позовем! – улыбнулся командарм. – Обязательно позовем!

Пожал старику руку и вернулся к делам.

СПРАВКА ИСТОРИКА

«21 мая 1915 года дирижабль „Астра“ вывели из белостокского эллинга около 21 час. Облачность средняя, ветер северо-западный, 2–3 метра в секунду. Команда заняла свои места по расписанию, и дирижабль, отделившись от земли, взял курс правее Осовца на линию озер, имея на борту 21 пудовую бомбу и пулеметы для обороны. К 24 часам набрали высоту 700 метров, а на подходе к Лыку имели уже 1200 метров. С этой высоты и были сброшены на железнодорожную станцию бомбы, сначала для пристрелки, а потом все остальные. Освободившись от груза, дирижабль подскочил до 1600 метров, и в это время по нему открыли огонь зенитные орудия. Несколько снарядов разорвались в опасной близости от корабля, и после приземления в его носовой части были обнаружены несколько пробоин. Пользуясь темнотой и попутным ветром, „Астра“ быстро вышла из зоны обстрела и в 5.30 благополучно возвратилась в Белосток».

Глава седьмая. Свадьба старшины

Не поехал Миша Бараш со своим прежним начальником в Харьков. Хотя и привык к своему генералу, да и тот жаловал его от души. Причина тому была проста – Лана, статная златовласая хозяйка военторговской столовой; она вдруг ответила на ухаживания бравого старшины, и они стали жить вместе в ее собственном доме на Зеленой Взгуже. Оба ровесники – по тридцать лет каждому, оба бездетны, оба заняты одним делом – кормлением военных людей. «Война войной, а обед по распорядку», и этот распорядок никогда не нарушался, благодаря доброму содружеству старшины Михаила Бараша, командира хозвзвода при батальоне охраны штаба армии, и Ланиты Полубинской, заведующей столовой для высшего начсостава. Ланита, пышущая здоровьем деваха из окрестного белорусского села, прилежная и старательная, покорила Бараша и своими лепными формами, и незлобливым веселым нравом, и кулинарным мастерством, и прекрасным голосом. Природа очертила рельефы ее тела по самым сокровенным лекалам. Свою крутую грудь Лана обуздывала с помощью тесного, явно старинного корсета, и это безумно нравилось Барашу. Да, впрочем, не только ему одному. Сам начмед – моложавый бригврач Гришин, тоже заглядывался на белостокскую пригожуню и лично проверял санитарное состояние столовой намного чаще, чем положено.

Гришин вообще смотрел на всех хорошеньких женщин с радостным изумлением и даже с некоторым беспокойством, с каким султан разглядывает незнакомку, сбежавшую из его гарема. Несколько раз его разбирали на партсобрании «за неумеренное пристрастие к женскому полу», даже понизили однажды в звании – из бригврачей стал просто военврачом 1-го ранга, но всякий раз его спасало редкостное хирургическое искусство, с которым он проводил весьма сложные операции. В Минске коллеги не решались, а он решался, и все у него получалось, за что и ценило его строгое целомудренное начальство.

Однако Лана предпочла ветренного эскулапа «провиантмейстеру», как в шутку называл себя Бараш, и дала согласие стать его женой. Теперь надо было готовиться к свадьбе, составлять список гостей и продуктов, обдумывать меню. Тут уж Лане не было равных: драники с семгой, колдуны, рулеты… И венец стола – жареный поросенок. Над яствами трудился весь небольшой, но дружный коллектив поварих, подружек невесты.

В гости были приглашены сам командарм, начальник штаба Ляпин, сводный брат Ланы Стефан Полубинский, он же свидетель со стороны невесты, командир батальона охраны штаба – свидетель со стороны жениха, начальник продовольственной службы армии, и даже начмед Гришин. Столь серьезный состав гостей говорил о том, что Бараш был не совсем обычный старшина. Во-первых, он прекрасно знал коптильное дело и замечательно коптил самодельные белорусские колбасы, а также рыбу, которую добывал сам на Нареве. Во-вторых, он организовывал всегда удачные рыбалки. В-третьих, был настоящим охотником и привозил из Беловежской Пущи дичь к генеральскому столу. Голубцов же обожал всевозможные копчености. Начальник штаба был завзятый рыбак, а начмед Гришин несколько раз ездил с Барашом на охоту и возвращался в полном восторге от девственной природы, от охотничьего фарта старшины, от его умения всюду заводить полезные знакомства и варить суп из топора. А так же из бобра, глухаря, перепелок…

Лана очень настаивала на венчании в костеле, но Михаил сказал, что с этим придется подождать. Как только уйдет в запас, сразу же обвенчаются.

Играл баян, в паузах – патефон, желали молодым много счастья, добра, детей… Жених обомлел от восторга, когда к крыльцу столовой подкатили подарок от Голубцова – видавший виды, но все еще крепкий мотоцикл с коляской, списанный в свое время как утопленный в болоте. Невесте вручили фарфоровый сервиз с монограммами князя Браницкого.

Голубцов с Ляпиным после первых трех тостов вернулись в штаб, остальные гуляли раздольно, весело, шало, как и положено гулять на свадьбах вокруг изобильного стола.

Лишь один гость молчал, мало пил, сумрачно поглядывал по сторонам. Это был сводный брат невесты Стефан. Два года назад он носил погоны подхорунжего Волковысского полка конных стрельцов. Два года назад он воевал в Гродно, но не с немцами, а с передовым отрядом РККА. Потом, когда все было кончено, и над Старым Замком был поднят красный флаг, он ушел из города с группой студентов, взявшихся за оружие. Они назвали себя «батальоном смерти» и разбили лагерь неподалеку от глухоманного села в Беловежской Пуще. Оружия было много, продовольствия хватало, а если не хватало – били кабанов и ловили в Зельвянке рыбу. «Смертники» благополучно перезимовали, изучая военное дело. Стефан обучал несостоявшихся юристов и экономистов стрелять из всех видов прихваченного оружия, метать гранаты – польские, немецкие, советские, закладывать взрывчатку, устраивать схроны… Стефан принял у них клятву на верность Польше, и они давали ее, положив одну руку на библию, другую на конституцию Речи Посполитой. Они готовы были отдать свои молодые жизни, изгоняя с родной земли оккупантов всех мастей – и коричневых, и красных. А главное, они верили в своего командира, который хоть и был подхорунжим, но зато происходил из древнего княжеского рода Полубинских, Стефан не зря носил серебряный перстень с фамильным гербом.

С весны 1940 года «смертбатовцы» открыли боевой счет, подкараулив под Видомлей одиночный грузовик, который вез сапоги, обмундирование, белье на вещевой склад. Водителя и сержанта, сопровождавшего груз, убили, а трофеи оказались весьма полезными в дальнейших делах…

Стефан никак не ожидал, что на свадьбу его сестры придут такие важные персоны. Жалел, что пришел без оружия, пил водку, вглядывался в лица врагов, запоминал их, и строил планы дерзких диверсий…

Глава восьмая. Парад в Белостоке

Белорусское Полесье жило своей привычной неброской жизнью, о которой ничего толком не знали в Москве, и ничего не хотели знать в Берлине.

Для одних, пришедших с востока, здешняя земля была грунтом, строительным материалом, защитным средством, для других, живших здесь издревле, сыра-земля была живородящей почвой, матерью-кормилицей. А лес – отцом-кормильцем.

Лес для пришельцев из Красной России был «маскировочной емкостью», «танконепроходимой местностью». Для одних – полигоны и стрельбища, для других – пастбища и заливные луга.

Эти два народа – «восточники» и «тутэйшие» жили по разным календарям, и отмечали разные праздники. Словом, для кого 1 мая – День международной солидарности трудящихся, а для кого – Еремей-запрягальник, начало пахотных работ для сева овса. Ни те, ни другие не подозревали, что «первомай» – чисто немецкий праздник, принесенный из Германии в Москву во времена царя Петра, который с удовольствием отмечал этот «гулёный день» за столами, накрытыми в Немецкой слободе за Яузой.

Отец Николай, призванный церковноначалием бороться с «языческими пережитками» местных крестьян, с большим удивлением отмечал, как рожденные в дохристианские времена традиции, перерастают в канонические церковные праздники, как древние кудесники, обретают плоть и облик местночтимых святых. Он даже намеревался написать об этом научный трактат, да все не выпадало время.

* * *

В канун майских праздников генерала Голубцова навестили чекисты; явились двое: областной – майор госбезопасноти Сергей Бельченко и свой армейский особист – полковой комиссар Семен Лось. Они пришли рано утром – еще до прихода командарма на службу, дожидались его в приемной, и, судя по озабоченным лицам – привело их сюда весьма серьезное дело. Бельченко первым начал беседу:

– Константин Дмитриевич, мы по поводу предстоящего парада. Категорически рекомендуем вам передать прием парада начальнику штаба или одному из заместителей.

– Что так?

– Есть информация… Во время проведения парада на вас совершат покушение.

– Да, да! – поддержал его Лось. – Право, не стоит дразнить гусей.

– И что же мне теперь отсиживаться в штабе? Под столом прятаться?

– Береженого Бог бережет, – покачал головой Лось.

– Ну, это утешение не для военного человека! – Голубцов встал и, опершись на широкий подоконник, посмотрел в окно. – В меня уже столько пуль выпустили – и на фронте, и в гражданскую, и все мимо пролетели… Мне мать сказала, что заговорила меня. И я ей верю. Верю в силу материнского слова.

Бельченко тоже поднялся из-за стола.

– То, на что вы уповаете – чистейший идеализм!

– Называйте, как хотите, но парад буду принимать я и только я. Иначе войска меня не поймут. И Минск меня не поймет. И Москва меня не поймет. Только что назначили, и сразу в кусты. Передо мной вся немецкая армия стоит, а я буду каких-то сопляков с наганами бояться?

Спасибо вам, други мои, за заботу. Но коль скоро вы информацию получили, так и карты вам в руки. Действуйте! Ищите! Ловите!

Визит чекистов Константина Дмитриевича расстроил, разволновал и вконец лишил предпраздничного настроения. Пришлось прибегать к испытанному средству – «хлопнуть муху»; рюмочка «Ахтамара» вернула ему душевное равновесие.

Придумали же, ему, боевому генералу, прятаться от какой-то местечковой шпаны? Павлов узнает, потом шпильки начнет вставлять при каждом удобном случае. Уж он это не пропустит.

Военный парад в таком городе как Белосток – дело политическое. Господь не выдаст…

Голубцов верил в свою звезду, и она – по вере его – воздавала ему, вела его, спасала его.

Смерть обошла его на фронтах Первой мировой. Он выжил в немецких лагерях для военнопленных. Он уцелел в годину повальных арестов, судилищ, расстрелов и заключений. Он вышел из всех уготованных его армии «котлов», и его минул гнев вождя за исчезнувшую растворившуюся в белорусских лесах 10-ю армию…

Генерал Голубцов, вопреки богоборческому духу своего времени, не отрекся от веры, разве исповедовал ее тайно, скрытно даже от самых близких людей. В его серебряный наградной портсигар был вмонтирован мощевик с частицей плоти святого Серафима Саровского. Мощевик – серебряная десятиконечная звезда с кварцевым оконцем – был прикреплен к крышке портсигара изнутри. В портсигаре он хранил партбилет, который Константин Дмитриевич самолично окропил святой водой; а еще там был кабинет-портрет Анны Герасимовны, сделанный в выпускном классе ее гимназии – на позлащенном паспарту, прикрытым тонкой рисовой бумажкой. Между партбилетом и фотокарточкой хранилась на всякий аварийный случай сторублевая купюра. Заветный портсигар Голубцов всегда держал в левом кармане кителя или гимнастерки, по старой офицерской традиции – прикрывая сердце от пули. Он даже подсчитал, что двойная серебрянная защита размером 10×15 прикрывает 70 % убойной околосердечной зоны. Он хорошо помнил цифры на схеме «Частота ранений отдельных частей тела», которая висела в кабинете начмеда Гришина:

Голова – 3–8 %

Грудь – 5–7 %

Живот 1–2 %

Таз – 2–3 %

Ноги – 28–35 %

Руки и плечи – 32–40 %

Звезда звездой, но Лось прав – береженого Бог бережет. Поэтому были предприняты меры безопасности: трибуну сделали повыше – так чтобы дубовый тес закрывал стоящих по грудь, а изнутри ограждение оббили кровельным железом.

Бельченко и Лось несколько изменили диспозицию торжества, дабы не повторять прошлогоднюю. Теперь командующий парадом и принимающий парад съезжались на конях не перед гостевой трибуной, а намного правее ее перед фронтом выстроившегося вдоль Малой Шляхетской (ныне Малой Коммунистической) улицы стрелкового батальона. Изменили и порядок прохождения войск – сначала кавалерия, во главе со сводным оркестром трубачей, затем механизированные войска – танки и пехота в кузовах грузовиков, затем гаубичная батарея на гусеничных тягачах, и завершит демонстрацию военной мощи батальонная «коробочка», собранная из бойцов роты охраны, роты конвойных войск и городской комендатуры.

Утром 1 мая, за час до выезда на площадь Голубцов, закрывшись в комнате отдыха, горячо помолился, глядя на крестовину оконной рамы:

«Сохрани, Господи, люди твоя, победу на супротивные даруя…» Потом положил в серебряный портсигар – для надежности – латунный образок Николая-чудотворца. Отряхнул от перхоти плечи парадного мундира и вышел в приемную к адъютанту.

– Машину!

* * *

Вальпургиеву ночь – с 30 апреля на 1 мая – когда вся нечистая сила собирается на шабаш, Стефан Полубинский, командир лесного «батальона смерти», провел в клебании костела Святого Роха, где служил органистом брат отца, тоже органиста, но в родном Августове.

