Заза Двалишвили
Сон Геродота

Диалог человека с Богом, произошедший на том свете

– Господи, зачем я жил на свете?

– Вы, люди, все одинаковы,  задаете одни и те же вопросы, я уже устал объяснять… Вот недавно один чудак тоже приставал со своими расспросами.

– О чем же он хотел узнать?

– Господи, – обращался он ко мне, – это правда, что для Тебя тысяча лет как одна секунда?

– Да, – отвечал я ему.

– А правда, что один миллиард для тебя как один цент?

В знак согласия я кивнул головой. Тогда этот бедняга упал на колени, протянул руки ко мне и взмолился:

– Господи, дай мне один цент.

– Хорошо, – ответил я, – сейчас  дам, подожди секунду.

– И что же было дальше?

– Он так и не дождался этой секунды. – В голосе Всевышнего послышались печальные нотки.

– Я прожил сорок пять лет и умер, так и не поняв, ради чего родился и жил на свете.

– Ты ведь уже умер, разве теперь это не все равно?

– Я не Будда и не граф Толстой, и из-за своей смерти не буду устраивать вселенскую катастрофу, но моя жизнь – это моя жизнь, после отправь меня хоть в ад, хоть в рай или чистилище, но сначала ответь мне на этот вопрос…

Книга первая

Испорченное время

1

– Была пора, когда времени не существовало, потом люди придумали время и разложили события в соответствии с ним;  но в этот девственный край цивилизация еще не добралась, во всяком случае, пока. – Сказав эти слова, капитан почесал бороду и бросил на собеседника хитрый взгляд прищуренных глаз.

Бывший гражданин города Галикарнаса, молодой ученый и путешественник Геродот не мог понять, куда клонит капитан. Вот уже шел третий день, как их корабль, выйдя из Синопской гавани и взяв курс на восток, плыл вдоль южного побережья понта. Береговой ландшафт, действительно, поражал своей первозданностью. Наверное, за последние тысячу лет здесь ничего не изменилось.

– Такое ощущение, будто из-за густого прибрежного леса вот-вот покажутся всадницы-амазонки, или за очередным мысом неожиданно наткнешься на корабль Арго с золотым руном, – обратился Геродот к капитану, в ответ на что тот и высказал эту странную мысль насчет времени.

Молодой путешественник, наклонив голову на бок, старался переварить услышанное, но это не очень-то получалось, и тогда он спросил напрямик:

– Что это значит, то есть, что ты этим хочешь сказать?

– Дело в том, что время – это продукт цивилизации, а мы уже вышли за ее пределы. В этом диком краю о времени еще не слышали, можно сказать, что его здесь попросту нету, а это значит, что теперь может произойти все что угодно:  и встреча с амазонками, и с аргонавтами. Вон видишь, в небе орел парит, скорее всего, это посланник Зевса летит за печенью Прометея, прикованного где-то недалеко в кавказских горах.

Действительно, огромная птица с широко раскрытыми крыльями пролетела над мачтой корабля и вскоре исчезла в прибрежном тумане. Корабль  все ближе подплывал к берегу, и над туманом показались очертания снежных вершин кавказских гор. Геродот не ведал даже, что горы могут быть столь огромными, и теперь, раскрыв рот, в немом изумлении созерцал эту прекрасную и величавую картину.

– Впечатляет, да? – спросил капитан. – Первый раз при виде этих гор все немеют, а потом привыкают.

– Похоже на обиталище циклопов или богов. Наверное, сюда давно уже не заходили греческие корабли.

– Слово «давно» здесь не очень уместно. Я же говорил, что в этих краях времени не существует. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, а есть одно вечное сейчас.

В это время в рассеивающейся дымке выступили очертания береговой линии, и Геродот вскоре смог различить впадающую в море прозрачную быстротечную пенистую реку и город со множеством причудливых зданий, раскинувшийся на берегу этой реки.

– Откуда здесь город? – с удивлением спросил он. – Я слышал только о фактории, которую недавно обосновали синопские колонисты.

– Да это же Фазиси. И река, и город носят одинаковое название, твой проксен Диомед живет именно здесь.

– Ты можешь показать мне его дом? Я ведь здесь чужак, никого не знаю.

– Конечно, могу, заодно навещу Диомеда. Он замечательный парень, и вино у него великолепное.

Корабль уже заходил в гавань, и скоро моряки бросили якорь. Геродот  вместе с другими пассажирами пересел в лодку. Капитан расположился на корме и гребцы взялись за весла. Люди в лодке оживленно переговаривались,  видно, после утомительного путешествия прибытие на долгожданный берег расположило всех на оптимистический лад.

– Какая странная вода, неужели она питьевая? –  Геродот, зачерпнув рукой за кормой, поднес мокрые пальцы ко рту.

– Это не морская вода, а речная, –  объяснил капитан, – Вода Фазиси самая чистая и легкая во всей ойкумени, и потому, впадая в море, она, не смешиваясь, находится на его поверхности, и пить ее можно сколько угодно. Говорят, что она даже имеет целебные свойства.

– И правда, питьевая. На вкус немного соленая, но пить можно. А что это за памятник стоит у устья реки?

– Это не памятник, а статуя богини-покровительницы этого города. Мы, эллины, называем ее Фасиане.

Лодка проплыла мимо огромной, высотой с трехэтажный дом, статуи сидящей в кресле богини и причалила к берегу.

– Вот и прибыли, суши весла, выходим на берег, – скомандовал капитан.

          В порту было многолюдно: матросы, купцы, горожане, женщины-торговки,

вокруг все шумело и галдело.  Геродот  рисковал затеряться в этой пестрой и многоголосой толпе, но благо, капитан был рядом, он взял за руку молодого ученого и уверенным шагом стал рассекать людскую  волну.

– Иди за мной, не отставай, а то долго потом придется тебя искать, –  почти прокричал он на ухо своему спутнику.

Геродот следовал за капитаном и с любопытством оглядывался кругом. У самого берега рыбаки торговали рыбой, поодаль вооруженный отряд стражников наводил порядок в шумной толпе. Одетые в овечьи шкуры местные крестьяне тоскливо смотрели в морскую даль. Где-то поблизости играла музыка, но ее странные звуки почти не воспринимались на слух. Поодаль он  заметил высокий мраморный портик, под которым сидело несколько бородатых мужчин, одетых по-гречески. «Это соотечественники», – промелькнуло в голове, и молодой ученый уверенно двинулся в их сторону.

– Ты куда? –  окликнул его капитан.

          Геродот кивком головы указал на портик.

– Это же местные болтуны-философы, зря только время потеряешь.

– Я хочу услышать, о чем они спорят.

– Да всегда об одном и том же.

– О чем же?

– О конце света, чтоб им провалиться!

Следующие слова капитана Геродот не расслышал, потому что уже отде¬лился от людской толпы и подошел к портику.  Капитан не стал заходить в портик, а сел на каменные ступени спиной к спорящим философам, то ли в знак презрения к их болтовне, то ли просто желая обозреть широкую гавань и морскую даль, пестрящую корабельными парусами.

Седой длинноволосый мужчина в потертой хламиде и длинным свитком в руках размахивал им в воздухе, словно палкой, при этом звучно чеканя сло¬ва. Остальные, сидевшие полукругом, молча слушали выступающего.

– Уважаемый оппонент здесь только что излагал мысли, приведенные в книге философа Фукуями, –  тут выступающий запнулся, нахмурив брови, и бег¬ло просмотрев свиток, резким движением закрыл его и вновь продолжил. – Вобщем, эти мысли стары как мир: конец истории, золотой век, всеобщее благоденствие, без войн и потрясений – люди всегда мечтали об этом, на то они и люди. Фукуями золотой век представляет в виде общества, живущего по зако¬нам западной либеральной демократии. Что ж, может быть, люди и в самом деле не приду¬мали ничего лучшего рыночных отношений; однако, считать их верхом совершенства было бы смешным; и  тогда и речи не может быть о завершении процес¬са эволюции. Но если даже представим такой идеальный мир, что же получим? Общество, застывшее в своем развитии; и после многовековой скуки, когда всеобщая свобода и равенство достигнут степени абсурда, а всеобщее благоденствие изживет естественную потребность в сострадании и порыве, люди просто побегут из этого рая, из этого грядущего ничего. – Произнеся эти слова, выступающий сложил руки на груди и застыл в гордой вызывающей позе. Слуша¬тели мигом загалдели, стараясь переспорить друг друга, и уже невозможно было понять, о чем спор.

