Евгения Райнеш
Восхождение Эль

Пролог

«Грм, грм, грм», – слышался хруст солончака под колёсами кибитки. Звук был уже почти совсем домашним, похожим на тот, что несёт эхо по подземным штрекам, когда грумы рубят пласты соли: «гру-ум-м-м, гру-у-м-м-м».

Келли Фэнг, жена начальника гильдии соляных грумов, протёрла заспанные глаза. Затем поправила мелкосетчатую тагельму, закрывающую лицо от секущего ветра, и подняла занавеску. Пока она дремала, экипаж пересёк земли степных сингов и углубился в огромную соляную пустыню.

Крытая кибитка наёмного чахила, запряжённая маленьким осликом, чёрной точкой мерцала в колючей пелене торговой дороги, которую с незапамятных времён называли «Виа Солария».

В начале осени ветер продувал кевир особенно свирепо. Горячий и влажный, он появлялся на северо-западе с южного склона Громады Ло. Немного мешкал в череде впадин, занятых глинистыми такырами, зато уже вовсю разгонялся по корковым солончакам, там, где недра выталкивали тяжёлую серую соль на поверхность. Ветер сушил её, поднимал над проплешинами земли и нёс дальше, обжигая мелкой дробью всё на своём пути. Соляной стремительный вихрь называли здесь «Ветром Боли».

Келли вздохнула, обернулась на мужа. Хобан навалился жилистым телом на спинку сиденья, исполняя носом и губами переливчатые трели. В кибитке стоял запах перегара.

– Мы почти на месте.

Жёсткая и суровая земля – соляной кевир. Иссушенная и выветренная, пустынная и нищая, но где в Таифе сейчас найдёшь процветающую область? Государство приходило в упадок, ветшали некогда пышные поместья и усадьбы, вырождались легендарные роды и кланы, истощались земли, мельчали ремёсла, тухла торговля. Только глубокие старики и помнили, как в этих местах – вдоль «Виа Соляриа», тянулись караваны, гружённые драгоценным сокровищем, которое добывали грумы, – солью.

Как только стихал Ветер боли, по всему соляному пути предприимчивые лавочники ставили шатры с напитками и едой. Торговали втридорога, но с неизменным успехом продавали всё – до последней крошки чечевичного пирога и капли густого медового вина. На торговый шум приходили высокие женщины из селений у подножья Громады Ло. Мужчины там рождались низкорослые и никчёмные, а женщины с волосами цвета августовской пшеницы были выносливые и искусные в любви. Они танцевали у торговых павильонов на «Виа Соляриа» под звенящие бубны, заманивая путников в свои пёстрые палатки с глухим пологом.

Стрекотали в загонах тягловые вискаши, нежась под щётками, вычёсывающими жёсткие шкурки. Купцы, расслабившись после перехода, затевали споры и азартные игры. Шумно бились об заклад, а потом исступлённо рвали на себе волосы, проигравшись шулерам, также слетающимся на «Виа Соляриа» в безветренный высокий сезон.

Соляные грумы тогда могли диктовать свои правила и цены. Сейчас гильдия держалась на плаву только запасом прошлого, перебиваясь мелкими заказами. Пара ослов, хитрый лавочник, да два не очень увесистых мешка отправляются ныне лениво по когда-то великому пути. А раззява провожатый, если не доглядит, ещё просыплет на дорогу и треть соли, добытой с таким трудом…

Ослик поравнялся с пограничным столбом – началом владений грумов, чахил остановил повозку и красноречиво кашлянул.

– Мы на месте, – повторила Келли, без всякой надежды обернувшись на Хобана.

Она выволокла полубесчувственное тело мужа, расплатилась с чахилом и отпустила экипаж. Это обговаривалось ещё в городе в момент найма: их везут только до окраины. Заброшенную дорогу замело, колёса вязко хрустели в кристаллах слежавшейся соли, и повозка не могла проехать дальше.

– Хобан Фэнг! – с чувством произнесла Келли, тоскливо провожая взглядом удаляющуюся кибитку. – Я скажу сейчас одну вещь, очень неприличную, а ты пропусти её мимо ушей и никогда не вспоминай потом, ладно? Так вот: выворотник из-под тебя случись, Хобан!

– Это были ва-ва-важные пелего… пенегово… переговоры, – выговорил грум, хватаясь за её плечо.

– Почему твои важные переговоры всегда заканчиваются одним и тем же?

Келли никогда бы не позволила себе ворчать на начальственного мужа в гильдии, но сейчас за много миль вокруг не наблюдалось ни единой живой души. Она оглянулась без всякой надежды:

– Мы должны вернуться завтра, поэтому они никого не прислали за нами. Зачем ты опять ввязался в скандал? Не мог помолчать?

Хобан отстранился от неё с пьяным достоинством. Его пегая борода, словно раз и навсегда припорошённая мелким соляным песком, выбилась из-под сетчатого платка. Сам платок норовил съехать на подбородок, и Келли опасалась, что лицо мужа пострадает от Ветра Боли. Кожа рудокопов-грумов была гораздо прочнее, чем, например, у людей, но раны, нанесённые соляным бураном, у всех заживали долго и мучительно. Она кинулась поправлять повязку. Начальник гильдии отмахнулся.

– Пр-р-ромор-р-рчать?! – Хобан внезапно пришёл в бешенство. – Все, абсолютно все, мор-р-рчат. Только перешёптываются по углам, что имперрратр-р-р…

– Тише, – умоляюще прошептала Келли.

На много миль вокруг не было ни единой души, но она всё равно боялась, что кто-нибудь услышит.

– Без суда и ср-р-редствия, – пересыхающим горлом выкрикнул Хобан. – Всех под нож! Государственная важность! Он сказал: дело государственной важности! Ты тоже считаешь, что это необходимая жертва для процветания Таифа? Вырезать мирное поселение мастеров! Женщин, стариков, детей…

Келли сейчас думала только об одном: если бы Хобан не схватился во время дружеских посиделок с начальником гильдии железных грумов и не обозвал его предателем и ренегатом, им не пришлось бы на день раньше покинуть город и пробираться под Ветром Боли до центральной штольни. Главное, да, добраться до штольни, а потом и останется-то всего ничего. Спуститься вниз по шахтному стволу, и вот он – родной подземный грумгород…

– Может, там что-то… – Келли злилась уже не на мужа, а на обстоятельства, – о чём мы не знаем…

Говорить на ходу было трудно. Обжигающий ветер лупил мелкой дробью навстречу, заставляя прятать лица. Низкий горизонт покрылся грязным серебром, небо и земля словно сомкнулись снежной пеленой. Видимость, наваждение… Природа лгала и ухмылялась своему розыгрышу – зима наступит, конечно, в этих краях, но не сейчас. Вместе с запахом разогретой соли с запада тошнотворно потянуло страхом.

– Императору виднее, так? Все…

Хобан хотел что-то сказать, но только махнул рукой. На его лице сквозь пьяный угар проступила трезвая горечь. Ему было очень больно, и даже огромная доля алкоголя не могла приглушить чувство несправедливости, кипящее в груме. Эти слухи о событиях в приграничных территориях…

– Милый, надеюсь…

Хобан, который только что еле переставлял ноги, внезапно выпрямился и уже абсолютно трезвым голосом перебил:

– Что это?

Келли остановилась.

В паре шагов от них на сером солончаке неподвижно лежало существо. Длинный, мышиного цвета плащ, заметённый колючим крошевом, уже почти слился с окружающим ландшафтом, ветер содрал с упавшего путника капюшон.

Вмиг протрезвевший Хобан осторожно подошёл к нему. Следом, прячась за крепкой спиной мужа, подобралась Келли.

Несчастный ушёл на обратную сторону тени совсем недавно. Обветренное лицо посекло Ветром боли, разъело солью щёки и подбородок. На лбу запёкся свежий шрам от удара лезвием. Человек успел увернуться, оружие прошло по касательной, оставив неглубокую, но долго заживающую рану. Из груди, с левой стороны, торчал обломок стрелы, продырявивший мягкий кожаный камзол. Вокруг ощетинившегося древка запеклось совсем немного крови, но рана оказалась смертельной.

– На руки посмотри! – в глазах Келли появился мистический ужас.

Пальцы, которыми мертвец сжимал мягкий мешок, напоминающий переноску для младенцев, сейчас беспомощно вывернулись к небу. Иссиня-белые, почти прозрачные, неестественно длинные и тонкие, срезанные ювелирным узором на подушечках.

– Дарн, – прошептал Хобан. – По пальцам – латник. Это же их всех…

– Откуда он зде…

Келли прервалась на полуслове.

Из мешка, который мертвец прижимал к себе, раздался тонкий писк:

– Э-э-л-ль…

Часть первая

Глава первая. Источник неприятностей

– Э-э-эль! – хриплый голос разносился по пещере эхом. Таким противным, что скулы сводило. – Элина Фэнг! Когда я тебя достану, все уши пообрываю!

Риз попыталась было просунуться между огромными соляными сосульками, но манёвр не удался. Мешали слишком пышные бока.

Эль сжалась, плотно обхватив руками коленки, в небольшом гроте за зубьями сталактитов. Она веселилась, наблюдая за попытками сестры пробраться к её убежищу:

– А ты, как облопавшийся кимур, протиснись между солонцами, глядишь, сразу же меня достанешь. И всё-всё пообрываешь! А ещё, может, похудеешь! Но последнее – вообще не факт!

Протискиваясь между солончаками, кошки-кимуры выдавливают лишний вес, и от этого издевательского совета Ризи пришла в бешенство.

– Эль Фэнг, сама ты кимур выдавленный, кошак драный! Всё равно домой вернёшься, никуда не денешься! Лучше сразу выходи!

Старшая дочь начальника гильдии соляных грумов Хобана Фэнга, гордо возглавлявшего срединный список бароната, ругалась как последний сельжит. И гнев Риз был праведным, Эль не могла не признавать этого факта.

– Ты бы, Ризи, не налегала так на булочки, – сказала она во время обеда, ехидно прищурившись. – А то тебя ни один жених на руках не удержит.

Хобан строго посмотрел на младшую дочку, а Келли Фэнг мягко стукнула её по затылку:

– Эль, дурёха, о чём ты говоришь! Ризи у нас красавица. И вообще, придержи язык, а то накаркаешь.

Язык.

Да, язык у Эль без костей.

Келли ласково посмотрела на старшую:

– Скоро мы отряхнём соль с твоих башмачков…

Так говорят грумкам, которым вот-вот предстоит выйти замуж. Риз сразу растаяла, глупо заулыбалась, из-под прямой белой чёлки повела в сторону окна глазами, прозрачными, как серая вода. В полной готовности сорваться навстречу суженому, маячившему на подходе.

Но кто и зачем дёрнул Эль за язык в момент, когда сестра, погрузившись в грёзы, забыла о её существовании?

– И крошки отряхнём! Если что-нибудь останется, – выпалила она, понимая, даже не закончив фразы, что сейчас всё начнётся.

