Наталья Землянская
Наследники Белого слона

Часть 1

Под подушкой у меня живет Дрипс, а моя нижняя соседка – ведьма. Не по характеру, а по образу жизни… Не знаю, получится ли у меня рассказать эту историю внятно, – мысли так путаются!– я вообще очень рассеянная.

Как-то в воскресенье, ближе к середине дня, зазвонил домашний телефон и Дрипс схватил трубку. Он был голоден и сделал это нарочно, опасаясь, что я заболтаюсь надолго.

– Это Б.Б… – сказала трубка. То есть мой начальник.

Контора у нас небольшая и, соответственно, все на дружеской ноге, по крайней мере, когда глаза в глаза. Дрипс тоже вежливо так чего-то ответил, и трубка спросила, где я и что.

– Она на кухне, – сухо ответствовал Дрипс, – играется кастрюльками. Может, из этого даже получится обед… – меланхолично добавил он.

Дрипс не верит в мои кулинарные способности. Трубка уже была чем-то взволнована и потому окончательно растерялась:

– Она что, не может подойти?

– Нет! – решительно отрезал непрошеный секретарь. – Обед – это святое.

– А кто это говорит? – рассердился Б.Б.

– Автоответчик… – безмятежно заявил Дрипс и перекусил провод.

Не знаю – тупой он или просто плохо воспитан, но каждый его телефонный диалог кончается одним и тем же. Дрипс – вообще сплошные убытки, но без него было бы скучно. Я, честно говоря, как-то проворонила точный момент его появления в своей жизни: он просто завёлся сам по себе. Смутно подозреваю, что он был у меня и раньше, может быть, ещё в детстве, только тогда я не знала, что он – настоящий.

Разделавшись с телефоном, Дрипс пришлёпал ко мне, вскарабкался на стол и уселся на краешек тарелки с зачатками будущего салата. Мне было некогда: вечером намечался ужин на двоих – и чёрт меня дернул устроить это у себя, лучше бы напросилась в кабачок! Словом, должен был прийти Серж, и нужно было подготовиться.

– Убери свой зад из салатницы! – приказала я.

– Мне нужна бумага и ручка, – деловито заявил он, не двигаясь с места, но после тычка ложкой перебрался в чашку. Сел на краюшек и сунул в кофе ноги.

– Я тебя стирать не буду! – сурово предупредила я.

– Куда денешься! – благодушно отозвался нахал, и стал прихлёбывать чёрную жидкость, пока не показались его стоптанные ботинки. – А обувочка-то у меня – не фонтан! – задумчиво протянул он, задирая ноги на край чашки. – Э-эх, бесприглядный я…

– И бумагу не дам!

Тогда он начал противно канючить, – как всегда, – пришлось выдать требуемое, а в наказание я запихнула его на полку с цветами. Продолжая свои труды, я слышала, как он там пыхтит и сопит; потом эта мелочь сообщила:

– Тут места больше нет на листе…

Но я была сердита из-за кофе – вари-ка теперь новый! – и посоветовала:

– Пиши на пузе.

Он ещё посопел, и говорит:

– Неудобно…

– Что?

– Неудобно на пузе! Да и как оно в конверт потом влезет?

Оказывается, он сочинял письмо своей милашке, та как раз была в отъезде, – но про неё я ещё расскажу отдельно. Потом обнаружился перегрызенный провод – и я нудно ругалась, а Дрипс скучал и жевал цветок. Я бухтела долго – всё время, пока искала скотч, и занималась починкой, и Дрипс успел сгрызть один бок у цветочного горшка и, конечно, рассыпал землю. Позвонила Сержу, напросилась на встречу в нейтральном месте, съели с Дрипсом неоконченный салат, – и остаток дня прошел спокойно. А когда я достала приготовленное на вечер платье – миленькое такое, очень сексапильное и очень дорогое, – Дрипс неожиданно всполошился:

– И ты вот в этих верёвочках собралась в люди?!.

Почему он вдруг стал таким ревнителем нравственности, я поняла, когда обнаружила, что в платьице прожевана большая дыра.

– Знаешь, – виновато пытался объяснить негодяй, удирая по занавеске в открытую форточку, – у этой синтетики довольно приятный вкус…

Этого я понять не смогла, и вечер был испорчен так же, как и платье. C расстройства снова позвонила Сержу и отменила встречу. Потом, пригрозив Дрипсу сделать с ним что-нибудь ужасное, натянула джинсы и свитер, и отправилась в кафе на встречу с Б.Б, который сумел-таки дозвониться: что-то в голосе его было странное…

***

Кафешка, где мы уговорились встретиться, расположена в том же доме, где я живу. Но я всё равно умудрилась опоздать минут на двадцать – это моя норма. Правда, у меня есть оправдание: примерно с год назад я попала в аварию, и с тех пор ещё неважно хожу, а костылями стараюсь не пользоваться.

Б.Б торчал у входа, явно нервничая: глаза за стеклами очков – шальные, морда вспотевшая. Схватил меня за руку и чуть ли не ползком потащил между столиками. Успокоился он, только оказавшись в затемнённом углу.

– Что такое? – спросила я. – Твой банкир сбежал в Бразилию или контору накрыла налоговая? Между прочим, из-за тебя я пропускаю свидание и недополучу свою порцию гормонов радости, и потому буду завтра, а может, и послезавтра! – злая и нервная…

Но он продолжал таращиться куда-то в сторону и, казалось, не слышал. Потом взглянул как-то странно и испуганно, мне даже стало жаль его: такой приятный, большой, импозантный мужик, – и такой испуганный взгляд! – и говорит:

– Посмотри, вон там… видишь девушку? – и тычет пальцем.

Я посмотрела. Там, куда он показывал, была целая россыпь девиц, этакий герл – Клондайк.

– Которая? – спрашиваю.

– В чёрном, – говорит, – и длинные светлые волосы…

Сколько я не пялилась, подобного экземпляра не заметила. Он вздрогнул, сквозь его очки сочилась неподдельная тревога:

– Не видишь её?..

Я честно напряглась снова – и вдруг увидела: там и вправду была такая женщина. Это длилось несколько секунд – точно вспышка, а потом она исчезла. И вот, что интересно: я тут же забыла её лицо, запомнила лишь, что она молода и очень красива. Обычно я часто что-нибудь забываю – нечаянно или нарочно, особенно неприятные моменты, – это, знаете ли, лучшее средство от стресса. Но не так быстро.

– Так ты её все-таки увидела? – взвился Б.Б. и я не могла понять, рад ли он этому.

– Какие-то проблемы? – поинтересовалась я осторожно, а он промычал в ответ что-то невразумительное. Я поняла только, что с ним произошло нечто такое, «во что я ни за что не поверю!..»

Ха!.. Если бы он знал о Дрипсе и обо всём остальном, он бы понял, что уж меня-то удивить трудно! Интуитивно, однако, он всегда подозревал, что я немного не от мира сего. Да, он так и сказал:

– Мне обязательно нужно этим с кем-нибудь поделиться, но ты же понимаешь – ни Амалия, ни Соня, ни ребята для этого не годятся…

Это я хорошо понимала.

– Я… Только не сегодня… Как-нибудь потом я тебе кое-что расскажу, – бормотал он и беспрестанно вытирал лицо носовым платком.

Между прочим, я давно приметила, что с некоторых пор он не в своей тарелке – с того самого времени, как купил новый дом. Он еще хвалился, что взял его задёшево. Видать, чересчур много сэкономил, и это ударило ему в голову.

Мы заговорили о работе – после аварии, госпиталя и реабилитационного курса я, в основном, работаю дома, и, конечно, иногда у нас с Б.Б. возникают кое-какие вопросы, которые не решить по телефону. Но я все время почему-то ощущала, что он хотел бы поговорить вовсе не о делах. Может, о той девице?

Потом он заказал мне ликёр и кучу пирожных, себе – виски, мы стали трепаться о вещах совершенно посторонних, но я видела, что он напряжён и мысли его далеко. Из-за этого я опять так и не решилась сообщить ему о том, что у меня при несколько необычных обстоятельствах безвозвратно погибли важные служебные документы.

Где-то через часок мы попрощались и разошлись по домам.

Вернувшись, я зажгла свет в гостиной и обнаружила Сержа. У него были ключи от моей квартиры. При иных обстоятельствах я была бы рада, но…

Он лежал на полу у дивана, и ковер вокруг его головы и светлые волосы пропитались кровью, потому что кто-то проткнул ему шею осколком бутылки.

Какое-то время я просто не хотела верить увиденному. Потом меня затопила ледяная волна – не страха, нет… Я не знаю, каким человеческим словом назвать то, что я чувствовала.

Помню, я закричала… Негнущиеся пальцы давили кнопки телефона…

Полиция, соседи, "скорая"…

***

Дело поручили детективу Шедлингу. "Я буду копать!" – пообещал он многозначительно. Ну, пусть себе копает, – вряд ли мне станет легче. Внутри словно перегорело что-то, и Сержа он не вернёт.

Я взяла отпуск на неделю и целыми днями оцепенело валялась на диване, а рядом сочувственно пыхтел Дрипс.

– Ты что-нибудь видел? – спросила я его.

– Нет, – ответил он, – я был в магазине игрушек.

Он часто воровал игрушки и прочие понравившиеся вещи. Я поначалу ругалась, а потом махнула рукой: не смогла ему объяснить, почему нельзя этого делать, – трудно втолковать нормы человеческой морали существу иного порядка: до него просто не доходило.

– У меня ведь нет денег, чтобы поменяться, – наивно заявлял он.

– Но ты же можешь попросить их у меня!

– Зачем? – удивлялся он. – Когда я и так могу взять всё, что захочу?

На этот раз он стащил роскошный заводной автомобиль. Игрушка работала от двух небольших батареек, но батарейки Дрипс съел, и авто бегало просто так, само по себе. Пытаясь меня утешить, он переключился на консервы: таскал мне икру, банки с тунцом, сардины, еще что-то, но есть мне не хотелось…

А потом вдруг зазвонил Будильник.

Это случилось в день после похорон.

Боже! Я думала, что этого больше никогда не будет! Этот звук словно вытащил меня из могилы, куда опустили гроб с телом близкого. Глотая слезы, я поспешно оделась, накинула плащ и шляпу, и бросилась вниз по лестнице. Тёмно-вишневая Карета с позолоченным узором на дверцах ждала у входа. Огромные, почти чёрные Кони нетерпеливо высекали из мостовой золотые брызги. Лакей в ливрее цвета переспелой вишни сидел на козлах и, как обычно, не удостоил меня даже взглядом. Отчего-то я всегда неуютно чувствую себя рядом с ним: мне кажется, что это кто-то, кто всё обо мне знает, всё плохое… Я торопливо приоткрыла дверцу и юркнула внутрь, и в тот же миг Кони сорвались с места, огни за окном слились в цветные полосы и пропали в ночи…

***

…Я шла по влажной осенней аллее, еле-еле моросил тёплый редкий дождик, в просветы рваного неба проглядывало солнце. Вдали темнело море. Я с наслаждением вдыхала свежий морской воздух, – он действовал как хорошее шампанское: всё будет хорошо, печали призрачны, и всё мирское – суета.

День был тихий и пасмурный, но не грустный. Он наполнял душу покоем. Под ногами шуршали листья, из окон доносились приглушённые голоса, иногда – смех или музыка. Рождающиеся звуки вплетались в тихую мелодию осеннего города, и ветерок тут же подхватывал и уносил их прочь вместе с опавшей листвой.

Рассеянно глядя по сторонам, я испытывала радость узнавания, как это бывает, когда возвращаешься в близкие сердцу места, где не был целую вечность. Возвращаешься, и оживают все твои редкие сны о былом, и кажется, будто и не было долгих лет, что провел вдали, и тихие волны смывают ил и грязь, что оседают на дне души просто потому, что приходится жить. Жить в мире, придуманном людьми. Я не знала, что это за город – город детства, или город, где хотелось бы жить. Это было и неважно.

На углу, там, где кончалась аллея, устремил ввысь острые шпили Собор. Проглянувшее сквозь серое небо солнце золотило цветные стекла витражей. Кажется, в прошлый раз здесь стоял белоснежный храм – светлая память погибшей Византии, а вот теперь – готическая громада, торжественная и чуть суровая, и проплывающие облака цеплялись за её вершины. Но детали здесь тоже не имели значения.

Поднявшись по гранитным ступеням, я толкнула тяжёлую дверь. Полутёмная прохлада внутри встретила запахом горящих свечей, ладана и старых книг. На мозаичные плиты пола из высоких окон ложились дрожащие цветные пятна, в глубине негромко звучал орган, и высоко, под самым куполом, ворковали голуби. Я направилась туда, где трепетали огоньки свечей, зажгла ещё одну… Молитва моя была долгой. Потом кто-то сказал беззвучно: ступай с миром, Бог любит тебя! Он любит нас всех. Но как трудно об этом помнить!

За Собором лежала Набережная – уступы, одетые в белый мрамор и ракушечник. На этих уступах – разбросаны клумбы, горевшие яркими красками осенних цветов. Я спустилась к самому морю, туда, где обрывался мрамор, и волны омывали огромные чёрные камни, поросшие зелёными и коричневыми водорослями, оживавшими с каждым набегом волны. Однажды какой-то великан в припадке безумного веселья пошвырял эти глыбы в воду, и с тех пор они и жили в море, точно большие странные животные, – всегда безмолвные, всегда неподвижные, – и волны разбивались об их скользкие бока.

Я присела за один из стоявших на мокром мраморе столиков. Над головой проносились, пронзительно крича, большие чайки. Солнце спустилось ниже, и по беспокойному морю пролегла кипящая дорожка.

Рядом бесшумно возник официант, приветливо улыбнулся, и поставил передо мной бокал с янтарной жидкостью.

– Что это? – засмеявшись, спросила я. Он снова улыбнулся и исчез – он никогда не отвечал.

Справа выдавался в море высокий меловой мыс, на его вершине стоял маяк. Ночью он посылал проходящим кораблям красные и белые лучи. Из-за мыса показался белокрылый парусник… А вон за тем столиком у парапета я когда-то впервые увидела Морехода…

***

Я попала тогда в аварию – у моей машины вдруг отказали тормоза. И это не было простой роковой случайностью.

Накануне вечером я сидела дома, настроение ввиду нечаянной простуды было неважным: голова болит, нос заложен, в горле точно железной щеткой скребут, а на улице – жара!

Дрипс упал головой в банку со сгущенкой, да так и приклеился там, пока всё не слопал (как можно есть вверх ногами?) Я еле вытащила эту рыжую бестию обратно – раздувшееся брюшко мешало ему вылезти. Пришлось, конечно, отмывать его. Все время, пока я его полоскала, он прихлебывал из таза мыльную водичку.

– И откуда ты только взялся на мою голову, чудик? – устало поинтересовалась я.

Раньше я часто его пытала: кто он такой – гном, домовой, или ещё что-нибудь, но он с негодованием отвергал подобные измышления:

– Я – дитя асфальта и бензиновых паров! – гордо заявлял Дрипс.