– А  я утверждаю, – из группы выделился молодой человек, одетый во все черное. Ему все-таки удалось привлечь к себе всеобщее внимание, и теперь он просто наслаждался собственной риторикой. – …А я утверждаю, что рай, земной или небесный, в действительности никакой не рай, а обратная сторона ада. Бог своим запретом райского яблока изначально внес противоре¬чие в райской гармонии. Яблоко красивое и вкусное, а есть его нельзя; и не имеет значения, вручила Ева это яблоко Адаму и съел ли он его;  все равно,  обоим пришлось покинуть рай в  момент, когда бог внес противоречие в естест¬венный порядок вещей.., –  последние слова выступающего вновь потонули во всеобщем споре.

Геродот немногое понял из услышанного. Ему, действительно, стало скучно, потому молча вышел из портика и сел на ступени рядом с капитаном.

– Что, не вытерпел и сбежал?  А я ведь предупреждал, – отозвался тот, заметив кислое

 выражение на лице своего спутника.

– Ладно, пойдем отсюда. Где живет Диомед?

– А здесь недалеко, прямо за поворотом третий дом.

Диомед жил в каменном одноэтажном доме с просторным внутренним двором, посередине которого журчал небольшой фонтан. Дом глухой стеной выходил на улицу: ни окон, ни балконов, и только низкие каменные ворота нару¬шали его однообразный вид.

Геродот вслед за капитаном прошел под навис¬шей с потолка аркой и оказался в тихом благоустроенном садике внутреннего двора. Возле фонтана сидели трое молодых мужчин, удивительно похожих друг на друга высокомерным и вместе с тем страдальческим выражением лица. «На¬верное, братья,» –подумал молодой ученый и с интересом оглядел их белые прямые, без складок, одеяния с красной пурпурной каймой. Капитан подошел к незнакомцам и о чем-то переговорил с ними на каком-то непонятном языке кратким и резким слогом.

– Это латынь, язык римлян, – пояснил он, вернувшись назад после не¬долгих переговоров.

– Я догадался, что они не местные колхи. Наверное, такие же путешест¬венники, как

и я.

– О да, они путешественники, только путешественники во времени. Это патриции из рода Манилиев.

– Они братья?

– Они родственники в некотором смысле. Первый Манилий, самый старший, был

великим воином, спасшим родной город от нашествия варваров. Но по какой-то злой иронии судьбы предание это спасение приписало не ему, а гусям.Так и гласит легенда: "Гуси спасли Рим", чем этот герой страшно недоволен, ведь он-то никак не гусь. Второй был гладиатором и выступал в амфитеатре в смертельных поединках, а также в первый год от рождества Гая Юлия Цезаря от скуки устраивал беспорядки  в родном городе; после же, оставив свою ро¬дину и спасаясь от той самой скуки, оказался здесь на краю света. Несмотря на известных гусей из предания, он жутко завидует своему первому родичу, его славе и судьбе. А третий, самый младший из Манилиев и последний из римлян, действительно, самый несчастный из них, ибо видел медленную, но неотвратимую гибель родного города. Все они жили в разное время, и теперь  волею судеб оказались здесь, чтобы бесконечно спорить и упрекать друг дру¬га. И никогда их спор не закончится, ибо в этом городе ничто никогда не кончается. Если бы это было возможно, для спора им следовало выбрать иное место. Хотя хватит о них, пойдем, поищем Диомеда. Средний Манилий сказал,  что он дома, хотя точно не знает, в какой именно комнате. Ты его сразу уз¬наешь по большому родимому пятну у правого виска. Сказав это, капитан открыл первую дверь и вошел в маленькую полутем¬ную комнату, откуда доносились женский крик и запах свежих накрахмаленных полотенец.

Геродот мельком увидел лежащую на кровати и оголенную ниже пояса женщину со вздутым животом и широко расставленными ногами, орущую что есть силы. Врач, стоящий у кровати, обеими руками сильно давил на живот роженицы.

– Вам сюда нельзя, здесь роды, пожалуйста, покиньте помещение, – кинулась к дверям какая-то женщина в белом переднике.

Неожиданно к женскому крику присоединился крик младенца. Женщина в дверях, забыв о вошедших, побежала обратно.  Врач уже держал в руках окро¬вавленное тельце маленького сморщенного человечка, вопившего во всю мочь. Несмотря на  полумрак в комнате, у новорожденного отчетливо выделялось большое темное пятно у виска.

– Это он и есть, Диомед, твой проксен, – прошептал капитан, – каков молодец, орет, как сто мужчин, вместе взятых. Впрочем, мы попали не туда, пройдем дальше.

За следующей дверью показался широкий светлый зал, наполненный одеты¬ми в черное людьми с печальными и постными лицами. Играла траурная музыка, время от времени прерываемая унылым женским плачем. В середине зала на высоком столе возвышался гроб с телом высохшего старика со сморщенным ли¬цом и черным родимым пятном у правого виска. И хотя пятно на лице покойни¬ка уже потеряло свой цвет и стало каким-то бледным, Геродот безошибочно узнал ее: это была все та же метка, которую только что видел у новорож-денного. Он с удивлением взглянул на капитана. Тот осторожно перешептывал¬ся с одним из присутствующих:

– И давно преставился?

– Уже третьего дня, завтра хоронить будут.

– Как жаль, – вполголоса проговорил капитан.

– Конечно, жаль, – согласился незнакомый собеседник, – хороший человек был старик Диомед, весь город чтил и уважал его.

– Понимаете, в чем дело, – капитан взял собеседника подруку и отвел в сторону.–  Мы только что чуть не присутствовали при его рождении, а теперь попали на его похороны,  в общем, мы запутались в этих комнатах.

Незнакомец понимающе кивнул головой и рукой молча указал на следую¬щую дверь.

– Нам, вероятно, надо туда, только постарайся не шуметь, а то на нас уже люди смотрят, – почти шепотом прошипел капитан и, взяв Геродота за руку, осторожно приоткрыл красную дубовую дверь.

Та бесшумно захлопнулась за спиной, и звуки траурной музыки исчезли. Они теперь оказались в маленькой уютной комнате, скорее всего,  рабочем кабинете хозяина дома. Возле распахнутого во двор широкого окна сидел че¬ловек.  Низко опустив голову, он что-то писал. При шуме захлопнувшихся  дверей он поднял голову и посмотрел на посетителей живыми, умными глазами.

– Диомед, мир твоему дому, – сказал капитан, приветственно подняв ру¬ку и сразу переходя к делу. – Я привел к тебе далекого гостя, это Геродот из города Галикарнаса.

– Вы вышли из похоронного зала, значит, видели, как меня хоронили. Я сам никогда этого не видел, да и не увижу никогда, – с грустью в голосе произнес Диомед.

– Мы стали свидетелями не только твоих похорон, но и еще кое-чего, – бодро отозвался капитан.

– Понимаю, – ответил человек за столом, потом, повернувшись к Геродо¬ту, учтивым голосом добавил: –  Вы видели мое рождение, видели мою смерть, видите меня сейчас, живого и молодого. Наверное, знакомиться нам уже и не стоит.

На правом виске Диомеда чернело все то же огромное родимое пятно, но к тому времени, когда Геродот, как это полагается учтивому гостю, произнес в ответ приветственную фразу, он  уже перестал чему-либо удивляться и покорно доверил себя течению последующих событий.

– Диомед, ты опять сочиняешь свои истории? – спросил капитан, указав рукой на лежащую на столе открытую тетрадь.

– Весь мир состоит из разных историй, я всего лишь собираю и записываю их.