Началось. Без пяти минут невеста угрожающе выдвинулась из-за стола, мечтательное выражение пропало из её глаз. Эль шмыгнула за порог и дала дёру. Рука у Риз на вид пухлая, мягкая, как вожделенные ею булочки, но на самом деле довольно тяжёлая. Это Эль знала наверняка и по собственному опыту.

Риз была на пять лет старше, и к тому времени, когда в доме Фэнгов появилась Эль, она уже привыкла, что всё внимание принадлежит ей. И не только родителей. В семьях грумов, в основном, рождаются мальчишки, девочки – гораздо реже, их, как правило, балуют всей гильдией. Риз с рождения словно служила талисманом соляных на удачу и процветание: непривычно для грумов пухленькая, гладенькая, с прекрасным густо-пепельным цветом лица, чистейшими белыми ресницами и бровями. Как ржаная булочка.

Маленький крикливый комочек, который возник одним не очень удачным днём в соседней комнате, срочно переоборудованной под детскую, нагло вторгся в её уютное и счастливое существование. Будучи девочкой, в сущности, доброй, хоть и несколько избалованной, Риз быстро смирилась с тем, что отныне и навсегда придётся делиться вниманием и сладостями с младшей сестрой. Но как только Эль научилась говорить, стало ясно: этот заморыш та ещё язва на её голову!

Ризи продолжала громко перечислять кары, которые постигнут острых на язык девочек, угрожающе выкидывая пухлые кулаки в сторону грота. Муки, уготованные Эль, в её изложении становились всё изощрённее, и наконец грумка выдохлась. Она ещё немного потопталась перед неприступным препятствием, развернулась и пошла назад. Негодование несколько долгих минут летело за ней шлейфом по блестящим коридорам грумгорода.

Младшая Фэнг, удостоверившись, что Риз отошла достаточно далеко, вылезла из укрытия. Все мысли, которые её занимали: как незамеченной прокрасться в свою комнату. Она так и не успела пообедать и чувствовала голод. Келли непременно оставила ей что-то вкусненькое в детской, а семейная буря должна скоро утихнуть. Отец никогда не сердился на Эль больше, чем несколько часов, и Риз тоже вспыльчивая, но отходчивая. Ссоры у грумов происходили эффектно, шумно, и… кратковременно.

***

Белый вихрь промчался мимо двух почтенных грумов, неспешно следующих по туннелю Печального Эха и ведущих достойную беседу.

– Ой, здравствуйте, дядя Торк! Простите…

Звонкий голос повисел немного и растаял в матовом отблеске соляных стен. То ли ветер пронёсся, то ли тут только что пробежал ребёнок. Торк Моу, бригадир правого солевого прииска, осуждающе покачал головой.

– Кто это? – спросил Генси Бернс, начальник гильдии серных грумов, прибывший с визитом к своему старому другу Хобану Фэнгу.

– Младшая Фэнгов, Элина, – неодобрительно произнёс Торк. – Давненько вы у нас не гостили, многоуважаемый Генси.

– Да, – кивнул Бернс, – дети успели вырасти. Моему старшему Эро пятнадцать лет недавно стукнуло, можете себе представить? Вы его бы тоже не узнали, Моу, так что мне простительно. Но… Кажется вы недолюбливаете эту девочку?

Торк сначала вздохнул, а потом кивнул.

– Младшая Фэнг очень странная. Не похожа она на грума.

– Разве? – начальник серных не успел внимательно рассмотреть Эль, но ничего странного на первый взгляд не заметил.

– Ну, посмотрите… Все наши дети рождаются с прозрачными серыми глазами, льняными ресницами и бровями на светло-серых, пепельных лицах. Это раз.

– В серных шахтах дети рождаются с бронзовым оттенком кожи, – справедливо возразил Генси. – Мои так точно не пепельные.

– Да, но младшая Фэнг – абсолютно белокожая. И волосы… Её волосы цвета спелого каштана с солнечной рыжиной. И глаза…

Генси Бернс больше был поражён поэтическим описанием, которое внезапно выдал приземлённый бригадир, чем известием о неподобающем цвете волос младшей грумки своего старинного приятеля Хобана Фэнга.

– А что у неё с глазами?

– Они тоже каштанового цвета с рыжиной вокруг зрачка… Да ладно, с ними, с глазами. Хобан всем говорит, что у Эль с рождения какая-то странная кожная болезнь, и в доме начальника гильдии её оберегают от любого вида домашних работ. Хотя их даже высокопоставленная грумка её возраста должна выполнять в обязательном порядке. Она точно – человек. Как в старинном роде соляных грумов мог появиться человек? Но даже не это. Самое странное – руки.

– Да? – Генси Бернс пребывал в некотором недоумении. Торк Моу, обычно невозмутимый и не склонный к сплетням, был просто вне себя от досады, с тех пор как мимо них промчался маленький вихрь под названием Элина Фэнг.

– Её руки всегда скрыты перчатками. Всегда. Плотными, сшитыми из нечувствительной к соляной дроби шкуры вискаши, туго перетянутыми на запястьях. По слухам, Хобан Фэнг запрещает младшей дочери снимать перчатки даже на ночь, хотя, скорее всего, это просто домыслы. Но факт: он сам тщательно выбирает для забоя самого старого вискаши (чем старее кожа, тем прочнее), отправляет шкуру в верхний город к знакомому кожевнику. Тому самому, который только единственный и может, благодаря фамильному секрету обработки, довести кожу до пластичного состояния, не потеряв при этом неуязвимости. У кожевника, в свою очередь, имеется проверенный мастер, который шьёт из правильно выделанной шкуры несколько пар превосходных перчаток, и их Эль хватает до следующего года.

– Торк Моу, – Генси Бернс хлопнул бригадира по плечу. Он был выше по рангу, так что жест не ощущался панибратским. – Всё, что ты мне рассказал сейчас, это, скорее, беда девочки, а не вина. Болезнь. Она, знаешь ли, не разбирает – бригадир ты или маленькая дочь начальника грумьей гильдии. Со всеми может случиться.

Торк протестующе дёрнул головой:

– Я просто нутром чую, принесёт этот странный ребёнок неприятности в грумгород. Ой, как принесёт!

***

Странный ребёнок тем временем уже выбрался из тесного туннеля. Эль с удовольствием отдышалась. Затем одёрнула выбившуюся из просторных штанов льняную сероватую рубашку, наскоро разгладила смявшийся на подоле пыльник и нашла взглядом чёрный ход в родной дом. Сначала ей показалось, что путь совершенно свободен, и она обрадовалась, но секунду спустя Эль заметила мелькнувшую за боковой аркой светлую долговязую тень.

Да уж, точно, жизнь полна сюрпризов.

Тот, кто призывно мелькнул за боковой аркой, был ни кем иным, как Тинаром Моу. И даже издалека чувствовалось: мальчишка-грум находился в высшей степени волнения. Когда же он подскочил к ней, стало ясно, что Эль не ошиблась. Колпачок на его голове подёргивался от нетерпения, и трепещущий кончик носа нацелился на поиски приключений.

– Слушай, – возбуждённо блестя хитрыми глазами из-под колпачка, выдохнул Тинар. Белоснежная, как самая чистейшая соль, длинная и гладкая чёлка сбилась набок, закрывая половину лица.

Эль вздохнула. Эта встреча в любом случае грозила неприятностями. Непреложный закон природы: встретила Тинара Моу, значит, жди приключений на свою голову. Он был просто кровный враг всего благочинного.

– Ты, Тинар, шёл бы себе дальше, мимо меня, – осторожно сказала Эль. – Я ещё от нашего запретного катания с большой соляной горы не отошла.

Она дотронулась до чуть зажившей губы, которая изрядно пострадала в том самом катании.

– Сложилась нештатная ситуация, – убедительно произнёс мальчишка. – Кто ж знал, что там рытвина? А кроме этого, ты сама виновата…

– И почему же? – обиженно спросила Эль. – Это ты меня толкнул, когда забрался наверх и ни с того ни с сего назвал себя Хозяином горы.

– Потому что в тебе полностью отсутствует инстинкт самосохранения. Ты не сгруппировалась, как следует, вот и полетела лицом вниз.

– Чего во мне отсутствует?

– Ты защищаться не умеешь, – вздохнул Тинар. – Совсем. Так мой отец говорит: в этой удивительной Эль Фэнг совершенно отсутствует инстинкт самосохранения.

Эль вспомнила угрюмый взгляд, которым всегда встречал и провожал её Торк Моу, и вздохнула:

– Он, наверное, сказал «странной», а не «удивительной». Не любит меня твой отец…

Тинар пропустил её слова мимо ушей. Ему было совершенно безразлично, кто кого любит.

– Грумы не нападают первыми, – продолжил он, – так говорит мой отец, но все они могут противостоять неприятностям. Будь то внешние враги или угроза разбить лицо при катании с горы. Нормальный грум никогда бы ничего себе не разбил. А ты нападаешь первая, а защититься не можешь. Например, обзываешься, а потом убегаешь, чтобы спрятаться.

Эль с подозрением посмотрела на него:

– Тинар Моу, ты за мной следил?

– Ну, это получилось неспециально. Просто мимо проходил и услышал, что Риз вопит, будто ей солью в глаза насыпали… Но я не про это хотел… Слушай, тут такое дело…

Эль демонстративно зажала уши:

– Слушать тебя не буду! Мне неинтересно…

Хотя на самом деле ей было очень даже интересно. Каждый раз Эль зарекалась связываться со своим беспокойным другом, но неугомонное нечто в её душе жаждало приключений. Она и глазом моргнуть не успевала, как оказывалась в очередной переделке.

Мальчик взволнованно выдохнул прямо в ухо Эль:

– Кажется, я нашёл пещеру…

Искушение перевалило критическую отметку благоразумия, и Эль тут же напрочь забыла о благих намерениях не связываться с Моу:

– Ту самую? В которой…

Тинар кивнул с плохо скрываемым торжеством.

– Я точно слышал вздохи и всхлипы. Колпаком клянусь, это она.

Эль не нужно было объяснять, что мальчик имел в виду. Она сразу догадалась. Тинар говорил о Соляной деве.

Самым страшным кошмаром Эль, заставляющим подскакивать среди ночи и проверять на месте ли её отражение, сколько она себя помнила, были выворотники. Тени, до срока оторвавшиеся от хозяев. Так и не обретя полноценную жизнь, они становились недооформленными скелетами, мумиями – злобными, мстящими и своим бывшим хозяевам, и всем, кто попадётся на их пути. Лучше всего оторвавшиеся тени чувствовали себя в подземных городах. Они прятались там от луны и солнца, бродили в бесконечных коридорах, нагоняя ужас на заплутавшего в дальних штреках грума.

Их бывшие хозяева – существа, потерявшие тени, – медленно растворялись в окружающей среде, истончались, бледнели, словно оказывались сразу в двух мирах. Они теряли радости плоти, но обретали сомнительные свойства – незамеченными проникать в любые помещения и слышать странные голоса с другой стороны инотени. То ли живое существо, то ли призрак – такими были эти несчастные.