Вечером после службы в клебанию заглянула Магда. Они уединились в ризнице, и Стефан посвятил ее в свой план, разработанный им и его людьми во всех деталях. Покушение на «сатрапа» (под таким именем проходил в подполье генерал Голубцов) должно было пройти так: напротив трибуны, где вокруг «сатрапа» должно стоять все высокое начальство, находился метрах в пятидесяти газетный киоск. Он закрыт более месяца, с тех пор, как арестовали киоскера – бывшего полицейского-пенсионера. В день парада – с самого раннего утра – Стефан займет позицию. Киоск будут прикрывать двое его людей, переодетых в белые милицейские гимнастерки. Сразу же после выстрела Полубинский выскакивает из киоска и под прикрытием засуетившихся «милиционеров» впрыгивает в открытое окно на первом этаже жилого дома. До окна десять шагов. В квартире будут наготове еще двое хлопцев, которые откроют ему окно и помогут выбраться во двор, где его будет ждать авто с работающим мотором.

– А кто живет в той квартире? – спросила Магда.

– Аптекарь Гурман и его жена. Хлопцы войдут в их квартиру под видом обыска НКВД. Запрут их на кухне, чтобы не путались под ногами… Далее два варианта: если улицу не успеют перекрыть, я уезжаю на авто, а затем сворачиваю на Гродненское шоссе. Если перекрыли, тогда ухожу на польское кладбище при костеле. Идем, подыщем подходящий склеп.

В густых сумерках они вышли на погост. Магда давно приметила здесь два подходящих схрона. Один из них – каплица-усыпальница барона Клигмана.

Они вошла в островерхую готическую часовенку, отворив двустворчатую полустеклянную дверь, обрамленную кованными из железа лилиями. У подножья божницы со скульптурой Спасителя находилась крышка люка, отлитая в виде сердца. Полубинский с трудом приподнял ее, взял с божницы горящую лампаду и посветил в склеп. В зыбком слабом свете открылось тесное сводчатое пространство, большую часть которого занимали три беломраморных саркофага.

– Годится, – одобрил Стефан. – Только принеси сюда какой-нибудь плед, еды и воду.

– Принесу, – пообещала Магда, и невольно передернула плечами, представив каково здесь коротать ночь, лежа на крышках гробов в темноте, тесноте и сырости.

– Потом дашь знать, когда в городе все успокоится, – опустил крышку люка Стефан. На том и порешили.

* * *

Ранним утром 1 мая Стефан вошел в уже открытый хлопцами киоск. Восьмигранная будка был сделана в виде старинного караульного поста. Ее хотели снести за ярко выраженную «панскую архитектуру», но так и не удосужились. Будка была завалена пачками старых газет, журналов, брошюр, среди которых Полубинский устроился весьма удобно. Из окошечка открывался прямой, ничем не загороженный вид на только что воздвигнутую трибуну.

В «батальоне смерти» было немало немецкого оружия, но Стефан предпочитал добрый старый «Радом», из своего нагана он выбивал девять из десяти. К тому же «Радом» не оставлял на месте стрельбы никаких гильз. Это было бесценное свойство для тайных операций. Револьвер с полностью набитым барабаном был тщательно вычищен и готов к бою. Оставалось только ждать, когда появится цель и когда она выйдет на мушку.

Стефан почти не волновался. Его охватил азарт охотника, поджидающего дичь. Он не сомневался в успехе дела. Его гарантировала полная неожиданность выстрела, надежное оружие и хорошо продуманный отход. Этот выстрел услышит вся Польша. Его услышат в Лондоне и Москве, в Берлине и в Варшаве… Разумеется, одного генерала заменят на другого, но ведь все же поймут, что Польша и в самом деле не сгинула, что народ сбросит захватчиков и тех, и других, в каких бы мундирах они не ходили.

С каждым часом на площади становилось все люднее и люднее. Обыватели собирались, чтобы посмотреть на бесплатное зрелище. Стефан вспоминал пышные парады польского гарнизона. Видел, как маршировали по главным улицам Белостока части вермахта, невольно сравнивал, как одеты солдаты и офицеры. На фоне немецких строго изукрашенных мундиров с их четкими знаками явно мистического характера, на фоне польских мундиров классического покроя с их затейливым шитьем советские командиры выглядели более чем скромно, а на солдатскую униформу и смотреть не хотелось. «Вахлаки» – так одним словом определял Стефан общий вид российских пришельцев.

Но вскоре ему стало не до рассуждений. На площадь выехали два всадника в белых парадных кителях с блестящими красными орденами, со сверкающими в петлицах звездами. «Сатрап» восседал на высоком сером коне; генерал, который докладывал ему о построенных на парад войсках, красовался на караковом жеребце с коротко подстриженной гривой и хвостом. Вальтрапы под седлами всадников веселили глаз алым цветом и золотым позументом…

Командующий парадом напрягся, замер, словно пушка перед выстрелом, и вдруг, словно маленький упругий блестящий шарик сорвался с его губ:

– …Ырна-ааа!

Шеренги застыли.

Стефан прицелился в «сатрапа». Он был весьма крупного телосложения и представлял хорошую мишень, второй был намного худее… Хорошо бы свалить обоих. Но тут оконце киоска загородила чья-то спина.

«О, курва!» Пока «милиционеры» расчищали сектор обстрела, всадники встали рядом и развернулись лицом к двинувшимся войскам. Первыми шли трубачи сводного оркестра. Секунда-другая и они закроют своими широкими бурками «сатрапа». Дальше плотной массой пойдет кавалерия, и тогда все… Стефан поймал на мушку голову Голубцова, затаил дыхание и нажал на спуск. Грохнул выстрел. И тут случилось непредвиденное. Левофланговый всадник дернулся в седле и рухнул навзничь на круп, тут же сполз, оставив ноги в стременах. Конь вынес его к киоску, напрочь загородив цель. Попал в трубача? Вряд ли. Стефан умел чувствовать траекторию своих пуль. Нет, он не задел конника, тот рухнул сам. Впрочем, гадать было некогда. Сейчас к киоску бросится охрана… Полубинский сунул наган за пазуху и выскочил из будки. Его «милиционеры» устроили заминку, нелепо растопырив руки, Стефан вскарабкался в окно, где был подхвачен дюжими руками. Все! Теперь вне опасности. Вырвался из первого круга риска. Теперь во двор. Стремглав выскочил во двор; коричневый «форд» с таксистскими шашечками мерно подрагивал в такт давно работающему мотору. Стефан вскочил в лимузин, и машина двинулась под арку дворового выезда.

«Неужели промазал, холера ясна?!» – эта мысль мучала его больше, чем страх быть немедленно схваченным.

* * *

Пуля Стефана просвистела над самым ухом коня, и тот резко вскинув голову, ударил затылком в раструб бугельгорна. Мундштук трубы размозжил музыканту губы, и, выбив передние зубы, ткнулся в гортань. От неожиданного удара, резкой боли, и, видимо, сотрясения мозга конник потерял сознание – рухнул с седла, застряв носками сапогов в стременах. Конь выскочил из строя и кинулся в сторону киоска, заслонив напрочь сектор обстрела. Одиночный выстрел, приглушенный будкой, услышали немногие, все ринулись спасать парня, который несмотря на тяжелую травму не выпустил духовой инструмент из рук, и даже попытался вернуться в седло. Коня остановили. Ноги всадника извлекли из стремян и самого его отнесли на бурке к подоспевшим санитарам.

Парад продолжался, невзирая на заминку. Голубцов распорядился узнать, что произошло, и продолжал держать ладонь под козырек, приветствуя танкистов, стоявших в открытых люках своих машин. Выстрел Полубинского не услышали ни в Варшаве, ни в Лондоне, не был он услышан даже потенциальной жертвой. Всеобщее внимание привлекло падение всадника и выход из общего ряда его коня.

Хорошо продуманная операция была сорвана, как это часто водится, нелепой помехой. Полубинский, закусив от досады губу, всматривался в набегавшую дорогу. Однако Малая Шляхетская в самом конце оказалась перегорожена военным грузовиком, и патруль, стоявший рядом на тротуаре, похоже был не прочь проверить документы подъезжающего пассажира. Не доезжая метров двести, Стефан велел остановиться, покинул машину и вошел в первый попавшийся двор. По счастью, он оказался проходным, и Полубинский беспрепятственно перешел на параллельную улицу – Краковскую. Быстрым шагом он двинулся прочь от главной площади, проверяя время от времени слежку. Ни слежки, ни погони не было. Он перевел дух и прямиком двинулся к холму, на котором высился недостроенный костел Святого Роха. Стефан прекрасно понимал, что если ему удалось ускользнуть, то это не значит, что также повезло и его «хлопцам», особенно тем, кто прикрывал его в милицейских гимнастерках. Так оно и вышло. Их тут же задержал лейтенант из оцепления, удивившись тому, что «милиционеры» носили на своих фуражках вместо милицейских кокард обычные красноармейские звезды. Через час обоих арестованных уже допрашивал лично майор госбезопасности Бельченко. Рядом сидел художник, который набросал портрет Полубинского со слов участников неудавшегося покушения. И оперативная группа НКГБ немедленно приступила к розыску террориста.

* * *

Костел Святого Роха был начат в 1927 году, но так и остался недостроенным. Были возведены стены, купол, перекрытия, но храм не успели расписать, не успели освятить. Стоял он на месте бывшего кладбища, от которого сохранилась едва ли не треть. Теперь и оно было заброшено и запущено. Полубинский без труда нашел усыпальницу Клигманов, и, убедившись, что поблизости нет ни одной живой души, скрылся за узорчатыми створками… Мертвые деревья падали на кресты мертвецов и лежали на них, как на подпорках. Кладбищенские сосны, напитавшиеся соками мертвецов, глухо шумели. Трудно было найти более мрачное место в Белостоке…

* * *

Дивизионный комиссар Дмитрий Григорьевич Дубровский писал отчет о проведенном параде. В целом все прошло успешно, если не считать это досадное происшествие с трубачом, которого травмировал собственный конь. Какой-то негодяй или придурок напугал лошадь хлопком, и та понесла бедного парня. Поскольку все обошлось одной лишь травмой, об этом можно было бы и не упоминать в докладной записке. Но… На всякий случай Дубровский запросил данные на бойца.

Из Кузницы, где стоял 144-й кавалерийский полк, прислали справку:

«Евсеенко Сергей Иванович, красноармеец 1-го сабельного эскадрона, 1921 года рождения. Призывался из Ленинграда в 1939 г. Член ВЛКСМ.

Гражданская специальность – (прочерк, но сверху вписано „математик“). Отец умер в 1931 году. Адрес матери: Ленинград, 11-я линия Васильевского острова, дом 24…»

Вопросов тут не было. И Дубровский не стал упоминать Евсеенко в своем докладе. Были проблемы и посложнее… Что делать с тем же генералом Никитиным, который в его присутствии в разговоре с начальником штаба армии генералом Ляпиным, бросил:

«Почему мы обязательно должны вступать в союз либо с Германией, либо в англо-французскую коалицию? А сами мы можем обеспечить свой нейтралитет? Вот при Александре III могли. А потом пошли альянсы, в лоб их мать!»

Понятно, что вырвалось у человека, на душе накипело. Но восхвалять царскую внешнюю политику да еще в присутствии члена Военного Совета и начальника политотдела. Коммунист же, мать его в лоб!

Ах, Никитин, Никитин! Мало тебе было семь месяцев за штатом сидеть? Едва ведь из партии не исключили.

Хороший командир. Во всех отношениях умница, сдержан. И вот на тебе. Ляпнул! Да еще в присутствии Ляпина. А если тот первым Лосю доложит? Нда… С Львовичем каши не сваришь… У него свое начальство. Было о чем подумать. Вставить Никитина в сводку негативных высказываний? Так его могут и с должности снять. А он фигура важная – командир корпуса… И командарм его ценит… С Голубцовым посоветоваться?

И он пошел к Голубцову.

Константин Дмитриевич выслушал Дубровского, и лицо его приняло столь же озабоченное выражение.

– Понятно, что с языка сорвалось… Вот уж точно, язык мой враг мой!

– Он же не просто высказался. Он проговорился. Он это в душе таит! Вот в чем беда!

– А знаешь что? Давай я с ним поговорю. По душам. Как коммунист с коммунистом. Мозги ему вправлю. Все равно я в Ломжу на рекогносцировку еду. Придержи пока информацию. Лось ведь не слышал?

– Семен Львович не слышал. А если Ляпин просигналит?

– Я и с Ляпиным поговорю.

– Ну, тогда я, как говорится, умываю руки…

– Умывай, Григорьич, умывай!.. Да, давно хотел тебя спросить, что за фамилия у тебя такая – Дубровский! «Здравствуй, Маша. Я – Дубровский». Не из дворян ли будете Дмитрий Григорьевич? – хитро прищурился командарм. Надо было перевести разговор на другие рельсы, чтобы ЧэВээС не ушел из кабинета с настырной мыслью о Никитине.

– Нет, не из дворян! – усмехнулся Дубровский. – Из простых крестьян Усть-Сысольского уезда Шошкинской волости.

– Это где такая?

– На севере. Теперь республика Коми. Да и сам я коми. И настоящая фамилия – Сивков.

– А Дубровским как стал? Из любви к Пушкину?

– Никак нет. У нас в двадцатых годах как стали паспорта выписывать, так многие коми стали себе красивые фамилии выбирать. У нас тогда на Вычегде и Сысоле и Чайковские появились, и опять же Пушкины, и даже немецкие стали брать – для красоты, понимаешь… Сосед по деревне Кохом стал, а его сват Герценом.

– Ну хорошо, что ты Гессом не стал или каким-нибудь Герингом.

– Главное, Троцким не окрестили!

– Вот это точно, пан Дубровский. Давай, Григорьич, до вечера!

* * *

Стефан провел в склепе ночь, а утром вылез из люка в каплицу. Оглядел погост сквозь витражи полустеклянной двери и, не заметив ничего подозрительного, выбрался в кусты бересклета возле ограды. Он присел по нужде и тут же вскочил, потому что какая-то полоумная бабка закричала и замахала на него клюкой:

– Что жашь ты робишь, байстрюк! Да как можно на святой земле гадить!

Стефан быстро застегнул брюки и зашагал к выходу из кладбища. Но старуха шла за ним по пятам и визгливо костерила святотатца:

– А чтоб тебя холера забрала, пся крев!