– Ну тогда вы быстро найдете общий язык, – отозвался капитан, – твой гость тоже историк и большой любитель сочинять.

– Это правда, вы пишите истории? Тогда мне крупно повезло, – включился в беседу Геродот, который до сих пор молчал, чувствуя некоторую стеснительность.

– Наш капитан, может, не совсем правильно выразился. Я не пишу истории, а сочиняю небольшие, порой странные рассказы, скажем так, описываю не события, а живых людей.

– Чем же они странные? – спросил Геродот.

– Видите эту картину на стене, я приобрел ее на местном рынке по сходной цене, и когда остаюсь один дома, часто смотрю на нее.

     Гости невольно обратили взгляд на висящий на стене портрет молодой женщины.

– Что здесь примечательного, баба как баба, – недоуменно повел плечами капитан.

– Вы тоже такого же мнения? – учтиво спросил Диомед молодого историка.

     Геродот еще раз сосредоточенно посмотрел на портрет, откуда на него глядела миловидная дама с застывшими чертами на непроницаемом лице, и только меж слегка приоткрытых губ играла легкая улыбка.

– Портрет довольно правдоподобный, хотя и странный.

– В чем же его странность?

– Не знаю. Может, в улыбке на губах, из-за которой выражение ее лица кажется каким-то непонятным и загадочным. В ней нет ничего, и в то же время есть все.

– Вот именно, – подтвердил Диомед. Вы не знаете, кто она, какая она: добрая или злая, счастливая или несчастная, великодушная или коварная, любит или ненавидит, все в ней есть. Вот про это и пишу в своих историях, наблюдать за этой игрой человеческих чувств – великое удовольствие.

– А по-моему, в жизни так не бывает, – возразил капитан. – Обычно, когда на человека посмотришь и немного пообщаешься с ним, сразу видно, что за птица перед тобой.

– Вы в этом уверены? – Диомед порылся в столе и достал оттуда старую потертую тетрадь.

– Вот здесь у меня записана действительно странная история, она произошла с одним моим знакомым проповедником, и этот рассказ я записал с его слов. Странная, потому что существует как бы вне времени и пространства, в ней одни и те же люди ведут себя по-разному в одной и той же ситуации, что в реальной жизни, согласитесь, немыслимо.

– Можно, я прочту  ее? – спросил Геродот и уже через некоторое время углубился в чтение этой странной истории.

Странная история

(рассказ священника из тетради Диомеда)

Эта история произошла много лет назад. В то время царь лазов принял христианство и пригласил меня, чтобы я проповедовал новую веру среди его подданных. Эх, хорошее было время! Я тогда был еще молод, полон сил и, несмотря на то, что ходил в рясе, целыми днями пропадал на охоте. А какие там охотничьи угодья, в лесах полным -полно дичи. В общем, что я рассказывал; и три месяца не прошло после моего приезда в эту страну, как произошла эта странная история.

В то утро я закончил воскресную службу. Прихожане только что разошлись, когда в комнату ко мне вошел послушник и полушепотом сказал, что княгиня Миранда желает встретиться со мной и ждет возле алтаря. Я наспех переодел рясу и направился к ней, Княгиня ,стоявшая на коленях перед иконой Богоматери, при моем появлении встала и медленными шагами приблизилась ко мне. Лицо ее все было в красных пятнах, глаза распухали от слез. Несмотря на это, она и сейчас выглядела моложе своих лет. При моем приближении пробовала даже улыбнуться, но, как видно, не смогла  себя сдержать. Неожиданно подбородок ее задрожал, и из уст вырвался громкий плач.

– Отец, что я наделала! Себя загубила и душу свою обрекла на вечные муки!

От такого неожиданного начала я смутился, осторожно взял княгиню за руку и сказал несколько утешительных слов. Было видно, что какое-то несчастье случилось с ней, хотя из ее бессвязных слов трудно было что-то понять. Спустя некоторое время она все-таки смогла взять себя в руки, вытерла слезы и заговорила более спокойно:

– Я пришла на исповедь. Сама во всем виновата и не собираюсь скрывать собственное преступление. Единственное, что может оправдать меня перед богом, это то, что убила мужа ради спасения сына. Хотя попробую рассказать все по порядку. Мой муж, князь Губаз, был младшим представителем княжеского рода и владел двенадцатью деревнями. Родовое поместье и крепость остались по наследству старшему брату, и новую усадьбу он выстроил сам на берегу реки. Надо сказать, что человек он был сложного характера, хотя и с добрым сердцем. С ним мои юные годы прошли спокойно. Через два года после свадьбы у нас появился сын. Этот ребенок стал нашей надеждой и счастьем. Других детей бог нам не дал, и мы просто молились на нашего единственного наследника, балуя его сызмальства и надеясь, что в старости он будет нашей опорой и надеждой. Но, как видно, небо решило наказать нас за какие-то грехи. Наш сын, чем дальше он взрослел, тем больше проявлял дурные черты характера. Сердце у него было холодное, и не любил он никого, кроме самого себя. Наверное, это странно слышать, когда мать ругает своего собственного ребенка, но ведь я его  воспитала, и то плохое, что было в нем, было и моим плохим. Хотя я и отвлеклась сейчас от основной темы, но рассказать об этом надо, чтобы вы поняли, как сын смог поднять руку на родного отца. Все началось с того, что Торнике решил убить моего мужа, дабы завладеть наследством. Для этого он и денег не пожалел, наняв убийцу. Но, видимо, в чем-то они не сошлись. Наемный убийца явился к мужу, все ему рассказал и передал взятые от Торнике деньги. Разгневанный муж мой в тот же день бросил сына в подземелье нашей крепости. Конечно, князь Губаз любил сына, но справедливость для него была превыше всего. И я поняла, что если ничего не предпринять, дело получит огласку и дойдет до суда. Вы сами знаете, царские законы суровы: сына, поднявшего руку на родного отца, могли осудить на смерть. Вот такое несчастье могло обрушиться на мою голову. С одной стороны – любимый муж, с другой – единственный сын. Пополам разрывалась, мучилась, не знала, как быть. Ведь оба они для меня были самыми близкими людьми. Но, в конце концов, мать во мне победила. За спиной мужа мне удалось подкупить охрану и проникнуть к сыну. Если бы вы видели, где он сидел: темный подземный каземат, холодный каменный пол, мокрые, покрытые плесенью стены, даже здоровый человек здесь за месяц превратился бы в безнадежного больного. Мой мальчик, как только увидел меня, со слезами на глазах бросился ко мне.

– Мама, мама, я не виноват, кто-то оклеветал меня. Скажи отцу, что против него я ничего не предпринимал. Мама, спаси меня!

Я достала из-под платья маленький кинжал, который незаметно от охраны принесла сюда, и протянула Торнике.

– Через час прийдет тюремщик  и принесет ужин. После его ухода тебя до утра никто не побеспокоит. У этого кинжала узкое острие, с его помощью не трудно будет открыть замок. Этой же ночью ты убежишь отсюда. Уходить тебе придется пешком,  но если будешь идти все ночь, к утру окажешься в Фазиси, а там мои родственники тебя укроют. Остальное, что и как будет, покажет время. Погони не бойся, до утра про побег здесь никто  не узнает. Помни, в твоем распоряжении только эта ночь, завтра утром твой отец сам спустится сюда, и тогда я не смогу тебя спасти.

Торнике сначала молча смотрел на меня, потом быстро взял кинжал, спрятал под одежду и о чем-то задумался.

– Мама, ты сказала, что отец завтра спустится сюда? – При этих словах он с каким-то странным выражением смотрел на меня.

– Да, я сама слышала об этом.

– Может быть, он будет даже не вооружен? Наверняка не вооружен. А у меня кинжал, и он об этом не знает, поэтому и не будет ждать нападения. Мама, понимаешь, мне не надо никуда бежать, ведь он сам придет  сюда.

Услышав эти слова, я ужаснулась. Не знала, как быть. Ломая руки, умоляла сына выкинуть из головы эту страшную мысль. Но Торнике избегал моего взгляда и зло улыбался.