Единственный, кто мог бы помочь им вернуть всё на круги своя, это Соляная дева. Маленькие жители подземного города из столетия в столетие рассказывали древнюю легенду особыми, многозначительными голосами, спрятавшись в тайное место и под покровом сумрака.

– Соляная дева, – начинал кто-нибудь из старших, снисходительно оглядывая притихшую малышню, – красивая просто до невозможности. Белая-белая, горькая, но справедливая. Когда радуется, её смех превращается в кристаллики соли, которые уничтожают оторвавшихся от живых существ теней-выворотников. Если посыпать на выворотника такой солью, то даже самый сильный из них жутко завоет…

В этом месте рассказчик неожиданно вскрикивал кошмарным голосом, а самые маленькие грумята от страха бледнели и некоторые даже могли намочить штанишки. Удовлетворённый произведённым впечатлением сказитель продолжал:

– …и вернётся на своё место рядом с хозяином. И так её страшились порождения инотени, что решили схватить и заточить в самом скрытом подземелье. Чтобы никогда не появлялась Соль Земли на свет божий. Чёрные тени заманили её в подземные пещеры, а самая главная и ужасная из них накинула на Соль Земли большой мешок, пропитанный сахарным сиропом, и уволокла в большую пещеру.

– Почему сахарным? – непременно спрашивал кто-нибудь из малышни, чьё любопытство оказывалось сильнее страха.

– Сахар сковывает соль, – со снисходительным видом пояснял рассказчик и продолжал. – Вход в пещеру чёрные порождения заваливали три дня и три ночи самыми большими каменными глыбами, которые только могли найти под землёй. А некоторые глыбы приносили ещё и с поверхности, откалывая от гор целые куски. Когда Соль Земли выбралась из сладкого мешка, который связывал её въедливую и справедливую сущность, вход был завален настолько плотно, что уже и разобраться, где же он находится, стало невозможно. И тогда заплакала Соль Земли. Плакала она столь долго, что образовались от её слез целые подземные соляные пространства. В которых мы и живём сейчас. И до сих пор плачет она, и горькой соли становится все больше и больше.

Говорили: если найдёшь и отпустишь на свободу Соль Земли, она исполнит любое твоё желание. Так что, несмотря на строжайшие запреты, дети испокон веков шныряют по соляным пещерам на нежилой стороне подземного купола. А взрослые грумы с тех же стародавних времён запрещают ребятишкам эти поиски. Чтобы чего не случилось.

Где-то в стороне от подземного города нализывают свои гнёзда кимуры – хищные кошки соляных пещер. Маскируются под грумьи туннели коварные лабиринты, из которых практически нет шанса выбраться. В глубинных недрах ждёт зазевавшегося путника лес чёрных кристаллов, настолько ядовитых, что даже дыхание белой соли не в состоянии очистить эти тёмные пятна, расползающиеся опухолями на необжитой стороне подземелья. И бродят выворотники, которым вообще непонятно, что нужно от живого существа.

Только Тинар Моу все эти взрослые опасения глубоко презирал. По его мнению, там-то, где не ступала нога грума, и происходит всё самое интересное. В том числе ждёт не дождётся заточённая Соляная Дева, когда отважный грум Тинар Моу освободит её из тысячелетнего плена.

Эль хотела сообщить, что дома её уже ждёт взбешённая Риз и рассерженный отец, но мальчик и слова не дал вставить.

– Дело – точняк! Она там. А как только выпустим, нам всё, что угодно, простят!

Доводы Тинар Моу не были лишены логики. Эль стремительно капитулировала:

– А где…

– Ты сильно не пугайся, – быстро затараторил Тинар Моу, пока она не передумала. – Это только на первый взгляд кажется, что далеко и страшно, но на самом деле, совсем это и не далеко. Пусть кто-то и говорит, что там живут соляные мумии, но, во-первых, это просто мумии, а не выворотники, а, во-вторых, это совсем неправда. Я был там и мумий никаких не видел, а только ясно слышал, как кто-то тихонько плачет. Вот так: «И-и-и-и».

Тинар запищал тоненько и жалобно, переходя на ультразвук. Дело принимало захватывающий оборот. Мумиями становились некоторые обитатели древнего захоронения грумов. Их, кажется, никто до сих пор не видел, но слухов, что на кладбище, в долине, временами наблюдается непонятное оживление, ходило много.

– А раз ты всё так хорошо проверил, почему сам её не спас? – поинтересовалась Эль.

Она подозревала, что Тинар проверил-то как раз из рук вон плохо, скорее, помаячил на безопасном расстоянии от плачущей пещеры, да и побежал прочь.

– Ну, разве я мог без тебя-то? – вытаращил мальчишка, казалось бы, наивные глаза. На самом дне этого чистого взгляда притаилась хитрость. – Вот так все исполнения желаний себе забрать? Как я мог-то?

Он явно трусил идти один. Эль хлопнула его ладонью по затылку. Не больно, скорее, отмечая, что видит все намерения Тинара насквозь.

– Ладно, пошли. Показывай, где там твоя пещера…

Сначала они бодро бежали по просторным коридорам города, потом немного устали, перешли на шаг. К этому времени центр закончился, потянулись слабо обжитые окраины. Приходилось то продираться через кустарники диких кристаллов, то почти ползти в заросших солевыми отложениями туннелях, которые больше напоминали норы каких-то не очень крупных зверей. Даже Тинар Моу, сначала болтавший без остановки, притих и теперь сосредоточенно сопел, только показывая руками, куда идти. Когда вышли на пограничную скалу, Эль притормозила.

– Эй, – сказала она. – Может, в следующий раз?

День только перевалил за свою вторую половину, а девочка ужасно устала от всего, что уже случилось в нём.

– Чего ты боишься? – Тинар Моу показал на сурового пограничного грума. Страж весь ушёл в послеобеденный сон, привалившись к стеле, тщательно выпиленной из соляной глыбы, которая указывала в сторону приграничных земель знаком «Опасно!».

– Можно подумать, мы в первый раз здесь гуляем.

Правда-то оно правда, но тогда главным приключением было проскользнуть мимо пограничника, пробежаться под осыпающейся аркой на нижнем ярусе скалы и по возможности незамеченными вернуться обратно.

А вот дальше… В теории, которую изложил Тинар Моу, всё казалось простым и интересным, но, когда Эль воочию увидела эту огромную соляную долину, которую им предстояло пересечь, ей стало на самом деле неуютно. Да что там неуютно! Она очень испугалась. И спросила деловым тоном, чтобы он не заметил, как ей страшно.

– Возвращаться-то как будем? Пресная твоя голова! Пока туда, пока обратно, ночь настанет. Торк узнает, завтра сидеть не сможешь.

Отец Тинара руку имел тяжёлую и скорую на учение своего разгильдяйского сына.

– Да ладно! – кажется, этого искателя приключений уже не могли остановить никакие доводы. – Мы быстренько до пещеры добежим, освободим Соль Земли, и первое же желание загадаем: тут же оказаться дома. Ну, и чтобы родители ничего не заметили.

– Это уже два желания, получается, – ответила Эль. – И выходит, мы их потратим на то, чтобы всё было, как сейчас, когда мы ещё никого не спасли? Нет, Тинар Моу, если во мне нет сохранения, то в тебе нет никакой логики.

– Ты просто её не понимаешь, – засмеялся грум. – Мою логику.

– И не собираюсь понимать, – выражение лица Эль стало прямо точь-в-точь, как бывало у Келли, когда она расстраивается. – От этого у меня только одна сплошная головная боль.

Но она не успела договорить, а мальчишка уже проскочил мимо пограничного столба, где самозабвенно нёс дежурство крепко спящий страж. Тинар Моу махнул Эль рукой и скрылся под навершием скалы. Эль ничего не оставалось, как ринуться за зелёным колпачком грума, который, вроде, и стремился вперёд, и в то же время не очень усердно. Оставляя возможность себя догнать.

Долина была покрыта мелким-мелким солёным порошком. Бежать стало трудно, и скоро Эль и Тинар Моу уже брели по щиколотку в этом соляном песке, а ветер, который продувал каньон сквозняком из коридоров в скалах, окружавших долину, больно стегал крупицами соли по лицам. И ещё забирался в высокие ботинки грумов, находя зазоры между заправленными в них хлопковыми, широкими штанами. Неуютно и непривычно. В грумгороде не бывало таких сквозняков, и плотно утоптанные дорожки не крошились под ногами.

– Кажется, – наконец, пыхтя и отплёвываясь от солёного песка, произнесла Эль, – мы делаем что-то… глупое.

Они почти пересекли хрустящее плато и теперь приближались к ослепительно белым, невысоким скалам, отшлифованным до зеркального блеска вечным сквозняком. Скалы, а вернее, то, что они могли скрывать, нравились Эль всё меньше и меньше. Глаза уже различали тёмные трещины провалов в сиянии спёкшейся слюды. Наверняка это были пещеры, и, скорее всего, в них кто-то прятался. Тинар Моу, увернувшись от очередного порыва колючего ветра, пробормотал, пытаясь казаться воодушевлённым:

– Вот найдём, так и скажешь, глупо или…

Мальчик встал как вкопанный, и Эль от неожиданности налетела на него сзади. Со стороны уже близких пещер раздался пронзительный полувсхлип, полувой. Короткий, но явный.

– Ты… – то, что хотела сказать девочка, так и осталось тайной для Тинара Моу.

Плотная волна неожиданно горячего крошева едва не сбила детей с ног. Вихри раскалённой солёной пыли окружили их со всех сторон, превратив мёртвую, но тихую до этого момента долину в кошмарный апокалипсис. Ослеплённые песчинками, задыхаясь и отчаянно кашляя, Эль и Тинар с трудом вытащили из внутренних карманов пыльников защитные тагельмы, быстро нацепили их на лица. Эти движения их ещё в самом нежном возрасте родители заставляли доводить до автоматизма.

Грумята не знали, сколько времени они простояли среди соляной бури, схватившись друг за друга, чтобы их не унесло вместе с ветром на скалы, но наконец вокруг немного прояснилось. Соль и пыль осели на землю. Опять наступила тишина, но теперь она казалась страшнее, чем вой ветра. Эль сняла с лица сетку, забитую крупицами соли.

– С-с-смотри! – еле слышно выдавил Тинар, и Эль поняла, что горло у него пересохло и говорить ему трудно.

Прямо перед ними, в нескольких метрах от основания на глазах поползла трещина, из которой выкарабкивалось что-то белое и живое. Внезапно долину прорезали его безнадёжные всхлипы.

Эль очень хотела, чтобы ей это показалось, но движения существа становились всё реальнее, а вой – громче.

– Ты что-то говорил про мумии? – запоздало вспомнила девочка и покрылась холодным потом.

– Э-э-э, – промычал грум, – это же и есть она самая – долина мумий. А как ты в ядрёное ущелье попадёшь, если только не по ней? Нам в ущелье нужно, я там плач слышал.