Эх, надо было выходить по нужде ночью. Это непростительная ошибка. Теперь за нее приходилось расплачиваться… На площади старуха бросилась к постовому милиционеру и стала призывать его на помощь, показывая клюкой на Стефана. Стефан ускорил шаг, почти побежал, и это было второй его роковой ошибкой, милиционер засвистел в свисток и бросился в погоню. Площадь была круглой, и сцена разыгрывалась, как на цирковой арене. Полубинского заметили прохожие. Один из них, видя, что преступник уходит от блюстителя порядка, загородил Стефану дорогу. Сбить его? Ввязаться в драку? Это было бы третьей непростительной ошибкой. И Стефан сделал безразличное лицо и сам пошел навстречу милиционеру в фуражке с дряблой тульей, которая нависала над кокардой. Может, отвяжется? И отвязался бы, если бы крикливая бабка не выбросила новое обвинение:

– Это же вор! Кладбищенский вор! Я сама видела, как он выходил из каплицы! Вот такие, как он, склепы грабят! Золото ищут!

Увещевать старуху было бесполезно.

– Пройдемте, гражданин!

Стефан покорно проследовал в отделение под конвоем постового, бабки, и бдительного гражданина крепкого сложения. В отделении толстый немолодой лейтенант первым делом спросил у него документы. Полубинский обхлопал себя по карманам и, сделав наивно-придурошное лицо, сообщил, что свою «легитимацию» забыл дома.

– А где вы проживаете?

– В Ломже.

– А чего сюда приехали.

– Вещички забрать.

– Какие вещички?

– Ну, те, что здесь «наработал».

– Наворовал, что ли?

– Зачем так грубо? Экспроприировал у церковников. Чтобы народ не оглупляли.

– Ишь ты, какой сознательный. Заступник народа… Вот тебе бумага, пиши и сознавайся: где, у кого, сколько и как…

– Я могу только на польском писать.

– Пиши хоть на китайском. Переведем…

Толстый лейтенант флегматично зевнул, и развернул газету «Звязда».

– Где ворованное прячешь?

– А там, в костеле, на колокольне. Могу показать!

Лейтенант отложил газету: чемодан с вещдоками – это дело.

– Покажи, коли не шутишь.

И Стефан в сопровождении лейтенанта и задержавшего его постового, долговязого унылого мозгляка, отправился к костелу святого Роха. По пути он обдумывал ситуацию: с одной стороны можно было бы спокойно пересидеть опасное время в камере временного содержания (никто и никогда не подтвердит его мнимые кражи), с другой, если подвернется случай, можно дать деру. Благо, что оба милиционера мало походили на выносливых бегунов.

Стефан уверенно привел их в недостроенный храм, которые местные власти планировали переделать под городской цирк. Он не раз бывал здесь вместе с отцом; строители советовались с ним, как лучше обустроить здесь акустику органа. На колокольню вела высокая деревянная лестница-стремянка.

– Там! – Стефан ткнул пальцем вверх, и стал подниматься по зыбкой шаткой лестнице, за ним полез постовой. Тучный лейтенант остался внизу. Для острастки церковного вора он вытащил из кобуры наган и стал подстраховывать своего коллегу, держа Полубинского на мушке. Добравшись до первой площадки, Стефан резко оттолкнул лестницу ногой, и милиционер полетел с пятиметровой высоты прямо на своего неповоротливого начальника. Оба с грохотом рухнули на штабель кирпичей, не успев даже выругаться. Стефан же перебрался через кованную оградку площадки и по забытому строителями подъемному канату мгновенно спустился во двор, а оттуда нырнул в густую зелень холма. Через полчаса он был у Магды, которая помогла ему пристроиться к очередной похоронной процессии на новом польском кладбище. Взяв у сторожа велосипед, Стефан благополучно выехал из города и добрался до Щучина, где жила знакомая девушка, одноклассница по гимназии. Только там, в тихой уютной хате, точно такой же, в какой жила когда-то бабушка, он пришел в себя и блаженно уснул на разостланном за печью кожухе.

Глава девятая. Трубадур, звездочет…

Красноармейца-конника Сергея Евсеенко положили в армейский госпиталь, и сам начмед бригврач Гришин осмотрел пострадавшего парня. Евсеенко почти не мог говорить, отвечал только кивками головы.

– Сильно болит?

«Да»

– Говорить можешь?

«Нет».

– Ну и правильно. Молчи пока. До свадьбы все заживет!

– До дембеля… – шепотом поправил его боец, болезненно улыбнувшись.

– Я же сказал – помолчи… Агнесса Станиславовна, а что у нас с зубами? – повернулся он к дежурному стоматологу.

– С зубами не все хорошо. Верхние резцы выбиты, но можно сделать имитацию. Правый нижний клык шатается. Десны сильно травмированы. Нуждается в специальной терапии и в специальном питании.

– Ну, вот вы этим и займитесь, пожалуйста.

– Мне не хватает здесь инструментария и препаратов. Если не возражаете, я возьму его в свой личный кабинет и приведу в порядок.

– Не возражаю. Машина нужна? Возьмите мою.

* * *

Так Евсеенко оказался на Ханайке в квартире Агнессы Станиславовны.

Первым делом она накормила пациента очень жидкой и остуженной манной кашей… Разбитые губы зажили на второй день, гортань была только оцарапана и ушиблена. А вот с передними зубами пришлось повозиться. Красивое лицо парня, его улыбку не хотелось портить вставными стальными ли, золотыми зубами.

Потом они вернулись на кухню, Сергей сидел в кресле-качалке, а хозяйка делала себе маникюр. Сергей, обретя дар речи, рассказывал ей о математике. Да, да, о той самой математике, которую она не любила с пятого класса и всю жизнь. Но парень рассказывал о ней так увлекательно, что Агнешка заслушалась. Это была новая – совершенно неведомая ей и невидимая вселенная – строгая и прекрасная в своей неземной гармонии.

И вдруг она открыла для себя, что ее пациент самый настоящий МИМ, ее идеальный мужчина, несмотря на то, что был младше ее лет на десять. Во-первых, он был высок и красив, во-вторых, он был отважен – кавалерист, казак. В-третьих, многое знал из того, о чем она не имела ни малейшего понятия – математика, да еще не простая, а топологическая. Сергей охотно посвящал ее в тайны этого абсолютно абстрактного и потому абсолютно пустынного бесцветного и беззвучного мира. И что самое удивительное – ей это было любопытно, интересно.

Оставалось проверить его «могу» – «могущественные качества». Она предполагала, что 21-летний парень со столь далекой от реального мира страстью мог не ведать другой страсти, «любви науки нежной». Но ведь однажды он должен постичь и это. И пусть это сделает она. Почему нет? У нее такой опыт, а он – явный девственник. Конечно же, она должна помочь ему стать настоящим мужчиной. От этой мысли у Агнии загорелись щеки.

– У тебя есть девушка? – спросила она, готовя ужин.

Сергей молчал, наблюдая за тем, как хозяйка выпускает содержимое трех яиц в пашотницу.

– Есть, – не сразу ответил он, замявшись.

– Она осталась в Ленинграде?

– Да.

– А как ее зовут?

– Вера.

– Хорошее имя… Блюдо, которое я готовлю, называется яйца пашот. Его придумали французы. Когда варишь яйца без скорлупы, они становятся мягкими, нежными. Как раз для твоей гортани. Французы варят их в кипятке, а я усовершенствовала, видишь, опускаю пашотницу в кипящее молоко… Сейчас попробуешь… У тебя с Верой близкие отношения?

– Мы с ней переписываемся.

– И только?!

Вместо ответа Сергей покраснел. Он никак не ожидал, что его личная жизнь сможет так заинтересовать эту красивую взрослую женщину. Скромная швея-комсомолка с Нарвской заставы не шла ни в какое сравнение с этой ухоженной раскованной дамой.

– Ешь, ешь, не стесняйся… Я и так вижу, что у тебя с ней, кроме поцелуев – ничего не было.

Сергей благодарно улыбнулся – хорошо, что не пришлось отвечать на столь деликатный вопрос – и занялся пашотом, посыпанным тертым сыром.

– Удивительно, какое вкусное блюдо можно сделать из обычных яиц!

Ночевать она уложила его на семейном ложе бывших хозяев квартиры – широкой деревянной кровати, прикрытой на немецкий манер тонкой перинкой вместо одеяла.

– Может, я в кабинете заночую? – застеснялся Сергей, – там и кушетка есть…

– Ляжешь там, где тебя положат.

Сергей особо не возражал, здесь по любому лучше, чем в казарме или палате. Агнесса пожелала ему приятных снов и ушла в свой кабинет.

Ночью Сергей проснулся от медного боя больших настенных часов. Часы долго и звучно били полночь. Он хотел перевернуться на другой бок и вдруг почувствовал рядом с собой обнаженное женское бедро. От этого нечаянного прикосновения его словно ожгло. Он никогда не прикасался к женскому телу, если не считать рукопожатий Веры. А тут… Он приподнялся на локте – и увидел при свете ночника – что рядом лежит Агнесса с прекрасным всхолмием нагой груди. Сергей только однажды видел голую женщину – в отцовской деревне под Оршой. Он пошел на ночную рыбалку, а ранним утром на берег пришла молодайка, только что проводившая корову в стадо, она разделась и вошла в воду, не заметив в кустах юного удильщика. Сергей чуть в реку не свалился, когда увидел запретное и головокружительное видение – облитое утренним солнцем крепко сбитое женское тело со всеми своими рельефами и изгибами. В паху темнел треугольный кусочек ушедшей ночи. Деваха поежилась, отчего ее налитые груди заходили в разные стороны, окунулась, ойкнула и поплыла, просвечивая сквозь воду полными ягодицами. Серега не стал дожидаться выхода русалки из воды, и, оставив удочку на берегу, быстро ретировался. Вот и все. Но это видение он помнил все прошедшие с той поры пять лет. Теперь же все повторялось, но уже в невероятной близости. Поначалу ему показалось, что он что-то перепутал и лег не в ту кровать, и сейчас женщина проснется и поднимет крик. Он хотел уже спрыгнуть с кровати, как руки Агнессы протянулись к нему, обвили его и притянули к себе. Ее тяжелые, по-восточному умащенные волосы благоухали то ли розмарином, то ли розовым маслом.

Только тут он понял, что сейчас, вот-вот, исполнится то, о чем он сладко грезил в томительные весенние ночи. От этого предчувствия его затрясло, как в лихорадке и он перестал соображать, что делает, или точнее, что с ним делают. Он только почувствовал, что под его пахом разверзлась нежная хлябь женского лона, и тут же от этого сделалось сладко и стыдно. И чем стыднее, тем слаще… И еще он испугался, когда Агнесса вдруг громко вскрикнула и застонала. Неужели он сделал ей больно?! Нет, нет, он поймал ее удивленно-восторженный взгляд… Все хорошо.

Вдруг по коже пробежали огненные мурашки.

Они оба содрогнулись, пронзенные одной молнией. А потом он рухнул рядом с ней, словно низвергнутый демон, сброшенный с высоты блаженства. Вдруг все стало пусто, легко и безразлично… Ему подумалось, что утром женщина наверняка рассердится на него и устроит скандал. Как он посмел посягнуть на нее, вторгнуться в ее тело и даже излиться в нее?… Ведь она так заботливо приняла его. А он?

Но утром она была беспредельна нежна с ним и ласкова, как будто ухаживала за очень родным и близким человеком. А он смотрел на нее, на все, что ее окружало, какими-то особыми глазами…

Город распустился вокруг нее каменными листьями и расцветал чугунными узорами балконных решеток. Одно лишь присутствие Агнешки в городе наполняло его существование смыслом, постичь который удалось только ему – Сергею Евсеенко. Все самое важное в этом городе, все дороги, улицы, телефонные линии сходились к ее дому, в котором квадратной звездой сияло ее окно. За ним, за его стеклом – она и треугольное средоточие ее тела. Вокруг него, вокруг этого магического знака – центра мироздания – грохотал и суетился весь большой город, он вращался вокруг нее, вокруг ее окна, вокруг ее дома, вокруг ее магического треугольника…

* * *

Весь день они провели вместе. Агнешка сияла. Всевышний, или судьба, или начмед, сделали ей роскошный подарок, предоставив в полное распоряжение этого невинного и уже грешного агнца с телом античного атлета. Она не выпускала его из своих объятий. Она поглощала его жадными содроганиями. Она кричала от восторга.

Да, этот парень оказался настоящим МИМом. Он увлекательно рассказывал о квантах и множествах… К тому же был неплохим музыкантом. И вполне бесстрашным молодым человеком, поскольку служил в кавалерии.

Она даже написала о нем стихи:

Шевалье. Трубадур. Звездочет.
Попираешь копытом кентавра
Доблесть, славу, любовь и почет
На пути в неизвестное завтра.

Увы, счастье Агнешки длилось недолго. Через день шевалье надо было возвращать его начальникам. Начмед Гришин уже справлялся насчет успехов челюстно-лицевой хирургии.

Прощальный стол она накрыла с былым варшавским изыском. На белой скатерти два бокала, шампанское-брют в серебряном ведерке со льдом, настоящий камамбер и марципан из кенигсбергских запасов… Она сидела рядом с большим деревянным радиоприемником, выискивала волну хорошей музыки. Сергей присел рядом и поцеловал ее в уголок накрашенного глаза – Агнешка, не отрывая руки от приемника, крутила верньер настройки все быстрее и быстрее. Он добрался до ее губ, и тут она крутанула колесико с такой силой, что стрелка индикатора в мгновение ока перенеслась из конца в конец шкалы от Лиссабона до Токио, и они с бешеной скоростью, словно на ведьменском помеле, полетели по эфиру сквозь торжественные увертюры и болтовню дикторов, сквозь треск грозовых разрядов и писки морзянок, сквозь блюзы и фокстроты, военные марши, чьи-то настойчивые позывные и сигналы точного времени…

Так они прощались. Навсегда – была уверена Агнешка… На следующий день после расставания она набросала в блокноте строки будущего сонета:

Эту ночь послужили нам верно с тобою
Стены, свечи, диван, лунный свет и обои.
Разделили ее с нами май и луна.
Без стыда, без вины и хмельного вина.