– Мама, ты только постарайся устроить так, чтобы он вошел сюда один, без охраны. Остальное я сделаю сам.

– Сынок, ведь он твой отец. Ведь только что сам клялся, что против него у тебя не было никаких злых умыслов.

– И ты этому поверила? – В голове Торнике послышались насмешливые нотки.

– Тогда слушай меня, сынок. Если ты не выбросишь из головы эту нечеловеческую мысль, я сейчас же поднимусь к твоему отцу и обо всем ему расскажу. Потому что такой сын и  вправду заслуживает смерти.

Насмешливая улыбка сразу исчезла с лица моего сына. Замешавшись, он некоторое время смотрел на меня, потом осторожно приблизился, взял мои руки и нежно поцеловал их.

– Ты моя мать, ты не сможешь мне изменить. Мы оба знаем об этом. Ты ничего не скажешь отцу.

И мой сын был прав. Несмотря на то, что всю ночь не сомкнула глаз, мужу я не сказала ни слова. Утром Губаз спустился в подземелье. Слуг я оставила во дворе, а сама тайком пошла за ним. Всего несколько ступеней оставалось до входа в подземелье, когда оттуда послышался холодный крик и звон оружия. Догадавшись, что сын мой выполнил свой страшный замысел и напал на родного отца с целью убить его, я сразу забыла об осторожности, кинулась к двери и резко приоткрыла ее. Окровавленный Торнике лежал на полу и корчился от боли, а мой покойный муж, коленями опираясь на его грудь, как мне показалось, собирался придушить его. Наши взгляды встретились друг с другом. Торнике не мог ничего говорить, изо рта его шла пена, но глаза молили о помощи. Какая мать сможет спокойно смотреть, как душат ее дитя? Наверное, это была судьба, но именно тогда я заметила кинжал, который вчера передала сыну. Он лежал на полу в двух шагах от борющихся. Я схватила его. Еще через мгновение мой взгляд опять встретился со взглядом Торнике. Сейчас я и сама не помню, как все произошло. Оказавшись за спиной мужа, я глубоко вонзила острый кинжал в его грудь. Что произошло дальше, я не помню. Тело моего мужа сразу обмякло и повалилась в сторону. На лестнице послышался шум, дверь открылась, и в комнату ворвались тюремщик, охрана, слуги…

Чем я мог утешить бедную женщину? Конечно, отпустил грехи и сказал несколько теплых слов. Сохранение тайны исповеди – это наша святая обязанность. Поэтому я и словом ни с кем не обмолвился. Князь Губаз  в тех краях был видная личность, и эта история получила широкую огласку. И как велико было мое удивление, когда на суде в убийстве обвинили юного князя. Ходили слухи, что судья имел неопровержимые доказательства его вины. Я оказался меж двух огней. Как священник, я был обязан хранить тайну исповеди, а как человек, не мог  не сказать правду. Долго я колебался, и, в конце концов, решил ценой гибели собственной души спасти ближнего. Пришел к судье и все рассказал. Судья Вамег, как и я, был большим любителем охоты. Наверное, поэтому между нами с самого начала установились теплые дружеские отношения, и к тому времени мы как старые знакомые встречались друг с другом. Он внимательно выслушал меня, и, когда я закончил свой рассказ, задал несколько вопросов. Видно, искал противоречия в моем рассказе. Потом тяжело вздохнул и покачал головой.

– Не знаю, не знаю, ты хочешь сказать, что я осудил невиновного человека? Во всяком случае, как видно из твоего рассказа, убийство было совершено не руками Торнике, и, к сожалению, для правосудия это самое главное, – в голосе Вамега чувствовалось недовольство.

И тогда, и позже я замечал, что слуги правосудия очень не любят, когда кто-нибудь докажет, что они ошибаются, даже если при этом восторжествует справедливость.  В этом они все похожи друг на друга.

– А как мне быть сейчас? – смущенно спросил я и с ожиданием посмотрел на судью.

Вамег взял со стола сверток пергамента  и протянул его ко мне.

– Прочитай, это показания молодого князя Торнике. Он сам во всем признался. Признался без всякого принуждения, и когда он рассказывал, как убил своего отца, у меня не возникло даже сомнений в его искренности. А ведь я уже двадцать лет судья, и до сих пор мое чутье ни разу меня не подводило.

Я взял пергамент и с невольным любопытством стал читать.

«Отец с детства меня не любил. Трудно поверить, как может родитель не любить собственного сына, но это было именно так. Хотя зачем вам нужны мои слова? Его тяжелый, неуживчивый характер был всем известен. Не было вокруг соседа, с которым у него не происходило бы конфликта. Все время жаловался, что при распределении наследства он остался в проигрыше, и не доверял  даже  родному брату. Поэтому в нашей крепости редко появлялись гости. Знакомые стороной обходили нашу усадьбу. Сейчас легко представить, какова была наша жизнь в руках этого человека. Молодые годы моей матери прошли словно в аду. И все-таки, мы все покорно переносили, как это полагается верной супруге и сыну. То, что случилось, совсем не было неожиданностью, если учесть, какие непростые отношения существовали между моими родителями. Все это накапливалось в нашем доме в течение многих лет. И в тот роковой день перед моим отцом явился лжеубийца, которого будто бы я нанял, и оклеветал меня. Мой покойный родитель никогда не отличался кротким нравом, в другом человеке он всегда искал плохое, и если имел хоть малейшее доказательство, легко верил ему. И сейчас он без колебания поверил в эту ложь. Слова чужого человека были для него более веским доказательством, чем клятвы и мольба родного сына. Ослепленный гневом, он в тот же день бросил меня в подземелье. Я и сам не знал, сколько времени находился в этом сыром подвале, когда дверь его отворилась, и на пороге появилась моя мать. В руках она держала свечу, тусклый свет которой едва освещал ее бледное лицо. С надеждой я упал к ее ногам, но на все мои просьбы она холодно отрезала:

– Ты не меньше меня знаешь нашего господина: если он решил загубить тебя, то никакая мольба не заставит его изменить свое решение.

– Как же тогда мне быть, мама? Подскажи, что делать?

– Сегодня ночью – ничего, только успокойся и соберись с силами. А завтра утром, когда наш мучитель спустится сюда, вот тогда, при этих словах она вынула из рукава платья острый кинжал. – Если хочешь спасти свою жизнь, ты должен убить этого палача. Об остальном не беспокойся; я позабочусь, чтобы в подземелье он спустился один, без слуг.

– Что ты говоришь, мама? Как я смогу убить родного отца? Бог не простит такого греха.

– Я думала, что воспитала мужчину, а не сердобольную девушку. Пойми, что если ты его пощадишь, то он тебя – нет.

– Мама, ведь можно найти того, кто оклеветал меня. И если допросить его как следует, то можно узнать, кто его подослал, ведь отец сгоряча бросил меня сюда, завтра гнев пройдет, и он обязательно захочет установить истину.

– Тот человек не клеветал, сынок. Его и в правду наняли от твоего имени, чтобы он убил твоего отца.

– Как от моего имени? Кто нанял? Зачем?

– Это сделала я, заботясь о тебе. Только в одном ошиблась: когда решаешь такой узкосемейный вопрос, нельзя вмешивать чужого человека, все надо делать самому.

– Мама, мама, что ты натворила! Зачем загубила меня?

– Что ты говоришь, Торнике? Я хочу спасти, а не загубить тебя. Будь мужчиной и помни: Завтрашний день будет последним или для тебя, или для этого чудовища.

Утром, когда двери открылись, и в подвал вошел отец, я уже все решил, вышел вперед и протянул ему оставленный матерью кинжал.

– Вот, отец, оружие, которым тебя мог убить. Но прежде я на себя готов наложить руки, чем поднять его на тебя.

В то утро отец был подвыпившим, поэтому сразу и не понял смысла моих слов. Его мутный взгляд упал на кинжал.

– Змееныш, ты и здесь собрался меня убить? – При этих словах он выхватил саблю и плашмя ударил ею в плечо.

Из раны фонтаном хлынула кровь.