Была ли это просто мумия или выворотник, определить Эль не смогла. Она вылезла из расщелины полностью, высокая и невероятно худая, и смотрела на грумят с высоты. Какие-то ошмётки, похожие то ли на истлевшие тряпки, то ли на слезающую пластами отмершую кожу, развевались вокруг её длинного высохшего тела.

– И что теперь? – Эль не могла сделать ни шага в любую из сторон. Ноги не слушались её.

Из трещины в соляной скале появилась вторая перетянутая ворсистой ветошью голова. Скорее всего, это выкарабкивалась подружка той, что стояла и разглядывала перепуганных детей. Они не заметили сразу, что смотрела мумия только на Эль. Странно смотрела. Не веря своим глазам, удивляясь и радуясь. Эта мумия прекратила стонать, но ветер подхватил дробный крик второй пришелицы, словно эстафетную палочку, и долина опять огласилась мяукающими протяжными воплями.

– Они неопасны, – сказал Тинар Моу, громко клацнув зубами. – Я слышал от больших парней, что эти обмотки просто томятся тут в соляных растворах, скучают, а если кто забредёт, предсказывают ему будущее.

Он отчаянно посмотрел наверх и крикнул, изо всех сил пытаясь казаться непобедимым:

– Эй вы там! Её папа, – он указал на Эль, – начальник гильдии. Если вы тронете нас хоть пальцем, он пришлёт сюда всех свободных рудокопов с огромными кирками, и они вас на квашеные корнеплоды порубают.

– Зачем ты прикрылся моим папой? – с досадой шепнула Эль другу. – Сам не можешь с ними справиться? А хвастал-то!

Несмотря на страх, Эль просто не могла оставить незамеченной вопиющую выходку Тинара. Пугать противника отцом? Дурной тон.

– Цель оправдывает средства, – в ответ так же тихо произнёс мальчишка-грум. – Главное, чтобы они нас не тронули, а вовсе не моё геройство…

– Сомнительное, – добавила Эль, хотя и тряслась от страха. – Геройство твоё – сомнительное.

– Мы-ы… ы… ы, – вой вплетался в мелодию ветра, и дети сначала не поняли, что мумия пытается что-то сказать. И говорит она с ними. – Не…е-е-е… Тро-о-о-о…

В этот момент Эль заметила, как из расщелины полезла третья мумия. Тут девочка всё-таки взвизгнула и схватилась за рукав пыльника Тинара Моу. Через секунду она прокляла себя за это, потому что Тинар сразу приободрился, и от него потянуло глупым превосходством и необоснованной снисходительностью.

– А что вы хотите, солёные обмотки? – голос грума приобрёл твёрдость и даже некоторую наглость.

Эль подумала, что он сейчас выпросит себе на орехи. И ей тоже достанется.

– Да-а-а-арница-а-а, – протяжно заныли мумии в унисон. – О-осво-о-о-бодить те-е-ен-и-и… На-а-аш-и-и-и…

На Эль нацелились развевающиеся на ветру бинты.

– О-она-а-а…

Облезающие рваными полосками существа взялись за руки и стали спускаться по гладкому отвесу скалы, не обращая внимания на застрявшую в трещине третью мумию.

– Ты-ы-ы, – их свободные руки тянулись к Эль. Она не была уверена, что у них под бинтами есть, чем схватить её, но также не имела доказательств обратного.

– А вот теперь нужно бежать, – шепнул грум девочке, и отскочил назад, а затем изо всех сил рванул прочь, волоча за собой Эль. Очевидно, третья мумия всё-таки сумела выбраться, по топоту сзади казалось, что за ними гонится целый отряд. Оглядываться Эль боялась, да и времени у неё на это не было.

Соляной песок, в котором ещё полчаса назад вязли ноги, со скрипом разлетался во все стороны от тяжёлых ботинок грумов, а ветер, бьющий в спины, превратился в союзника.

– Спа-а-а-си-и! – крики мумий вместе с ветром толкали их в затылки, заставляя ускориться, хотя Эль и так бежала на пределе своих сил. – Да-а-а-рн-и-и-и-ц-а!

Дети даже не поняли, как пересекли долину, подгоняемые в спины тоскливыми завываниями, и как взлетели на спасительное плато, за которым простирался знакомый и родной грумгород. Пришли в себя, только когда увидели всё так же мирно храпящего стража, привалившегося к запрещающему знаку. Его безмятежность успокаивала, хотя ветер вместе с колючим белым песком ещё доносил снизу душераздирающие всхлипы:

– Раф во-от-во-о-от по-о-я-ви-тся! О-о-сво-о-боди-и-и, по-о-ока-а не у-ушл-а-а!

Эль, задыхаясь, жалобно посмотрела на Тинара Моу:

– Почему они ко мне пристали? От чего я должна их освободить?

– А кто такой Раф? – спросил Тин, пропустив мимо ушей её вопрос.

Эль не успела ничего ответить, потому что страж открыл глаза. Увидев грумят, он встрепенулся и добродушно прикрикнул:

– А ну-ка, детвора, по домам! Нашли место для игр!

И добавил уже в убегающие спины:

– Это хорошо, что здесь пост организовали. Если бы не я, эти дети спустились бы в долину и огребли неприятностей…

***

Каким образом старшие узнали, что грумята спускались в запретную долину, так и осталось загадкой. Эль ни слова никому не сказала, и Тинар – это точно. А заснувший на посту грум навряд ли стал бы распространяться о своём позорном проступке. Но каким-то (Эль была уверена, что мистическим) путём Хобан узнал об этом бесславном путешествии, а затем, конечно же, Торк Моу.

Отгремели громы и молнии, с горящими ушами и припухшими ягодицами дети были отправлены под домашний арест. Один раз Эль удалось выбраться из комнаты, когда ей принесли еду и забыли запереть дверь, но шляться контрабандой по дому, где в тот момент ровным счётом ничего не происходило, оказалось вовсе неинтересно. Она заглянула на кухню, сморщила нос от едких запахов полуготовой солонины. Попробовала проникнуть в комнату торжествующей Риз, чтобы усложнить сестре жизнь, но дверь оказалась плотно запертой на замок. Несолоно хлебавши Эль вернулась на место своего заточения растирать чернильный камень и выводить на пергаменте десять тысяч раз: «Я больше не буду шляться в запретных местах».

А на следующий день в дом Фэнгов пробрался Тинар Моу. Он сильно рисковал, причём вдвойне – у Моу могли заметить его исчезновение, у Фэнгов – совсем наоборот, очень нежелательное присутствие. Но зудело в одном месте у любопытного Тинара настолько, что он презрел все опасности. И после полудня Эль услышала его голос из-за запертой двери.

– Эль, – торопливым шёпотом звал её мальчишка, с которым она в очередной раз поклялась никогда больше не связываться.

– Тинар! Ты бы шёл отсюда, и чем раньше, тем лучше.

– Подожди, – сказал он, – ругаться будем потом. Я вот что… Ты знаешь, кто такой Раф?

– Я не знаю никакого Рафа, – прошипела Эль.

– Император Сент ждёт, что с минуту на минуту у него родится сын. И говорят, что имя будущего наследника уже известно. Отгадай, какое?

– Тинар? – Эль сказала это, чтобы позлить грума. – Или Дондар?

Дондаром звали плаксивого и вечно сопливого мальчишку меловых грумов. С ним никто не хотел играть, а Риз и Эль вменялось это в обязанности, когда семья начальника меловой гильдии приезжала к Хобану и Келли в гости. Никаких приятных ассоциаций имя Дондар ни у кого не вызывало.

– Ну, конечно, нет, Эль, и мне сейчас совсем не до твоих глупых шуток. Его будут звать Раф, представляешь?

– Да что ты заладил, – Эль уже возмутилась, – словно только кто-то один может так зваться.

– Я же говорил тебе, Эль, эти мумии предсказывают будущее. Всё ещё не понимаешь? Ты как-то будешь связана с принцем Рафом. А вдруг… Вдруг вы это… поженитесь?

Тинар хихикнул, стараясь, чтобы смех прозвучал ехидно, но получилось больше смущённо. Эль долбанула кулаком в дверь, словно могла через доски ударить паршивого Моу.

– Он ещё не родился, а мне уже восемь лет. Ты чего, с солончака рухнул? Все знают, что жена всегда младше мужа. И с какой стати мне жениться с этим дурацким принцем? Так что заткнись, Моу!

– Поженитесь, поженитесь… И такое бывает, я слышал… Ой, ай, тётя Келли…

Мама Келли умела схватить за ухо так, что сыпались искры из глаз. Сейчас Эль совсем не завидовала Тинару, хотя и была на него очень, просто ОЧЕНЬ зла.

Глава вторая. Рождение будущего императора

В главном дворце Таифа зажгли все свечи, отчего даже далеко за полночь было светло как днём. Чаши воскурили ещё при высоком солнце, поэтому императорская часть в сумерках уже напиталась благовониями так, что казалось: вот-вот весь дворец заклубится, оторвётся от земли и вознесётся с этим одуряющим дымом в чёрные небеса. Крики и суета из родового зала не долетали до главного императорского галл̀е, и здесь время словно застыло на месте, гася в дыму курильниц все звуки и движения. Придворные лекари и восторженно настроенные поэты, прочая шумная и помпезная публика – все сейчас стянулись на сторону императрицы. Ждали появления наследника.

Маленький служка, рыжий и лохматый, прятался за большой колонной, стараясь одновременно не попадаться на глаза и не пропустить ни малейшее движение императора. Юноша призывался служить во дворец из племени баров, самых великолепных лакеев на Таифе. Они рождались со всепоглощающей преданностью хозяину, отчего баров ещё щенками с большой охотой брали на службу в самые высокие покои. Клятва на крови связывала их с нанимателем на всю жизнь. Они, не раздумывая, бросались за хозяином в огонь и воду. И всегда боролись до конца, не беря в расчёт численное или силовое преимущество врага. Чем больше баров в услужении у дома, тем безопаснее внутренние покои. Во дворце в каждом зале держали по бару.

Сент, император Таифа, неподвижно сидел у окна, только подушечками пальцев гладил единственное украшение на узловатой фаланге. Массивный перстень из закрученного в замысловатый узор серебра венчал гладкий, пронзительно-белый тростниковый опал. Опустив голову, мужчина смотрел на едва заметный абрис лица – портрет, обозначенный штрихами на камне, и чувствовал, как в сердце опять и опять входит нож. Это было мучительно больно, но Сент не находил в себе сил снять и выбросить мучающий его перстень.

Дворец, окружённый садами и парками, высился вне досягаемости суетного шума города. Там, внизу, кипел Каракорум – экономическое и политическое ядро Таифа. От дворца кругами расходились вычурные особняки могущественных чиновников, перетекая в добротные дома признанных ремесленников, сходя к окраинам бедными лачугами. Служение и предательство, доблесть и интриги, показная роскошь и тяжёлый труд, изысканные яства и нищета… В семи кругах Каракорума всё это непрестанно двигалось, суетилось, волновалось и перемешивалось выкипающим супом.