Мы-то думали – сохраним в сокровеньи,
Но запомнили нас наши чуткие тени.
Полвселенной легло на нашу постель…
Обманулись мы сладко под фавна свирель…

Глава десятая. У полковника Зашибалова

Под утро генерала Голубцова разбудил телефонный звонок. Звонок в такой час не предвещал ничего хорошего. Так оно и вышло. В трубке мрачный голос командира 5-го стрелкового корпуса генерала Гарнова сообщил:

– У нас ЧП! Мои бойцы обстреляли немецкий самолет.

– Мать твою баобаб! – привскочил Голубцов. – Сбили?

– Никак нет. Улетел к себе.

– Слава Богу!.. Кто стрелял?

– Самолет пролетал над Цехановцем ранним утром. Стреляли зенитчики 86-й дивизии.

– Зашибаловской?

– Так точно.

– Ну, поедет твой Зашибалов туда, где лес дровами зовут!

– Я сейчас у него. Разбираюсь. Доложу, как только выясню все обстоятельства.

– Хорошо. Я тоже к вам выезжаю.

Голубцов схватился за голову: ЧП так ЧП! В Москву надо докладывать. Но там еще спят. Хорошо, что спят, есть еще пара часов, чтобы все выяснить и собраться с мыслями.

Анна Герасимовна, глядя на мужа, встревожилась, но по врожденной деликатности, расспрашивать ни о чем не стала. Только сварила кофе покрепче…

Черная «эмка» рванула с места и помчалась на юго-запад, в Цехановец. Голубцов кипел от гнева: «Вот ведь вылупки! Столько раз внушали всем от комдива до ефрейтора – „нельзя по немецким самолетам стрелять! Категорически! Это приказ!“ И вот на тебе! И у кого?! У Зашибалова, Героя Советского Союза! Ну, держись герой!»

«Эмка» долетела до Цехановца меньше чем за час. Управление корпуса и штаб дивизии размещались во дворце графа Стаженского. Голубцов взбежал по полукруглым ступенькам широкой лестницы. Ему навстречу вышли генерал-майор Гарнов и полковник Зашибалов с печальными понурыми лицами.

– Ну и что я вам должен сказать, зенитчики вы хреновы, стражи родного неба?!

Полковник Зашибалов потупил глаза. Уголки его толстых губ скорбно опустились. Казалось, даже геройская золотая звезда на груди потускнела.

– Виноват, товарищ командующий.

– И без тебя знаю, что виноват. Виноватых, сам знаешь, где бьют! Докладывай, как получилось!

Поднялись наверх, в кабинет комдива. Голубцов взял себя в руки. Перед ним стояли более чем бывалые командиры – за спиной каждого войны, бои, походы, атаки… Басмачи, врангелевцы, эстонцы, финны… Что толку их распекать. Не доглядели.

– Не доглядели? – тяжело вздохнув, спросил Голубцов.

– Не доглядели. – вздохом на вздох ответил Гарнов.

– Повествуйте.

– Лучше всего может доложить мой зам по строевой – полковник Молев. Он только что провел дознание. Пригласить?

– Товарищ Гарнов, приглашают девушек на свидание, а подчиненных вызывают. Вызывайте!

Полковник Молев вошел, представился и вытянулся у настенной карты.

– Самолет типа «хейнкель» появился с западного направления. На высоте пятисот метров он совершил два облета расположения нашей дивизии, полагаю, вел фотосъемку. Затем вышел на третий круг и стал пикировать на позиции отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона. Дежурный расчет дал очередь из «счетверенки». Командир расчета младший сержант Рябинин.

– Нервы не выдержали?

– Так точно.

– Этого нервного разжаловать и под зад ему китайским коромыслом! Отправьте его куда-нибудь подальше от границы. С глаз долой!

– Отправим, товарищ командующий, – пообещал Зашибалов и глаза его дерзко блеснули. – А когда война начнется, представим парня к награде.

– Зашибалов, ты часом не зашибал?

– Трезв, как росинка, товарищ командующий. А фамилия моя от слова «зашибить». У нас в роду все драчуны были. Недругов ушибали и зашибали.

– Откуда родом-то?

– Из Тверской губернии. Деревня Князево.

– Волжанин, значит. Ну, по Волге мы земляки… Садитесь, хлопцы! Дела наши, как говорят поляки, ни файно, ни лайно. Одним словом – курвица! Товарищ Сталин дал личное указание – не стрелять. А младший сержант Рябинин на это указание болт положил. Что мне докладывать в Москву?

Все подавлено молчали, от души сочувствуя своему командующему. Голубцов обхватил голову:

– Господи, как мне надоело с утра до ночи копаться в этой мелочевке – у того нервы не выдержали, тот надрался до ризоположения… Когда мы будем заниматься реальной боевой подготовкой? У нас вермахт на дистанции гранатного броска, а мы «яйца» на картах рисуем, по самолетам пуляем, водку пьянствуем. Прости, Зашибалов, чуть не сказал «зашибаем».

– Как вам будет угодно, товарищ командующий.

– А мне будет угодно поднять сейчас твою дивизию по боевой тревоге. И посмотреть, на что вы гожи… Полковник Зашибалов, боевая тревога. Время пошло!

– Есть поднять дивизию по боевой тревоге! – Зашибалов бросился к телефону и тут же передал дежурному по дивизии:

– Боевая тревога!

Полковник Молев, не дожидаясь особых указаний, помчался в штаб.

Было восемь часов, и красноармейцы, одетые по форме, успели даже позавтракать. Бодро и шустро бросились в ружейные парки, а вооружившись, быстро строились. Первым доложил о полной боевой готовности 169-й стрелковый полк (на то он и Краснознаменный). Затем собрались в бой артиллерийский и 330-й стрелковые полки.

Голубцов снял с запястья наручные часы и фиксировал доклады.

Затем отрапортовал финансист, он же начальник полевой кассы Госбанка, что вызывало веселое оживление у командарма и командира корпуса.

– Пул вар – хайят якшидир! – воскликнул Голубцов по-азербайджански. – Деньги есть, жизнь хороша.

Уложились в норматив и еще один стрелковый полк, и гаубичный и злополучный зенитный дивизион. Доложились разведбат, саперный батальон, медсанбат, связисты. Последней сообщила о боевой готовности полевая хлебопекарня, но и она уложилась в норматив.

Голубцов щелкнул крышечкой карманных часов и довольно хмыкнул.

– Молодцы! Успели в срок. Благодарю за службу!

– Служим трудовому народу! – в один глас воскликнули Зашибалов и Молев.

На обратном пути Голубцов молчал. Успешный подъем дивизии радовал, и несколько оттенял ЧП с зенитчиками. На самом-то деле парень этот, – как его? Рябинин? – заслуживает награды – не растерялся. Промазал, правда, а может быть и оставил на фюзеляже свои отметины. Но не в том суть. Проучил обнаглевших гитлеровцев. Его, конечно, подальше надо отправить, в другой корпус, а то и в другую армию, чтобы дивизионные особисты не затаскали его на свои расследования. Им ведь тоже надо отписываться…

Позвонил по прямому проводу в Минск Павлову. Командующий округом сказал непечатно все, что он думает о Голубцовских зенитчиках, и тут же влепил ему строгий выговор с занесением в личное дело.

Через два дня Голубцов получил второй «строгач» и тоже за воздушное ЧП – пролет немецкого самолета в Москву через Белосток – с формулировкой «за бездействие сил ПВО 10-й армии». Но это уже походило на анекдот.

А было так: 15 мая 1941 года немецкий военно-транспортный самолет «Юнкерс-52» приземлился в районе московского стадиона «Динамо». Пролетел он по маршруту Кенигсберг-Белосток-Минск-Смоленск-Москва. Германская сторона заявила, что юнкерс прилетел по ошибке. Прохлопали все. Но поскольку злополучный юнкерс пересек границу в Белостокском выступе, то выговор объявили самому главному здесь начальнику – генерал-майору Голубцову.

– Оказывается, надо было его принудить к посадке нашими истребителями! – негодовал Голубцов, объясняя казус Ляпину и Дубровскому (оба счастливо избежали наркомовского фитиля). – А посадили бы мы его, все равно влепили бы выговорешник – за то, что поддались на провокацию и разозлили наших заклятых друзей.

– Ну, это пусть Копец[7] расхлебывает. Это его воздушное ведомство. – Пытался смягчить вину Голубцова начальник штаба. Но это было слабым утешением.

Спустя три недели нарком обороны СССР маршал Тимошенко издал приказ «О факте беспрепятственного пропуска через границу самолета Ю-52 15 мая 1941 года»… Посты ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи. – Н.Ч.) обнаружили германский самолет, только когда он углубился на двадцать девять километров вглубь советской территории. Наблюдатели приняли немецкую машину за рейсовый самолет ДС-3 и никому не доложили о появлении чужого аэроплана. «Белостокский аэродром, получив информацию о пролете „юнкерса“, не поставил в известность командование близлежащих частей ПВО, – гневался нарком, – поскольку еще с 9 мая связь с силами противовоздушной обороны была прервана по техническим причинам. Последние даже не думали восстанавливать связь, а вели переговоры с Белостокским аэродромом о том, кому надлежит восстанавливать коммуникации».

Однако Голубцов все же отделался легким испугом. А вот командующий ВВС Московского военного округа генерал-лейтенант Петр Пумпур был арестован 31 мая. Его обвинили в антисоветском военном заговоре и вредительской деятельности. А уже в июне Пумпур был лишен воинских званий и наград. В феврале 1942 года его приговорили к высшей мере наказания и расстреляли. По схожему обвиненинию за две недели до начала войны был арестован и вскоре расстрелян начальник Главного управления противовоздушной обороны генерал-полковник Григорий Штерн.

Голубцов, размышляя над этим инцидентом, не мог не вспомнить столь же беспрепятственный полет пятью днями раньше нациста Гесса в Англию. О нем писали в газетах, но о цели этого странного, «сошедшего с ума», как объявили в Берлине, летчика, заместителя фюрера по партии, никто ничего не смог толкового сообщить. Скорее всего, это был тайный эмиссар Гитлера, не сумевший сохранить скрытность секретной миссии. Впрочем, распространяться о своих предположениях Голубцов не стал, не то время для откровений даже с друзьями… Много позже он узнал анекдотическую вещь: якобы Сталин, узнав о перелете Гесса, пошутил: «А не сбросить ли нам с парашютом в Берлин товарища Молотова, чтобы он убедил фюрера не воевать с СССР?!»

Глава одиннадцатая. Начальник станции голубиной связи

В субботнее и, конечно же, все равно рабочее утро Голубцов заглянул в кабинет Дубровского и весело пропел ему оперным баритоном:

– Поедем, Григорьич, кататься, в мехкорпус тебя прокачу!

Дубровский радостно оторвался от кипы бумаг. Он не упускал возможности побывать в войсках. Да еще вместе с командармом, с Голубцовым не соскучаешься!

Пока ЧВС собирал свои бумаги, Голубцов вывел в парк засидевшегося Бутона. Тот носился по аллеям, вынюхивая собственные следы. Высшая его радость – обогнать в беге хозяина. При этом бежал он каким-то чисто своим аллюром – бег кубарем. То ли мчит, то ли кувыркается. Задние лапы не знают, куда бегут передние. Он возвращался в штабной кабинет, напитав нос запахами земли, прелых листьев, новой травы и выхлопных газов, падал за креслом хозяина, изображая прикаминную шкуру… А над ним висели плакаты с изречениями наркома обороны: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление. Маршал Советского Союза Тимошенко». И еще один:

«Оборона особенно выгодна лишь в том случае, если она мыслится как средство для организации наступления, а не как самоцель». Голубцов был полностью согласен со своим главным начальником и часто повторял на всех совещаниях и выступлениях: «Оборона не самоцель, а средство к наступлению».

Как всегда нежданно-негаданно заглянул к нему начальник третьего отдела полковой комиссар Лось. Его тщательно выбритое лицо было озабочено:

– Товарищ командующий, я должен сделать вам замечание.

– Слушаюсь, товарищ полковой комиссар! – Дурашливо вытянулся Голубцов.

– Вот вы только что с собачкой гуляли. И как всегда неосторожно. А ведь в парке небезопасно, там такие места есть, откуда можно незаметно выстрелить. И вообще, вы пренебрегаете личной охраной. А ведь я за вас головой отвечаю!

– Виноват, Семен Львович! Исправлюсь!

– Вы не представляете, сколько в Белостоке всякой агентуры, бандитов, лазутчиков. А вы для них весьма интересная мишень.

– Всегда сам был стрелком, а на старости лет сам мишенью стал.

– Ну, какая у вас старость – самый расцвет сил и возможностей.

Голубцову понравилась эта явная лесть, как понравилось и то, что кроме Анны Герасимовны здесь, на чужбине, кому-то еще есть дело до его жизни.

Дивизионный комиссар Дубровский, наконец-то собрался в дорогу, прихватив увесистую пачку новой наглядной агитации и толстый портфель с документами. Уселся на заднем сиденьи «эмки» и они помчались в сопровождении трех мотоциклов с колясками в Бельск-Подлясский. Ехали в 13-й мехкорпус, к старому коннику, а ныне новоиспеченому танкисту генерал-майору Петру Ахлюстину. Ахлюстин встречал начальство вместе с командиром лучшей в корпусе 25-й танковой дивизии полковником Николаем Никифоровым. И тот, и другой были полной противоположностью друг другу. Если уралец Ахлюстин вызывал некоторую оторопь своим резким волевым лицом эдакого былинного Одихмантьева сына, то Николай Матвеевич Никифоров носил на своем челе печальную маску весьма неуверенного в себе человека. Впрочем, первое впечатление было обманчивым. Как и Ахлюстин, полковник прошел огни Первой мировой и не где-нибудь, а под Сморгонью, «русским Верденом». Во время Гражданской войны бывший ефрейтор-телефонист прошел со своим тверским полком сибирские огни и воды на колчаковском фронте, дошел аж до самого Новониколаевска (Новосибирска), а потом еще успел на польский фронт, да еще Кронштадское восстание подавлял, в астраханских степях воевал… Может, с той давней поры и застыло на его лице это вопросительно-печальное выражение – а надо ли было столько русской кровушки проливать?