Уж это точно: на прогулках он бросался к каждой останавливающейся машине и, подпрыгивая, с наслаждением вдыхал газ, идущий из выхлопной трубы. Один раз какая-то тачка дала назад и переехала его. У меня в тот момент чуть не случился инфаркт, а ему – хоть бы хны! Потом он ещё как-то раз до смерти перепугал меня: возвращаюсь домой, а он лежит неподвижно на дне наполненной ванны. Заснул, говорит.

Отвлекаюсь…

Так вот, выстирала я его, и повесила на форточке сушиться. Полюбовалась, как он чертыхается и дёргается, пытаясь освободиться. Смешной такой, похожий на маленькую тряпичную куклу: мордаха толстая, круглая – аж щёки по плечам; на голове – рыжий мягкий ёжик, и рыжая шёрстка полоской спускается от шеи по спине, и плавно переходит в короткий хвостик на манер кошачьего. Полюбовалась, и уползла к телеку, радуясь, что в кои-то веки посмотрю в тишине и покое, ибо у Дрипса только три состояния – есть, спать и таращиться в ящик. Но, к сожалению, спит он мало, а чавкать можно и на диване перед экраном. И вся-то беда в том, что больше пяти минут один канал он смотреть не может, а захватывать пульт дистанционки бесполезно – он переключает каналы мысленно.

Сижу я, значит, радуюсь. Дрипс на форточке любуется звездами. И вдруг он сообщает, так это между прочим:

– А старуха-то снизу – ведьма… Надо же! Не одна ты ненормальная…

Я с ним тотчас же согласилась: эта престарелая леди, всегда хорошо одетая, разъезжающая на шикарном "ройсе", никогда мне не нравилась. Вид у неё был уж очень злющий, и если нам случалось столкнуться, я здоровалась скороговоркой, стараясь не встречаться с ней взглядом, и скорей пробегала мимо. А он:

– Да нет! Я говорю тебе, что она – всамделишная ведьма… Гляди! Вон полетела!

Нехотя, я подошла к окну, и тут же невольно спряталась за штору: эта злючка кружила в ночи на помеле, потом взмыла ввысь, эффектно нарисовалась на фоне полной безмятежной луны, и скрылась во мраке.

– Я за ней не первый раз подобное баловство замечаю, – наябедничал Дрипс. – Она еще и чёрной кошкой по крышам бегает!

Мне стало жутко, я быстренько сняла его с форточки, захлопнула её и задернула шторы.

Но пришло утро, а при свете солнца ночные страхи бледнеют, тают и становятся нелепыми. Я попыталась забыть увиденное, и это мне почти удалось, тем более, что приехав на работу, я узнала куда более сногсшибательную новость: нашей Амалии привалило наследство. Слава Богу, я не завистлива!

Амалия – двухметровый носорог с улыбкой Джоконды – из-за нечаянной радости находилась в состоянии "грогги". Кроме обворожительной внешности у неё было ещё одно дополнительное сходство с этим обитателем жарких широт – грация, агрессивная раздражительность по малейшему поводу, и плохое зрение. Впрочем, как работник она была незаменима – профессионал и трудоголик. Мы приходим – она уже торчит на своем месте, уходим – ещё сидит. Не то, что я, – вечно опаздываю, путаю, забываю.

Не успели мы оправиться от этого известия, как секретарша сообщает, что у Б.Б. умерла жена. Вторая, заметьте. И тоже скоропостижно.

Одним словом, я напрочь забыла о ночной шалунье, и вспоминать не собиралась, да только в тот же день – на меня, как правило, всё наваливается сразу, – старуха встречается мне в лифте, и говорит таким томным голосочком:

– Не зайдете ли на чашечку кофе? Сегодня. То есть, сейчас… – а сама так и сверлит меня взглядом.

Вполне можно было бы отказаться, хотя старушенция – владелица дома, где я снимаю квартиру, за которую плачу не очень-то аккуратно. Но этот её взгляд…

Мы вошли в её апартаменты: роскошно, но ничего такого особенного. Она усадила меня в огромное кресло, откуда-то из глубин жилища появилась проворная молчаливая служанка – может старуха отрезала ей язык? – и на столе по мановению её рук появились салфеточки, чашки, кофейник, хрустальные вазочки со сладостями. Я осмелела, пригубила кофеёк. Перекинулись с хозяйкой десятком фраз, и вдруг она поднимается с места, устраивается на подлокотник моего кресла, и цепко, точно клещами, хватает меня за предплечье. У неё были такие длинные когти!.. Она перевернула мою кисть ладонью вверх, взглянула, соскочила с подлокотника, – я только ойкнула, потому что она ухитрилась при этом выдернуть у меня клок волос. А она забегала-засеменила по комнате, и давай объяснять на ходу, что, дескать, старая совсем, от жизни устала, помереть охота, а не может.

– Ты же, – говорит, – всё теперь знаешь. Видела меня вчера… И я про тебя – всё знаю.

Я тут вежливо этак замечаю: мол, я не врач, и не наёмный убийца. А она отвечает, что на костёр ей почему-то не хочется, да и не модно это теперь. И потому надо ей скинуть на кого-то свой груз, поделиться, то есть, секретами мастерства. Чтобы не перевелись, значит, чудеса-пакости на белом свете. И тогда сможет спокойно испустить дух. С чувством выполненного долга. А иначе – никак.

После этого монолога – счастье, что нас никто не слышал, точно бы засадили в психушку! – я деликатно удивляюсь: почему бы ей не пожить ещё? Тем более, судя по антуражу, денежки есть. Живи да пользуйся.

А она уставилась на меня злыми круглыми глазами, точно филин, и с сердцем так говорит:

– Да сколько же можно?!

Я пригляделась: в самом деле, она уже совсем ветхая… А как же вечная молодость? Она было ручками-то всплеснула: сколько, говорит, чужой кровищи пролить надо для всяких таких ритуалов! Утомилась она от этих дел. Да тут сообразила, что несёт, и язычок-то прикусила.

Ну, я поблагодарила ее за кофе-и-чудесный-вечер, и потихоньку стала отступать к выходу. Найдите, говорю, кого-нибудь ещё – мало ли дур кругом? А она – давай меня уламывать! Чего только не сулила, начиная с завещания! Потом рассвирепела – у меня прямо мороз по коже!

– Ладно, – тихим таким голосом, – уходи…

И вот на следующее же утро я и влетела в грузовик. Господи, как же мне было страшно и больно!.. Помню хмурые лица врачей и медсестёр: они склонялись надо мною всё ниже, потом стали расплываться, терять очертания, их голоса пробивались точно сквозь вату, я не могла понять, о чём они говорят… И падала-падала в холодную туманную пропасть, и боль заполняла меня всю! – ничего не осталось, кроме этой безжалостной боли… Ещё помню пронзительное отчаяние: неужели это случилось со мной?!. Но ведь со мной ничего такого случиться не может! А потом сквозь эту боль и отчаяние донесся тихий-тихий звон…

Я ещё не успела понять, что это, как появился суровый Вишневый Лакей. Он нагнулся ко мне откуда-то сверху – сквозь ставший прозрачным потолок – и выдернул за руку из этой гущи зелёных халатов с профессиональной тревогой на лицах. А эти люди в операционной даже ничего не заметили, и мне стало смешно. По пожарной лестнице мы поднялись на больничную крышу – там уже ждала Карета и весело всхрапывали Кони…

***

Карета привезла меня тогда прямо на Набережную. Из-за дальнего столика в тени ивы мне помахала рукой Королева. Я бегом спустилась вниз по мраморным ступеням и плюхнулась рядом с ней на стул.

– У тебя забавный вид, – засмеялась она. Ну, если окровавленные бинты выглядят смешно… – Иди, поплавай, – всё ещё смеясь, предложила она.

Я остатки моих одежд, старательно изрезанных хирургическими ножницами, и с разбегу прыгнула в искрящиеся зелёные волны. Я ушла под воду с головой – здесь было очень глубоко. Прохладная, горьковато-солёная глубина приняла меня в свои объятия, смыла кровь и боль, зализала раны. Я оставалась в этом тёмном, беззвучном мире насколько хватило лёгких. Потом вынырнула, хватая воздух, и поплыла к чёрным камням. На моих мокрых ресницах сверкали алмазные капли, небо было ослепительно-голубым, и в этом голубом шёлке плавилось солнце… Как же это было хорошо!

Вылезла на большой камень, постояла, ощущая ступнями мягкие живые водоросли. Волны разбивались у моих ног, рождая мириады брызг, и далеко-далеко на горизонте виднелся парус.

…Потом я сидела на каменном парапете, горячем от солнца, и официант принес мне большое полотенце и высокий бокал с соломинкой.

И я надеялась, что уж теперь-то останусь тут навсегда.

– Здесь тебе не рай для зазевавшихся водил! – фыркнула Королева. Небрежно откинувшись в плетеном кресле, она смотрела на меня ласково и насмешливо.

– Выходит, я… не умру? – свет солнечного дня разом померк.

– Ты выкарабкаешься! – нежно приободрила она, допивая коктейль, и, опустив вниз руку, поставила свой бокал прямо на мраморные плиты.

– Но почему… – я вспомнила мертвенный синеватый свет ламп в операционной, свою боль, страх и запах – запах стерильности и беды. – Почему я не могу остаться здесь насовсем?!

– Я не знаю! – искренне удивилась она. – Но отчего ты решила, что, умерев, попадёшь сюда?

– Но ведь ты-то… – начала было я и осеклась.

Когда-то, очень давно, где-то в ином мире, в городе, похожем на этот, мы были очень близки, нас связывали крепкие узы, а потом… Потом…

– Я понимаю, о чём ты подумала… – тихо и ласково сказала она. – Но это не так. Ты же знаешь

И тут я увидела за дальним столом высокого черноволосого парня. В его карих её глазах билось солнце. У пирса как раз появился новый парус. "Быть может, он приплыл на этом корабле?", – подумала я. "Это, верно, его я видела у горизонта…" Мужчина поймал мой взгляд, поднялся, и подошёл к нам. Он почтительно преклонил колено перед Королевой – и как только узнал её в пляжном наряде! Мне же – едва кивнул, но его глаза не умели врать…

– Это – Мореход, – с великосветской учтивостью представила его Королева и, чуть теплее, добавила: – Мореход, познакомьтесь с Валери!

Я не помню, о чём мы разговаривали тогда. Помню только крикливых чаек, что с пронзительным хохотом носились вокруг, на лету ловя кусочки хлеба; помню, ветер дул с моря, подгоняя белогривые волны… Мы смеялись чему-то… Мореход и Королева – у них были такие прекрасные лица…

Потом она коснулась губами на прощание моей щеки, и заторопилась вверх по мраморной лестнице. А мы Мореходом остались на дощатом пирсе. Над морем буйствовал закат: оранжевое солнце садилось в море, окрашивая вечереющее небо и пенные облака в розовый, лимонный, сиреневый…

–Ты поплывешь со мной? – и мы удрали на Острова.

Мы провели целое лето посреди теплого синего океана – там, где протянулась цепочка белых песчаных островков. Сидели под пальмами или бродили по песку, или просто лежали у воды: волны лизали берег, и мы смотрели, как выплывают из морских глубин огромные черепахи и, скользя ластами по песку, копают ямки для будущего потомства. Иногда мы превращались в дельфинов и резвились в волнах, высоко выпрыгивая вверх, и солнце блестело на наших спинах. Вечерами он разводил костёр, и при его отблесках рождались самые нежные ласки…

Как-то я спросила его:

– Ты всё время живешь здесь?

Он задумался:

– Нет.

Во мне вспыхнула безумная надежда, но он покачал головой:

– Мой мир совсем не похож на этот. Я помню лёд, кругом один лёд, и из трещин во льду – столбы огня… – Потом он вдруг прищурился лукаво: – Да и я не такой, каким ты меня видишь.

Я рассмеялась:

– На кого же ты похож?

– Скорее, на него, – он тоже засмеялся: мимо деловито семенил большой краб. Позже мне пришло в голову, что возможно, и меня он видит как-то иначе?

– Ты очень красивая, – ответил он.

– И что же тебе нравится больше всего?..

Но он учуял подвох, и с самым серьёзным видом ответил:

– Твои клешни. Они такие большие!

И снова длились море, небо, нежность… Но однажды, выходя из воды, я увидела Вишнёвого Лакея. Он стоял на песке, заложив руки за спину, и смотрел сквозь меня. Горбоносое лицо под белым париком было бесстрастным. Затем он отвернулся и не спеша направился к Карете, стоявшей прямо на мелководье. Кони пили морскую воду…

***

…Когда я пришла в себя было утро. В окно больничной палаты заползал одуряющий запах улицы.

– Мы думали, что потеряем вас, но вы удивительно живучи!..

Чередой мелькали лица: Б.Б, Амалия, ещё кто-то… Из этой нескончаемой ленты посетителей я особенно запомнила одно лицо – мою домовладелицу. Ведьма склонилась надо мной с букетом синих роз и прошипела:

– Это было только предупреждение, моя дорогая! – и положила цветы мне на кровать, словно на могильный холмик.

Кажется, я тут же велела сестре выкинуть их. А когда я слегка окрепла, лечащий врач сказал мне на очередном обходе:

– Я сожалею, что приходится это говорить, – и на лице его было подлинное сочувствие, – но вы теперь не сможете иметь детей. Мне очень жаль, поверьте… – так сказал он, а на тумбочке опять откуда-то появились синие розы.

***

Вернувшись тогда из клиники домой, я обнаружила очередной сюрприз. На диване перед телеком, хрустя какой-то дрянью, сидели Дрипс и… крохотная, как он, пухлая особа: ковбойская шляпа на рыжих локонах, засаленный джинсовый сарафанчик, клетчатая блуза, а поверх джинсы – потёртый кожаный фартук.

– Это Дрипзетта, – сияя, сообщил он. – Я выписал её с одной фермы наложенным платежом. Счет у телефона. Красивая, да?.. – у красивой в волосах торчали соломинки, и вся она восхитительно благоухала коровником.

Я приуныла: до сих пор-то была надежда, что мой квартирант – плод моего больного воображения, но теперь…

– Я женился! – застенчиво пояснил Дрипс, и его задриппа снисходительно улыбнулась мне.

После этого я окончательно расстроилась, представив себе своё обиталище, кишащее рыжими дрипсиками, жующими всё подряд, – было от чего окончательно спятить! Но, прочтя мои мысли, Дрипс поспешил утешить:

– Мы обычно подбрасываем яйца в чужие дома!

Ах, яйца!.. Ну, что же, это еще куда ни шло. Только вот кто мне-то устроил такую подлянку?!.

***

Буквально на следующий же день я спешно собрала вещи, запихнула дрипсов в карман, и съехала. Я подыскала себе довольно приличную квартирку на противоположном конце города, но Дрипс сказал:

– Она тебя все равно достанет, если захочет. Тем более, что у неё твои волосы…

Успокоил!..

Б.Б. не дал мне отпуск, так как у компании возникли серьёзные затруднения, но разрешил работать из дома: я не могла позволить себе новую машину, со страховкой тоже возникли какие-то непредвиденные трудности, а все сбережения уходили на лечение ; добираться же полтора часа на метро да ещё на костылях… Но, слава богу, он не выкинул меня на улицу.