– Отец, что ты делаешь?! – Только и смог закричать я от отчаяния, но он уже ничего не слышал и опьяневший от вина и крови, с оголенной саблей в руках осторожными шагами приближался ко мне. На лице его я прочитал смертный приговор. Озлобленный собственным бессилием, я с отчаянием искал пути спасения. Именно в это время вспомнил, что в руках держал кинжал. Гнев и отчаяние удвоили мои силы. Сжав сильнее рукоять кинжала, с нечеловеческим криком я бросился к отцу. Через мгновение острая сталь разрывала его грудь. В это время в комнату ворвались мать, а за нею тюремщик, охрана, слуги…. »

Я закончил читать показания, сложил пергамент и отложил в сторону. Одно время мы оба молча смотрели друг на друга.

– И кто же все–таки настоящий убийца? – спросил я с недоумением.

– Этого я не знаю, – сразу ответил судья, будто бы ждал такого вопроса.

– Вот если бы вы смогли взять показания у князя перед смертью, то его рассказ многое прояснил бы.

– У меня скоро будут показания князя.

– Как? Откуда? – Удивленный, я с недоверием посмотрел на судью.

– Дело в том, что князь и не умирал, хотя от нанесенной раны его жизнь некоторое время находилась в опасности, и он пролежал в беспамятстве две недели. До определенного времени мы скрывали это, так нужно было для дела.

– Ну и что он говорит? Кто настоящий убийца, вернее я хотел сказать, кто же все-таки ранил его?

– Не знаю, именно сейчас я собирался навестить князя. Если хочешь, поедем со мной.

Князь оказался мужчиной средних лет, худой, с желтовато-землистым цветом лица. При нашем появлении он немного приподнялся с постели и с ожиданием посмотрел на нас.

– Как вы себя чувствуете, князь? – спросил Вамег, и на лице его промелькнула ободряющая улыбка.

– Лучше, сравнительно лучше. И головная боль прошла. Только рана немного беспокоит.

Больной посмотрел на нас. В его взгляде не было и следа интереса или любопытства. Это был уставший взгляд человека, которому уже все безразлично.

– Врачи сказали, что вы хотели меня видеть, что бы узнать, как все произошло на самом деле.

– Да, если это не причинит вреда вашему здоровью.

Вместо ответа князь только махнул рукой, сел на кровать более удобно и начал рассказывать.

– В то утро я один спустился в подвал, приказав слугам подождать наверху. Я знал, что предстоит тяжелая беседа. Несмотря на имевшееся у меня бесспорное доказательство, сердце мое и чувства никак не могли примириться с той мыслью, что собственный сын хотел меня убить. О, как я желал, чтобы все это оказалось сном! Или чтобы мой мальчик смог отвергнуть эти обвинения. Известно, что даже утопающий хватается за соломинку, поэтому и спустился к сыну. Сейчас знаю, почему так поступил: я готов был поверить любому вранью, лишь бы не оказаться перед страшным выбором – как поступить с сыном, который поднял руку на родного отца. Наверное, поэтому я не обратил внимание на те искры радости, которые промелькнули в глазах моей супруги, когда я открыл дверь в подземелья и начал один, без охраны, спускаться по лестнице. Войдя к сыну, двери оставил полуоткрытыми.

При виде меня Торнике упал на колени, и из его глаз полились слезы.

– Отец, я не хотел вашей смерти! Это все мама, мама! Она заставила! Даже сюда, в заключение, передала кинжал, чтобы я вас убил. Но я не хочу, не могу!

Как громом пораженный, я стоял и не знал, как поступить. Врагу не пожелаю того, что пережил тогда. В это время за спиной послышался холодный женский крик:

– Что стоишь, убей, пока он не пришел в себя!

Оглянулся и в дверях увидел Миранду. Жена с ненавистью смотрела на меня. Если бы взглядом можно было убить человека, я умер бы уже тысячу раз. Именно в это мгновение глаза мои открылись окончательно, и я все понял. Жена моя и сын вошли в сговор с целью убить меня, и Миранда сейчас спустилась в подземелье, чтобы собственными глазами увидеть, как ее хваленый отпрыск перережет мне горло. Наверное, это так и случилось бы, если бы Торнике в последний момент не испугался совершить задуманное. Все сговорились против меня. От обиды и злобы у меня помутился разум, в одно мгновение выхватил саблю и плашмя ударил ею сына. Кинжал выпал из его рук, а сам он раненый повалился на пол. Теперь я мог расправиться с обоими, но неожиданно потерял интерес ко всему. Передо мною стояли два предателя и, прижавшись друг к другу, со страхом и ненавистью смотрели на меня. Ну, хорошо, я расправлюсь с ними, а что дальше? Всеми обманутый и преданный, как буду дальше жить, дышать? В голове невольно промелькнула мысль: если все меня ненавидят, если всем я так мешаю, может, лучше самому уйти из этого мира, пока руки мои не обагрились кровью жены и сына? Разве стоит после этого жить? Несчастный, я нагнулся, взял выроненный сыном кинжал и ударил себя в грудь. Глаза мои заволокло туманом, все вокруг перевернулось, и я потерял сознание. Как видно, я не рассчитал хорошо удар, раз врачи смогли спасти мою жизнь. Сейчас даже не знаю, благодарить их за это, или наоборот. Ведь после того дня моя жизнь – уже не жизнь.

После мы пересказали князю рассказ супруги и показания сына. Он внимательно выслушал, и с недоумением посмотрев на нас, спросил:

– . . . И что же вас тут смущает?

– Как что? – в голосе судьи Вамега даже прозвучали нетерпеливые нотки. – Что же в действительности произошло в том подземелье, кто из вас троих поведал правду?

– Все три рассказа правдивы, – возразил немного удивленный князь.

– Но ведь так не бывает: эти три истории не могли происходить одновременно.

– Почему же нет? Вы говорите, что истина одна. Согласен, но в этой истории главным является не то, кто именно ударил меня кинжалом в том подземелье, а то, что мы все трое были способны совершить это убийство. Я думаю, что каждое их этих признаний, отдельно взятое, является частью правды, а полная правда состоит из суммы этих историй, насколько бы они не исключали друг друга, – подытожил князь свою мысль.

                           .   .     .    .     .     .     .    .     .      .      .     .    .     .     .     .     .    .    .

Закончив свое повествование, священник замолчал. Во мне проснулось любопытство, и я задал вопрос:

– И все-таки, что же на самом деле там произошло?

Рассказчик повел плечами и, посмотрев на меня испытывающе, ответил:

– Эта история и мне тогда не давала покою. Даже сам царь лично заинтересовался ею. По его приказу для установления истины все трое подверглись испытанию кипяченой водой. В условное время князя, его супругу и сына привели к стоящему на огне котлу, и они, сунув руку по локоть в кипяток, поклялись, что говорят правду. Дознание посредством кипяченой воды – способ старый, испытанный; к нему прибегали редко, когда остальные методы дознания оказывались бессильными, и как уверял судья Вамег, еще ни разу не подводил.

– И кто же из них был прав, в чьем рассказе скрывалась истина?

– В том-то и дело, что все трое вынесли испытание, и ни у одного из них рука в кипятке не обожглась.

– И что же из этого следует?

– То, что все трое, действительно, говорили правду. – Последнюю фразу священник произнес столь уверенным голосом, что в истинности его слов трудно было усомниться.

2

– Это мой город, –  с гордостью сказал Диомед и указал рукой на огром¬ный храм святой Троицы. Это мрачное, величавое сооружение больше походило на взгромоздившиеся друг на друга три огромные горы и, действительно, поражало своими размерами человеческое воображение. –  Его начали строить в день независимости как символ новой эпохи, и оно по праву является истинной гордостью нашего народа.

Геродот оглянулся кругом.  Площадь, на которой они находились, была заполнена людьми, одни заходили в храм, другие выходили оттуда и смешивались с густой толпой. Услужливый капитан корабля после обильного застолья, уст¬роенного Диомедом в честь редкого гостя, покинул их и отправился по своим делам. Теперь они вдвоем вышли прогуляться по городу и вскоре оказались перед этим умопомрачительных размеров храмом.