Голубцов выслушал все положенные по случаю доклады, спросил Ахлюстина:

– Как там твои экипажи, освоили тяжелые танки?

– Освоили и осваивают, – благодушно улыбнулся комкор. – Спасибо вам. А то бы век на танкетках елозили. Хотите, покажу?

– Покажи!

Никифоров мгновенно убрался в свою дивизию готовить показ.

– Как обстановка в городе? – спросил Дубровский.

– Ладим с поляками. Пока серьезных проблем не было. Они нас понимают, мы их. Вот сегодня пригласили горожан на Замковую гору. Концерт будем давать. Собственной, так сказать, художественной самодеятельности. Если почтите своим присутствием, сочтем за честь.

– А что, Григорьич, почтим?

– Почтим. Но сначала танки посмотрим.

Они подъехали к огромным боксам, сколоченным из горбыля, обшитым толем. Строили хозспособом, но так, чтобы танки могли выехать из боксов, не теряя времени на открытие ворот – вынести их вместе со стенами. Бронированные великаны КВ-1 производили впечатление даже на видавших виды генералов.

– Махина! – Уважительно крякнул Голубцов. – Даже глазам не верю. Столько брони, а она еще и движется.

– Сорок семь тонн, – пояснил подошедший к ним Никифоров, облаченный в комбинезон.

– Сам поведешь? – спросил Голубцов.

– Могу и сам.

– Нет уж, лучше пусть линейный экипаж. Сколько там душ? Пять, если не ошибаюсь?

– Так точно, пятеро. Но если надо и шестого взять может. Не тесно.

– Лобовая броня?

– Семьдесят пять миллиметров.

– Ого! Сколько у тебя таких богатырей?

– Да смешно сказать – всего три. Всех «климов» больше сотни передали Хацкилевичу. А нам так, на развод, что ли?

– Порешаем этот вопрос.

Взревев пятисотсильным движком во всю мочь своих двенадцати цилиндров, танк плавно двинулся вперед, перекатывая широкие гусеницы на катках. Выбрасывая сизо-синий дымок, он легко для такой туши развернулся на месте и выехал из ворот парка. Генеральская «эмка» двинулась за ним.

– На директрису пока не выпускаем, до нее семь километров. Обучаем экипажи в пригородной зоне, в основном по ночам. А ночное вождение самое трудное.

– Секретность соблюдаете?

– Так точно.

– Секретность дело святое. Но и стрелять надо уметь.

– Упражнения отстреливаем пока на Т-26. Наводчики у нас хорошие, заряжающие тоже не сплошают. Для себя растим.

Налюбовавшись маневрами стального исполина, генералы отбыли в столовую на обед, рассуждая по пути о главной слабости КВ-1 – о его трансмиссии: пятиступенчатой коробки. передач, планетарных бортовых механизмов, многодисковых фрикционов и ленточных тормозов…

– Все приводы механические, тяжелые в управлении, – подтверждал их выводы Никифоров. – Трансмиссия – это, увы, ахиллесова пята всех «климов».

Но за хорошо накрытым столом с польским бигосом, деревенской колбасой, салом, и, конечно же, с «бронетанковым борщом» под местную «зубровочку», технические темы сменились на охотничьи байки, за столом сошлись трое заядлых охотников – Голубцов, Ахлюстин и Никифоров… Удивляли друг друга бывальщиной, пока Дубровский не посмотрел на часы.

– Ого! Как бы нам на концерт не опоздать!

– Не опоздаем. Без нас не начнут, – успокоил его Ахлюстин, но вскоре поднялся и пригласил всех на Замковую гору.

На Замковой горе – плосковерхом холме, густо поросшем буйными травами, танкисты соорудили нечто вроде эстрадной площадки – из тех самых горбылей, из которых были построены боксы, только задрапированных кумачом. На арке, сбитой из тесовых досок, красовался портрет Вождя, увитый лентами и рюшами, чуть ниже шел транспарант: «От Белостока до Владивостока лети наша песня широко-широко!». Еще ниже и помельче шел другой лозунг: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление. Маршал Советского Союза Тимошенко».

Здесь, под открытым небом, уже собрались бойцы-танкисты, пришли и горожане, праздные по случаю субботы. Высоким гостям поставили венские стулья, доставленные из графских апартаментов. Всем действом руководил бедовый старшина, который то подгонял хористов, то проверял динамики, то совещался накоротке с начальником политотдела дивизии приземистым лысым старшим батальонным комиссаром. Старшина же и открыл концерт стихами Маяковского:

– Отечество славлю, которое есть.
Но трижды, которое будет…

Потом грянул хор: «Широка страна моя родная!..»

Среди хористов Голубцов заметил несколько миловидных девчат в военной форме. Юбки защитного цвета смотрелись на них не хуже бальных платьев.

Затем вышел с баяном старшина и чистым звонким голосом завел песню на злобу дня:

Три танкиста, три веселых друга,
Экипаж машины боевой…

Герои песни – экипажи боевых машин – гулко хлопали ему огрубелыми от тяжелого железа ладонями.

– Это наш главный артист и режиссер, – пояснил Никифоров командарму, – старшина Кукура. Боевой парень, с японцами на Халхин-Голе воевал… А поет – сами слышите! Лемешев отдыхает.

После «Трех танкистов» старшина Кукура взял в руки гитару и проникновенно завел украинскую песню:

Дывлюсь я на нэбо тай думку гадаю:
Чому я нэ сокiл, чому нэ лiтаю?

Песня, словно бальзам легла на сердце, но нечаянно напомнила о «небесных» ЧП с немецкими самолетами, и мысли ушли в сторону.

Чому менi, Боже, ти крыла не дав?
Я б зэмлю покинув i в нэбо злiтал…

Глаза у многих слушателей повлажнели. Даже «Одихмантьев сын» Ахлюстин помягчел и растроганно подпевал солисту вполголоса.

Баянист отошел в сторонку и от души рванул меха баяна. Под лихую «молдавеняску» выскочили на сцену трое девчат и трое парней, успевших переодеться в молдавские наряды. Голубцов не сводил глаз с высокой чернявой дивчины, которая кружилась так, что легкие цветастые подолы превращались в карусели, высоко открывая красивые ноги.

– Кто такая? – спросил Голубцов у Ахлюстина.

– Младший лейтенант Черничкина. Начальник станции голубиной связи.

– Глубинной?

– Голубиной. У нас в управлении голубиная почта есть. В том году еще прислали. Говорят, голуби – самая скрытная связь.

– Ну, ну… На голубей надейтесь, а про радио не забывайте.

– И с радио у нас тоже все в порядке.

Отгремел веселый танец, и снова вышел певец со старшинской «пилой» в черных петлицах – утвердился посреди сцены и высоко повел, как бы забыв про баян:

Не для меня придет весна,
Не для меня Буг разольется…
И сердце радостно забьется
В порыве чувств не для меня!

Когда же под пальцами музыканта взрыдал баян, у Голубцова защемило сердце. Сколько раз слышал он эту песню, но так отчаянно, горестно, как бы провидчески никто ее не исполнял. Да еще Дон на Буг заменил – в самую болевую точку попал.

– Слушай, – снова повернулся он к Ахлюстину, – отдай мне этого старшину. Ему в армейском ансамбле петь, а не… – Константин Дмитриевич с трудом удержался, чтобы не произнести, – «на этих задрипанных подмостках». Но удержался.

– Не отдам, – сказал Ахлюстин. – Самим нужен. Он у меня во всем корпусе один такой голосистый. И на все руки мастер.

Концерт удался на славу. А потом, в продолжение праздника, объявили танцы, и духовой оркестр 13-го механизированного корпуса заиграл плавные «Амурские волны». Старшина Кукура, распорядитель «бала», объявил «белый танец». Женщин было немного. Но самая красивая из них – младший лейтенант Черничкина – смело подошла к Голубцову и пригласила его. Голубцов владел искусством танца еще со времен училища прапорщиков, и потому повел девушку уверенно да еще со староофицерским шиком.

– Вы хорошо ведете! – заметила партнерша.

– Профессия такая, – усмехнулся Голубцов, – водить полки в бой.

– В таком случае, я ваш полк! – улыбнулась Черничкина.

– Это самый прекрасный полк в моей жизни!

– Спасибо! Приезжайте к нам почаще.

– Постараюсь… Но, полагаю, слишком частые визиты не обрадуют ваше начальство.

Удивительная вещь – вальс. При всем честном народе заключаешь в объятия незнакомую женщину, и кружишься с ней, ощущая ее тело, испытывая радостное волнение, и все это в рамках светского приличия. Когда он вел ее вперед, колено натягивало полотнище ее юбки, невольно попадая в нежный охват ее бедер.

Голубцов с сожалением выпустил девушку, когда прозвучал последний аккорд вальса.

– Спасибо! – с грустью выдохнула Черничкина. Танцы продолжались. Но Ахлюстин увел гостей на «братский ужин». Голубцов увидел напоследок, как начальник голубиной станции танцует со старшиной Кукурой.

Концерт закончился «Маршем танкистов», который подхватили и за накрытым столом:

Броня крепка, и танки наши быстры,
И наши люди мужества полны:
В строю стоят советские танкисты —
Своей великой Родины сыны.

Все дружно отбивали ритм ладонями и под столом – каблуками сапог.

Гремя огнем, сверкая блеском стали
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И Ворошилов в бой нас поведет!

На ужин была дичь – жареное седло косули с барбарисом и травами. Косулю еще вчера добыл в Беловежской Пуще полковник Никифоров. И опять пошли охотничьи разговоры о волках, медведях, тетеревах, бекасах и вальдшнепах…

– А голубей ты часом в детстве не гонял? – как бы ненароком спросил Голубцов у Ахлюстина.

– Еще как гонял! У меня такие турманы были, все Касли завидовали.

– Какие-такие Касли?

– Да город такой на Урале есть. Там литье знаменитое – каслинское.

– Как же… Слышал, слышал. У меня в Петровске тоже голубятня была.

– А у меня и сейчас есть. Положено по штату. Для скрытной связи со штабом армии и даже дивизиями.

– Интересно. Сколько служу, никогда не видел.

– Так пойдем, покажу. Тут рядом.

Они вышли покурить, а потом двинулись по аллее в глубину парка, где стояло нечто вроде двухэтажной резной беседки.

– Вот наша станция. А вот ее начальник!

Навстречу генералам вышла Черничкина, уже успевшая переодеться в служебное платье. В ее черных петлицах темными рубинами горели по «кубарю». Она приложила ладонь к пилотке, представилась, как положено:

– Товарищ командующий, начальник станции голубиной связи младший лейтенант Черничкина!

– Есть, – кивнул ей Голубцов, как будто они и не кружились час назад в танце. – А покажите-ка нам свое хозяйство.

– С удовольствием! Станция второго разряда, подвижная. В наличии сто двадцать голубей. Распределены на восемь направлений. Средняя дальность доставки депеш сто пятьдесят-двести километров. Средняя скорость доставки шестьдесят километров в час.

– До Москвы не достанут? – пошутил Голубцов.

– Достанут. Как раз до Москвы и достанут, вон те, сизари, что в боковой клетке сидят. Я их из нашей спецшколы в Сокольниках привезла.

– Так вы москвичка?

– Никак нет. Я из Кишинева. С детства птицами увлекалась. Потом на биофаке училась. Орнитолог. Поступила в Центральную военную школу собаководства и почтово-голубиной связи. В прошлом году выпустили младшим лейтенантом.

– А зовут-то вас как, товарищ младший лейтенант?

– Ой, имя у меня тоже птичье – Галина.

– Что же в нем птичьего?

– Скажу – смеяться будете. Галина с итальянского – «курица».

– Ну, уж на курицу вы никак не похожи. Я бы сказал «голубка», «голубушка».

– Зато по-гречески я «тишина», «морская гладь».

– Ну, это совсем другое дело. Хотя на тишину вы тоже не похожи.

Черничкина вытянула руку, и на нее тотчас же слетел голубь.

– А это мой любимец. Мормоша. Самый быстролетный. Мормошенька, красавчик!..

Голубь довольно заурчал.

– Все понимает! А знаете что, товарищ генерал. Возьмите его с собой, напишите что-нибудь и отправьте с ним. Для проверки связи. Сами убедитесь.

– Что же я напишу?

– Да что-нибудь служебное. А я нашему командиру передам.

– А если неслужебное? – пошутил Голубцов.

– Тогда буду сама хранить, – улыбнулась Галина. – Вот вам поддепешник. Сюда и положите.

Галина поместила почтаря в небольшую ивовую корзинку.

– Я вам его к машине принесу.

– Добро! – согласился Голубцов.

Право, поездка в 25-ю дивизию ему очень понравилась. На обратном пути корзинку с голубем держал на коленях Дубровский. Ему тоже очень понравилась эта поездка – и маневры тяжелого танка, и концерт, и седло косули… Он воодушевленно напевал:

Гремя огнем, сверкая блеском стали
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И Ворошилов в бой нас поведет!

* * *

В кабинете Голубцова радостно встретил Бутон, он жадно внюхивался в его ладони, хранившие аромат жареного седла косули… Командарм оторвал от бумажной ленточки с аппарата Бодо небольшой клочок, и долго думал, что написать Галине в депеше. Наконец, начертал красным карандашом, которым писал резолюции: «Спасибо за приглашение. Желаю счастья!» Положил в алюминиевую трубочку поддепешника и выпустил голубя в окно. Сизарь взмыл и тут же исчез.

– Интересное кино! – покачал головой Голубцов. – Лети с приветом, вернись с ответом.

Впрочем, об ответе и речи быть не могло – «почтари» летают только в одну сторону. Он постоял еще немного у распахнутого окна: из старинного парка наплывали теплые волны жасмина, смешанного с ароматом цветущих лип. Лето набирало силу… Вздохнул и засел за вечерние бумаги.