Курьер привез кипу деловых бумаг из офиса, и я сидела перед монитором, путаясь в цифрах, и забывая самые элементарные вещи, и понимала, что тону… К этому прибавились дикие головные боли и навязчивый страх: я боялась, что однажды в мою дверь постучат и… И что тогда? Снова бежать?..

– Эта мымра стучаться не станет, – заметил как-то Дрипс, лёжа вниз животом у меня на голове, и водя ладошками по виску, – от его прикосновений боль отступала.

Ко всему прибавилась и боязнь потерять работу. Дела компании шли из рук вон плохо.

***

– Навязчивые идеи, галлюцинации на фоне житейских затруднений… – заявил мне мой психоаналитик. Славный такой старикашка, он знавал когда-то моих родителей, когда они еще были вместе. – Новая эмоциональная травма наложилась на старое – случай с вашей подругой, развод родителей… Кроме того, человек всегда склонен обвинять в своих бедах других – своеобразный, понимаете ли, рефлекс самосохранения, в своем роде амортизатор, помогающий выжить…

Он басовито гудел, посматривая на меня маленькими добрыми глазками: физиотерапия… массаж… курс гипноза… И тут я встрепенулась, осознав в словах его скрытую угрозу!

– Ты всегда сможешь вернуться сюда, – как-то сказала мне Королева. Она почему-то была грустной в тот вечер. Мы бродили по улицам, в свете фонарей переливались струи фонтанов, сумерки пахли жасмином. – Если только не забудешь обо мне. Обо всём этом… – и устало пояснила: – Это может случиться нечаянно. Или тебя заставят забыть…

Именно тогда она подарила мне этот старый Будильник.

И вот, теперь он предлагает гипноз!

Нет уж, не выйдет! Пусть старая ведьма хоть каждую ночь дефилирует перед моими окнами, но я не хочу быть игрушкой в чужих руках.

Но глупо было бы совсем отказываться от лечения, и я разрывалась между клиникой и домом, где тоже скучать не приходилось.

***

Как-то раз, задумавшись, я вслух назвала дрипсиху Задриппой. Я всегда называла её так про себя – и вот случайно это сорвалось с языка. Невинный эпизод имел роковые последствия.

Она смертельно обиделась и в отместку сжевала мою чековую книжку, кредитные карточки, и все бумаги и флешки, что нашлись в столе, в том числе и те, что с курьером передал мне Б.Б.

Ситуация грозила серьезными неприятностями, и я пыталась хоть как-то спасти положение, благо самое необходимое для работы успела сохранить в компьютере. Но ей показалось маловато: я долго не могла понять, отчего комп постоянно зависает, пока не обнаружила дрипсиху, сидящую в укромном уголке под столом. Она таращила круглые глазёнки и ковырялась в носу, а когда это ей надоедало, щёлкала пухлыми пальчиками – и происходил сбой. На все предложения о мире она лишь презрительно фыркала.

Но все же она была женщиной, и я сумела найти пути к её маленькому сердцу: вывалила перед ней свою косметичку, подарила флакончик духов, а в довершении всего – устроила ей ванну.

И Дрипзетта оттаяла!

Она измалевала всю мордочку, съела губную помаду, высосав заодно из тюбиков то, что ещё оставалось от туши для ресниц и тонального крема; а когда в её поистине бездонной утробе исчезли остатки шампуня, чистящее средство для ванны и банка ароматической соли, – мы были уже лучшими подругами! Духи она вылила на себя все сразу, и еле удержалась, чтобы не слопать и флакон, но он был такой красивый!..

Кстати, когда я отмыла её от фермерского прошлого, выяснилось, что она очень даже симпатичная куклёшка. Только вот Дрипс, вернувшись с ближайшей свалки домой, перепугался, увидав супругу в макияже, да в квартирке нашей долго ещё стоял приторно-сладкий неистребимый аромат, вызывавший недоумение у редких посетителей.

***

Б.Б. уволил часть рабочих и административных работников.

– Я не могу позволить себе благотворительность, – рявкнул он по телефону, – я практически банкрот!

Я поняла намёк, и постаралась сосредоточиться на работе. Теперь мне приходилось таскаться с костылями по всему городу и даже заменять его в офисе, покуда он пытался выклянчить кредиты.

Маленькой рыбёшке нелегко среди больших акул, а наша "Фарма – Х" была к тому же лакомым кусочком, и многим бы хотелось прибрать её к рукам, – но без нас. Б.Б всегда пытался вести дела честно: скажем, подпольное производство наркотиков в наших лабораториях – это было не для него. Те же, кто зарились на "Фарму", были людьми широких понятий и весьма расплывчатых принципов, и такой им был не нужен. Поэтому, стоило только компании уплыть в чужие руки, как его вышибли бы вон – и меня заодно… А тут ещё пропажа документов!.. Я чувствовала себя загнанной в угол: боль, костыли, деньги, работа, страх, снова боль… Передо мной отчетливо вырисовывались два варианта: нищета, если я завалю всю работу, или психушка, если я объясню, как они пропали.

И тут, на моё счастье, кто-то ссудил-таки Б.Б нужную сумму. На радостях босс вдруг заявил, что, дескать, пусть пока все "бумажки" полежат у меня, а спустя какое-то время даже передал мне ещё целую кучу документации, чтобы я могла продолжать работать дома. Не успела я расчувствоваться по поводу такой заботливости, как дрипсы сожрали и это.

Будь я тогда в нормальном состоянии духа, бессовестных обжор ожидало бы нечто почище казней египетских! Но мне вдруг стало не до них: внезапно, ниоткуда, точно ветер пригнал чёрное облако, которое заволокло всё вокруг, меня придавило ощущение неведомой опасности. Тоскливый страх сжимал сердце, и я не могла ни спать, ни есть, ни думать…

***

…В тот раз я попала в Город ночью. По тротуарам и мостовым бродили нарядные праздные толпы – давненько я не видела такого множества веселых и приветливых лиц! Кусты и деревья были увешаны цветными фонариками. В воздухе витал запах моря и лимона. Неумолчный гомон и шорох шагов мешались с гулом прибоя и орудийными залпами.

Течение людского потока вынесло меня на Королевскую площадь. Дворец сиял огнями, а над ним на чёрном бархате ночного неба с треском взрывались огни фейерверков. Почему-то я почувствовала себя одинокой среди толпы, но это чувство было сладким – хотелось себя пожалеть, слегка всплакнуть, благо в темноте не заметят. Но когда защипало глаза и окружающее стало подозрительно расплывчатым, чьи-то ласковые руки обняли меня за плечи, и теплое дыхание обожгло шею:

– Привет!..

**

– В твоем мире есть такие острова?

– Да… Но я никогда не видела их наяву. Только во сне.

– Почему?

– Долго объяснять. Да и потом – там ведь нет тебя…

Он внимательно посмотрел на неё и отвернулся. Сгорбился у кромки воды, медленно пересыпая белый песок из ладони в ладонь. Ветерок ерошил его тёмные волосы, волны с лёгким шипением расстилались у его ног. Он резко поднялся, стряхнул с рук налипшие песчинки и, подойдя к ней, обнял и заглянул в глаза – в самую душу:

– Я люблю тебя.

А она не сказала вслух ничего – пустые слова стали вдруг не нужны, ведь они всё равно – лишь тусклые отголоски чувств.

…Это был вальс… Водяной смерч увлекал их выше и выше, потом он отстал, растеряв свою силу, и упругие облака прогибались под их босыми ногами. Пылающий закат сменила ночь, – и Мореход рвал с неба звёзды и осыпал её серебряным дождем…

Ночь ушла – и белый парус резал синюю гладь…

Они снова на площади у фонтана… Он кормил голубей, а она сидела на каменной скамье, и смотрела, как они взлетают к нему на плечи.

– Что тебя тревожит? – Королева неслышно возникла позади неё и опёрлась локтями о спинку скамьи.

– Ведьма… – машинально, не оборачиваясь, ответила она, продолжая смотреть на него.

– Он – хорош! – одобрительно заметила Королева, и властно потянула её за руку. – Идём. У меня мало времени.

На соседней улице ждал экипаж с королевскими гербами на дверцах. Он привез их к Собору.

– Идём! – нетерпеливо повторила Королева, и первой выскочила наружу, не дожидаясь, пока слуга поможет ей.

Шла служба… Огромный зал вроде был пуст, но она смутно уловила присутствие многих людей, отдалённое приглушенное пение хора – высокие чистые звуки уносились ввысь… И ещё – просветлённо-приподнятое настроение воскресного утра. Занятая своими ощущениями, она очнулась лишь когда Королева, макнув пальцы в чашу со святой водой, коснулась ими её лба.

– Вот и всё. Больше она не посмеет… Если, конечно, ты не совершишь чего-то такого… Теперь иди. Иди-иди! Тебя ждут.

С тяжёлым сердцем она вышла наружу, ожидая увидеть что-нибудь вишнёвое, но на бордюре нагретой солнцем мостовой – прямо против дверей церкви – сидел Мореход.

***

Они обедали в маленьком ресторане, на веранде, увитой плющом. Играл джазовый оркестрик. На красных плитах мощёного булыжником двора танцевали маленькие дети и важно расхаживали павлины. С веранды открывался потрясающий вид на море. Море здесь видно вообще отовсюду: оно – неотъемлемая и, наверное, самая значимая деталь этой жизни.

– Теперь у нас будет ребёнок, – сказал он. – Ведь мы любим друг друга, а ребёнок – квинтэссенция любви. Лишь новая жизнь придает ей смысл…

Ароматная, чуть горьковатая жидкость обожгла ей горло. Она осторожно поставила горячую чашку на стол, стараясь, чтобы не дрожали руки.

– Что-то не так? – встревожился он.

Оркестр в углу замолчал – просто передышка, но ей возникшая пауза показалась зловещей. Она беспомощно оглянулась по сторонам: вишнёвая ливрея была бы очень кстати!.. Её взгляд приковала искрящаяся поверхность моря. Она смотрела на неё так долго, что перестала различать окружающее, и лишь тогда, почти ослепнув от ярких бликов, – чтобы не видеть его глаз, тихо сказала:

– Я не могу иметь детей. Понимаешь… – и неожиданно почувствовала, как с плеч сползла гора, – она и не подозревала о её существовании!

Не подозревала о том, что между ними существует недосказанность, грозящая перерасти в обман. И теперь ей стало легче.

Его глаза покрылись ледяной коркой:

– Не можешь или не хочешь?..

– Я хочу! Но…

И тут же всё вернулось: его улыбка, солнечный день, голубая даль, незатейливая мелодия. Они взяли катер и отправились в маленькую пустынную бухточку. Город остался позади.

– Пусть дитя родится в море, – сказал он, – и тогда оно никогда не причинит ему зла.

Начался прилив. Он держал её за руку, вода доходила им уже до плеч.

– А если у меня не получится?!.

Он улыбнулся в ответ, и сказал:

– Здесь всё получится. Лишь бы ты захотела… А как тебе киты?..

Это выглядело фантастически: синяя толща воды, пронизанная косыми зеленоватыми лучами, уходящими вниз, в тёмную бездну, а вверху – серебристая плёнка поверхности. И в этой синей толще парили огромные чёрные животные…

Она даже не почувствовала боли. Новорожденный ткнулся носом в её бок, и тут она увидела вокруг других: гиганты, приплывшие из неведомых далей, пели гимн во славу чуда рождения!

Потом она лежала на тёплом песке, солнце таяло в море, и оранжевое растекалось по синему. Поодаль потрескивал бледный костер. Малыш тихо посапывал на руках у Морехода, и тот с нежностью всматривался в крохотное личико, – какие мысли обуревали его?.. А она смотрела широко раскрытыми глазами в высокое небо, и по щекам её катились слезы. Она плакала от счастья, ибо до сих пор, оказывается, не знала – какое оно!– и чувствовала, будто растворяется в этом небе, в этих закатных лучах, в этом песке… И на память пришли слышанные когда-то слова: "…снизошла благодать Божия…"

– Да, – прошептала она, – да!..

***

Они поселились в доме на окраине. Вокруг дома был сад – дикий, неухоженный, но им нравилось. Вдали синели горы, а шум прибоя был еле слышен. По ночам они любовались огнями Города.

Яхта Морехода ржавела у пирса. В доме было мало мебели, скрипели старые дощатые полы, на чердаке шуршали застенчивые тени, но были камин и кот, детский смех и вездесущий топот маленьких ножек. Всё, что нужно для счастья.

Как-то они решили выбраться в город. Она вышла первой, он задержался, закрывая калитку, сын сидел у него на руках.

И в этот миг налетел вихрь! – длинное, неестественно долгое тело Кареты – долгое, словно поезд… Она с нетерпеливым гневом ждала, пока та проедет, поднимаясь на цыпочки и вытягивая шею, чтобы разглядеть их на другой стороне. Грохот колёс и копыт оглушил её, и она не могла дождаться: когда же это кончится?!. Но когда наступила тишина, она поняла, что Карета стала между ними. Распахнулась дверца, и она инстинктивно бросилась внутрь, стремясь поскорее прильнуть к противоположному окну – убедиться, что с ними все в порядке, – и увидела… Но вздох облегчения прервался щелчком захлопнувшейся двери, и Карета рванулась ввысь, оставив далеко внизу их растерянные лица.

– Не-е-ет!!!

…Я тогда в конце концов справилась с дверцей – и вывалилась из Кареты наружу. И повисла в пространстве. Меня окутала плотная серая пустота… Стало непереносимо холодно, и дикая тоска проглотила сердце. Вдруг нахлынуло странное осознание сгустившейся неподвижной вечности – и неизбывности этой тоски… Далеко внизу Карета сделала в мглистой бездне крутой разворот. Кони яростно и обречённо перебирали в пустоте ногами, им было тяжело. Глаза их горели огнем, из ноздрей вырывался дым… Поравнявшись со мной, Вишнёвый Лакей вытянул руку и втащил меня к себе на козлы.

– Дура!.. – рявкнул он. – Ты же могла остаться в Нигде! – и впервые я уловила на его лице какое-то проявление чувств.

***

…Диван… Дрипсы на люстре очумело таращат глазёнки… Запах лекарств… Я точно вынырнула со дна глубокого озера. С трудом вынырнула… Что же – всё только сон?! От этой мысли хотелось взвыть – и я завыла. Дико, надсадно, утробно! – так, что стало больно в груди. Какое право они имеют – кто они? – чтобы так поступать со мной!..

Потом было тихое светлое место, туманный свет из окон, суета солнечных зайчиков на никелированных поверхностях незнакомых приборов. Кто-то поблескивал глазами в оправе стёкол – я узнала: мой персональный теоретик искривленных душ. Он бубнил какие-то умные, холодные и безликие слова:

– Вы хорошо устроились, милочка! Ваша нервная система просто отключается в моменты перегрузок… Р-раз – и в пещерку!.. М-да..

Я много чего тогда узнала о себе, и всё это было, по моему глубокому убеждению, сущей ерундой и нелепицей. Как можно проникнуть в джунгли чужого сознания, когда каждому, дай Бог разобраться в своем собственном Хаосе?