Сент слышал, как прозвучали первые утренние колокола. На окраине города открыли ворота, и поток желающих попасть в столицу хлынул на её улицы, разбавляя внешний вид горожан нарядами деревенской периферии, наверняка надетыми специально для торжественного случая, но давно вышедшими из моды в императорской резиденции. В певучий стиль Каракорума вторгся непривычный уху говор провинций, который уже к вечеру растворится в непрестанном гуле истинной речи центра Таифа. Значит, тот, за кем несколько дней назад послали гонца, рано утром уже влился вместе с остальными путниками в тяжёлые входные ворота и вот-вот появится здесь.

Маленький бар встрепенулся. В глазах стало темно: внезапно на голову упала бесформенная тень от длинной накидки с капюшоном, и служка непроизвольно схватился обеими руками за своё горло. Дышать стало трудно, словно его сбили с ног и навалились на грудь. Верный бар задержал бы напавшего, вцепился зубами в глотку, боролся до конца…

Но он знал – внезапно появившийся человек был тем, кого в главном императорском галлѐ сегодня ждали. Тяжело дыша, бар поспешно опустился на колени. Его сковало необъяснимым ужасом. Лакей почувствовал мёртвый холодный воздух из инотени, и всё тело тут же онемело.

Шон из вайниров остановился напротив чёрного обсидианового трона. От незаметного, но точного движения с его головы слетела накидка, и Сент увидел острый взгляд, высокий нос, тонкие губы. Несмотря на то, что мужчина выглядел уже очень старым, и лицо его размылось за вуалью дряхлости, наброшенной временем, в нём всё ещё проступали отголоски мужественной красоты. Он склонился в почтительном полупоклоне, выждал официальную паузу. Но как только необходимое для высочайшего приветствия время закончилось, заговорил тоном абсолютно нелюбезным:

– Я видел, караван отправляется к западным границам. Ваше императорское величество посылает подарки королеве Тумалы? Жди беды.

Император сморщился от сухого, шелестящего голоса вошедшего, но сделал вид, что не заметил пренебрежения этикетом. С того самого момента, как невероятный старик предстал перед ним в издевательском поклоне, он больше не посмотрел в сторону гостя. Это был один из немногих его подданных на Таифе, от которого Сент зависел. И единственный, кого он боялся.

– А военные учения возобновляются с невиданным размахом по всей империи, – продолжил старец. – Слышал, что в этот раз мобилизация коснётся даже грумов… Как, интересно, вы их будете выковыривать из рудников и подземных пещер, где они чувствуют себя рыбами в воде уже несколько тысячелетий? Неужели вы так наивны, что верите в беззаветное стремление грумов к служению отечеству на поле брани?

Сент дёрнул густой бровью, исполосованной в фиолетовые разлёты, но опять промолчал, уставившись на свои руки. Там, где светился в бликах свечей тростниковый опал. Вновь стало невыносимо больно.

– Не всё сразу, колдун… У нас есть ещё время.

Человек, снискавший столь вольную аудиенцию у императора, негромко, но довольно рассмеялся. Дробный смех рассыпавшимся бисером застучал по всем самым тёмным углам огромного парадного галл̀е.

– Итак, в прошлый раз королева Тумалы получила в подарок свой собственный перстень. Очень… гхм… экзотическим способом. Что она получит на этот раз? Ставлю остаток своей почти исчерпавшей себя жизни, это – тончайшего и прочнейшего сплава броня.

– Зачем ты спрашиваешь, если знаешь, Шон, – устало сказал император.

– Так я прав? – вайнир деланно удивился. – Это, действительно, изящная, инкрустированная драгоценными камнями, но броня?

– Она скоро понадобится королеве, – негромко, но весомо произнёс император.

– Так я и знал, – старец дурашливо всплеснул руками. – Подарок с намёком! Да нет же, с каким намёком! Прямое предупреждение…

Он всё ещё стоял, и чувствовалось, что у него очень болят ноги, но гордость не даёт попросить позволения сесть. Сент промолчал, красноречиво намекая, что разговор дальше продолжать опасно. Но Шон из вайниров, даже заметив надвигающуюся бурю, нисколько не испугался:

– Ах, ваше величество! Простите старика за чрезмерную болтовню… Мне просто скучно.

– Ты следишь за моим величеством, Шон? – уже опасно ощерился Сент, и маленький бар за колонной на всякий случай распластался на полу, хотя твёрдо знал, что находится вне поля зрения императора. – Всё гораздо лучше, чем ты представляешь. Просто скоро начинается охотничий сезон, я уже чувствую этот зуд в себе и знаю, что королева тоже подвержена весеннему гону. Ей не помешает прочная экипировка для развлечений на природе. Я стараюсь быть любезным, только и всего.

– Охотничья броня? – Шон, забывшись, завалился на больную ногу, тут же с усилием выпрямился.

– Ничего удивительного. Чем ближе к Тумале, тем слабее становится тело и мягче характер. На границе с райской землёй возникает безудержное желание тратить жизнь на негу и веселье. От праздности размягчается характер, становится безвольным тело. Королеве просто необходимо усилить защиту.

– О! Ваше величество вынудило королеву отдать поселение дарнов, а потом сравняло его с землёй тогда, десять лет назад, чтобы они не впали в порок праздного мягкосердия…

Старец опять возвращался к опасной теме. Сент изо всех сил сдерживался, чтобы не позвать стражников. Он желал видеть голову Шона, отделённую от высохшего старческого тела. Тут же, не сходя с места. Но не мог отдать приказ. Тот механизм, что запустил старец своими колдовскими чарами, никто другой остановить бы не смог. Сент способен на вспышки гнева, и происходило это с ним непредсказуемо и часто, но он вовсе не был безумцем, который не в состоянии сдерживать себя. Император знал место и время, когда мог взорваться.

– Говорят, они почти не сопротивлялись, – Шон бросил быстрый взгляд на высочайшего собеседника и тут же уставился в дальнюю точку на тяжёлой портьере, словно увидел там нечто, важнее императорского ответа.

Сент промолчал, и тогда старик добавил:

– Они не умоляли, ваше величество. Не сопротивлялась. Только молча заслоняли собой женщин и детей. Но… Приказ, верно? Всех… Абсолютно всех… Никого не оставлять.

– Государственная необходимость, – скупой официальной нотой бросил Сент. – Тебе знакомо это понятие?

Шон кивнул. Казалось, он даже доволен произведённым эффектом. Хотя бы тем, что заставил императора Таифа ответить. В данном контексте это могло расцениваться почти как оправдание.

– Никто не выжил, – не унимался колдун. – Историки говорят, эта бойня – самая жестокая и несправедливая из всех, что когда-либо видел зверь Ниберу на этой стороне тени. Жертвенная бойня.

– Сказочники много чего говорят… Я знаю, у тебя личное отношение к произошедшему с поселением дарнов, но это уже случилось. Зачем ты вспоминаешь сейчас, Шон? Вот-вот произойдёт эпическое событие, толпящиеся возле родового зала поэты уже погрузили перья в чернильницы и ждут момента, который они готовы прославить в веках. Иди и ты сделать своё дело.

Шон ухмыльнулся.

– Прославить? Это будет история о принце, зачатом с помощью колдовства?

Император сделал негодующий жест рукой, словно навсегда перечёркивая только что сказанное. Но Шон не унимался:

– Сент, такие истории очень любят в народе и именно они остаются в веках. О гомункуле, внесённом в чрево императрицы способом, противным жизни, о монстре, которому суждено погрузить землю в хаос. Слышишь, император?

Шон сделал вид, что прислушался к наполненному столь любимым дымом Сента пространству, и даже приложил трясущуюся ладонь к бледному уху, вокруг которого обвисали жидкие седые пряди. Наверное, не стоило злить императора, но напоследок он не мог отказать себе в этом удовольствии. Скоро всё закончится…

– Слышишь? – продолжал колдун-вайнир. – Ты думаешь, шелестят крыльями летучие мыши? Нет, император, это ваши подданные уже перешёптываются о том, что конец света начнётся сегодня ночью. В тот момент, когда у государя империи Таифа, великого и бессмертного Сента, родится седьмой ребёнок и первый сын.

– Хватит, – твёрдо сказал Сент.

Император не повысил голос, откуда же взялось гулкое, громкое эхо, заставившее заплясать пламя множества свечей?

– Хватит этой пустой болтовни, – Сент хлопнул по чёрному дереву подлокотника трона. – Что ты мне ещё можешь сказать по делу?

– Единственное, что я могу вам сказать, – стариком быть плохо, – усмехнулся древний Шон. – Ваше императорское величие могло бы предложить мне присесть.

Он протянул вперёд руку, и Сент увидел, что скрюченные пальцы его мелко дрожат. Но великий император всё равно боялся древнего Шона. Неразумным, животным страхом. Тем, что за гранью жизни и смерти.

– Ты мне не нравишься, – сказал Сент. – При других обстоятельствах, я бы тебя сразу уничтожил. Так что просто поблагодари зверя Ниберу за свою счастливую судьбу и скажи, чего хочешь. В тот момент, когда появится наследник, ты получишь это. И надеюсь, больше мы никогда не встретимся, и мне не придётся выслушивать твою старческую болтовню… Говори, что хочешь за своё колдовство.

– В тот момент, когда появится наследник, ваша ненависть не будет иметь ровным счётом никакого значения, – глухо засмеялся тот. – В старости иссякают желания. Самое паршивое: когда ничего уже не хочется. Вы можете снова сделать меня молодым? Не отвечайте. Это риторический вопрос. Чего я хочу? Я в любом случае получу это, ваше императорское величество.

Голос его звучал издевательски, или показалось сквозь дурман дыма?

– Только без неожиданностей, – сказал Сент. – Ты же и сам знаешь: это моя земля, и, случись что, в Таифе ты не скроешься – ни по эту сторону мира, ни по иную.

– Я знаю, – казалось, Шон забавляется разговором, и это выводило императора из себя. Но дело касалось будущего империи, её наследника, поэтому Сент и сейчас сделал вид, что не заметил насмешливый тон.

Глаза Шона, утонувшие в мелкой и частой сети морщин, смотрели особенно остро.

– Мне пора, – сказал он, повернувшись к скривившемуся императору вполоборота. – По моим расчётам это великое событие произойдёт с минуты на минуту. И я знаю, куда идти. Не посылайте со мной сопровождающих, ваше величество.

Он направился к выходу, резко остановился, словно о чём-то вспомнил. Обернулся:

– Кстати, вы не хотите приветствовать своего долгожданного наследника в тот момент, когда он появится на свет?

Сент передёрнулся, лицо его исказила гримаса брезгливости.