Бумаг, как всегда накопилось немерено. Чего тут только не было. И запросы из Минска, и счет-фактуры от начальника финслужбы, и служебные записки от комендантов укрепрайонов… И самое препротивное – извещение, что во второй декаде июня запланирована смотровая фронтовая полевая поездка от Генштаба. Принимать москвичей-генштабистов – это особая головная боль… Суета сует, а толку от таких визитов – мизер. Как не было плана боевых действий в приграничных сражениях, так и нет…

* * *

Утром после совещания он подозвал начальника связи полковника Хватова.

– Подготовь мне справочку по всем нашим станциям голубиной связи. Кстати, сколько их у нас?

– В каждом корпусе есть своя станция. Плюс наша штармовская. Всего семь.

– У тебя сборы начальников станций запланированы?

– Никак нет.

– Запланируй.

– Есть. Но я полагаю, станции эти скоро расформируют.

– Что так?

– Начальник связи округа товарищ Григорьев считает, что голуби в современной войне неприменимы.

– Ну, это личное мнение товарища Григорьева. Радио, конечно, хорошо, быстро, но ведь не мгновенно. Пока зашифруют, пока расшифруют. Да и радиоперехваты немцы, наверняка, читают. А тут полная скрытность… В общем, планируй. Я у вас сам выступлю.

В кабинете его уже ждал поднос с чашечкой чая, с шекер-чуреком и розеткой айвового варенья. Адъютант великолепно знал вкусы своего шефа.

Через полчаса на столе командарма лежала кадровая справка:

«Черничкина Галина Александровна, 1919 года рождения, русская, место рождения Кишинев. Член ВЛКСМ. Не замужем. Адрес родителей: Кишинев, улица Пушкина, дом 17.

Воинское звание: младший лейтенант. Дата присвоения 11 июня 1940 г.

Должность: начальник станции голубиной связи в в/ч…»

«Эх, Галина Александровна!.. Зря вас, женщин, в армию призывают. От вас душевная смута идет, рассредоточение служебного внимания, а значит понижение боевой готовности тех подразделений, в которых вы служите». Он разорвал справку и выбросил в урну. Однако все цифры, из которых складывалась биография начальника станции, в памяти осели…

* * *

Это письмо попало в папку «На доклад» случайно, но Голубцов прочитал его очень внимательно. То был крик души начальника связи Западного Особого военного округа полковника А. Григорьева, посланый из Минска в Москву – начальнику Управления связи РККА генерал-майору войск связи Н. Гапичу (датировано 21 августа 1940 года):

«Начиная с 1937 г. по совершенно непонятным причинам служба связи пошла по кривой на снижение своей роли и значимости в армии. Началось ничем не объяснимое сокращение штатов. Дошло до такого состояния, что у начальника связи фронта и армии не оказалось ни в мирное, ни в военное время ни одного помощника или заместителя… Мы потеряли понятие о руководстве нижестоящими начальниками связи, т. к. ни инспекторов, ни вообще командиров связи у меня нет. Это привело к тому, что вместо плана связи и планирования операций начальник связи „висит“ буквально на аппарате и отдает распоряжения. Такая „метода“ работы приводит к совершенно нетерпимому положению, при котором стерлось понятие о службе связи в округе и армии, а остался только начальник связи, который находится в тысячу раз в худших условиях работы, чем это было в период Гражданской войны… Мы, связисты, тогда и обеспечивали управление войсками. Руководить могли нижестоящими начальниками связи… Сейчас у нас этого ничего нет. В то же время работа стала во много раз сложнее. Думаю, что дальше так продолжаться не может. Нельзя под видом борьбы с едоками уничтожать систему управления в Красной армии и всю службу связи…

Настоящим я высказал Вам те, с моей точки зрения, недочеты, которые требуют настоятельного изменения.

Так дальше ни работать, ни руководить нельзя, ибо это будет только ухудшать дело связи. В противном случае мы окажемся не способными обеспечить эти решения на поле боя. Время не ждет».

Полковник Григорьев сделал две копии этого письма. Одну передал командующему Западным Особым военным округом, другую переслал своему боевому сотоварищу по Гражданской войне начальнику связи 10-й армии полковнику Хватову, а тот в числе прочих документов «нечаянно» вложил ее в папку «На подпись» и передал Голубцову. Пусть подумает.

В самом деле, было о чем подумать…

* * *

Понедельник начался с визита члена военного совета Дубровского. Как и полагается представителю партии в войсках, он был строго официальным:

– Товарищ командующий, согласно плану партполитработы у вас сегодня доклад перед личным составом штаба о международном положении.

Голубцов совсем забыл об этом докладе, завертелся-закрутился, но виду не подал.

Понадеялся на преподавательский опыт выступать без особой подготовки – с ходу, без тезисов.

– Дмитрий Григорьевич, а можно страшное слово «доклад» заменить на «беседу»?

– Можно. Но только в отчете все равно останется как «доклад»…

– Да ради Бога! Идем?

Командиры штаба – человек сорок – собрались в бывшей спальне князя Браницкого, переделанной в зал совещаний. Знакомые все лица – начштаба Ляпин, начальник разведки Смоляков, главный интендант Лубоцкий, начмед Гришин, начальник связи Хватов, начарт Барсуков и даже старшина Бараш пристроился, хотя ему по чину было и не положено. Но пусть послушает. На лицах штабистов читался искренний интерес: что там с этой мировой войной, с этой Европой – уж очень близко все от здешних границ, дымком попахивает… Голубцов привычно встал за красную трибунку с гербом СССР.

– Товарищи, международное положение в Европе характеризуется сегодня… Я бы сказал так – не «характеризуется», а накаляется сегодня отношениями трех хищников, которые не могут поделить ни европейский континент, ни зарубежные колонии. Назову этих «хищников». С одной стороны – Германия и Италия, с другой – Англия и Франция. Собственно, эта «другая» сторона – Англия и Франция – тоже оказалась по разную линию фронта. Кто бы мог подумать, что еще год назад они были боевыми союзниками, а потом Франция объявила войну Англии. Предвижу вопрос: что случилось? Почему вчерашние друзья превратились во врагов?

Отвечаю: их разъединило общее поражение под Дюнкерком прошлым летом, когда Франция сепаратно вышла из войны. Англичан волновала не столько судьба Франции, сколько судьба ее флота – не достался бы он Германии. И Лондон предложил главе французского правительства увести боевые корабли под прикрытие Англии. А когда французы не согласились, то британский флот подошел к гавани Мерс-Кебир, где стояли французские корабли и нанес по ним мощный артиллерийский удар. Многие корабли затонули, погибли моряки, и Франция объявила войну Британии. Вот так они довоевались. Теперь Англия осталась наедине с Германией. Морской флот у Британии сильнее, а вот воздушный флот уступает германскому. Уступает Британия и в сухопутных войсках, особенно в количестве и качестве танков. Так что если высадка немцев на Британские острова состоится, то у англичан вся надежда на свой флот, который может сорвать высадку морского десанта. А если десант будет воздушный, как на Крите или как в Бельгии?

Из зала, кто-то не выдержал и задал вопрос, хотя о вопросах договаривались после беседы:

– А почему вы считаете, что сухопутные силы Британии слабее вермахта?

– Во-первых, потому, что вермахт имеет реальный боевой опыт, его солдаты обстрелены и сплочены. И они доказали свою выучку, разбив британский экспедиционный корпус под Дюнкерком.

Во-вторых, на островах сухопутные силы довольно малочисленны, поскольку британская армия разбросана по всему свету – от Индии до Северной Африки.

В-третьих, после Версальского мира Британия решила, что войны, подобной Первой мировой, больше не повторится. Германия была повержена, разбита в пух и прах. И поэтому британский парламент резко снизил расходы на разработку новой военной техники – танков и самолетов. И теперь пожинают то, что посеяли. И теперь очень уповают на нас, что мы вступим в войну с Гитлером и оттянем на себя большую часть вермахта, а это значит, что высадка немцев на острова либо не состоится, либо будет отложена на отдаленное время. А это значит, – еще раз повторил Голубцов, как привык это делать в аудиториях академии, – что Британия может организовать любую провокацию, чтобы столкнуть СССР с Германией. И именно поэтому мы, как призывает нас наша партия, должны быть предельно бдительны и не поддаваться ни на какие провокации.

Дивизионный комиссар Дубровский одобрительно закивал. Доклад состоялся. Он поставил в своем плане большую галку.

Голубцовский доклад продолжился вечером для одного единственного слушателя – Анны Герасимовны. Подавая на стол любимое блюдо мужа – чахохбили, она сказала.

– Слушала сегодня какую-то английскую станцию. И диктор все время говорил, что Германия находится под угрозой нападения СССР. Это возможно?

Голубцов чуть не подавился аппетитным кусочком.

– Что за чушь? Да мне нужно минимум полгода, чтобы пойти на такую авантюру. У меня есть стрелковые дивизии, в которых нет пулеметов, и танковые – в которых нет танков. Они еще только формируются, пополняются, вооружаются.

Анна Герасимовна нечаянно задела больное место, и Константин Дмитриевич уже не мог остановиться:

– Дай Бог нам к ноябрьским праздникам закончить элементарную боевую учебу, боевое сколачивание частей и соединений! Куда там на Германию идти! Уж я то знаю – с вермахтом нам сейчас никак не тягаться… Откуда у тебя такая информация?

– Да из Лондона какая-та станция вещает. Случайно услышала.

– Ну, если из Лондона, то все понятно. Черчилль сейчас спит и видит, чтобы стравить нас с Германией. Им сразу легче дышать станет. И ведь стравят же черти, не зря Альбион коварным прозвали!

– Эх, Костя…

– Что так грустно?

Анна Герасимовна в коротком домашнем халатике присела ему на колени.

– Когда-то ты мне говорил совсем другие слова. А теперь все о дивизиях да корпусах… Об Англии да о Германии…

– Прости, дорогая! Ты абсолютно права… Служба заморочила. Прости! Помнишь, как в Алуште мы ночью на пляж пошли?

– Как такое забыть? Во всех подробностях…

И Голубцов, приобняв Анну покрепче, распахнул незавязанный халатик…

– Подожди, подожди… А еще я помню какими глазами ты смотрел на эту зубную врачиху… Зря я тебя к ней привела.

– Да что ты придумываешь?! Я смотрел на нее сначала со страхом, а потом с благодарностью. Она, действительно, великолепный мастер!

– Ты тоже – великолепный мастер…

Константин Дмитриевич прервал дискуссию долгим поцелуем, и, легко подхватив жену на руки, отнес ее на семейное ложе.

Глава двенадцатая. Голубеграмма

Начальникам служб разрешено было входить в кабинет командарма без предварительного предупреждения адъютанта. Начальник службы связи полковник Хватов так и сделал.

– Товарищ командующий, в ваш адрес – голубеграмма!

– А? Что? Какая такая грамма? Голубеграмма? Давай сюда.

Голубцов распечатал алюминиевую трубочку портдепешника и извлек из нее крохотную записку: «Сердечно благодарю за добрые слова. Галина».

– Согласно вашему распоряжению сборы начальников станций голубиной связи намечены на 3 июня, – напомнил начальник связи.

Голубцов полистал календарь.

– На 3 июня? Вторник… Годится.

Потом разгладил листок письма Григорьева.

– Это ваше? Заберите.

Полковник Хватов, забрал листок.

– Простите, товарищ командующий, не в ту папку вложил.

– Ну и что, изменилось ли после этого письма что-нибудь к лучшему?

– Никак нет, товарищ командующий. Только хуже стало.

– Напиши мне свои соображения. Подумаем вместе, что тут можно сделать.

– Есть!

* * *

3 июня, несмотря на обилие дел и поездок, командующий армией нашел время, чтобы посетить сборы начальников станций голубиной связи. Он вошел в актовый зал, и полковник Хватов скомандовал:

– Товарищи командиры!

Пять младших лейтенантов и один лейтенант встали и вытянулись при появлении Голубцова. Он бегло оглядел участников сборов. Галины среди них не было.

– А что же у нас Бельск не представлен? – спросил Голубцов.

– Младший лейтенант Черничкина в госпитале.

– Что за ЧП?

– Никаких ЧП, товарищ командующий, острое респираторное заболевание на почве орнитоза. У нее аллергия на птичий пух, перья и все такое.

– Н-да… Опасная у вас профессия… – Садитесь, товарищи… Непростая у вас профессия, но очень нужная.

Голубцов сказал какие-то общие слова, выразил уверенность в укреплении боевой готовности службы связи. Пожелал связистам успехов в службе, попрощался и направился к выходу. Его догнал полковник Хватов.

– Товарищ командующий, я прошу посмотреть служебную записку от младшего лейтенанта Черничкиной.

Голубцов взял конверт с листком и развернул его в кабинете. Красивым женским почерком были выведены ровные строчки:

«Товарищ командующий! Прошу вашего содействия в получении специального фотоаппарата для разведывательной съемки с воздуха. Такая сверхоблегченная камера прикрепляется на грудь голубя, и он совершает полеты над вражескими позициями или иной закрытой территорией. Такие камеры в нашей Центральной спецшколе были. У меня две птицы, натренированные для таких съемок, но самой камеры нет. Я подавала рапорты в довольствующие органы, однако ответа не получила. Прошу Вас помочь получить такую аппаратуру. Она сослужит хорошую службу нашим разведчикам. Прилагаю рисунок камеры и все ее технические параметры.

С уважением начальник станции голубиной связи № 7 младший лейтенант Черничкина».

– Интересное кино!

Провести скрытую аэрофоторазведку приграничной зоны да еще на низкой высоте да это же просто подарок судьбы! Молодец, Черничкина! По государственному мыслит! Когда у нее звание-то выходит? Через месяц.

Он позвонил начальнику службы связи:

– Подготовьте мне представление на досрочное присвоение звание «лейтенант» Черничкиной.

Потом пригласил к себе бригврача Гришина.

– Михаил Григорьевич, что такое орнитоз?

– Орнитоз, от латинского пситтакоз – «попугай», попугайная болезнь.