И всё-таки я уверила себя, что всё было сном. Так было легче.

***

А потом в моей жизни – в реальной жизни – появился Серж. Я влюбилась в него бездумно, безоглядно. Когтями вцепилась, как утопающий в соломинку. Он был совсем не такой… ну, не такой, какого мне хотелось бы любить… Глаза Морехода лучились солнцем, а его – сочились холодным лунным светом. Он был весь такой ровный, практичный, целесообразный. Негде плюнуть.

Серж занимался программным обеспечением, а на досуге увлекался абстрактной живописью. Его картины – заумь бледных цветовых пятен и линий – имели некоторый отклик у публики, но не слишком, и Сержика это злило. Он мог часами изливать свою желчь по этому поводу, а я ведь не перевариваю раздражительных зануд… Да что там: даже волосы – светлые, тонкие, – совершенно не то! Я ведь всегда неровно дышала к брюнетам… И тем не менее, я влюбилась. Этот человек давал мне ощущение реальности, уверенности в себе. Он спокойно воспринимал меня такой, какая я есть, – вместе с моими костылями, рассеянностью, несуразностью, – и чего уж там! – психическими особенностями. Он был нужен мне. Чтобы окончательно не свихнуться.

Прежние воспоминания поблекли, отодвинулись в сумерки, и стали, наконец, действительно сном. Сладостным и горьким.

Даже дрипсы теперь реже попадались на глаза. Когда Серж первый раз появился у нас, они замерли на каминной полке, только глазки поблескивали.

– Милые пупсы, – заметил он. – Хранишь на память детские игрушки?

Я кивнула, и тайком показала «пупсам» кулак, чтобы не вздумали выкинуть какой-нибудь номер. Но всё обошлось. Они даже не шелохнулись в течение всего вечера, только их ноздри жадно затрепетали, когда он закурил, но Серж ничего не заметил.

Едва за ним захлопнулась дверь, дрипсы наперегонки бросились к пепельнице и сожрали все окурки. Дрипзетте, само собой, досталась львиная доля добычи: она просто выпихнула муженька из хрустального рая и уселась сверху, накрыв всю вкуснотищу своими юбками, а потом пухлыми ручками суетливо выискивала у себя под задом лакомые кусочки, не забывая при этом бдительно отбрыкиваться ножками от рассерженного супруга. Получив несколько раз по носу, он обиделся и пришёл ко мне. Я как раз завтракала.

– Жаль, что ты не куришь! – посетовал он.

– Курить вредно.

– Не вреднее, чем есть дохлятину! – в сердцах заявил он, топая ногами по моему бифштексу.

Вот, кстати, парадокс: эти всеядные создания не едят мясного. Просто на дух не переносят!

***

Дела в фирме пошли на поправку примерно в это же время, но меня всё это мало интересовало – я была влюблена! На одной вечеринке я представила Сержа коллегам, и наши девицы оценили его весьма восторженно. Его же, помнится, насмешила Амалия… Потом я неожиданно забеременела.

– Это какое-то чудо! – сказал мой врач. – Чудо! Но, если вы сделаете аборт, то…

А милый категорически настаивал на таком исходе:

– Мы не можем позволить себе иметь детей. Особенно ты…Вдруг потом совсем не сможешь ходить?.. Да и я только-только пошёл в гору…

У нас был долгий неприятный разговор. И я сделала это.

Я сделала это!

Моя услужливая память попыталась сгладить воспоминания: помню только белый пластиковый поднос, на белом – розовая капсула, что превращает прообраз живого человечка в кровяную кашу… Боль… Осознание непоправимого. Презрение… Презрение к самой себе… И – всё. Всё было кончено…

Той же ночью был мне сон: я грызла чью-то тонкую шею, тигриной лапой терзая упрямые позвонки и сердясь на их неподатливость. Не разжимая зубов, я мотнула головой, кожица наконец поддалась, я почувствовала стекающую тонкую струйку… Кровь?.. Кажется, я даже обрадовалась на мгновение, что у меня получилось, – и тут же меня охватил ужас: это была шейка моего сына, мальчика лет пяти… Я отшвырнула его и проснулась, все еще ощущая эту струйку в пересохшем рту.

Я успокаивала себя – это всего лишь слюна! Но ужас и омерзение не уходили.

– Это нервы, – Серж был спокоен и доброжелателен. – Тысячи женщин делают это. Или ты боишься, что тебя не пустят в рай?

Не помню, в этот же день или позже на улице мне попалась старушенция со смутно знакомым лицом. Она явно намеревалась мне что-то сказать, но вдруг, пристально вглядевшись, стремительно шарахнулась прочь, будто её кипятком ошпарили, запрыгнула с неприличным для её возраста проворством в ожидавшую машину, и черный "ройс", взвизгнув на повороте, скрылся за углом. Я так и не смогла вспомнить тогда, какое же она имела ко мне отношение?

Будильник отправился в кладовую, где пылился среди всякого хлама. Я продолжала встречаться с Сержем, безумно боясь его потерять: ведь отныне он был оправданием того, что я сделала. Оправданием убийства… Я ведь сделала это ради него! Ради нас… Я обманывала себя? Да. Но теперь это не имеет значения. Теперь, когда он умер. Потому что всё потеряло смысл.

***

…Ночь поглотила море. Остался только ровный шум прибоя. Зажегся маяк. Она видела, как под стеклянным куполом вращаются зеркала, посылая сигналы неведомым кораблям в невидимом море. На Набережной вспыхнули огни – десятки ярких жёлтых шаров. Ветер пробирался в складки плаща, пытался сорвать её шляпу, но она не двигалась с места, хотя поняла уже, что не стоит надеяться на встречу. Словно в подтверждение тому, неподалеку мягко зацокали подковы. Она оглянулась: Карета остановилась в жёлтом, освещённом фонарём круге.

– Я хочу подождать еще немного! – охрипшим от долгого молчания голосом попросила она.

– Никто не придёт… – негромко сказал Лакей.

– Пусть я виновата перед ними, – выкрикнула она, – но Королева?!

– Её Величество занята, – сухо ответил он.

– Занята?! Когда она так мне нужна? Мореход пропал, Серж мёртв, а она – занята?!

– Много вас таких!

– Каких?!

– Которых надо спасать от самих себя…

Когда она выходила из Кареты, Вишнёвый Лакей неожиданно протянул ей что-то:

– Возьми! – это была золотая пуговица от его ливреи.

– Зачем?

– Чтобы ты больше не сомневалась. Нельзя верить лишь чуть-чуть.

Она взяла блестяшку, и неожиданно для себя вдруг показала ему язык:

– Все равно ты мне – только снишься!..

Часть 2

…Луна стояла над горизонтом вплоть до восхода солнца, и он, ворочаясь на циновках, так и не смог заснуть, и слушал доносящиеся с холмов голоса и смех влюбленных парочек.

Но вот на коричневые крыши хижин лег рассвет, и под пальмами началась повседневная жизнь. Ему нездоровилось: рубашка за недолгую тропическую ночь намокла от пота, лоб покрывала испарина. Он тяжело поднялся, выпил воды, и вышел наружу, ступая босыми ногами по галечному полу.

Полусонные туземцы, по одному или группками, брели к берегу, чтобы освежить заспанные лица морской водой. Женщины несли к дальнему ручью кипы белья, молодёжь собиралась вглубь острова на огороды. Отчаянно хрюкая, пронеслась мимо чёрная тощая свинья, за ней, улюлюкая, – несколько бездельников. Полуодетые молодухи с младенцами на бёдрах перекликались с товарками. Где-то застучал топор. В очагах тлели пальмовые листья: чуть позже проворные руки хозяек подбросят дровишек, забулькают глиняные горшки на закопчённых камнях, и по деревне поплывёт запах нехитрых кушаний.

Он опустился на землю, прислонившись спиной к стене. Пустые глазницы черепов, подвешенных над входом, – предки и после смерти несли службу, отгоняя злых духов, – равнодушно взирали на белого. Его тёмные, давно не стриженные волосы слиплись от пота, а въевшийся в кожу загар не мог скрыть болезненной бледности… Так он просидел до полудня. Возвращались с рифов рыбаки, женщины несли в корзинах рыбу. Голоса становились тише, постепенно затихая вовсе, – зной набирал силу, и жизнь замирала до вечера. Все живое искало убежища в тени, и он тоже решился подняться и уйти внутрь, когда на дороге показался бегущий мальчишка. Физиономия мальца была преисполнена осознанием собственной значимости, а в руке он сжимал клочок бумаги.

Измятая, захватанная множеством потных ладоней, бумажка оказалась телеграммой на имя Джема Александера. На его имя… Он несколько раз перечитал текст в прохладной полутьме тростниковой хижины, вот уже два месяца служившей ему домом. "Дядя умер…" – понял он, когда закорючки сложились в буквы, буквы – в слова, и слова эти обрели смысл.

Из-за москитной сетки нетерпеливо заглядывал юный гонец. Он протянул мальчишке пару сигарет в качестве комиссионных, но тот всё не уходил, сгорая от любопытства. Не обращая на него внимания, белый опустился на складной парусиновый стул, – рука сама собой привычно нашарила бутылку. Жадный глоток не принес облегчения: паршиво пить в такую жару… Неожиданное известие не опечалило, скорее, принесло некоторую растерянность: хотя умерший и был единственным родным ему человеком, особой привязанности к друг другу они не испытывали. Но всё же, чужая смерть – не бог весть какая приятная новость… Рассеянно ковыряя большими пальцами ног гальку на полу, он ещё раз перечитал телеграмму. Вдруг всплыла мысль совершенно неприличная, но вполне уместная: а ведь покойничек был богат… Но даже это соображение не смогло вывести его из состояния оцепенения.

***

Вечер принес прохладу и некоторое облегчение. Александер прикинул дальнейшую цепочку действий: собрать и упаковать аппаратуру и нехитрые пожитки, добраться до парома, потом – пароходом до большой земли, затем – самолёт, и дней через пять он будет дома. На погребальную церемонию он не успеет – штамп телеграммы был недельной давности, но дела свои здесь он почти закончил, а что осталось… Хватит с него экзотики, к черту!.. Устал.

Весть об его отъезде мгновенно распространилась по селению, и вместе с первыми большими звёздами в проеме входа появился матаи. Немногочисленная свита его осталась снаружи, усевшись на корточках у входа.

– Твоя уехать? – осведомился вождь, нестарый еще мужчина; его шею и оттянутые мочки ушей украшали сложные сооружения из раковин, палочек и собачьих зубов. Получив утвердительный ответ вместе со стаканчиком виски, он с достоинством кивнул, и, оглядев гору чемоданов и коробок, добавил:

– Моя прислать утром сильный люди… – он растопырил четыре пальца жилистой корявой руки. – Хватит? – и помахал пальцами перед носом белого.

– Хватит, – заверил тот, отчего-то вдруг успокаиваясь.

Они посидели, помолчали.

– Твой дядя – большой человек?

– Да, пожалуй…

– Много свиней? – живо заинтересовался матаи.

– Много! – невольно улыбнулся собеседник.

На песчаной площадке перед входом поднялся лёгкий шум. Он выглянул наружу: опять эта старуха! Высохшая, словно тень,– безобразные рыхлые складки кожи на шее, вислые морщинистые груди, бритая голова, – она казалась живым воплощением зла, как это может представить себе европеец. Она присела на корточки у костра, и что-то забормотала, неодобрительно поглядывая на белого.

– Что она говорит? – поморщился он.

– Нгасу говорить: ты болеть от ветер. Ветер нести злые чары – человек болеть…

Старуха продолжала бормотать, водя сухой, точно ветка, рукой по песку. Присутствующие с уважением поглядывали на неё, бросая украдкой любопытствующие взгляды на белого.

Он знал, что в деревне Нгасу слыла медиумом. Она могла рассчитывать на подобную репутацию, поскольку несколько её сыновей умерли в младенчестве, а местные жители свято верили, что женщины, подобные ей, обретают возможность общаться с духами своих умерших детей, и с их помощью проникать за завесу, отделяющую простых смертных от тайн мироздания. Но он знал также, что Нгасу была здесь чужой, хотя и прожила в деревне уже лет тридцать, – но родом-то она была из других мест; так что, скорее всего, как и другие "пророчицы", старуха просто использовала укоренившееся суеверие, чтобы иметь вес в местном обществе и возможность влиять на ход дел в семействе мужа.

Впрочем, он действительно простыл на ветру, рыбача с местными парнями, так что бабка в чём-то была права, хотя и подразумевала, видимо, совсем иное. Поэтому он дружелюбно улыбнулся и протянул старой женщине сигарету, она взяла предложенное, дернула по-птичьи головой и, уткнувшись глазами себе под ноги, забубнила ещё быстрей и упрямей.

– Что она говорит? – снова переспросил Джем.

– Она говорить – тебе не надо уезжать, – услужливо пояснил высокий молодой парень в полуистлевшей армейской рубахе на мускулистых плечах. Судя по одеянию, он успел побывать в мире белых и вещей придуманных ими, поэтому и переводил вполне сносно. – Она говорить: ты терять свою грязь, кто-то подбирать и отдавать колдунам… Враги готовить твои беды.

Парень терпеливо вслушивался в неразборчивые свистящие звуки, срывающиеся с изъеденных временем старческих губ, но он уже потерял интерес к разговору и поднялся, разминая затекшие ноги.

Под дальними пальмами бродили огоньки, такие же огоньки мерцали на чёрной поверхности моря, обозначая лодки ночных рыбаков. Молочно белела полоса прибоя. Над острыми крышами поднимался дымок, а еще выше висела великолепная огромная луна.

Он почувствовал, как в нем зарождается лёгкое волнение при мысли о предстоящей дороге – перемена обстановки, забытое течение привычной жизни. К этому ощущению примешивалась мягкая печаль – он уже успел свыкнуться с этим небом, шумом прибоя, пальмами… Старухе вот тоже просто не хочется, чтобы он уезжал, ведь он всегда был щедр с нею… Он шагнул через порог туда, где ждали алые искры в тлеющем очаге и постель, когда в спину ему ткнулись слова того парня в армейской рубахе. Он выговаривал их монотонно и старательно, точно прилежный ученик, повторяющий за учителем:

– Нгасу говорить: ты уезжать – тогда ты умереть…

Но он лишь улыбнулся: лукавит старая, набивает себе цену в глазах окружающих. И через четверть часа уже спал крепким глубоким сном. Мысли его были далеко – за морями. И голоса, доносящиеся с холмов, больше не тревожили его покой…

***

Утром снова подскочила температура, и Александер отправился в путь, оглушённый чудовищной дозой аспирина. На всем протяжении тряской вонючей дороги на стареньком джипе, нанятом за бешеные деньги, он был как в тумане. Пот заливал глаза, пару раз он едва не перевернулся. Переправа встретила разноязыким шумом толпы, мешаниной, где в один пёстрый ком слепились люди, животные, лодки, тюки, ящики, горы фруктов, тканей… Тут же расположился огромный базар и зычные крики торговцев заглушали мерные удары барабанов и вопли нечаянно придавленных толпой. По счастью, провожатые, которых дал ему матаи, оказались толковыми, расторопными ребятами, и меньше, чем за полчаса, погрузили, вернее, впихнули его на паром, непостижимым образом ухитрившись свалить туда же его багаж – всё, до последней коробочки.