– Упаси меня Ниберу! – глухо сказал Император. – Потом. Я обязательно посмотрю на него, но потом… Когда-нибудь…

Он закрыл глаза, вслушиваясь в звук удаляющихся шагов Шона. Далеко на горизонте мелькнул бледный луч, проникая сквозь окно, осветил лицо мужчины. Сухие губы, обезвоженные пергаментные щёки, словно в любой момент готовые с тихим шелестом порваться на обрывки. Сента мучила жажда. Неутолимая, вечная жажда, ради которой он готов на всё.

***

Многочасовая невыносимая боль сменялась умиротворением, всепоглощающим и нечеловеческим, как и испытываемые страдания. Халь могла подумать, что наконец-то в родильном покое зажгли курильницы с самым сильным опиумным настоем, если бы не была уверена, что Сент строго-настрого приказал убрать из женской половины все средства, имеющие хоть какой-то наркотический эффект. Плод не должен подвергаться ни малейшему воздействию. Обезболивающие лекарства тоже попали в этот список, и теперь императрица не имела никакого шанса на облегчение страданий, хотя даже самая ничтожная служанка во дворце могла рассчитывать на дозу средства в случае, если нужно облегчить боль.

В перерывах между схватками Халь вспоминала, как она добивалась внимания императора, и это оказалось совсем не просто. По большому секрету за пять перламутровых жемчужин очень юная, но пронырливая мойщица Сента открыла ей стратегическую тайну. Единственной слабостью императора, сводящей его с ума, были нежные розовые пятки.

Халь рискнула и поставила всё на это план. Жемчужины оставались последним сокровищем, наследством ушедших на ту сторону тени родителей. Она драла пятки жёсткой пемзой и втирала в них очень дорогую горькую желчь зверя Ниберу, добытую в пустыне Ошиаса. Ступни постоянно кровоточили, и больше всего на свете с тех пор Халь ненавидела ходить. Ей всё время хотелось лежать, подняв ноги на жёстких подушках, но тщательно продуманный план по вхождению во дворец требовал действий.

Халь знала, когда начнётся весенняя охота, и где именно будет проезжать его величество в погоне за добычей. Ещё за пять жемчужин она смогла пробиться сквозь невидимый, но неприступный кордон, который отрезал от всего мира императорскую охоту.

Императрица помнит пронизывающий холод изморози на выжженном за последний месяц лета подшёрстке степи. Ободранные ступни прошило резкой болью, когда она сняла туфли, поношенные, но ещё сохранившие видимость былой роскоши, и скинула чулки, перештопанные невидимыми швами. Ждать пришлось очень долго, и когда в уже полуденном нагревшемся воздухе раздались клики охотничьих рожков, Халь почти утратила способность искренне улыбаться. Она ненавидела выражение счастье, которое вмёрзлось в её лицо тем невероятно холодным утром.

Но сейчас, в перерыве между схватками, она улыбалась. Когда подумала, что младенец, который вот-вот должен родиться, может хоть немного походить на синга. В свою первую ночь после той охоты они остановились в переносной юрте у Торсинга, стратега Ошиаса, степного нома, и у него к тому времени уже родилось много сыновей. Тогда ещё совсем малышей, и все – гибкие и мягкие, как тигрята. С глазами-лодочками и нежными локонами, не успевшими вызреть в жёсткую чернёную гриву, которую взрослые синги заплетают во множество тугих кос. Малыши возились тёплой, сопящей кучей под их ногами, и его величество хмурился. Их крики и вопли доставляли Сенту беспокойство, но Тор делал вид, что не замечает лёгкого императорского недовольства. Несмотря на всю суровость и дикость степного народа, дети у них – святое, и сыновья Тора могли безнаказанно играть в ногах у отца, пока сами не забудутся здоровым сном усталости тут же, на шкурах, расстеленных на полу юрты.

И скоро Сент сдался, перестал обращать внимания на эту тигриную возню. Принял в себя походный уют сингов и уже смотрел только на Халь, вернее, на её младенческие розовые ступни. Ночь отсветами пламени плясала по его чётким, тогда ещё сохранившим юношескую округлую нежность щекам. А потом он взял Халь на руки и отнёс в ту часть юрты, которую определил Торсинг гостям на ночлег.

– Вы будете любить, меня, ваше величество? – робко спросила она его, и Сент хмыкнул что-то неразборчивое, при желании это можно было принять за утвердительный ответ.

Он целовал её ноги, долго, сначала вкрадчиво и нежно, потом поцелуи стали всё рванее и рванее, а дыхание сбивалось, и всё главное, к чему Халь шла так долго, произошло настолько быстро, что она не успела опомниться. В ту ночь под сопение маленьких сингов за перегородкой они зачали первую принцессу. Эта тщательно подготовленная случайность решила судьбу Халь как действующей императрицы.

Потом она рожала Сенту каждый год по принцессе, и он становился всё мрачнее и мрачнее, а последние два раза даже не пришёл взглянуть на новорождённых. Девочки получались здоровые и миленькие, император изначально распределил всех в жёны между кланами. Последняя, Далия, оказалась вообще лишней в государственной политике. Сенту нужен был только наследник, и Халь, раздирая рот в крике во время очередной схватки, молилась, чтобы тот, кто с муками пробирался на этот свет, оказался мальчиком.

Всю беременность предсказания менялись, противоречили одно другому. Пшеница, смоченная мочой Халь, прорастала быстрее ячменя, посаженного рядом, это предвещало появление принцессы. Но личный императорский лекарь Андрус утверждал, что будет наследник: соски налитой груди императрицы торчали кверху, чего не наблюдалось во всех её предыдущих беременностях.

Когда подошло время, слуги закрыли ставнями окна просторной комнаты. По всему полу расстелили охапки трав, их меняли ежедневно. И сейчас что-то прошелестело по сухому благоухающему ковру. Во внезапно наступившую тишину – передышку – вторгся слабый звук незнакомых шагов. За те часы, что Халь провела в родильном зале, она уже узнавала походку всех, кто хлопотал вокруг неё вторые сутки. Но появление ещё одной бестолковой повитухи оставило императрицу равнодушной. Толку-то, если они не могут облегчить боль или ускорить процесс. Она поняла, что во рту у неё уже давно пересохло, и на подушку протянулась густая клейкая слюна.

– Пить, – тихо сказала Халь. Приказ прозвучал как мольба, настолько голос был истощён и слаб.

– Нельзя, – звук скрипучий, будто в гортани у говорящего просыпалось полстакана песка. Но мужской. Халь удивилась и открыла глаза. – Вам нельзя сейчас пить, Ваше императорское величество.

Она чувствовала, что в глазах полопались сосуды. От этого, и ещё, наверное, от слабости, всё, что её окружало, плыло как в тумане. Но… Человек, который стоял перед ней… Он и знаком, и незнаком одновременно. Халь могла поклясться, что никогда раньше с ним не встречалась наяву, но, тем не менее, узнала его. Тёмный лорд из её снов. Только гораздо старше, чем в кошмарах или грёзах. Пришедший поклонился и протянул к пересохшим губам белоснежную салфетку, смоченную в сладком виноградном вине.

– Вот, – сказал знакомый незнакомец, наблюдая, как она с наслаждением втягивает в себя хмельную влагу с салфетки, и тут же отдёрнул руку:

– Хватит, ваше величество. Нам ещё предстоит поработать. Не нужно ничего лишнего в организме, и жидкости в том числе.

– Ты…

Наконец-то, Халь может разлепить ссохшиеся губы:

– Кто ты? Где все?

Голос еле слышен, в нём не осталось никакой силы.

– Я велел всем убираться отсюда, – кивнул вошедший. – Вы знаете меня, императрица Халь. Хотя мы с вами никогда не встречались…

Обескровленные, пергаментные щёки вдруг залились бледной краской, Халь попыталась закрыть лицо руками. Воспоминания вторглись в неё стыдным сладострастием.

– Я вижу, вы помните, – равнодушно кивнул Шон. – Наверное, это невозможно забыть.

– Тёмный лорд, – прошептала Халь. – Я не думала… Что же теперь…

Около года назад он начал приходить к ней в снах, как раз перед её последней беременностью. Но не дряхлым стариком, а черноволосым статным красавцем. Сначала долго, молча и пронзительно смотрел, потом брал руку и подносил к своему сочному рту. Губы склонялись к ней мягкие, тёплые, от этой пока ещё невесомой ласки по всему телу проходила сладкая судорога. Никто, кроме императора, не прикасался к Халь подобным образом, но Сент никогда не вызывал у неё такого глубокого трепета одним своим движением. Это тепло, и дрожь, и бесконечно клубящийся ком в горле – до слёз, до щемящей, бескрайней нежности – всё это были ощущения, совершенно незнакомые Халь, матери шестерых детей.

Несколько ночей прошло с его первого прихода, когда она сама осмелела, не в силах терпеть больше эту сладкую муку. Тогда, во сне, Халь приподнялась на носочки, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала. Он ответил. Сначала нежным дрожанием губ, затем прорвалось нетерпение, незнакомец укрыл её всю своим гибким телом, обернул собой, потянул вниз…

Являлись ли эти сновидения на самом деле изменой его величеству? Кто знает… Халь помнила утром, проснувшись, как вкусно пахла кожа её нереального возлюбленного, и от этих воспоминаний всё в ней пенилось лёгкими, волнующе покалывающими пузырьками. Она чувствовала и стыд, и сладость. После того, как Тёмный Лорд взял её во сне и перестал приходить, императрица одновременно обрадовалась и огорчилась. «Это всего лишь сон», – думала Халь, ощущая утреннюю, уже привычную тошноту, – «и я не сделала ничего ужасного, ведь над снами мы не властны».

Так она утешала себя в то время, но теперь, когда он наяву стоял перед ней, Халь запаниковала. А что, если… Этого не может быть, но …

Он словно тут же понял её опасения:

– Не волнуйтесь, императорское величество. В венах вашего сына будет течь кровь Сента… Сны – это всего лишь сны.

Она хотела сказать что-то ещё, может, признаться, что скучала и в глубине души очень ждала его, но тут всё тело ударило очередной схваткой изнутри, по пояснице чирканула тупая пила, продолжая свою прерванную ненадолго работу. Халь почувствовала, как расходятся тазовые кости и явно услышала треск. Он шёл снизу, заканчивался давлением на виски с внутренней стороны черепа, и никому, кроме неё самой, не был слышен.

Халь дёрнулась несколько раз, зажимая в себе крик, затем боль вышла за рамки, и она сипло закричала уже надорванным горлом. Не думая, как выглядит перед своим тайным любовником из сокровенных снов, Халь извивалась куском пергамента на открытом огне, шлёпалась по простыне, залитой родовыми водами и по̀том, хватала намокший, липкий шёлк руками, словно собираясь выдрать кусок ткани и затолкать в рот. Она уже не осознавала себя как личность, а только истекающим соком и кровью шматом мяса – визжащее нечто, которое неведомая сила выворачивает на неприглядную изнанку.