– Это что, человек начинает попугайничать, слова повторять?

– Никак нет, – улыбнулся Гришин. – Это острое инфекционное заболевание, характеризуется лихорадкой, общей интоксикацией, поражением легких, центральной нервной системы, увеличением печени и селезенки. Чаще всего люди заражаются от домашних птиц – кур, попугаев, голубей…

– Ах ты, египетская сила! И чем это чревато?

– Ничего страшного. Иногда болезнь протекает как обычная пневмония.

– Ясно. А то тут у нас в Бельске появился случай орнитоза. Уточни, пожалуйста, состояние больного.

– Есть.

Через десять минут Гришин доложил:

– Больная младший лейтенант Черничкина находится на излечении в корпусном госпитале Бельска. Состояние удовлетворительное. Завтра будет готовиться к выписке.

– Благодарю. Начальника разведки ко мне.

Начальник разведки 10-й армии полковник Смоляков, ознакомившись со служебной запиской, пришел в восторг:

– Да, это то, что нам так надо! Хоть увидим, как там немцы копошатся. Даже не знал, что такая техника существует. Вытребуем по своим каналам, товарищ командующий.

– Что там нового у наших заграничных друзей?

– Стягивают тяжелую технику в полосе Остроленка – Седльце. Как раз против фронта нашей 86-й стрелковой дивизии.

– Под Зашибалова подбираются…

– Так точно. Отмечено большее скопление войск и на северо-западном фасе. По последним разведданым и сводке из разведупра Генштаба за последние пятнадцать дней германская армия увеличила свое присутствие в нашем районе на три пехотных и две моторизованные дивизии. Прибыли также семнадцать тысяч вооруженных украинских националистов и полк парашютистов.

– Бендеровцев привезли?

– Так точно. И еще распределили по всему берегу Буга понтонные парки и части деревянных мостов. Насчет бендеровцев. Полагаю, переправят их на нашу сторону в первую очередь, возможно и в советской форме.

– Здоровеньки булы!

– Отмечено усиленное движение войск в Восточной Пруссии в нашу сторону – из района Летцен на Лик. Причем передвижения совершаются только в пешем порядке и только в ночное время… С 12 апреля запрещен проезд гражданских лиц по железной дороге по территории генерал-губернаторства. Агентура сообщает, что на всех приграничных станциях перроны и вокзальные двери помечены белой краской, чтобы в случае ночного затемнения пассажиры не создавали пробок, а могли бы быстро ориентироваться… Это самые последние сообщения.

– Понятно… Спасибо, Александр Васильевич. Жену-то в тыл не отправил?

– Никак нет. Со мной служит.

Нина Николаевна Смолякова, тихая милая женщина, бывшая гимназистка, закончила романо-германское отделение филфака МГУ и, зная в совершенстве немецкий язык, активно помогала мужу работать с добытыми документами, с данными радиоперехвата. В принципе ее можно было бы зачислить в штат разведотдела в качестве вольнонаемной переводчицы, Дима и Лариса, сын и дочь, ходили в старшие классы, и она вполне могла бы работать, но Смоляков, по своей великой скромности, никогда не поднимал этот вопрос. После великого кочевья по смоленским, витебским и прочим гарнизонам, Нина Николаевна была счастлива, что муж получил в Белостоке большую просторную квартиру, всячески обихаживала и украшала ее, моля Бога, чтобы он продлил это благоденствие. Голубцов побывал у Смоляковых на новоселье.

– Передай Нине Николаевне поклон от меня.

С гимназисткой Ниной Зиневич бывший прапорщик Смоляков познакомился на Украине. Бывалый краском, донской казак, дважды раненный, прошедший бои Германской и Гражданской войн, влюбился в 17-летнюю девицу и тут же сделал ей предложение. Родители были в шоке. Они видели единственную дочь высокообразованной дамой, а тут… Но Александр Смоляков недаром был полным тезкой Суворова, он взял семейную твердыню – штурмом ли, измором ли, но взял, убедив родителей, что если их дочь поедет с ним в Москву, то будет учиться там в… университете. С тем и благословили. Молодая чета отбыла по служебному направлению мужа в Москву. Но прежде завернули в станицу Харцизская под Ростовом, где молодая супруга была представлена свекру и свекрови. Выбор сына получил полное родительское одобрение.

В 1933 году Смоляков руководил курсами по тактике разведывательной работы в военной академии имени Фрунзе.

А Нина Николаевна и в самом деле поступила в МГУ на факультет иностранных языков. По провидческому совету мужа она выбрала романо-германское направление. Он и сам неплохо знал немецкий, помогал ей, она делилась с ним свежими знаниями… Так они нашли «общий язык», столь важный в семейном взаимопонимании. Учиться Нине было чрезывычайно сложно: один за другим родились дочь и сын. Но, тем не менее, она защитила диплом. А дальше пошли переезды, гарнизон за гарнизоном – Витебск, Смоленск, Белосток… Будучи женой разведчика Нина привыкла сама и научила детей особой осторожности в общении с незнакомыми да и знакомыми людьми, приучала их к готовности быстро сменить место жизни. На этот случай, где бы не жили, всегда были заполнены два «тревожных» чемодана – один с детскими вещами, другой со взрослыми.

Здесь, в Белостоке, полковник Смоляков был назначен начальником разведывательного отдела 10-й армии. Вести разведку приходилось, что называется, со связанными руками. Московское руководство разведупра требовало особой осторожности в агентурной деятельности, дабы не разозлить немецких «камерадов». Практически ее и не было, настоящей закордонной армейской разведки. Но Смоляков ухищрялся добывать сведения о вероятном противнике всеми мыслимыми и немыслимыми путями. Запрещалось допрашивать немецких летчиков, которые нарушили советское воздушное пространство и которых принуждали совершать посадку на наших аэродромах. Разрешалось только беседовать с ними безо всякого нажима и без протоколов. Смоляков, хорошо зная немецкий сленг (специально изучал сверх программы), умел разговорить воздушных разведчиков и кое-что выуживать у них. Перебежчиков, а их было немало, допрашивать разрешалось, и Смоляков часами вел с ними беседы. Перебегали в основном поляки, которых призвали в вермахт на той стороне, в «генерал-губернаторстве», и они при первой возможности пересекали еще толком не устоявшуюся границу. Случалось, перебегали и немецкие солдаты. Все они, и поляки, и немцы, пытались сказать самое главное: Германия собирается напасть первой («Герман хцэн заатаковть Россию!» – «Hitler soll Sowjetisches Russland angreifen!»)

Голубцов к такой информации относился скептически:

– Как им верить? Может быть, они работают по заданию абвера?

– Вряд ли, – возражал Смоляков. – Разве абверу выгодно срывать прикрытие? Они же всячески стараются напускать нам пыли в глаза насчет своего вынужденного присутствия здесь…

– А может, они хотят, чтобы мы повелись на эти предупреждения и первыми начали?

– У них разведка лучше нашей поставлена, и они прекрасно знают, что нам первыми начинать пока что не с руки.

– Ну, бабушка надвое сказала – с руки, не с руки, – вмешивался в разговор Лось. Начальник армейской контрразведки частенько присутствовал на докладах Смолякова. – Им как раз с руки, чтобы мы первые начали.

Лось всегда оспаривал данные Смолякова. Возможно, это была чисто придворная ревность, каждому хотелось быть ближе к сюзерену, заручиться его особым доверием. У Лося в этом плане было одно преимущество: он, пользуясь правом контрразведчика, мог завести дело на Смолякова, а тот на него нет.

– Не очень-то я верю в искренность польских перебежчиков, – замечал Голубцов. – Не любят они нас, и потому пойдут на любую подлянку, чтобы нам досадить.

– Но среди перебежчиков есть и белорусы, – уточнял Смоляков.

– Белорусы – другое дело. Я им верю. Но что они могут знать о планах немецкого генштаба?

– Они видят то, что у них перед глазами, и то, что не можем видеть мы. Они видят скопление немецкой техники и войск. И чем бы Геббельс не объяснял эту концентрацию, даже простому обывателю ясно – это к нападению.

– А может они оборону против нас строят?

– Немцы даже против англичан оборону не выстроили. Не любят они обороняться. Только в наступлении их сила. В наглом, авантюрном натиске… Построились «свиньей» и вперед!

– Ну, Александр Васильевич, вам из погреба виднее. Тем более, что вы единственный из нас, кто побывал в Германии, – примирялся Голубцов, давая понять Лосю, что не намерен продолжать полемику.

Смолякову и в самом деле удалось побывать в Германии. Полтора года назад московское начальство включило его в состав государственной комиссии, которая ездила в Берлин заключать какое-то торгово-промышленное соглашение по обмену советского сырья на немецкую технику. Ездил он туда, конечно, не во френче, а в штатском, под чужим именем. О том, что увидел, узнал, выведал – особо не распространялся, доложил по команде своему начальству в Разведупре. Привез Нине Николаевне флакон французских духов.

– Теперь будешь благоухать, как буржуйка, – пошутил он.

Этот красивый фигурный флакон, даже когда опустел, Нина Николаевна не выбросила, сберегала всю жизнь.

Голубцов благоволил Смолякову, как благоволил ко всем «фрунзакам», кто прошел его альма-матер – Военную академию РККА имени Фрунзе. Тем паче, что Смоляков не просто там обучался, а обучал сам, как и Голубцов, как и Никитин, как и Гарнов… Он доверял его сведениям, потому что знал – Смоляков липу не подсунет. Честен и очень щепетилен в делах разведки. Единственное, что ему не нравилось в нем, – так это его усы «щеточкой».

– Я бы такие усы носить никогда не стал – только потому, что их носит Гитлер.

– Я ношу такие же усы, как товарищи Жданов или Павлов.

– У Ягоды тоже были такие усы. Они же его и погубили.

– Каким образом?

– Сталин сказал, что он подражает Гитлеру.

Смоляков был младше Голубцова на четыре года. Мальчишка! Но этого «мальчишку» удостаивал дружбой сам Дмитрий Михайлович Карбышев, а это дорого стоило не только в глазах командарма. Светоч военно-инженерной науки запросто захаживал в гости к полковнику Смолякову, и Нина Николаевна всегда сердечно привечала его в большой уютной квартире. Иногда они вместе выезжали в укрепрайоны – на рекогносцировку.

* * *

После обеда Голубцов сам сел за руль своей «эмки» и отправился в Бельск. По дороге прикупил коробку конфет и бутылку легкого вина, упаковал все это в плотный пакет. Без особого труда нашел госпиталь. Меньше всего ему хотелось сверкать там своими петлицами. Попросил у пожилой санитарки вынести белый халат, надел его и к великой своей удаче заметил в госпитальном саду Черничкину. В синей госпитальной хламиде она прогуливалась вдоль цветущих кустов сирени, припадая то к одной грозди, то к другой. Она очень удивилась, увидев Голубцова в госпитальном саду да еще в белом халате, да еще с пакетом в руках – даже дар речи потеряла.

– Вот, решил проведать болящую! Это вам, как положено в таких случаях… – передал он ей пакет.

– Ой, да что вы! Спасибо! Я уже почти выздоровела! Завтра на службу.

– Не торопитесь. Служба никуда не денется… Хочу поговорить с вами по поводу докладной записки. Она получила одобрение наших разведчиков. Насколько реально, что голуби будут совершать полет по заданному маршруту?

– Реально! Мы это отрабатывали в школе. Съемка с высоты сто-двести метров самая точная.

Они вели исключительно служебный разговор. Но за каждой фразой стояло нечто иное, невысказанное, недосказанное…

Они шагали мимо кустов турецкой сирени; оба были в халатах, Галина в синем, Голубцов в белом, это заставляло забыть на время о субординации. Но странное дело, теперь Константин Дмитриевич ощущал некое тайное превосходство младшего лейтенанта Черничкиной над генерал-майором Голубцовым. По какой-то особенной «табели о рангах» она была выше его. Она молодая красивая женщина, а он – сорокапятилетний не бог весть каких статей мужлан, да чего уж там про стати – полнеющий и лысеющий, далеко не красавец, с тяжелой нижней челюстью. К тому же она ему и в дочери годится. Не пара! Ну, собственно, в ухажеры он и не набивается. Так, доброе знакомство на служебной почве.

– Интересно, у немцев есть голубиная связь?

– Да! У них подвижные – на автомобилях – станции во всех корпусах и армиях. У них даже противоголубиная служба есть – соколы-перехватчики. Или ястребы.

– Какая у вас военно-учетная специальность?

– ВУС-16.

– Знаете что, я переведу вас в разведотдел в подчинение полковника Смолякова. Будете жить в Белостоке, а не в этой дыре.

– А как же мои птички?! Они меня в лицо знают. Они же работать без меня не будут!

– Будут, – твердо определил Голубцов. – Родина прикажет – будут… Интересы дела требуют, чтобы вы сейчас работали с разведкой. Голуби вас подождут. Тем более, что у вас на них аллергия. Все дела сдайте своему заместителю. Есть у вас такой?

– Так точно. Сержант Коршунов.

– Хорошая фамилия для голубятника… А вас я поздравляю с досрочным присвоением звания «лейтенант».

– Ой, служу трудовому народу!

– О моем приезде сюда никому ничего не говорить.

– Понятно. Военную тайну хранить умею!

– Вот и храните ее, пожалуйста, как можно строже.

На прощание Голубцов сделал гвардейский кивок и официально пожал руку. Галина ответила ему милой улыбкой.

– Поправляйтесь! Желаю здравия!

* * *

Командарм вернулся в свой штаб в великолепном настроении. Его не испортили даже документы, которые принес капитан-секретчик, хотя оба они не предвещали ничего хорошего:

«ПРИКАЗ

№ 138 от 15 марта 1941 г. Москва

С ОБЪЯВЛЕНИЕМ „ПОЛОЖЕНИЯ О ПЕРСОНАЛЬНОМ УЧЕТЕ ПОТЕРЬ И ПОГРЕБЕНИИ ЛИЧНОГО СОСТАВА КРАСНОЙ АРМИИ В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ“

1. Ввести в действие объявляемое Положение о персональном учете потерь и погребении погибшего личного состава Красной Армии в военное время.