– Что это за люди, и почему они собираются на площади? –  спросил Геродот. За то короткое время, что он уже провел в Фазиси, молодой путешественник успел сблизиться со своим проксеном и теперь общался с ним как со старым знакомым.  Диомед оказался человеком искренним, непосредственным и располагающим к себе.

– У нас сегодня великий день: умер красный правитель, долгое время ти¬ранивший наш город, и люди почувствовали ветер свободы.

– А почему правителя назвали "красным"?

– Много крови пролил, и знамя у него было красное. Страшный был человек, не раз умирал и вновь воскресал, боюсь, как бы опять не вернулся.

В это время толпа зашумела и подалась вперед. На ораторском подмостке появился маленький тщедушный человек с голым, без единого волоса, морщинис¬тым лицом.  Несмотря на нарядную хламиду, вид у него был довольно жалкий и даже немного смешной.

– Это сын красного правителя, – продолжал объяснять Диомед, – трудно ему сейчас приходится после смерти папаши, народ в ожидании перемен поднял голову, незря ведь собрался возле храма святой Троицы, а он теперь остал¬ся один. Правда, у него есть еще брат, но тот буйный и душевно больной, его держат на цепи в темнице, чтобы на людей не кидался. Видно, таким образом боги наказали беднягу за грехи папаши.

– Тише, тише, не мешайте слушать, – прошипели рядом, и Диомеду при¬шлось прервать свое объяснение, тем более, что сын красного тирана уже  начал речь. На площади воцарилась тишина, и толпа, превратившись в слух, молча  внимала словам оратора.

– Граждане соотечественники, наш великий правитель скончался, и теперь в нашем городе наступают новые времена. Власть, которой обладал крас¬ный правитель, по праву наследства принадлежит мне, его старшему сыну, но по моему мнению, свобода –  это наивысший дар. Я не хотел бы, чтобы мною правил тиран, и сам не желаю быть тираном для родного города. И потому с сегодняшнего дня дарую вам свободу и отказываюсь от власти, а взамен как ваш освободитель согласен получить место главного жреца в храме Диониса и доход, равный двенадцатой части городской казны. Также эти привилегии должны переходить по наследству моим прямым потомкам в вечное пользование. Диомед невольно даже присвистнул:

– Не дурно, место главного жреца, двенадцатая часть казны – и все это в вечное пользование!

Неожиданно впереди опять зашумели, на подмостках возникла небольшая давка. Народ оттеснил вооруженных стражников, и теперь на трибуне появился какой-то старик. Он сердито замахал сжатым в руке посохом и накинулся на наследника:

– Ты незнатного рода, и не достоин управлять нами. Отец твой был разбойником, а ты – мошенник, каких свет не видывал. Как же это ты собрался одаривать народ тем, что тебе и так не принадлежит? Ничего себе:  двенадцатая часть казны! Лучше отчитайся перед народом в сохранности  той казны, сдай ее и иди своей дорогой.

В толпе послышались свист и отдельные выкрики:

– Не нужны народу твои жалкие подачки!

– Ишь ты, вырядился тут павлином, тоже мне, благодетель!

           Наследник под свист и улюлюканье народа куда-то исчез, а на площади неожиданно появился отряд вооруженных воинов, начавший разгонять толпу, и вскоре вокруг поднялась такая потасовка, что сам черт ничего не разобрал бы. Людская волна выбросила Геродота и Диомеда на какую-то узкую улочку, и очень кстати, потому что на площади началось настоящее кровавое избиение.

– Уноси ноги отсюда, пока цел, – прокричал Диомед и пустился наутек. Он бежал по узкой улице и, тихо всхлипывая, причитал: – Ну почему я родился в этом городе, за какие грехи такое наказание! Я знал, знал, что все этим закончится. Обретая свободу, мы сразу начинаем резать друг друга, и так повторяется всегда! Боги, как я устал от этого! В этом городе не происходит ничего нового, да и никогда не происходило!

Неожиданно город закончился, и они вышли на дорогу, ведущую вдоль реки.

– Что это за войско стоит на берегу, кажется, они держат какой-то совет?

– Это войско лазов. Греки вероломно убили их царя, и теперь, как ты заметил, они держат совет, как им поступить.

– Ясно, как: отомстить за своего царя.

– Не все так просто, Геродот. Идет война между греками и персами; и те, и другие хотят владеть этой землей. Как быть маленькому народу между двух больших хищников, к какому берегу пристать меж сциллой и харибдой? Вот они и спорят без конца, кого выбрать: императора Юстиниана или персид¬ского шаха Хосро. Так спорят они с испокон веков и будут спорить еще до скончания веку, и никогда их спор не кончится, и никогда они не придут к единому мнению.

Молодому ученому все это показалось немного забавным. «Этот народ не умеет ни сражаться до конца за собственную свободу, ни жить, как  подобает свободным людям», – подумал он, но подойдя поближе к стоянке и всмотревшись в усталые и отреченные лица воинов, с каким-то молчаливым упрямством целующих крестные знамена, ему стало стыдно за свои мысли.

Все-таки было в этом легкомысленном, но упрямом народе нечто трагически обреченное, что располагало больше к состраданию и уважению.

Оставив позади военный лагерь, они вышли к морю. За мысом неожиданно показался огромный белый корабль из железа и стали, возникший так внезапно, словно из-под воды, и сразу грянула музыка. На берегу уже собралась празднично разодетая многочисленная толпа с цветами и разноцветными флажками.

– Наши заокеанские союзники, прибыли издалека, чтобы восстановить великий шелковый путь. А вон видишь развевающийся на ветру стяг? Это герб нашего города, «золотое руно».

– Да это не «золотое руно», а просто выпотрошенная шкура дохлого ба¬рана, висящая вверх ногами.

– Для встречи с новыми заморскими хозяевами как раз самый подходящий стяг. Все эти люди собрались здесь в ожидании золотого дождя, который дол¬жен последовать вслед за открытием шелкового пути, потому они   так подобострастно подчеркивают свою покорность и безобидность.

– Эх, Геродот, в этих краях это древняя и вечная история. Она много раз про¬исходила в прошлом и много раз еще произойдет в будущем.

Дорога окончилась,  и вскоре они оказались на широкой поляне, посреди которой возвышалась рукотворная горка. Геродот, осмотревшись, заметил какого-то полуголого человека, тащившего на ее верх тяжелый камень. Взойдя на нее, он скатывал камень вниз, потом спускался, обеими руками заново поднимал глыбу и, прижав к себе тяжелый груз, снова поднимался с ним в гору. Странный незнакомец повторил несколько таких восхождений, и когда уже в четвертый раз приступил к подъему, Геродот не выдержал и обратился к другу за разъяснением.

– Это сумасшедший Сизиф, – отмахнулся Диомед, он целыми днями занят этим.

– Того человека с камнем действительно зовут Сизифом?

– Конечно, это не мифический Сизиф, а просто здешний шалопай. Другого такого глупца на свете не сыщешь: доверчив как ребенок, что ни скажешь – всему верит. Кто-то поведал ему миф о Сизифе, и услышанная история так пришлась ему по душе, что сразу же принялся таскать камни в гору и потом скатывать их обратно. И хотя настоящее его имя Бека, в городе все зовут его Сизифом. Умом, понятно, он немного тронутый, но человек весьма занятный: ведет себя как сумасшедший, говорит как мудрец. До сих пор помню вот эти его слова: «Свобода –  это одиночество; уйдешь от одиночества – и ты уже не свободен.» Вот так, – задумчиво произнес Диомед.