Шон бесстрастно подошёл к изножью постели, присел на корточки, чтобы увидеть низ огромного, трепещущего, как студень, живота. Пузырь только что прорвался, и прорезывалась головка. Колдун оставался внешне спокойный, но чувствовал, как его охватывает сверхъестественное волнение, то самое, перед лицом разверзающейся вечности, неподвластной для понимания ни одного физического существа. Он мог многое сверх того, что доступно простым смертным, но только автоматически, вычислив интуитивно алгоритм действий, не понимая причины, принципов, основ, которые приводят к ожидаемому результату.

Сейчас всё происходило неправильно. Плод шёл не затылком, а лбом, он разогнулся и упёрся в тазовую кость, уже даже не бился, замер, не пытаясь найти пути выхода. Дух Шона оказался слишком немощен, чтобы полноценно оплодотворить реальную материю. Он частично уничтожил у зародыша необходимую волю к жизни, и никто, кроме него самого, не смог бы сейчас помочь младенцу появиться на свет.

– Я здесь, не волнуйся, – сказал Шон сам себе и упёрся одной рукой в ходящий ходуном живот. Другой схватил крошечную, отчаянно пульсирующую голову, и осторожно подтолкнул младенца в правильном направлении. Эта голова вот-вот станет его, а Шону вовсе не нужны ни внутренние, ни внешние повреждения.

Он поступал несправедливо. И по отношению к этой несчастной, в сущности, обманутой им императрице Халь, и по отношению к младенцу, который изначально планировал родиться девочкой с совершенно самостоятельной, не имеющей никакого отношения к нему судьбой. Шон украл у неизвестной девочки, которой так никогда и не будет, если не жизнь, то судьбу – точно.

– Простите, – прошептал он. – Но я не могу сейчас исчезнуть.

Это было важно, важнее всех норм морали и нравственности, важнее понятий добра и зла, важнее истинного откровенного облика Ниберу, к которому он, возможно, никогда не сможет подступиться. Шон, а вернее, его глубинная сущность, стремилась встретиться с кем-то, он не знал ещё с кем, но точно понимал, что обязательно должен, а тот, второй, в этом потоке жизни безбожно опаздывал на встречу.

– Это предрешено, да, – опять прошептал Шон, принимая на ладонь горячего, ввинчивающегося в эту паршивую жизнь младенца.

Мальчик молчал, синел на глазах, и тогда Шон зубами схватился за тонкую живую трубочку, тянущуюся к чреву потерявшей сознание Халь. Он рванул всё ещё острыми клыками пуповину, заглотил её обрывок и замер, тяжело опустившись рядом с огромной постелью. Через несколько неизмеримо долгих секунд на лице новорождённого проступили признаки жизни, мертвенная синь растворялась сначала в бледно-белом, а затем стала наливаться розовым. Он дёрнулся, захлебнулся обжигающим внутренности сухим воздухом Таифа.

Раф, открыв ещё мутные, ничего не видящие глаза, истошно закричал от страха.

– Его высочество, наследный принц! – покатилось по всему дворцу, и в родовой зал хлынули акушерки, повитухи, первые придворные дамы, жёны министров – все те, кого вайнир Шон безжалостно выставил из родильных покоев.

Эта разноцветная, благоухающая толпа радостно ввалилась для того, чтобы тут же в ужасе замереть на пороге. Ещё колотились, весело повизгивая, задние ряды, но те, что попали в комнату первыми, увидели, как у подножья кровати, обречённо и неестественно свесив на грудь голову, сидит самый загадочный и страшный вайнир Таифа. Лицо у Шона было совершенно чёрное, так же, как и руки, на которых надрывался криком младенец. Изо рта колдуна к чреву новорождённого тянулась, извиваясь в бешеном нервном пульсе, пуповина, а сам великий и могучий только что навсегда ушёл на другую сторону тени.

Глава третья. Семь лет спустя. Коварный найм

Пятнадцатого июня седьмой день рождения его высочества Рафа, наследного принца Таифа, отметили со всеми полагающимися увеселительными традициями. Тысячи торжественных птиц ллибри выпустили на главной площади города. Очевидцы утверждали, что они на несколько минут полностью закрыли небо разноцветными крыльями, а в птичьей трели тонул даже гомон многочисленной толпы. Когда ллибри разлетелись умирать в истощённые степи Таифа, прямо на площади открыли бочонки с дармовым вином. Хоть и королевским, но из самых дешёвых, как после рассказывал грум Дэн, присутствующий в составе поздравительной делегации.

Детям бесплатно раздавали липкие яблоки в карамели, насаженные на палочки. Нагнали музыкантов и артистов, которые изображали ликование. На самом деле лицедеи с трудом подавляли в себе негодование, они не желали работать задаром, но не могли пойти против воли императора. Сент никогда не платил артистам, даже тем, кто выступал от его имени.

Тем не менее народ, подогретый пусть дрянным, но бесплатным вином, веселился от души всю ночь, и день после. А когда дармовое пойло закончилось, делегация грумов, уполномоченная поздравить его высочество наследного принца Рафа с семилетием, недосчиталась трёх своих представителей. Кто-то вспомнил, что видел (но неясно: наверное, от радости за венценосную особу, в глазах у грума всё плыло), как странные люди куда-то волокут бесчувственные тела. Причём похитители были одеты в штатское, но выражением лиц и повадками очень напоминали военных наймастов. У подземных гильдий на это неоднозначное подразделение имперской армии имелся не только зуб, но и особый нюх. Не иначе как вмешалось колдовство, заморочив головы вольнолюбивым грумам настолько, что они не распознали наймастов, своих старейших врагов. Или дармовое пойло было не столь просто, как могло показаться.

В общем, уже семнадцатого июня стратег центрального нома Кора отправил во дворец срочное сообщение о захвате в плен злостных уклонистов от военного призыва. Причём один из них являлся ни кем иным, как отпрыском главы серных грумов Генси Бернса, а также будущим родственником Хобана Фэнга, уважаемого начальника гильдии соляных. Министерство наказаний спустило в ном приказ: держать под стражей юного грума вплоть до особого распоряжения. Остальных двух, кстати, тоже.

***

Накануне дня рождения принца Рафа и коварного захвата подвыпивших грумов армейскими наймастами, в соляном грумгороде произошло событие, которое обещало стать эпохальным союзом двух гильдий. Старшая дочь начальника соляных Риз Фэнг собралась замуж.

Горячие чувства между ней и Эро, младшим сыном серной гильдии, вспыхнули внезапно и при очень романтических обстоятельствах.

В один прекрасный день (который изначально вовсе не казался таковым) Риз Фэнг, прогуливаясь в задумчивом настроении по любимому кристальному саду, потеряла бдительность. Она не заметила, как пара чёрных круглых глаз, опушённых мохнатыми белыми ресницами, неотрывно сопровождает её на прогулке. Кимур, хищный кошак подземелья, наметил себе аппетитную Риз в качестве ужина.

Когда он взметнулся стремительной молнией к потолку пещеры, Риз поняла, что уже не успеет ни убежать, ни закричать, и только в ужасе закрыла глаза. И в этот момент раздался грохот, от которого у грумки тут же заложило уши. Когда она подняла взгляд, кимур лежал на земле, подёргиваясь в предсмертной судороге. Вокруг с тонким треском осыпались кристаллики чудесных цветов, а у входа в пещеру стоял незнакомый грум с дымящейся трубкой. Риз, ещё не оправившись от ужаса, тем не менее, отметила, что он молод, по-грумьему статен и… красив.

– Вы в порядке? – незнакомец тут же оказался около неё.

Риз посмотрела на мёртвого кошака и с удивлением произнесла:

– Как он вообще попал сюда? Кимуры никогда не забредают в жилой район, даже случайно.

Отважный грум виновато пожал плечами:

– Наверное, крался за мной от самого входа в грумгород.

Он пнул неподвижное тело зверя явно новым кожаным сапогом.

– Получается, что вы – мой спаситель? – уже кокетливо спросила Риз. А сама подумала: «Как это романтично!».

– Что вы! – не менее кокетливо ответил незнакомец, а сам подумал: «А то!».

Риз потупилась, пряча в капюшоне глаза, которые предательски полыхнули неподдельным интересом. Кожа незнакомца отливала медью. Кажется… Кажется, этот грум – серный.

– Предполагаю, что имею честь видеть перед собой несравненную Риз Фэнг?

Юноша галантно поклонился. Ризи кивнула, не удивившись, что серному известно имя. Грумок её возраста не наблюдалось на несколько земель в округе. Они вообще были наперечёт. Списком с портретами располагали во всех гильдиях.

– А вы? – спросила в свою очередь она.

– А я – Эро Бернс, – грум неловко улыбнулся. – Серный.

Надо заметить, что он уже несколько минут чувствовал какое-то странное стеснение в груди. Эро прибыл в дружественную гильдию по поручению отца. Совсем недавно серные закончили строительство небольшого заводика, который успел выпустить экспериментальную партию взрывающегося порошка. Наследник предприятий Бернсов явился в гильдию Фэнгов с деловым настроем и предложением об обмене взрывпорошка на соль и никак не рассчитывал на романтическое приключение.

– Здесь красиво, – не отрывая взгляда от Риз, смущённо произнёс он. – Так ярко и разноцветно…

Ризи немного удивилась, посмотрела на белые кристаллы, заполнившее все пространство, на стены пещеры. Разноцветного там не было вообще ничего, разве что светло-тёмные слои, выделявшиеся на стенах, делали пещеру такой мило-полосатой.

– Это слои, – объяснила она ему. – Папа говорит, что рождение пещеры началось двести пятьдесят миллионов лет назад. Здесь, на этом самом месте, древние моря возникали и высыхали. Поэтому светлые и тёмные кольца чередуются между собой.

– Как кольца на срубе дерева? – все ещё впиваясь в лицо Риз взглядом, спросил Эро.

– Про деревья я мало знаю, – с милой улыбкой она пожала плечами. – Вижу их очень редко. А здесь светлые полосы – это времена постоянного климата, а тёмные – его перепады.

– А узоры на потолках… Их же можно рассматривать вечно, – задумчиво произнёс грум, но переводить навечно взгляд на узоры не спешил.

Риз почувствовала этот его взгляд на своём лице и ещё больше вжалась в капюшон. Её пухлые пальчики непроизвольно и рассеянно забегали по приятно колючему цветку недавно распустившегося кристалла. Незнакомый грум, отчаянно желтея, накрыл её руку своей. И Ризи… не отняла её. Просто стала задумчиво разглядывать давным-давно знакомые ей узоры на потолке. За разглядыванием узоров прошла минута, ещё одна… От Эро пахло серой и приключениями. Немного дымом и сильно – защищённостью.

Риз опомнилась.

– Если вы направляетесь в главный дом соляного города, то нужно идти вон по тому широкому туннелю всё время прямо, пока не дойдёте до большого перекрёстка. Там ещё будет огромная слюдяная колонна, вы её ни с чем не перепутаете. От колонны направо, пройдёте ещё один туннель, уже покороче и поменьше, и сразу увидите большую поляну. Там вход в главный дом. Но, думаю, вас будут встречать, если прибыли по делу.

Она отняла руку.