2. Всему высшему, старшему и среднему начальствующему составу тщательно изучить это Положение.

3. Главному интенданту Красной Армии к 1 мая 1941 г. снабдить войска медальонами и вкладными листками по штатам военного времени, а штабы военных округов – бланками извещений и форм именных списков».

Второй документ также наводил на печальные раздумья:

«СПЕЦСООБЩЕНИЕ НКВД СССР В НКГБ СССР О КОНЦЕНТРАЦИИ ГЕРМАНСКИХ ВОЙСК НА ГРАНИЦЕ С СССР

В апреле-мае 1941 г.

По данным закордонных источников пограничных войск НКВД Белорусской ССР, германскими властями в последних числах марта сего года отдано работникам государственных учреждений – немцам распоряжение эвакуировать в период 7-15 апреля сего года свои семьи из районов Варшавы на территорию собственно Германии.

Некоторым железнодорожным служащим-немцам на территории генерал-губернаторства выданы предписания с предназначением их на работу на железной дороге в г. Белосток.

Среди населения генерал-губернаторства распространены слухи, что 15 апреля сего года должны начаться военные действия между Германией и СССР.

Со слов железнодорожных служащих, с 7 апреля прекращаются перевозки гражданских пассажиров из Варшавы в восточном направлении.

По данным войскового наблюдения, в нескольких пунктах против участков 87-го и 88-го пограничных отрядов отмечено систематическое наблюдение и фотографирование нашей территории германскими офицерами и солдатами. Движение товарных поездов на линии Малкиня-Гурна – Острув-Мазовецки заметно усилилось.

По данным закордонной агентуры пограничных войск НКВД Украинской ССР, 6 апреля сего года в печати опубликовано распоряжение германских властей о том, что с 12 апреля сего года все железные дороги на территории генерал-губернаторства переходят в распоряжение военных властей.

5–6 апреля из генерал-губернаторства в собственно Германию выехали семьи офицеров германской армии, сотрудников гестапо и государственных чиновников.

Из городов Кракова, Варшавы и Познани в пограничные с СССР пункты Людин, Перемышль (немецкая часть города), Ясло, Кросно и Санок подтягиваются войска. На аэродром г. Кросно прибыло несколько эшелонов с авиабомбами.

Среди населения, в том числе и германских офицеров, распространены разговоры о том, что в ближайшие дни начнутся военные действия против СССР.

Сведения проверяются.

Заместитель наркома внутренних дел СССР

генерал-лейтенант Масленников»

Голубцов отчеркнул сообщение о том, что семьи немецких офицеров отправляются в Германию. «А у нас под страхом партийного наказания в гарнизонах остаются», – вспомнил он недавнее распоряжение секретаря обкома. Решил поговорить с Лосем, но передумал, и позвонил Бельченко.

С Лосем у него были хорошие отношения, но не более того. По фамилии он Лось, а по сути – Лис. Что-то он там пишет своему минско-московскому начальству? Кто его знает, в каком свете представлена деятельность командарма? С ним не пооткровенничаешь… Другое дело – Бельченко. Между ними никаких служебных подчинений, у него свое ведомство, а главное свое дело – город и вся область. А область немалая – от Ломжи до Барановичей, добрая треть всей Белоруссии.

Бельченко тоже охотно общался с командующим, сообщал ему всю правду-матку о том, что творится в области, облегчал себе душу в откровенном разговоре. Вот и сейчас он пришел, как всегда со взъерошенными нервами.

– Вот, смотри, дорогой Константин Дмитриевич, что у нас под носом творится. Только что мои оперативники с акции вернулись. Через три улицы отсюда, на Строительной взяли теплую компашку во главе с капитаном абвера. Давай, тебе вслух отчет прочту:

«При аресте изъято 18 боевых гранат „Мильса“, 7 мелкокалиберных винтовок и немецкий карабин, 620 патронов, 3 револьвера, 2 флакона с препаратами для изготовления слезоточивых газов, шапирограф, ротатор, пишущая машинка, типографский шрифт и нелегальные издания („Майн кампф“), 200 фунтов стерлингов и 120 американских долларов (золотыми монетами), списки с адресами квартир сотрудников обкома ВКП(б)… Изъяты документы шпионского характера (секретные наставления РККА, карты Белостока и окрестных районов с нанесенными военными объектами, аэродромами и др.»

– «И др.» А впрочем, чему тут удивляться? Считай, что война уже началась.

– Да я так и считаю. Если бы еще и в Москве так считали…

– Чарку примешь?

– Приму… Шпионов ловить, это полдела. А мы еще тут видишь, чем занимаемся. – Бельченко достал из папки еще один листок.

«Указание НКВД СССР № 1173/Б об аресте и взятии на оперативный учет лиц из числа подофицерского состава бывшей польской армии

…Наиболее активную и во многих случаях руководящую роль в боевых националистических организациях играет подофицерский состав бывшей польской армии (капралы, плютуновые, сержанты и т. д.).

В связи с этим предлагаю:

1. Всех лиц из числа подофицеров бывшей польской армии проводящих контрреволюционную работу, арестовать.

2. Взять на оперативный учет подофицерский состав бывшей польской армии: капралов, плютуновых, старших сержантов, хорунжих и подхорунжих, использовав для этого проходящую в западных областях УССР и БССР паспортизацию и учет военнообязанных.

3. По мере выявления подофицерских кадров бывшей польской армии сомнительный и подозрительный элемент из них обеспечить агентурным наблюдением.

Народный комиссар внутренних дел Союза СССР комиссар государственной безопасности 1-го ранга Л.П. Берия».

– И напоследок любопытный факт. Оказывается, забрасываемая на территорию Белоруссии в мае и начале июня 1941 года немецкая агентура не имеет при себе радиостанций и все собранные данные ей надлежало представить своему командованию по возвращении, которое должно было произойти не позднее 15–18 июня!

– Н-да… Есть о чем подумать… Да, Бутоша?

Бутон посмотрел ему в глаза с чудовищным умственным напряжением. Он хотел понять, что так расстроило хозяина. Но не смог… И потому просто лизнул ему руку.

* * *

Голубцов перечитал свой приказ по личному составу 10-й армии и отыскал в нем пункт 23: «Прикомандировать лейтенанта Черничкину к разведотделу армии на три месяца». И размашисто подписал.

Накануне он позвонил в Москву, в академию имени Фрунзе, и попросил недавнего сослуживца добыть сверхлегкий фотоаппарат для воздушной разведки. Товарищ оказался весьма дельным человеком, и вот теперь миниатюрная камера лежала на столе Голубцова. Вволю налюбовавшись на замечательную вещицу, он сам отправился в разведотдел. В холле встретил Черничкину. Радостно шагнул ей навстречу:

– Переехали? Как устроились в Белостоке?

– Спасибо, товарищ командующий, замечательно. Товарищи позаботились.

– У нас говорили так: «На новом месте, приснись жених невесте». Приснился?

– Приснился.

– Ну и кто же он?

– Военную тайну хранить умею!

– Молодец. Ответ принят. – Голубцов с удовольствием заметил в петлицах Черничкиной второй «кубарь». – По всем нашим традициям, новое звание надо обмыть.

– Спасибо вам за молдавское вино. Как раз с моей родины. Как вы угадали?

– По глазам.

– Но я одна пить не буду.

– Командующего хочешь споить? – Голубцов перешел на «ты», внимательно глядя в озорные девичьи глаза.

– О нет! Командующий пьет более крепкие напитки.

– Это ты по цвету носа определила?

– Нет, по глазам!

– Да у меня сегодня ни в одном глазу!.. А надо бы, кстати, обмыть одну замечательную вещицу! Где тут наши «глаза и уши»?

– У себя в кабинете.

Они вошли к Смолякову вместе, тот встал и попытался представиться, как положено.

– Садись, садись, а то я тебя в первый раз вижу. Смотри, что мне прислали. Такой? – спросил он Черничкину, показывая миниатюрную фотокамеру.

– Ой, точно такие у нас в школе были! Я с ними и работала.

– Ну, теперь с этим поработаем. Меня интересуют немцы в полосе зашибаловской дивизии.

– Готов хоть сейчас выехать, – отрапортовал Смоляков.

– А вы, Галина Александровна?

– Я тем более.

– Тогда отправляйтесь. Я Зашибалова предупрежу. Ни пуха вам, ни голубиного перышка!

Смоляков замялся:

– Товарищ командующий, не имею права послать вас к черту!

– Ну, тогда Галина Александровна пошлет. Женщине можно.

– Сейчас я не женщина. Я лейтенант. Если полковник не имеет права, что обо мне говорить?

– Ну, хорошо. Тогда я сам себя пошлю – к черту!

Но лучше бы он этого не говорил… В детстве, когда он нечаянно чертыхался, «поминал черта», бабушка шлепала его по губам.

* * *

В привычной текучке дел Голубцов то и дело – по поводу и без повода – вспоминал Черничкину: ее улыбку, ее манеру поправлять волосы, ниспадавшие на самые плечи… Она старалась держаться так же, как и все остальные командиры, как будто она была такими же, как все они, как будто она не знала, сколь красивы ее глаза, и как высоко приподнимается на груди ее гимнастерка, как волнующе охватывает ее талию кожаный командирский ремень, как стройны ее ноги, нескрываемые казенной синей юбкой. С наивно-невинными глазами она вела служебные разговоры, делая вид, что не догадывается, какие взгляды бросает на нее генерал. Что же, она перехватывала их, не понимая глубинный смысл? Не читая скрытых желаний? Прекрасно понимала, но не позволяла себе ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста, которые можно было бы истолковать в духе именно таких проникновенных взглядов. Конечно же, понимала и слегка манерничала… Но она из породы школьных отличниц, всегда правильных и благонамеренных. И при всем при том под гнутыми черными ресницами вспыхивают голубые ведьминские огоньки…

Впервые в жизни Голубцов вдруг ощутил свой возраст: как он немолод рядом с этой улыбчивой девчонкой. И, конечно же, кому-то иному принадлежит ее сердце, кому-то иному пишет она письма, и хранит чью-то фотографию… А может, и голубеграммы шлет…

* * *

Из поездки на голубиную фоторазведку полковник Смоляков и лейтенант Черничкина вернулись с кислыми лицами. Вместе отправились на доклад к командующему. Голубцов, глянув на заплаканные глаза Галины, сразу же понял, что дело не задалось. Смоляков докладывал обстоятельно…

…Пограничный наряд подвел их к самой границе и показал место в зарослях можжевельника, откуда можно было незаметно наблюдать за сопредельной стороной. Галина сняла рюкзак, извлекла из него ивовую клетку с голубем, надела на него манишку с крошечной фотокамерой, поцеловала птицу в головку и выпустила с руки, протянутой в сторону пограничного ручья. Голубь послушно ушел в нужную сторону. С замиранием сердца они следили за его полетом.

– Я наблюдал полет птицы в бинокль, – рассказывал Смоляков. – Все шло по плану. Голубь совершил облет по параболе. А потом раздался выстрел и птица камнем пошла вниз. Упала где-то в немецих кустах…

– То есть фотокамера попала в руки немцев? – мрачно уточнил Голубцов.

– Полагаю, что да.

– Хреново… На ней какие-нибудь клейма есть, что она советская?

– На камере ничего нет. Но вот на голубе…

– Что на голубе?!

– У него на лапке алюминиевая бирка с номером птицы и гербом СССР… – печально уточнила Черничкина.

– А это значит, – продолжил Голубцов оборванную фразу, – что завтра-послезавтра МИД Германии сделает ноту советскому послу по поводу открытого факта шпионажа агрессивного СССР против тихого и мирного Третьего рейха. И мне прямо из Генштаба придет персональный втык вот по этому телефону…

– Виноват, товарищ командующий! – вскинулся полковник Смоляков.

– Виноват прежде всего я, за то, что поддался на подобную авантюру. Пошел, так сказать на поводу…

– А может быть, они не найдут камеру? – С надеждой предположила Галина. – Может, все обойдется?

– Может. Все может быть. Вы свободны.

Смоляков с Черничкиной удалились, а Голубцов схватился за виски: «Связался черт с младенцем! Мало проблем, так еще и эти голуби!»

Он пообещал себе, что отныне забудет о существовании начальника станции голубиной связи. «Все. Нет ее. Не числить!».

Долго не мог успокоиться. Не помогла даже «муха» из заветной бутылки «Ахтамара». «У них тут разведывательные самолеты чуть ли не каждый день летают. И мы молчим, и никаких протестов. А у нас и голубя нельзя запустить… Может, обойдется?»

Глава тринадцатая. «Острые проблемы Китайской Народной армии»

Был у него и еще один повод для серьезных огорчений. Ездил в одну из дивизий 1-го стрелкового корпуса в местечко Стависки. Вместе с генералом Рубцовым подняли дивизию по боевой тревоге и оба пришли в глубокое уныние.

Теперь Голубцов собственноручно писал «Акт по результатам проверки боевой готовности…». Писал, яростно шевеля губами, как пишут малограмотные. На самом деле он пробовал фразы для устного произношения. Время от времени он обращался к адъютанту, как к невольному слушателю, зачитывая отдельные положения. Гнев его был таков, что перо несколько раз прорвало бумагу:

«Проверка боевой готовности отдельных частей армии показала, что некоторые командиры до сего времени не уделяют должного внимания обеспечению боевой готовности и не умеют управлять своими подразделениями и частями».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бздура (польск.) – глупость, чепуха. (Примеч. ред.)

Вернуться

2

Жардиньерка (фр.) – корзинка, этажерка или ящик для комнатных цветов. (Примеч. ред.)

Вернуться

3

Кавярня (белорус.) – кофейня. (Примеч. ред.)

Вернуться

4

Швальня (устар.) – портняжная мастерская. (Примеч. ред.)

Вернуться

5

То же, что шпик. (Примеч. ред.)

Вернуться

6

Здесь «испанцы» – участники боев в Испании.

Вернуться

7

Генерал-майор авиации Копец – командующий ВВС Западного Особого военного округа.

Вернуться