                                                                              БЕКА

(рассказ из тетради Диомеда)

Бека был здоровый, толстый мужчина лет пятидесяти. Его красноватое опухшее лицо было покрыто желтоватой растительностью. Вечно закрытые маленькие круглые глаза оставляли такое впечатление, будто их хозяин спит, или он только что проснулся и еще не успел их открыть. Несмотря на могучее телосложение и медвежью походку, он чем–то напоминал беспомощного ребенка. Трудно было сказать, в чем именно выражался этот контраст, – в походке, движениях тела или выражении лица – дававший его хозяину комический вид и часто вызывавший улыбку среди посторонних, а то и вообще становившийся предметом острой насмешки. А взять на смех Беку было делом совсем нехитрым. Другого такого молчаливого, терпеливого и безобидного человека среди слуг сенатора не было. Его никто и не считал за человека. В отношении окружающих к нему было что–то среднее между отношением к животному или же бездушному предмету. Никто не знал, когда он оказался среди домашних рабов римского сенатора, из какого племени он, и где был его родной край. Бека этого и сам не ведал. С тех пор, как он себя помнил, он жил в усадьбе своего хозяина и всегда выполнял одну и ту же обязанность. Работал, спал, ел – другого человеческого чувства, цели или желания у этого неповоротливого туповатого человека как будто бы и не было. Но ошибся бы тот, кто до конца уверился бы этому мнению. Бека был раб, и, как у всех рабов, у него тоже была своя мечта. Эта мечта называлась свободой, и она была тем дороже для него, чем желаннее и несбыточней она казалась. Свобода в глазах Беки представлялась туманным воспоминанием о стране больших озер и непроходимых лесов. Где находилась эта страна, и существовала ли она вообще, – Бека не знал ответа на эти вопросы. Может быть, это было воспоминание его далекого детства, а может быть, где–то давным–давно услышанным от кого – то и навсегда оставшимся в памяти впечатлением. Как бы там ни бело, без всякого преувеличения можно было сказать, что жил и дышал Бека именно этой мечтой.

В тот знаменательный день, когда жизнь нашего героя полностью перевернулась, и несбыточная мечта стала явью, сенатор стоял посередине двора перед собственной виллой и задумчивым взглядом смотрел в землю. А причина для раздумий у сенатора была веская. Дело было в том, что из–за засухи во всей провинции случился неурожай, и вспыхнул голод. Бедный люд в поисках пропитания кинулся в приморские города и порты, но как это часто случается в такие времена, морем завладели пираты, и из – за страха перед ними ни одно торговое судно не могло пройти в Босфорский пролив. Нет, сенатору, хозяину богатых поместий, голод не грозил. В его складах было достаточно съестных припасов. Но общее обнищание и закрытие морского сообщения очень серьезно отразились на его финансовом положении. И сейчас уважаемый патриций как расчетливый хозяин был занят поиском тех путей и возможностей, которые относительно безболезненно смогли бы вывести его из этого затруднительного положения. В его мыслях одним из главных пунктов оставалось уменьшение ежедневных расходов, и сейчас сенатор ломал голову над тем, где и кого сократить. Самым лучшим выходом была бы продажа части имущества: тогда и расходы уменьшились бы, и лишние деньги появились бы (надо отметить, что в такое время лишние деньги совсем не были бы лишними). Но в такую трудную годину, где ему найти клиентов? Как ни подойди к этому вопросу, самым главным шагом оставалось освобождение части рабов, занятых в его поместье. Инвалидов, стариков и больных он уже давно выгнал, и сейчас очередь пришла за здоровыми рабами. Именно в это время под задумчивый взгляд сенатора и попал Бека, который только что вернулся с полевых работ и бесцельно бродил по двору. Решение пришло в одно мгновенье: «Хватит этим дармоедам жить за мой счет. Посмотрите на этого быка, не знает, куда жир деть. Этот раб больше ест, чем работает». Здоровый цвет лица Беки, его сильные челюсти и мощное телосложение и впрямь давали повод для таких раздумий. «Решено, я освобождаю часть рабов и начну вот с этого верзилы». Сенатор тяжело вздохнул. Когда решение уже принято, всегда появляется какое–то препятствие, и сейчас уважаемому патрицию стало немного жалко. Такой здоровый раб в лучшие времена для своего хозяина был бы довольно–таки даже полезным.

Сенатор тут же освободил своего раба. Писарь гусиным пером заполнил вольную и поставил на ней печать сенатора. Бека в течение всего этого времени, как опьяневший, стоял во дворе. К нему подходили другие рабы, слуги и поздравляли с освобождением. Он хорошо понимал, что судьба подарила ему невиданный подарок, и сейчас он должен чувствовать великую радость, но измотанный дневной работой, он ничего не чувствовал, кроме усталости. Только после того, как вокруг него разошлись люди, он своей привычной нескладной походкой двинулся к своей маленькой каморке, устроенной под лестницей, лег на постель, закрыл глаза и сразу заснул, как мертвый.

Когда Бека проснулся, уже светлело. Почему–то все тело ломило. Он открыл глаза, огляделся вокруг и сразу все вспомнил. Сегодня начинался первый день его свободы, и при этой мысли им овладело какое – то чувство беспокойства. Было такое ощущение, будто он и не хотел, чтобы этот день настал. «Если бы можно было это время протянуть подольше». Он и сам не мог понять, что являлось причиной его беспокойства, и, как будто собираясь рассеять эти странные мысли, упрямо покачал головой, встал с постели и вышел наружу. Прислуга работала по хозяйству, все были заняты своим делом, и на Беку никто не обращал внимания. Было видно, что его уже никто не помнит, и никому он здесь не нужен. Эта мысль в голове Беки промелькнула невольно, и она в душе бывшего раба оставила тоскливый и неприятный осадок. Он и сам не мог понять, почему ему так тоскливо: из–за того, что его жизнь в один день так резко изменилась, или потому, что его мечта стала реальностью, и значит, она умерла.

Эти думы не укладывались в голове сложенными мыслями. Бека и не привык много думать. Тяжело вздохнув и бросив через плечо маленький узелок с пожитками, он двинулся своей привычной медвежьей походкой к воротам.

********************************************

– В батраках не нуждаюсь, проходи, – при этих словах мельник презрительно оглянул Беку и захлопнул дверь перед его носом.

Но такой прием не смутил нашего героя. В течение последних трех месяцев он привык к таким встречам. Поэтому он поднял правую руку и громко постучал в только что закрытую дверь. Во дворе залаяли собаки, а за дверью послышалась ругань хозяина.

– Оборванец, тебе что, плети захотелось ?Сейчас пойду жаловаться властям, что к мирным гражданам в дом врываешься.

Услышав угрозы, Бека немного заколебался, но все равно, с места не сдвинулся. Тем более, что пустой после двухдневного голода желудок не давал покоя.

-Уважаемый, я и не смею просить Вас об оплате. За малый обед я готов выполнить самую тяжелую работу. Если хотите, буду крутить жернова. Один буду крутить, без посторонней помощи.

Дверь открылась, и на пороге опять показался мельник:

– Ты один как сможешь крутить каменные жернова, ты же насквозь светишься?

Бека и впрямь выглядел жалко. Весь исхудавший и оборванный, кожа на нем висела морщинами. От когда–то мощного тела остался теперь только один скелет.

– На то, что я худой, не обращайте внимания, силы во мне по–прежнему. Испытайте и не пожалеете. Всякую работу смогу выполнить.

 Мельник заколебался. В какое–то мгновение в этом надоедливом просителе он увидел живого человека с его несчастием и болью.

– Что тебе сказать, – смущенным голосом произнес он, – мне и вправду не нужен помощник. Жернова осел крутит, а с остальным я и сам справляюсь.

– Животное может устать, господин. Ведь оно тоже живое существо, не железное.

– Хорошо, обед я тебе и так дам. Ты же не скотина, чтобы заменить осла. Вот тебе хлеб и лук, а сейчас убирайся отсюда!  И чтобы другой раз не появлялся перед моими дверьми. Бродят тут всякие голодранцы, не дают покоя честному люду, – последние слова рассердившийся на собственную доброту мельник произнес с неожиданной резкостью и в сердцах  хлопнул дверью.

Бека жадно схватил зубами грубый кусок черного хлеба, вместо благодарности пробормотал что–то наспех и почти бегом удалился со двора. При виде выбегающего незнакомого человека залаяли собаки, вокруг поднялся шум и гам, пока хозяин резко не прикрикнул на растревоженных животных.