И вот уже ширится полоса грязно-бурой воды, стихает шум переправы, и он чувствует, как вместе с берегом зримо удаляются и становятся сном дни, проведённые в ярком, фантастическом мире, совсем не похожем на тот, в который он возвращается.

На пароходе, следовавшем к берегам Австралии, с ним произошел необъяснимый и неприятный случай.

Джем сразу обратил внимание на ту рыжеволосую девушку, да её и невозможно было не заметить. Она бродила по палубе, очевидно, умирая от скуки, и приковывала к себе восхищённые взгляды. В другое время он непременно попытался бы завладеть её вниманием, но сейчас у него хватило сил лишь на то, чтобы отыскать свободный шезлонг на верхней палубе. Он рухнул в кресло, ощущая противную слабость во всем теле. Свежий ветер немного привел его в себя, он окликнул пробегавшего мимо стюарда, собираясь заказать что-нибудь укрепляющее, как вдруг буквально напоролся на взгляд женщины, сидевшей против него у бассейна.

Настырная зрительница явно прожила лучшие три четверти своего века. Он со смешком представил себе рядом с этой холёной мадам старую Нгасу: неизвестно ещё, кто из них покажется приятнее.

Мадам, между тем, не сводила с него откровенного взгляда. Её, яркие, крашеные губы вдруг дрогнули, и в просвет между рядами искусственных зубов вылез кончик дряблого лилово-красного языка. От внезапного приступа тошноты его спас запотевший бокал, принесенный расторопным стюардом. "Неужели я похож на жиголо?" – с раздражением подумал он, разворачивая шезлонг так, чтобы перед глазами было только море. Вид бескрайней морской глади отвлёк, успокоил, и он задремал…

Очнувшись, он увидел перед собой ту самую девушку с рыжими волосами. Она стояла к нему спиной, облокотившись на поручни, одетая во что-то длинное, изящное, пастельных тонов. Складки её одежд искусно подчеркивали прелесть фигуры. Он невольно залюбовался ею… В облике её было что-то тревожное, напряжённое, будто она вот-вот сорвётся и улетит, и ветер, игравший её длинными волосами и бесцеремонно трепавший концы одежд, лишь усиливал это впечатление.

Ощутив его пристальный взгляд, она обернулась, улыбнулась вежливо, как улыбаются незнакомому, безразличному человеку, и вдруг в глазах её промелькнуло выражение мгновенного испуга, точно она почувствовала нечто странное и непонятное внутри себя. Но вслед за этим всплеском её взгляд потух, стал до некрасивого тупым и бездушным. Она на миг сомкнула веки и поднесла к лицу руки, словно желая защититься или унять боль. Подумав, что ей плохо, он поднялся, желая предложить свою помощь, но она уже справилась с собой. Повернувшись спиной к поручням, она слегка откинулась назад, и он был поражён: перед ним стоял словно совершенно другой человек! В её взгляде он вдруг прочел то же, что незадолго перед этим в глазах престарелой бесстыдницы…

…Они не сказали друг другу ни слова. Она двинулась вперёд, он – за ней. Качающаяся палуба и солёный ветер сменились узкими коридорами корабельных внутренностей. Он думал, она ведёт его к себе в каюту, но в одном из таких коридоров она вдруг скинула одежду и прижалась к нему всем телом…

Вспоминая позже эту странную ураганную близость, он не мог отделаться от ощущения, что в её страсти было что-то искусственное, почти насильственное.

Потом она выскользнула из его объятий и скрылась, забрав свою одежду, а он, прислонившись спиной к переборке, никак не мог отдышаться, жадно хватая воздух искусанным ртом. Он почти тут же устремился вслед за ней, но отыскал лишь час спустя – там же на верхней палубе. Она взглянула на него так холодно, точно не узнавая, что он, обиженный, ничего не понимающий, не посмел подойти, решив подождать.

Наблюдая за ней издали, он увидел, как она спустя время увела вниз какого-то смазливого юнца. В нем шевельнулась ревность: "Нимфоманка?.." Он ринулся вслед, но вдруг заметил давешнюю мадам: неудачливая совратительница сидела на том же месте. Он невольно остановился: было что-то неестественное в её позе, и его слух уловил слабый стон… Но он тут же забыл про неё, потому что снова увидел ту, которую искал.

Рыжеволосая с бесцельным видом бродила по палубе, юнца не было видно. "Ищешь новую жертву?" – зло подумал он, и решительно направился к ней, но она вдруг сорвалась с места и с разбегу бросилась за борт. На корабле вспыхнула паника, кто-то швырял в воду спасательные круги, спешно спускали шлюпку… Суматоха, жадные любопытные лица…

***

Он был подавлен случившимся, как и остальные очевидцы трагического происшествия. В порт прибыли с опозданием. У трапа возникла небольшая давка: люди торопились покинуть злополучное судно, грубо обманувшее их ожидания – вместо приятного морского путешествия им подсунули отвратительный несчастный случай! Впрочем, для большинства случившееся – лишь повод посудачить в гостиных, дармовая пища для голодного, лишенного эмоций, воображения.

Спускаясь по трапу, он заметил на причале у трапа полицейскую машину и людей в форме. У него не было ни малейшего желания обременять себя общением с представителями закона. Скажи он им о своем "знакомстве" с погибшей, кто знает какие домыслы возникнут под казёнными кепи? Поэтому, ответив кратко на ряд формальных вопросов, он поспешил прочь, чувствуя себя трусом.

Ему недолго пришлось заниматься самобичеванием – он увидел того юнца. Того самого, которого она склеила перед тем, как покончить с собой. Стараясь не привлекать внимания, он последовал за ним, нагнал и, поравнявшись, неожиданно преградил ему путь. Маневр оказался таким резким, что юнец вспылил:

– Что такое?!

Джем в ответ крепко взял его за воротник, нагнулся поближе, – со стороны могло показаться, что встретились два приятеля, – и прошипел прямо в безусое прыщеватое лицо:

– Что ты ей сделал, подонок?..

Парень побледнел, глаза его забегали по сторонам, он безуспешно попытался вырваться, а потом изобразил крайнее удивление:

– Что это значит? Пусти… О чём это ты? Я ничего не знаю!..

Тогда человек, удерживавший его, незаметным движением переместил руку чуть вверх, и ловким приёмом защемил ему кожу на шее:

– Ты прекрасно знаешь, о чём речь! – и дружелюбно предложил: – Хочешь, сдам тебя легавым?..

Едва сдерживаясь, чтобы не закричать, смазливчик выплюнул:

– Она – сама! – сама меня трахнула… Я знать её не знаю! Я с ней даже не разговаривал… – Нападавший ослабил хватку, и юнец решил перейти в наступление: – А ты кто такой?! Её папаша? Может, полисменам будет интереснее пообщаться с тобой?..

Железные пальцы снова впились в его шею:

– Ну-ка, постарайся припомнить хорошенько всё, что было!..

– Да ничего больше и не было, кретин! Девка, похоже, тронулась, а я-то причем?..

Он подумал, что слова юнца не лишены смысла: в самом деле, это всё объясняло. А сопляк тем временем вдруг посерел, выпучил глаза и, чуть не подавившись слюной, прохрипел:

– А если… если она была – больная?! Заразная… А?..

***

В самолете он продолжал думать об этой трагедии. Лицо рыжеволосой не выходило у него из головы. Ему казалось теперь, она чем-то напоминала ту, что он любил когда-то… Хотя нет. Не было между ними никакого сходства. Разве что возраст и – загадочная гибель. Столько лет прошло, а он так ничего не смог узнать. И доказать ничего не смог.

Застарелая душевная боль тисками сжала грудь, и он малодушно пытался прогнать воспоминания прочь, возвращаясь мыслями к недавнему трагическому случаю. Словно нарочно перед этим в аэропорту он опять столкнулся с той размалёванной старухой с корабля – многие из тех, кого он приметил на судне, воспользовались этим же рейсом. Она стояла впереди у стойки регистрации. И пока прекрасное создание в униформе компании "Australian Lines" оформляло её на рейс, и он успел не только разглядеть старуху во всех подробностях, вплоть до маленького синеватого треугольничка шрама за ухом, и даже ухитрился заглянуть в её паспорт.

Потом во время долгого перелета, он мучился тем, что не мог припомнить имя старухи – оно было чересчур вычурным, аристократическим. Было и ещё что-то, беспокоившее его, но он никак не мог ухватить – что же именно?.. И уже в такси, мчащем его по ночному шоссе в город, он сообразил: такое же синее приметное пятнышко-шрам в форме треугольника – или это была тату? – он видел на шее Рыжеволосой.

***

Звонок все не умолкал, и до меня наконец дошло, что звонят в дверь. После своих "провалов" я с трудом обретаю ощущение реальности: пока сообразила, что надо встать и открыть, пока вспоминала, где же вообще в моей квартире входная дверь?.. Да ещё сколько звонившему пришлось прождать, пока я открыла. Видимо, прошло достаточно времени, потому что у представшего передо мной человека был вид закипевшего чайника, только что пар из ушей не свистел.

– А… Это вы, детектив…

В ушах у меня всё ещё звучал стук копыт и шум разбивающихся о скалы штормовых волн.

– Вы куда-то собрались? – сердито поинтересовался Шедлинг.

– С чего вы взяли? – но взглянув на себя в зеркало прихожей, я обнаружила, что одета в плащ и шляпу, причем они были влажными… От дождя? От дождя, который шел там?! Здесь-то осадков не было с неделю!

Он уставился на меня с крайним удивлением.

– Я принимала ванну! – ничтоже сумняшеся объяснила я.

В конце концов! Мало того, что не дали погрузиться в сладкие воспоминания о моих снах – в самом деле, почему я мокрая? – так ещё и позволяют себе косые взгляды!

Шедлинг не очень удивился ответу – наверняка был в курсе, что у меня порой не все дома. Отодвинувшись на всякий случай подальше, он сказал:

– Мне следовало бы вызвать вас в участок, – при этом глаза его внимательно обшаривали всё вокруг. – Но, принимая во внимание состояние вашего здоровья… – тут он скорчил соответствующую мину, а я воспользовалась паузой и грубо перебила:

– Так в чём, собственно, дело?

– Ваш босс куда-то запропастился, – ответил он. И это было неожиданно – я предполагала совсем другие вопросы.

– И что?

– Он исчез в тот вечер, когда вы, по вашему утверждению, были с ним в кафе. Когда убили вашего любовника. С тех пор его никто не видел.

– Что значит – по вашему утверждению? Нас видели вместе, по меньшей мере, дюжина человек, в том числе и те, кто, как я, бывает там почти каждый день! – я действительно частенько заходила туда на чашечку кофе. Большего, к сожалению, не позволяли финансы.

– Да, – с некоторым сожалением согласился детектив Шедлинг, – ваше алиби подтвердило несколько свидетелей, в том числе и хозяин заведения.

– Так какого черта?..

Но он предостерегающе поднял руку:

– Не кипятитесь! Да, вас действительно видели в кафе в тот вечер, более того – есть запись камеры, но точное время прихода убитого в вашу квартиру неизвестно. Все решают минуты: может вы сначала убили его, а потом спустились в кафе? – и он заговорщически подмигнул.

Я опешила – вот это разворот! – а он довольно ухмылялся, точно уже прижал меня к ногтю. У меня возникло жгучее желание стукнуть его чем-нибудь тяжёлым – раз уж числюсь в полоумных, должен быть с того какой-то прок! – но, на своё счастье, он перестал улыбаться, и тем самым избавил меня от лихорадочных размышлений, куда потом спрятать труп.

– Было бы лучше, если бы ваш шеф отыскался, – заговорил он сухо и деловито.

Но судьба Б.Б. меня сейчас интересовала куда меньше, чем моя собственная. Да и что с ним сделается? И я снова перебила полицейского:

– Получается, я всё равно подозреваемая?!. – это открытие ужасало. А ведь меня допрашивали, и не один раз, и ничего подобного не возникало во время допросов, только велено было не покидать город.

Он пожал плечами, дескать, понимай как хочешь. А потом опять стал расспрашивать про Б.Б., про дела компании и прочие вещи, не имеющие, по моему разумению, никакого отношения к смерти Сержа. Я сначала повелась, но у меня дико заломило виски – просто от звука его голоса. Этот человек почему-то крайне был мне неприятен, хотя ничего отталкивающего в нём не было, и мне очень захотелось, чтобы он ушёл. Поэтому на полуслове я резко заартачилась:

– Слушайте, давайте-ка закончим на этом! С какой стати все эти вопросы? Уходите, я устала!

– Я уйду, – проскрипел он. – Последний вопрос: вы были когда-нибудь в гостях у вашего шефа?

– Э-э… Я как-то подвозила его после работы пару раз до дома.

– До нового дома? – уточнил Шедлинг. Я задумалась.

– Нет. Точно нет… Он говорил о покупке, и по-моему, даже показывал фото. Но я сейчас не могу даже припомнить адреса.

– Адресок оказался фальшивым. Вы-мыш-лен-ным!.. – сообщил детектив, и многозначительно поднял брови, глядя на меня. Но эта информация оставила меня равнодушной. Я даже не удивилась.

Наконец, Шедлинг ушёл.

Откуда-то вылез Дрипс, включил телек, посмотрел минут пять, вздохнул неодобрительно:

– Срамота! – выключил. – Пивка хочешь? Мы с женушкой приволокли целый ящик…

Я рассеянно кивнула. Вот уж если меня когда за что и посадят, так это за их непосредственность!..

***

Дрипсы дули пиво бочками, то бишь банками, им стало весело, и они принялись танцевать на столе. Пустые жестянки шли на закуску. Я же в задумчивости еле выцедила одну, и вдруг мне пришло в голову, что я ведь всё-таки была у Б.Б. дома! В его новом доме!.. Примерно с полгода назад по каким-то служебным делам. Я тогда только-только пришла в себя, но ещё плотно сидела на обезболивающих, и это сильно влияло на моё отношение к окружающему. Тогда Б.Б. оплатил мне такси, чтобы я заехала к нему подписать кое-какие бумаги – потому что это нужно было срочно, и посещение не оставило в моей памяти никаких впечатлений. Я даже не смогла бы описать обстановку… И вообще, что значит "вымышленный"? Голова моя ещё была занята размышлениями, а руки уже шарили по ящикам стола в поисках записной книжки. Она отыскалась довольно быстро – и как это не нашлось желающих ею пообедать?.. После продолжительного изучения собственных каракулей – кому бы голову оторвать за такой почерк! – всплыл и нужный адрес. Всё-таки хорошая привычка вести записи по старинке.

Окрыленная маленьким успехом, я кинулась к выходу, благо и одеваться-то было не нужно – я до сих пор не сняла шляпу и плащ – хи-хи! Пришлось спуститься довольно далеко вниз по улице, прежде, чем удалось отловить такси. И не спрашивайте, почему я не вызвала тачку по телефону. Погрузив в машину себя и свои подпорки, назвала адрес; таксист – усталый, небритый, – потребовал деньги вперед.