В прошлом остались те  времена, когда Бека ломал голову над тем, где ему найти работу и чем прокормиться в ближайшее будущее. Сейчас, после трехмесячного опыта свободной жизни, он научился жить одним днем, все больше избегая думать о завтрашнем дне. В рабстве всегда были свои боль и отчаяние, в нем хватало тяжелого труда и унижения. Сколько раз хозяин несправедливо наказывал его плетью и бросал в темницу. Но там бека всегда был обеспечен едой и кровом. Эти две вещи в его прошлой жизни существовали как бы сами собой, как солнечный свет, как воздух, существовали настолько естественно, что он даже не замечал их значительность и необходимость. Эти мысли всплывали на поверхность сознания, но, кроме этого, было еще что–то другое, чувство или инстинкт, значения которого понять и передать было труднее, но которое давило на сознание нашего героя больше, чем чувство голода и нужды. Это что–то было похоже на то ощущение, которое Бека испытал в первое утро своего освобождения, когда он вышел из своей конуры в многолюдный двор и вдруг увидел, что впервые в жизни про него никто не помнит, и он никому не нужен. И чувство это было более тяжелое и страшное, чем голод, холод и бескровное существование.

Занятый этими мыслями, наш герой и вовсе не заметил, как оказался на окраине деревни в пустом поле. Солнце уже скрылось за горами, и вокруг стемнело. Неожиданно он услышал крик. Ему сначала показалось, что это свистел полевой ветер. Но крик повторился. Кто–то звал на помощь, и этот зов раздавался из крайнего двора деревни. Нашим героем овладело характерное для всех людей любопытство. Он осторожно подкрался к дому и заглянул в окно. На полу лежало тело пожилого человека с разбитой головой. Вокруг натекла лужа крови, а рядом какой–то молодой человек стоял у открытого сундука и доставал оттуда какие–то предметы. Хорошо присмотревшись, Бека смог различить в них серебряные браслеты и денежные монеты. Было видно, что грабитель убил хозяина дома и теперь крал его добро. Бека хотел бесшумно удалиться, но его внимание привлек блеск лежащих на столе драгоценностей, тем более что преступление уже совершилось. Убитому хозяину дома все это уже не было нужно. А по глубокой вере нашего героя, на это богатство он имел никак не меньше прав, нежели незнакомый разбойник. Это был действительно счастливый случай, который нельзя было выпускать из рук. Сильным ударом ноги Бека взломал дверь, ворвался в комнату и напал на стоящего возле сундука незнакомца. В течение некоторого времени оба молча боролись друг с другом, опасаясь шумом привлечь внимание соседей. Противник был более молодой, но на стороне нашего героя оставалось преимущество внезапного нападения, а в привыкшем к физическому труду теле, несмотря на голод последних месяцев, еще оставались силы, чтобы одолеть и так уже перепуганного вора. Спустя некоторое время сильным толчком Бека бросил грабителя на пол, скрутил ему руки и, схватив со стола окровавленный нож, приставил его к горлу противника. Незнакомец, почувствовав смертельную опасность, прекратил сопротивление и заговорил:

– Постой, заклинаю всеми богами, не убивай меня, но сначала выслушай. Я не грабитель и не разбойник. Этот дом мой ,и эти деньги, что лежат на столе, тоже мои. Я был хозяином всего этого.

-Ну как же, а этот несчастный, которого ты так безбожно прикончил, вор какой–то? – Бека при этих словах бросил насмешливый взгляд на поверженного противника.

– Уверяю тебя, все именно так. Этот человек мой бывший сосед. Он был должен моему отцу. Когда тот скончался, долговые векселя куда–то исчезли, а этот бессовестный совсем отказался вернуть долг. Но и этого ему показалось мало, он еще пошел жаловаться к судье на то, что я на него клевещу. Что долго рассказывать, это длинная история. Таким образом, он впоследствии завладел всем моим имуществом и домом, а меня самого, выгнав на улицу, в один день превратил в неимущего голодранца. Если я вор, то я пришел воровать в собственный дом, чтобы вернуть отцовские деньги.

– Выходит, что ты не разбойник, а мститель? – Бека невольно заинтересовался услышанной историей. Он, привстав и не выпуская ножа, отпустил руку противника.

Незнакомый молодой человек сел на пол, немного отдышался и продолжил рассказывать свою печальную историю:

– Сначала, когда он выгнал меня из дома, овладев моим имуществом и в такое время обрек на голодную смерть, – причем это сделал не какой–то незнакомец, а бывший сосед, друг моего отца, – конечно, меня не покидало желание отомстить ему. Но нищенская жизнь многому научила и на многое открыла глаза. Сейчас, разбойником вернувшись в свой дом, я не чувствовал ненависти к этому человеку. Наоборот, сам, измучившись от жизни, очень хорошо понимал его и в глубине души, может, даже и сочувствовал.  Почему он поступил со мной так подло? Потому что, вернув долги, сам подох бы с голоду, ведь он обрек меня на нищету, чтобы спасти свою жизнь.

– Тогда зачем ты напал и убил его?

Незнакомец посмотрел на Беку, словно удивляясь его недогадливости.

– Потому что у меня тоже не было иного выхода, разбой предпочел голодной смерти. А этот дом выбрал, так как хорошо его знаю. Знаю, что и где здесь лежит. Каждый вход и выход мне знаком. Вот поэтому я и пришел сюда.

Бека с удивлением слушал эту странную историю. Еще не успел закончить свою исповедь грабивший собственное имущество вор, как в его голове окончательно сложилось решение. Это решение в его душе готовилось давно, с того самого утра, когда он получил свободу, но до сих пор оно было окутано туманом. И этот туман окончательно развеялся сейчас, когда он услышал эту страшную историю. Он даже не посмотрел на противника и не вспомнил о богатстве, лежавшем на столе, встал, отбросил в сторону нож и молча вышел из дома.

На следующий день Бека появился на главной площади города, где обычно выставляли рабов на продажу, и стал перед работорговцем. Последний, и так находясь в плохом расположении духа из–за малочисленности клиентов, с подозрением оглядел стоявшего перед собой оборванца.

– Что ты здесь стал, убирайся отсюда, людей пугаешь – при этих словах раздраженный торговец потянулся за плетью.

– Потерпите немного, уважаемый, у меня к вам деловое предложение.

– Не отвлекай, говори  побыстрей, что надо?

– Я предлагаю вам товар на продажу. Весь выигрыш ваш, для себя ничего не прошу.

– А где товар? Молодой, мужчина или женщина? Если старик или больной, зря суешь, все равно не продам. Проклятое время, даже рабы потеряли свою цену!

– Товар этот, я сам, – лично. Как видите, я не старик и не больной, и работать могу.

– Ты? – Работорговец сейчас только впервые оглядел Беку оценивающим взглядом. На больного ты и вправду не похож, хотя довольно поистрепался. Не жалко тебе отказаться от свободы?

– Не жалко.

– Что, голод измучил? Очень хорошо понимаю тебя. Вот, встань на тот камень и не двигайся. Может кому-то и смогу всунуть тебя, – при этих словах торговец оглянулся вокруг, достал из стола сосуд, наполненный маслом, и протянул Беке.

– Маслом намажь все тело, чтобы оно блестело, как зеркало. Эти лохмотья сними, только покупателей отпугиваешь. И старайся выглядеть веселым и довольным. Посмотрим, что из этого выйдет.

Бека покорно залез на камень, снял с себя одежду и намазал маслом тело. Была уже поздняя осень, и от мороза на оголенном теле выступили мурашки. Но наш герой даже не замечал этого холода. Голый и обмасленный, он с надеждой и просьбой ловил равнодушные взгляды ходивших по торговым рядам клиентов. И ему даже не приходило в голову, что с ним случилось самое великое несчастье, какое может произойти с человеком в течение его жизни. Бека собственной волей отказывался от приобретенной свободы, от той свободы, о которой мечтал всю свою жизнь. А вокруг даже не было никого, кто желал бы овладеть отвергнутой им свободой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.