Ехали минут сорок.

– Вот, – сказал водитель, сворачивая с основной дороги в переулок, – где-то здесь. Какой номер дома, вы говорили?

Я повторила. Он медленно поехал по улице.

– Нет такого! – сказал он раздраженно. – Повернём назад, поглядим, может, пропустили…

Мы проехались ещё раз по улочке.

– А это здесь вообще? – спросила я, чувствуя себя глупо. Зачем я вообще попёрлась куда-то? Чтобы доказать, что Шедлинг врёт?

Таксист внимательно посмотрел на меня в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Указатели на домах гласили, что улица как раз та, что значилась в записной книжке, если только я ещё раньше ничего не перепутала.

– Ну, так что, отвезти вас обратно? – спросил он.

Умная бы согласилась, но я умею всё усложнять: велела остановиться и вылезла из машины, да ещё демонстративно хлопнула дверцей, чтобы показать, как я уверена в себе.

Такси развернулось и умчалось в ночь, испустив облако бензиновой гари, – Дрипс был бы в восторге. Посмотрев вслед удалявшимся огонькам машины, я заковыляла по тротуару. Ночная улица, как назло, была пуста – и спросить-то не у кого. Вот дом номер десять… пятнадцать… Так вот же он, этот дом! И как мы его не заметили?!

Это был такой же двухэтажный особнячок с лужайкой, как и остальные дома вокруг. Дотащившись до парадного по узкой мощеной дорожке, я позвонила в дверь. Раз, другой… В нетерпении я давила и давила на кнопку звонка, слыша, как внутри разливается мелодичная трель. Никакой реакции.

Я огляделась: окна были темны. Второй этаж тоже не подавал признаков жизни.

И вдруг возникло неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Изнутри. Стало как-то очень неуютно… Тут только мне бросилась в глаза молчаливость и отрешённость этого дома по сравнению с соседями. Здесь было неестественно тихо – просто жуть! Звуки с улицы почему-то не долетали сюда. Безжизненные окна глядели мёртво и враждебно. По спине вдруг пробежал холодок…

– Глупости! – сказала я себе, пытаясь собраться с мыслями. – Раз уж притащилась в такую даль, надо что-то предпринять…

Оставить записку? Переложив костыли в одну руку, пошарила по карманам в поисках чего-нибудь подходящего. В это время ветер донес звуки радио: веселый ди-джей как раз объявил полночь. И тут я услышала щелчок… Входная дверь!.. От неожиданности я попятилась, не сводя с неё глаз, а дверь начала открываться. Медленно и бесшумно…

Я застыла на месте… Это длилось целую вечность, но когда прямоугольник входа обозначился полностью, там, за порогом, была только чёрная вязкая темнота.

Вскрикнув, я бросилась прочь. Выскочив за калитку, прибавила ходу – посмотрел бы кто со стороны, помер бы со смеху! – и мне понадобилось куда меньше времени, чем здоровому человеку, чтобы оказаться на приличном расстоянии от странного места. Серж бы сказал: "Это просто нервы!.."

Послышался шум мотора: меня нагонял автомобиль. Я прижалась к ограде в тени, стараясь остаться незамеченной. Но напрасно: проехав вперёд, машина остановилась, оттуда вылез человек и быстрым шагом направился прямо ко мне. Я замерла, ноги стали ватными.

– Прогуливаемся? – раздался голос Шедлинга.

Я медленно выдохнула. Покажусь непоследовательной, но я была очень – очень!– рада его видеть. А ещё мне тут же нестерпимо захотелось горячего чаю и подушку, а ещё лучше – одеяло, чтобы укутаться с головой и уснуть. Крепко-крепко.

Детектив с интересом оглядел меня и протянул руку, предлагая свою помощь:

– Давайте-ка в машину! Ну, и от кого мы убегали?

– Вы что, следили за мной?

– Вы побежали из дому с таким озабоченным видом, что я невольно заинтересовался… Ничего не хотите рассказать?

Но я решила «включить дуру».

– Ничего не помню… – произнесла я трагическим тоном, хватаясь за голову. – Где я?.. Как я здесь оказалась? – и для пущей убедительности так резко прижалась лицом к стеклу, пытаясь разглядеть что-то в ночи, что чуть нос не разбила. – Отвезите меня домой! Немедленно!.. – взвыла я, ещё сильнее вживаясь в роль. Ушибленный нос придал моим воплям необыкновенную убедительность.

– Ясно… – тяжело вздохнул сыщик. Мизансцена мне явно удалась.

Интересно, видел ли Шедлинг что-нибудь?..

***

Дома всё было вверх дном.

– Да чтоб вас!..

Кавалерийской рысью я подлетела к дивану. Бесстыжие дрипсы безмятежно похрапывали себе за подушкой, похрюкивая и причмокивая во сне. Я схватила их обоих разом и втащила из уютной щели.

– По-моему, кому-то вредно пить пиво! – зловеще процедила я сквозь зубы, встряхивая бездельников и приподымая повыше, чтобы они могли получше насладиться видом учиненного безобразия.

Спросонок они не сразу поняли, о чем речь. Вернее, Задриппа вообще не проснулась, а Дрипс, кое-как разлепив глазёнки, сонно огляделся и неожиданно обиделся:

– Это не мы!..

– Да?! А кто же, позвольте спросить? Тут уборки на неделю! – я задыхалась от негодования. – Переломали всё… Смотри! – и хорошенько встряхнула его ещё раз.

– Это не мы! – плаксиво повторил он. – Приходили тут трое и чего-то искали. Не нашли и ругались… Пусти! – и он, изловчившись, больно тяпнул меня за палец.

Я где стояла там и села, – прямо на пол посреди разбросанных бумаг, книг, вспоротых подушек. Искали основательно. Всё, что можно было, сдвинуто с места, разобрано, вскрыто, сломано, вытряхнуто, даже кофе из пакета высыпали. Собрала немного зёрен, отыскала кофеварку… Привычные действия помогли слегка успокоиться.

Ничего ценного вроде не пропало. Значит, это были не грабители… Полиция? Но зачем?.. Что, если это дело рук Шедлинга? Или его подручных?

Вдруг ожил телефон. Сердце моё забилось как сумасшедшее.

Незнакомый вкрадчивый голос:

– Где флешка?.. Та, что отдал тебе Б.Б…

«Замечательно! Хоть кто-то удосужился поинтересоваться. А нету! Съели её, и с большим аппетитом…»

– Я не понимаю, что вам нужно?! – взорвалась я.

Может, и не стоило так орать – голос был очень вежлив, – но сказались все сегодняшние впечатления. Голос замурлыкал ещё мягче:

– Детка… – терпеть не могу, когда меня так называют! – Твой шеф кое-что у нас украл. И передал тебе. Нам плевать, в курсе ты или нет, но надо вернуть.

– У меня ничего нет!

– Воровать нехорошо, – монотонно, не обращая внимания на мои слова, увещевал голос, – и врать тоже нехорошо…

А потом он назвал время и место.

– Приходи одна… Мурр-р… Мурр-р…

В растерянности я заметалась по комнате, зажав телефон в руке. Что-то хрустнуло, я машинально посмотрела под ноги и на меня глянули печальные укоризненные глаза. Фотография Сержа… Эти сволочи сбросили ее на пол. Стекло в рамке покрылось паутиной трещин. Дрожащими руками попыталась снова пристроить её на каминной полке, но не получалось – она всё время падала. Тогда я поставила её прямо на пол, прислонив к стене, и села рядом.

Серж глядел на меня так, словно я была в чём-то виновата перед ним.

Мы долго смотрели друг на друга.

Медленно текли часы, и я всё отчетливее осознавала своё одиночество. Свою ненужность… Где-то в ночи были тысячи людей, а я плыла на ледяном крошечном айсберге посреди безбрежного холодного океана. Нет, мне вовсе не требовался кто-то, кто погладил бы меня по голове, утер сопли, и позволил бы выплакаться на своей груди – хотелось, чтобы кому-то было тепло от того, что я – есть… Каюсь, я жалела не Сержа, – жалела себя. Глаза заволокло слезами и потому казалось, будто губы его шевелятся, словно он хочет мне что-то сказать. Что-то важное, но забытое мною.

Сгребла дрипсов в охапку, точно малых котят, и прижала к груди, и потихоньку стала раскачиваться, баюкая их, и подвывая:

– Что же это тако-о-е…

Только и осталось у меня, что мои сны.

***

По приезду на Александера сразу же обрушилась масса неотложных дел. Прежде всего, нужно было нанести визит в Университет.

Бросив на стол его финансовый отчет о поездке, декан предложил ему сигару.

– Как съездили? Привезли что-нибудь эдакое?..

– Привез, – уклончиво ответил он, – и для Музея, и для любителей редкостей. На долю альма-матер тоже кое-что перепадет.

Обсуждение итогов экспедиции требовало более обстоятельной беседы, но декан торопился на заседание ученого совета, и он успел лишь объяснить причины, побудившие его вернуться раньше намеченного срока.

– Соболезную, – произнес декан. – Мы с вашим дядюшкой не были знакомы лично, но я читал его труды… Неординарный ум, хотя многие утверждения весьма спорны. Я, правда, не специалист в его области – так, интересовался в молодости… Вы, конечно, в курсе, что о его последних экспериментах много говорили?

– Много ругали, – позволил себе усмехнуться собеседник.

– Жаль, что он в последнее время совершенно отошел от дел…

– Отошел от дел? В каком смысле?

Брови декана удивленно взлетели вверх:

– Вы не знали?

– Мы редко виделись, – замялся молодой человек, ему стало неловко.

– Понимаю, – с коротким смешком ответил декан, – говорили, что с ним было трудно ладить, – и, провожая посетителя к двери, добавил доверительно: – Здесь был грандиознейший скандал: ваш именитый родственник переругался со всей ученой братией, когда научный совет не утвердил план работ его лаборатории, – и у него были весьма серьезные оппоненты…

Они вышли в приемную. Пожилая секретарша ожесточенно лупила по клавишам, не обращая на них внимания.

– Так я жду вас дня через три-четыре…

Выводя машину со стоянки, он невольно улыбнулся про себя, вспоминая недавний разговор: дядюшка великолепно умел поскандалить, а уж отыскать причину для конфликта – о, в этом он был мастак!

Мимо проплывали тенистые липовые аллеи, огибавшие маленькие живописные пруды и тёмные здания учебных корпусов. Он учился здесь в свое время – всего пару семестров – потом с большим трудом перевёлся в другое место и уехал: после странной гибели его девушки Елены – родной город стал невыносим. А когда два года назад его – теперь уже известного исследователя – пригласили сюда читать курс, он долго колебался.

Интересно, когда же дядюшку вышибли с факультета? Наверняка после его ухода все вздохнули с облегчением… Вышибли… Он снова улыбнулся: декан слишком вежливый человек, чтобы выразиться подобным образом, но скорее всего, дело было именно так.

***

По дороге он позвонил в редакцию. Там он застал Очкарика, тот был как всегда жизнерадостен, импульсивен, и невыносимо гундосил:

– Джем? Рад дебя слышать, Бродяга! Воздикли кое-какие проблебы… О дедьгах я, кодечдо, о дедьгах, когда они у дас были-то?..

– Ничего, – успокоил он коллегу, – грех радоваться, но надеюсь, я скоро слегка разбогатею. Если, конечно, мой дядя мне что-нибудь оставил.

– Он умер?.. Дела-а… Я не слыхал. Деужели стадешь тратить дедежки на даш паршивый бульварный листок?

– Ну, хотя бы расплачусь с долгами.

Дядюшкино жилище Джем отыскал по памяти довольно быстро, хотя не был здесь со времен краткосрочной учебы в местном Университете. Поставив машину, он направился к трехэтажному особняку. Запасной ключ, как он помнил, хранился в потайном месте за притолокой. Но в тайничке ничего не оказалось.

Он пошарил под резиновым ковриком, поднявшись на цыпочки, попытался заглянуть в огромный, торчавший у входа, каменный вазон. Для этого ему пришлось даже подпрыгнуть, а входная дверь между тем отворилась, и на пороге возник огромного роста человек не очень приятной наружности.

Некоторое время верзила с неподдельным интересом наблюдал, как незнакомец пыхтит и прыгает вокруг вазона на манер воробышка. Когда же тот повис на нём, уцепившись локтями за край и упираясь коленями в каменный бок, высокий наконец осведомился: что ему, собственно, нужно? Пришелец немного сконфузился, спрыгнул наземь, и заявил, что он де племянник почившего хозяина дома. Причём единственный, насколько ему известно, наследник. Следовательно, имеет полное право войти и осмотреться. Для начала.

Высокий взглянул на него с участием, как на душевнобольного или на капризничающего ребенка, и, нажав кнопочку переговорного устройства у себя под рукой, что-то буркнул. Спустя несколько минут в коридоре, ведущем внутрь, показался пожилой человек. В его облике было что-то от священника. Выслушав рвущегося в дом незнакомца, он изобразил сладкую улыбку: да, да – господин Александер в самом деле был прежним владельцем дома… Он умер? Как жаль…Так вы его племянник? Угу-у… Но господин Александер съехал отсюда более полугода назад!.. Куда? Помилуйте, откуда же нам знать?.. А документики на дом имеются… В полном порядке. Желаете взглянуть?..

Пришелец пожелал. Его провели внутрь. Походя, он убедился, что от прежнего не осталось и следа: все вещи исчезли, уступив место рядам длинных скамеек наподобие церковных, перед скамьями стояла кафедра. Из документов он уяснил, что дом теперь со всеми потрохами принадлежит некоему Обществу "Спасение Души".

– Постойте, так мой дядя оформил договор дарения, а не купли-продажи?..

– Вас это удивляет? – похожий на священника пожал узкими плечиками.

– Мне это кажется неправдоподобным – дядюшка славился своей скупостью! – запальчиво ответил молодой человек.

– Может быть, – сухо возразил "священник", – но, насколько мне известно, господин Александер был одним из основателей Общества. Правда, я работаю в местном отделении недавно – с месяц, и мы не успели познакомиться лично: ваш дядя здесь не появлялся после передачи дома.

– Очень интересная деталь, – язвительно отозвался племянник, – хотя это и неудивительно: дядюшка никогда не интересовался религией.

– О, мы вовсе не религиозная организация! Тем, кто сюда приходит, мы оказываем скорее психотерапевтическую помощь. Хотя, конечно, говорим и о Боге, если это необходимо. Но в первую очередь мы базируемся на строго научном, рационалистическом подходе… – и он вдохновенно понес какую-то белиберду, ловко жонглируя терминами; в его глазах, спрятанных за стеклышками старомодных очков, появился фанатичный блеск, и пришелец решительно перебил:

– Достаточно!

Но говорун не желал униматься:

– Да ведь и ваш покойный дядюшка числился в ряду маститых специалистов в области психиатрии и…

– Я знаю! – опять перебил его гость.

Но это не помогло, и еще минут сорок ему пришлось выслушивать поток чужого красноречия.

– Приходите к нам запросто, – напоследок присоветовал говорливый, – мы гарантируем полную конфиденциальность и анонимность!

***

В машину Джем сел с распухшей головой:

– Проклятый болтун! – пробурчал он, выруливая на полосу.

На самом деле следовало с самого начала отправиться к своему адвокату, услугами которого пользовался, кстати, и дядя. И как он сразу об этом не подумал?! Совсем, видно, отвык от цивилизации.

И тут, взглянув в боковое зеркальце, он снова заметил потрепанный белый форд с небольшой вмятиной на боку – автомобиль держался на расстоянии, но Джем был почти уверен, что это та самая машина, которая стояла неподалеку от входа в университет, и тронулась вслед за ним, едва он отъехал. Хотя, может, это просто паранойя? Ведь тут всего одна дорога, да и из этой части города добираться в центр удобнее всего именно этим путем…

Заметив вывеску аптеки, он свернул в боковую улочку и, припарковавшись, нырнул в тихий уютный "аквариум", пропитанный скукой и запахом лекарств. Купил упаковку обезболивающего, и, расплачиваясь, глянул сквозь стеклянную витрину: белый форд в потоке машин промчался мимо.

***

По дороге в адвокатскую контору Джем решил заглянуть в Музей – это было как раз по пути: " Может, удастся выбить немного наличности вперед под привезенные экспонаты. Они наверняка их заинтересуют…"

Директор Музея был на месте. Увидев посетителя, этот маленький человечек с горячечными пятнами на впалых щеках чрезвычайно оживился. Но Александеру-младшему в этом его оживлении почудилось что-то людоедское. Тот и не стал долго тянуть:

– Вы-то мне и нужны! – возбужденно прошепелявил он, суетливо протягивая вошедшему какие-то бумаги.

– Постановление о возбуждении уголовного дела?.. Решение суда?.. Это плохие шутки, профессор! – решительно заявил гость, бегло пробежав глазами по строчкам, и отпихнул от себя листы.

Нервный маленький человечек гневно навис над столом.

– Шутки? – взвизгнул он фальцетом. – Имейте же совесть – мы с вами не первый год друг друга знаем! – он забегал по кабинету. – Вам известно, как финансируются учреждения, подобные нашему? У департамента гроша лишнего не выпросишь! Но мы пошли вам навстречу!.. Как же! Подающий надежды молодой ученый, восходящее светило антропологии!.. А этот мерзавец, – он ткнул пальцем в пришедшего, обращаясь к невидимой аудитории, – за наш счет обделывает свои делишки!..

Запыхавшись, маленький человечек на мгновение умолк, и Александер незаметно вытер с лица слюни, коими тот весьма обильно его забрызгал.

– Вы понимаете, – неожиданно тихо и проникновенно молвил человечек, – что я мог упечь вас за решетку? Вы дважды несанкционированно проникали в прошлое!

– У меня было разрешение, – угрюмо буркнул обвиняемый.

– Но вы-то отправились совсем в другое время и место! – возопил человечек.

Он снова заметался по своему кабинету, бросая на гостя укоризненные взгляды. Тот взял со стола бумаги и стал их читать второй раз, но теперь куда медленнее.

– Мы не настаивали на штрафе, – извиняющимся тоном заметил директор, продолжая бегать туда-сюда, – только на возмещении расходов. Это уже ребята из Службы Времени постарались.

– Мы с вами друзья, – перебил гость, и человечек приостановился, – так скажите мне: какая сволочь меня заложила?..

Директор всплеснул руками и забегал еще быстрее, давясь словами:

– Обычная плановая проверка… Наивный юноша, вы думали, что никто ничего не заметит? Это же такой расход энергии! Их инспектора нагрянули к нам, а уж там не составило труда докопаться и до вас…

Дальнейший разговор протекал в чисто деловом русле.

– Новая Гвинея, – раздумчиво цедил директор, – конечно, представляет интерес, но далеко не так загадочна, как раньше… Для Музея то, что вы хотите предложить, выглядит заманчиво, но за глаза согласиться на приобретение и назвать цену я, разумеется, не могу. Но, возможно, – уклончиво продолжал он, – вы и погасите хотя бы часть долга таким образом. Давайте, – он пробежался по клавишам электронной записной книжки, – назначим встречу на пятницу?

– Меня это устроит.

– И еще… – сказал ему маленький человечек. – После этого случая мы не можем вам больше доверять, и, следовательно, иметь с вами дело.

– Но если речь шла о раскрытии давнего преступления?! Преступления, касавшегося очень близких мне людей?..

Их глаза встретились – взгляд молодого человека был испытующим и требовательным.

– Но почему за наш счёт? – горестно и раздраженно всхлипнул директор.

Он и ещё что-то хотел сказать, но громко захлопнувшаяся дверь поставила точку в неприятном для обоих разговоре.

***

По дороге к машине Джем достал платок, утер лицо и шею. Солнце припекало сильно, ему стало душно, и снова заболела голова, к тому же добавилось ощущение голода. "Содержательное выдалось утречко!" – подумал он кисло. "А день ещё только начался. Пожалуй, хватит на сегодня: перекушу, к адвокату, и спать…" Он надеялся, что на закуску остались только хорошие новости, но ошибался. Позвонив из придорожного кафе в адвокатскую контору "Гутман и К", чтобы договориться о встрече, он с удивлением выяснил, что поверенный и не слыхивал о смерти клиента.

– На телеграмме стояла ваша подпись! – возмутился он. – Вам не кажется, что дело пахнет скандалом?..

– Мы всё выясним к завтрашнему утру! – с достоинством заверил адвокат.

Пришлось удовольствоваться пока этим.

Расплачиваясь по счёту, он невесело отметил про себя: "Если так и дальше пойдут дела, придётся начать экономить". Выйдя на улицу, Джем приуныл еще больше: по противоположной стороне, отделённой узким сквериком, медленно, точно крадучись, проехал знакомый белый форд…

***

– Ваш дядя, по слухам, покинул город пять месяцев назад. Завещания, если таковое и существует, у нас нет. И самое главное: нет никаких доказательств его кончины. Через соответствующие органы вы можете начать его розыск; в случае отрицательного результата, он будет объявлен без вести пропавшим, и по истечении трёх лет вы сможете вступить во владение наследством, – проговорив всё это, адвокат выжидательно уставился на сидящего против него клиента.

– Три года?! Но я не хочу ждать так долго! – воскликнул Александер-младший.

– Таков закон, – спокойно отвечал адвокат. – Вы можете, конечно, похлопотать о создании опекунского совета по управлению наследством, но его роль будет сводиться к тому, чтобы, по возможности, урезать ваши претензии на дядюшкины деньги. К тому же, вам ещё придётся доказывать непричастность к его исчезновению.

– Вот как? – Александер нервно забарабанил пальцами по поверхности огромного черного стола из натурального дерева. – А как насчет телеграммы? Вы по-прежнему утверждаете, что это не ваших рук дело?

– Разумеется.

Молодой человек молча сунул ему в руки измятый бланк телеграммы. Для такого короткого послания адвокат изучал его слишком долго. Клиент уже начал терять терпение, когда Гутман, наконец, оторвался от занюханного клочка бумаги, и с некоторым торжеством в голосе произнес:

– Телеграмма отправлена из нашего города…

Он не сразу понял смысла этой фразы, а поняв, вспылил:

– По-вашему, это чья-то злая шутка?! Розыгрыш?

– Я ничего не утверждаю, – адвокат дипломатично развел руками.

– Чёрт! – Джем в волнении стукнул кулаком по столу. – Я примчался сюда, как идиот! Всё бросил! Какому грёбаному шутнику… – но заметил неодобрительный взгляд адвоката, пересилил себя и умолк. – Получается, дядюшка вполне может оказаться живым?.. – спросил он спустя минуту.

– Вас больше устраивает первоначальный вариант? – позволил себе хихикнуть Гутман.

– Неважно! – грубо отрезал он. – Но мне всё это не нравится. И вообще: куда он в таком случае делся?

– Обратитесь в полицию: розыск пропавших это их дело. Может, он живет себе где-нибудь спокойненько, подальше от надоедливых племянников… Ну, а у нас не сыскное агентство, так что не обессудьте. Могу, правда, порекомендовать парочку толковых парней…

– Не надо, – Джем поднялся с места. – И последний вопрос: он ни о чём таком не упоминал, когда оформлял договор дарения?

– Какой договор? – встрепенулся адвокат.

– Договор дарения на свой дом…

На лице адвоката появилось охотничье выражение, но, поколдовав над клавишами компьютера, он с вежливым разочарованием ответил:

– Ваш дядя не воспользовался нашими услугами.

– А вам это не кажется странным после того, как он пользовался ими столько лет?

Сплавив назойливого клиента, Гутман задумался: "И почему, в самом деле, он не обратился ко мне? Интересно, кто помог ему оформить сделку… Надо будет разузнать и…" – тут он мстительно сощурился, – "…если что – заставить поделиться. Будут знать, как уводить чужих клиентов!" Но его размышления перебил телефонный звонок.

– Слуша…

Ему не дали договорить:

– Не забивай себе голову, Гутман, – тихий мурлыкающий голос в трубке, – иначе всплывёт всё твоё дерьмо…

***

Я проснулась поздно. Судя по уличному шуму, был уже разгар дня. Состояние моё было прескверным: сон не прогнал накопившуюся застарелую усталость, зарёванные с вечера глаза опухли и болели. Надо бы сделать холодные примочки… «Боже, отчего вокруг такой беспорядок? А.. Меня же вчера хотели ограбить… Время назначенной встречи давно прошло… Да пошли все к чёрту!»

Дрипсы, храпевшие в перевернутой вверх дном шляпе, закопошились, потягиваясь и позёвывая.

– Эй, малявка! – хрюкнул Дрипс. – Где завтрак? Можешь подать прямо в постель…

Выбравшись из теплых объятий супруги, он неодобрительно огляделся и заметил:

– Ты – хорошая хозяйка: всё прямо-таки блестит и переливается! И сама выглядишь прекрасно!

– Только твоих колючек мне не хватало! – устало огрызнулась я, сдирая с себя многострадальный плащ.

Одна из его пуговиц оторвалась и, упав, покатилась по полу.

Я, нагнувшись, бросилась за ней, – запасных таких у меня больше не было, и в этот миг послышался лёгкий хлопок и в оконном стекле появилась пробоина.

Инстинкт заставил меня остаться на полу, хотя я и не успела осознать, что случилось. В стене против окна появилось отверстие. Дрипс проворно подскочил и коготком выковырял оттуда сплющенный кусочек металла. Облизнувшись, он отправил его в рот.

– А мне? – захныкала Дрипзетта.

– Ладно, – великодушно согласился Дрипс, – следующая пуля – твоя.

Меня затопила ледяная волна страха. В меня – стреляли! Господи, какой кошмар!.. Я боялась двинуться с места, вообще пошевелиться, чувствуя себя мухой под увеличительным стеклом: мне казалось, что я вся, как на ладони… Охренеть! Да что же это?!.. И телефон разбит – вот дура неловкая! Надо попробовать от соседей или позвонить из кафе… Ползком я добралась до прихожей и выскочила наружу. За соседской дверью царила тишина, и я бегом ссыпалась по лестнице вниз. На такую безрассудность мои ножки отозвались дикой болью. Переваливаясь уткой, я влетела в кафе. На улице шел дождь, и посетителей было мало. Никто, кажется, не обратил особого внимания на мой встрёпанный вид. Официант разрешил мне воспользоваться телефоном.

Человек, называвшийся дежурным, меня выслушал с вниманием, а затем очень обыденно – мало что ли в городе стреляют и убивают? – велел ждать.

– К вам подъедут. Заприте двери и ни в коем случае не подходите к окнам.

Казённый тон говорившего немного успокоил, и я решила вернуться домой. Может, стоило бы подождать здесь, но огромные – слишком огромные – окна кафе пугали: они выходили на ту же сторону, что и мои. Скорее всего, стреляли из дома напротив – вдруг меня заметят и тут?..

Я прошмыгнула в подъезд и стала потихоньку подниматься. Чем обернётся для моих ног недавний скоростной спуск?.. Да еще второпях забыла ключи! Ну, если ещё и дверь захлопнулась!.. Поэтому, несмотря на пережитый ужас, я так обрадовалась, когда увидела узенькую щель между входной дверью и косяком, что и не передать!..

И тут меня снова сковало льдом: внутри – в моей квартире – кто-то был…

Я слышала осторожные шаги и мысленно возблагодарила судьбу за то, что на радостях не влетела с размаху в новую ловушку. У меня даже хватило духу заглянуть в щёлку, но отсюда было видно только прихожую и часть гостиной – ковёр на полу и половину того самого окна… Вдруг на фоне серого оконного прямоугольника возник размытый человеческий силуэт. Я резко отпрянула назад… Сердце заколотилось как бешеное, дыхание перехватило, и на ледяных одеревеневших ногах я развернулась и беззвучно скользнула вниз по лестнице.

Удивительно, но ко мне на какое-то время вернулась способность рассуждать: как мог чужой оказаться в моей квартире?.. Ведь я никого не встретила, спускаясь звонить, лифта в доме не было, а вход в подъезд хорошо виден из кафе: он всё время был у меня перед глазами, пока я разговаривала с полицейским, – туда точно никто не входил!

Я остановилась прямо посреди улицы, задумавшись. Может, померещилось? (Ну-ну, не хочешь ли вернуться и проверить?..)

И в этот миг мне точно ветерком обожгло висок!

Я бестолково шарахнулась в сторону, но кто-то внутри меня ещё не утерял остатков разума, и ноги сами понесли прочь – нужно только дотянуть до угла: там я буду вне досягаемости… Только до угла… Я уже слышала отдаленный вой полицейских сирен, потом все звуки куда-то пропали. Передо мной словно прокручивали замедленные кадры плохо снятого фильма: мутные фигуры прохожих, грязь из-под колёс проплывающих мимо машин, моё отражение в витринах… Только до угла!.. Рядом находился оживленный перекресток, было много людей. Убийца медлил: видимо, ему мешали прохожие или он боялся себя обнаружить… Я свернула наконец за угол, какой-то мужчина резко отпрянул в сторону – перепугался, бедненький!

Прислонившись к стене, я пыталась прийти в себя. Полицейские сирены выли уже совсем рядом, и тут случайная машина, взвизгнув тормозами, резко остановилась перед светофором. Этот звук хлыстом ударил по нервам, и я окончательно потеряла контроль над собой.

Обезумев от страха, я кинулась прочь.

…Было холодно, страшно… Помню нескончаемую ленту мокрых улиц… Откуда-то появился зонт – длинный, чёрный, с загнутой крючком ручкой: я использовала его как трость, не догадываясь раскрыть. Где и как я умудрилась стянуть его?.. Потом я нырнула в подземку. Шипя, подошел поезд, но я не села в него, а вместе с толпой ввалилась в вагон, уходящий в противоположном направлении. Денег, как и документов, у меня не было, но кондуктор, подумав, обошел меня стороной.

На какой-то остановке я выскочила. Почему?.. Раз десять прочитав название станции, я попыталась сосредоточиться: что-то в этом было… Дайте же мне подумать… Ну, конечно! Здесь неподалеку живет Соня! Мы не были подругами, но в рабочее время относилась к друг другу неплохо, иногда в перерывах обедали вместе. Тут я ещё очень вовремя вспомнила, что она задолжала мне денег, так что совесть моя чиста – предлог для визита имелся. Моё появление не будет для неё таким же приятным сюрпризом, как, например, рождественский подарок, но ведь и до Рождества еще далеко…

Увидев меня, Соня удивилась куда меньше, чем я опасалась. Заявись к ней кто-нибудь другой в таком виде, она бы остолбенела, а так – это ведь всего лишь я, простая сумасшедшая.

– Зря ты так широко распахиваешь двери. И вообще, сначала нужно сто раз прокричать "кто там?" А потом уж открывать… – пробурчала я, вваливаясь в чистенькую, невероятно аккуратную прихожую.

Это я вместо "здрасьте" Хотя в неё же не стреляли… И в отличие от меня, у неё нет привычки влипать в дурные истории, – только в любовные. Как-то её даже застукала чужая жена, представляете? Я бы умерла со стыда, а она – ничего, только царапины на мордашке долго гримировала и вздыхала: "Ах, какой был мужчина! Просто сексопотам!.."

– Тебя сбила машина? – своим детским голоском спросила Соня, безбожно растягивая гласные.

– Нет, это был сексуальный маньяк… – я надеялась, что такое объяснение больше придётся ей по вкусу. Но она смотрела с сомнением. – Ну, знаешь, есть такие, что западают на калек, уродов и вообще…

– Кончай трепаться! – сердито сказала она и, поколебавшись, предложила воспользоваться ванной.

Горячий душ привел меня в чувство. Согревшись и смыв грязь, я снова почувствовала себя человеком, а не полуфабрикатом для безымянной могилы.

После душа Соня расщедрилась на ужин. За едой она болтала без умолку, обсуждая таинственное исчезновение нашего босса.

– Ой, да ты же ничего не знаешь!..

Разумеется, я ничего не знаю, а жаль: вероятней всего, в списке подозреваемых по этому делу я на первом месте… Причём, не только у полиции.

– Его не было в офисе дня два – ещё до того, как убили твоего красавчика. Амалия показала, что он звонил ей лично, дескать, приболел… Вдруг заявляется один тип в штатском, но удостоверение и всё такое, – пропал, говорит… Ордер предъявил, рылся у него в кабинете, а потом, – тут она сделала свои огромные глазищи ещё больше, – выясняется, что в полиции о нём и не слыхивали! Ну, об этом человеке что приходил к нам. Амалия-то разозлилась ужасно после обыска – такой он ей бардак учинил! – позвонила в комиссариат, а они ей: "Мы никого к вам не посылали!" И самое интересное, что Б.Б действительно исчез! Они это выяснили, когда…э-э…

В этом месте она замялась.

– Когда хотели проверить мое алиби, – спокойно закончила я. – И что?

– А ты его… Не?.. – с надеждой спросила Соня. Аж заморгала и ротик приоткрыла от нетерпения. Держу пари: скажи я "да" – она завизжала бы от восторга: к Б.Б. у неё давняя неприязнь, поскольку он – ну, никак! – не поддавался её чарам.

Но я твердо и скромно ответила:

– Нет.

Зачем присваивать себе чужую славу? Тем более никто не знает, что с ним: сбежал себе куда-нибудь в жаркие края… Тут ей позвонили, она вышла в другую комнату, а когда вернулась, её мысли перескочили на другую тему:

– Слушай, тебе непременно надо обзавестись пушкой!

– Зачем?

– А если он снова нападет на тебя?!

– Кто? – тупо спросила я, поскольку не успела переключиться.

– Да маньяк же!..

Она недовольно посмотрела на меня, подозревая подвох. Но тут ей снова пришлось отвлечься на телефонный звонок. Разговаривать она ушла в спальню. Вернувшись, она выглядела несколько смущенной.

– Понимаешь…

– Свидание? – догадалась я.

– Да! – обрадовано подтвердила Соня, – Но мой друг должен прийти сюда и…

– Я буду сидеть тихо, как мышка! – клятвенно пообещала я. – И даже подглядывать не стану.

Она вспыхнула – вот уж не подозревала за ней подобной стыдливости! – но оказалось, дело в другом:

– Он женат, – таинственно сообщила Соня, – и боится огласки. – И решительно закончила: – И даже не спрашивай меня, кто он.

Я и не спрашивала. Меня больше интересовало, что она собирается делать со мной: я уже намекнула ей, что домой мне пока не хотелось бы возвращаться. Выяснилось, что меня можно отправить к подруге. Как не хотелось покидать теплую уютную квартирку и снова скитаться под дождем! Но зато подвернулся удобный случай заявить о своей неплатежеспособности.

– Да?.. – озадачилась Соня, и удалившись в спальню, вернулась с купюрой в руке. – Вот. Я дам тебе адрес и записку… Кстати, – обрадовалась она, – подруга может достать тебе пушку и недорого!

***

Такси плутало по дождливым улицам, пока не заехало в обшарпанный и неприглядный район: водитель и ехать-то согласился, только выторговав совершенно несусветную плату.

По заплёванной тёмной лестнице, нестерпимо вонявшей помойкой, мочой и кошками, ежеминутно спотыкаясь, я вскарабкалась на самый верх – разумеется, если уж мне сегодня не везло, то и пресловутая подруга должна была обитать на самом последнем этаже!

Вместо звонка торчали оголенные электрические провода. Поколебавшись, я постучала. Никто и не подумал открывать. Я успела проклясть всё на свете: эту чертову подругу, Соню, тех, кто за мной охотился, себя, – разорилась бы лучше на гостиницу, и чего я сразу об этом не подумала? Когда я принялась перемывать косточки Сониному ухажеру – ведь это по его милости я торчу на этой гадкой лестнице! – в лицо ударил яркий свет. Я инстинктивно заслонилась рукой, но ничего страшного не произошло – просто мне наконец-то открыли. В дверях стояла невообразимо лохматая девица и по выражению её лица нельзя было предположить, что меня ожидает тёплый приём.

– Чего тебе? – рявкнула она хриплым басом.

– Луиза? – неуверенно предположила я.

– Ну?! – неохотно согласилась она, и тогда я протянула ей записку от Сони, запоздало сообразив, что не удосужилась поинтересоваться её содержанием.

Лохматая изучила записку вдоль и поперёк и фыркнула, пожав плечами:

– Кто только мне за всё это заплатит?

– У меня есть немного денег, – робко сказала я, протискиваясь в длинный узкий коридор.

Спотыкаясь о какие-то предметы, разбросанные на полу, я доковыляла до конца коридора, не переставая удивляться: откуда у чистюли и зазнайки Сони, которая не станет водиться абы с кем, могут быть такие знакомства?.. Лохматая распахнула передо мной дверь и мы оказались в неприглядной комнатушке. В одном углу стояла детская кроватка, в которой разрывался от негодующего плача ребёнок, рядом орал телевизор, напротив помещалась продавленная софа. Полы прикрывал донельзя вытертый ковёр, усыпанный сигаретным пеплом, и повсюду были разбросаны всякие вещи: одежда, старые журналы, пустые пивные банки…

Она подтолкнула меня к софе и предложила:

– Располагайся! – а cама взяла младенца и сунула ему бутылочку. – Что с ногами? – бесцеремонно поинтересовалась она.

– Попала в аварию.

Я смертельно устала и мне совсем не хотелось такой роскоши, как общение. Неодолимо тянуло спать: я готова была отрубиться даже на этой дурно пахнущей, замызганной софе.

– Присмотри-ка за ним, – приказала Лохматая, засовывая ребенка обратно в кроватку. – Отлучусь ненадолго. Никому не открывай! – и исчезла.

Оставшись в одиночестве, я почувствовала себя крайне неуютно. В комнате было жарко, но меня пробирал озноб. Отчего-то было так нехорошо и тревожно! Чтобы отвлечься, я разглядывала комнатушку, но от этого стало только хуже.

Младенец в кровати снова разорался, я подошла к нему и попыталась успокоить, но он рассердился еще больше: стоял, держась за перекладину, и орал, покачиваясь. Чужая, усталая и растерянная тётка ему явно не нравилась. Взяла его на руки, он примолк, настороженно меня разглядывая. Сквозь штанишки чувствовалось, что его подгузник раздулся от жидкости.

– Сколько же ты его таскаешь, маленький, – вслух подумала я, стаскивая с него это безобразие, и в руке прикидывая на вес: пожалуй, если скинуть эту штуку в окно кому-нибудь на голову – например, тому, кто в меня стрелял, – точно прибила бы!

Поискав, и не найдя нового взамен, впрочем, мне и неудобно было рыться в чужих вещах, я надела на него штанишки и поставила в кровать, так как малый был тяжеловат. Он не замедлил высказать всё, что обо мне думал – стоял и орал, красный, потный… Орал и дул в штаны. Рядом на стуле была гора ползунков – и эта гора стремительно таяла. Я снова схватила его на руки и в этот момент вдруг увидела Соню.

Её показывали по телеку. Из-за крикуна я пропустила то, что говорили перед этим, а потом звук и вовсе пропал почему-то. Энергично встряхнув пару раз вредного младенца, чтобы он заткнулся, я стала искать пульт, а на экране между тем снова показали Соню, но не весёлую, призывно улыбающуюся, а печальную, с застывшими глазами и некрасивой дыркой над левой бровью.

Я была слишком зла на пропавший звук и не утихающего крикуна, поэтому не сумела толком осмыслить увиденное, а тем временем изображение убитой – убитой?! – Сони пропало, и на экране появилось фото другого человека. Оно было очень мне знакомо… Не отрывая взгляда от этого лица, я выпрямилась и, зажав младенца под мышкой, шарахнула по телевизору кулаком – от всей души, вложив в этот удар все, что накопилось во мне за эти двое суток. Многим вещам, как и людям, – я уже не раз убеждалась в том, – крутые меры помогают прийти в себя, и телевизор, внезапно обретя дар речи, гаркнул во всю мочь. Но до меня не дошёл смысл услышанного, потому что я вдруг узнала человека, чьё фото показывали. Это была я.

Кадры замелькали дальше, – было время ночных новостей, а я заковыляла по комнате, пытаясь укачать младенца, и размышляла об увиденном. В голове был сплошной сумбур. Мысли неслись вскачь, цепляясь и откусывая друг дружке хвосты.

Что случилось с Соней? Может, это был кто-то похожий?.. Какая ужасная рана… Как бы я выглядела, если бы меня подстрелили сегодня днём?.. Почему показали моё фото?.. Считают меня пропавшей или убитой?.. Да заткнись ты, ради Бога!..

Послышались шаги и вошла Луиза. Наконец-то!..

Она взяла у меня младенца и бесцеремонно сунула его в кровать, не обращая внимания на его вопли.

– Держи! – и в моей руке очутилось что-то холодное.

Это был пистолет. Неприятно тяжёлый, с тупым и холодным взглядом чёрного зрачка.

Я ощутила странное чувство: смесь страха, любопытства и гадливости. У меня в руке была нелепая по своей сути одноглазая штука, которая может убивать – и от того весь мир вокруг терял свою ценность, приравниваясь по значимости к маленькому кусочку свинца. И еще вдруг подумалось: "Вот и кончились сны…" – и от этой мысли я вздрогнула, и поспешно положила пистолет на стол.

– Пушка старая, – не поняла жеста Лохматая, – но вовсе не такое барахло, как кажется. Там пять патронов. Неплохо за такую цену…

– Мне не нужно.

Она длинно и грязно выругалась.

– Не нравится – не бери, другого нету. Знала бы, – она снова добавила непечатное, – не моталась бы из-за тебя… Хотя, – тут она неожиданно смягчилась, – я бы это говно не взяла.

Она занялась ребенком. Я прилегла на софу, стараясь не думать о том, насколько это гигиенично. Мне снова стало холодно. Чёрт, кажется, я простыла… Крикун угомонился и засопел. Лохматая разболтала в двух пластиковых стаканах кофе, один предложила мне, но из брезгливости я отказалась. Она уселась за стол, прихлёбывая кофе, и принялась бесцеремонно меня разглядывать.

– А ты – ничё… – заметила она. – Парень есть? – она считала себя вправе интересоваться моей личной жизнью. – А то можем развлечься… – и подмигнула.

– Спасибо, – пробормотала я.

Она хмыкнула и переключила канал. Там как раз шли новости. Говорили о разгоне очередной студенческой демонстрации: на экране молодые накаченные "хаки" лупили дубинками своих более интеллектуально развитых сверстников, лилась кровь, горели перевёрнутые авто и разбитые витрины дорогих магазинов… Потом я услышала знакомое название, на экране возник другой репортер – не тот, что рассказывал о студентах.

Этот говорил о "Фарма -Х". Я приподняла голову: показали фото Б.Б, потом – Сержа, затем Соню, – с этого момента я уже видела, очевидно, они повторяли тот же репортаж. И снова в конце показали меня. Но теперь-то я разобрала каждое словечко: все сводилось к тому, что, убив Сержа, – "вероятно, на почве ревности…" – как сказал комментатор, – я же, по всей видимости, разделалась и с Б.Б, как с "нежелательным свидетелем" Мотивы убийства моей коллеги – Сони – пока выясняются, но то, что здесь без меня не обошлось – несомненно: меня видели выходящей из её квартиры, а на месте преступления обнаружили массу моих отпечатков. Упоминалось и ещё кое-что: в "Фарма- Х", оказывается, не всё было чисто – вскользь сказали что-то о наркотиках, но и тут приплели моё честное имя.

Не веря своим ушам, я вскочила и переключила на другой канал – там тоже в это время передавали последние известия. Ассортимент событий был на редкость однообразен: где-то воевали, где-то бомбили, где-то бастовали, где-то шиковали… А вот и про меня… Господи, всё это было так чудовищно и нелепо! Кто и зачем пытается нагромоздить вокруг меня такие горы лжи? Не забыли и о "психических отклонениях"

Из ступора меня вывело лёгкое движение позади. Я резко обернулась: Луиза, мастерившая перед этим у зеркала новую прическу, – прежняя, видать, была недостаточно впечатляющей, – бросила своё занятие и лицо её не предвещало ничего хорошего.

– Зачем же ты убила её? – ласково спросила она.

Так, наверное, в дурдоме опытная медсестра увещевает опасного больного: зачем оторвал дяде-доктору голову – ай-я-яй! Она укоризненно поморщилась и сделала шажок вперед. Я проследила направление её взгляда и поняла, чего она хочет. Мы кинулись одновременно, но я была ближе и первая схватила его. Пистолет…

Она замерла.

– Успокойся, – её голос был по-прежнему ровным и мягким. (А то тётя сделает тебе бо-бо!) – Я не выдам тебя. Положи пушку…

– Послушай, – сказала я, – это – недоразумение! Я никого не убивала…

До сегодняшней ночи. Потому что, пока я говорила, она прыгнула на меня и повалила, и когда мы вырывали друг у друга пистолет, он вдруг выстрелил, и она затихла. Онемев от ужаса, я оттолкнула от себя мёртвое тело…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.