– А вы? – только и успел спросить он.

– А мне – в другую сторону, – загадочно ответила Риз.

Насколько позволяла её пышная фигура, она изящно и летуче направилась к невидимому из-за «леса» входу в тайный тоннель.

А затем события приобрели стремительный оборот. Так как партия без сомнения являлась очень удачной для обеих сторон, родители тут же и сговорились. Оставалось только назначить дату к тому моменту, когда счастливый Эро Бернс, пообещав невесте привезти кучу подарков из столицы, отправился в Каракорум поздравлять принца с седьмым днём рождения и пропал прямо с главной площади практически на глазах у всей грумьей делегации.

***

– Не-е-ет, – Риз отодвинула пухлой рукой кружку с какао, которой Эль водила прямо у неё перед носом. Зарёванные глаза неслучившейся невесты превратились в две щёлочки, к правой щеке прилипло перо от подушки, уткнувшись в которую Риз провела последние несколько часов.

Эль отставила в сторону кружку и судорожно решала, что ещё она может предпринять для прекращения этого водопада слёз. «Если Риз сейчас не перестанет, то зальёт весь штрек и устроит новое солёное озеро», – подумала она озабоченно. – «Тогда уже свадьбе точно не бывать. Кому в хозяйстве нужна жена, которая в любой момент может устроить потоп своими рыданиями?».

Она и жалела Риз, и давилась от смеха, представляя грумгород, затопленный её слезами. С одной стороны, это могло оказаться даже забавным – они бы назвали озеро «Слёзы несостоявшейся невесты» или просто «Слёзы Риз», передвигались бы по нему на лодках и ловили уже засоленную рыбу.

– Какао, Риз, – сказала Эль на тот случай, если сестра не могла почуять великолепный шоколадный аромат заложенным от плача носом. – Сладкое какао с молоком.

Риз уже два раза отвергла бесценный продукт, который Келли выдала Эль в количестве одной кружки специально для этого случая. А Эль была строго-настрого предписана к утешению Риз, поэтому сдаваться не собиралась.

Она пустила в ход последнее известное ей средство от печали. Села рядом с Риз и крепко обняла её пухлое тело. Сквозь плотные перчатки Эль не могла чувствовать, как Риз вспотела, пока предавалась безудержному горю, но щека, которой девочка прижалась к заплаканному лицу сестры, тут же стала влажной от чужих слёз. Она провела перчаткой по льняным волосам Риз и сказала:

– Если ты будешь плакать, ничего не изменится.

Риз икнула от досады:

– А что я могу сделать? Что я ещё могу сделать? Все говорят, что скоро война… И Эро… там… Умирает, истекая кровью… На земле… Просит пить…

Она закрыла лицо ладонями, и её плечи затряслись в новом приступе рыданий.

– Пока нам неизвестно ни о каком объявлении войны, – Эль, не ожидавшая от Риз настолько буйной фантазии, удивилась. – И папа сейчас решает, как Эро вызволить, и грумы из других гильдий собрались. Серные Бернсы, конечно, приехали. Генси с Дорой, родители Эро, и меловые здесь. Кажется, рыжий Ёрки из медных тоже должен был, я слышала. Они обязательно что-нибудь придумают, Риз.

– Правда? – Риз прекратила плакать и подняла на Эль засветившиеся надеждой глаза.

– Конечно! – обрадовалась Эль. – Ещё как!

– А тогда ты…

Риз не успела закончить фразу, а Эль уже поняла, что погорячилась. И точно:

– Не могла бы ты подслушать их разговор?

Вот как чувствовала Эль: доброта её погубит.

Если поймают за столь низким делом, как подслушивание, позора не оберёшься. Но Риз явно собирает силы на новую истерику: брови нахмурились, лицо сморщилось, губы завибрировали.

– О да, – с печальной готовностью произнесла Эль, – я, конечно, схожу…

Она выскользнула из комнаты. Тихонько прокралась по большому кристальному коридору, подошла к кабинету Хобана, замерла за одной из соляных колонн, подпирающих вход. Эль по многолетнему опыту знала, что здесь прекрасно слышны все разговоры из кабинета даже при закрытой двери.

– Что мы знаем про этих наглых воров-наймастов? – отец ревел раненым зверем, заглушая всех остальных.

– Мы имели с ними дело, – гораздо тише Хобана ответил меловой Дондар. – Они покупают у нас мел.

Сын начальника меловых – бледный, худой, очень высокий. Его Эль знала с младенчества, её и Риз заставляли играть с маленьким Дондаром, который чуть что падал на землю и начинал рыдать, пуская сопли и слюни.

– Зачем им покупать у вас мел? – удивлённо спросил незнакомый Эль голос.

– При чём тут мел?! – опять взревел отец. – Где они, выворотник случись, закрыли Фая, Уто и моего будущего зятя Эро, я вас спрашиваю?

– Мел, – приосанился Дондар, который, несомненно, был горд проявленным к нему интересом. Это очень по-грумьему: трагедия трагедией, а дело – своим чередом. – Он всем нужен.

– Иди ты в пень солёный со своим мелом! – уже совсем грубо закричал Хобан. – Нам пленников нужно найти!

– И дорого они у вас мел покупают? – другой деловитый голос обратился к Дондару.

– Не сказать, чтобы… – начал меловой, но тут раздался очень громкий стук, а затем – не менее громкий треск.

«Отец стол развалил», – подумала Эль.

На какое-то время в кабинете воцарилось молчание, затем Хобан, довольный произведённым эффектом, сказал уже спокойно:

– И как вы с ними связываетесь?

– Через Турниковый туннель. Оставляем там мел, забираем плату.

– А всё-таки.... Хорошо они пла… – любопытный голос не унимался, невзирая на кулак Хобана, которым тот только что развалил стол из окаменевшего до состояния гранита солончака.

– Это коммерческая тайна, – торопливо и практически шёпотом ответил Дондар.

– Турниковый туннель… – Хобан расстроился ещё больше, хотя казалось, дальше уже некуда. – Это же черт знает где.

– А зачем нам Турниковый туннель? – Эль узнала любопытный голос. Кажется, это был рыжий Ёрки из медной гильдии.

– Нам совсем не нужен Турниковый туннель, – вполне спокойно ответил отец. – Причём он тут вообще?

– Только что сказали, – Ёрки не унимался.

Эль подумала, лучше бы ему сейчас ничего не говорить.

– Кто сказал? – удивился Хобан.

– Вы.

До Эль донёсся неразборчивый гул. Присутствующие выясняли, кто, когда и зачем сказал про Турниковый туннель. Если много грумов из разных гильдий собираются в одном месте, мероприятие заканчивается полной неразберихой.

– А зачем наймастам действовать настолько нечестным способом? – спросил кто-то.

– Так мы официальному приказу не подчинились… – вздохнула Келли. – Уже пять лет, как игнорируем все их сборы. В грумгородах они нас достать не могут, поэтому ждут, когда наши ребята в верхний город выйдут.

– Мы подписали соглашение сто лет назад, – сказал Хобан. – Военные не трогают грумов, а за это мы каждый год отдаём десятину товара на нужды армии. Этот приказ о всеобщей мобилизации – незаконный. А военные – жульё. Соль у нас регулярно берут и ещё самых работоспособных членов гильдии от дела отрывают. Работать-то кто будет?

– У нас тоже руду берут бесплатно, – добавил возмущённо рыжий Ёрки. – И свой указ на штольню присобачили. До сих пор там висит, хотя и позеленел уже весь. А вот как вы умудряетесь мел военным продавать?

Вопрос явно адресовался меловому Дондару и прозвучал с немалой долей подозрения.

– Это сверх нормы, – ответил тот. – Десятину простого продукта мы и так отдаём.

Он замялся, но дело принимало нешуточный оборот, поэтому Дондар нехотя объяснил:

– Платят они за минералиум.

– Иди твою в соль рассыпанную, – выругался Хобан. – Я чувствовал, дело нечистое. Вы же объявили, что запасы минералиума в ваших рудниках исчерпаны?

– Это недавно открытое месторождение. Там мало. Поэтому – дорого, – объяснил Дондар. – А им сейчас нужно много. Больше даже, чем у нас есть.

Минералиум, редкий сорт мела, обладал свойствами, ускоряющими погружение в предсказательный транс имперских вайниров-шаманов.

– Война, – вдруг произнесла Келли. Это было то, о чём все думали, но не решались сказать вслух. – Будет война с Тумалой.

Повисла недолгая, но тяжёлая пауза, которую разорвал заботливый рык Хобана.

– Как там Ризи?

– Плачет, – вздохнула Келли. – Никак не успокоится.

– Значит так, – Хобан начал торопливо развивать свою мысль. Он совершенно не переносил, когда кто-то из его женщин плакал. – Я иду с Дондаром до меловых штолен, там спрячемся за товаром, который меловые привезут наймастам, а когда эти жулики придут его забирать, мы их схватим. И потребуем, чтобы нам в обмен на них выдали наших парней.

– Есть две проблемы, – в стройный план отца вмешался Дондар.

– Это ещё какие? – голос Хобана казался удивлённым.

– Во-первых, нам против военных не выстоять. Они нас скрутят на раз-два…

– Это да, – отец задумался, Эль представила, как он растерянно скребёт пятерней бороду. – Возможен и такой вариант. Но мы попробуем. А вторая?

Дондар поёрзал, потом нехотя произнёс:

– Ну, вы же знаете, чем всегда заканчиваются ваши встречи с отцом…

– О! У него ещё живы те два бочонка, которые мы оставили на следующий раз?

Видимо, Дондар кивнул, потому что голос Хобана стал заметно жизнерадостнее:

– Неужели, я не откажусь от доброй выпивки ради счастья дочери?

Что-то недоверчиво пробурчала Келли. Тут же в разговор вклинился неугомонный медный Ёрки:

– Вы про первую проблему-то не забудьте…

Потом все собравшиеся заговорили разом, и Эль в этом шуме вообще перестала разбирать что-либо. Пока до сих пор молчавший Генси Бернс, начальник гильдии серных, не произнёс тихо, но внушительно:

– Эро – мой сын, но… Обстановка напряжена до предела. Не играй с огнём, Хобан. Вспомни дарнов…

После этих негромких слов на всех присутствующих в одно мгновение упало предчувствие настоящей трагедии. Грумья отвага, основанная на убеждении, что под землёй они все в безопасности от глаз, ушей и рук императора, столкнулась с угрозой, ещё не совсем понятной и осязаемой, но уже нависшей над ними. То, что приближалось, должно вот-вот случиться.

***

Небольшой, но неплохо вооружённый конный отряд королевских наймастов появился у главной штольни соляного грумгорода ещё задолго до того, как солнце собралось садиться. Они расположились вокруг центральных ворот, украшенных большим гербом соляных – скрученным из проволоки мешком, тугим, плотно завязанным под самый верх. Мешок символизировал одновременно процветание ремесла и полноту жизни солеваров.

Люди, облачённые в тёмно-серые кожаные доспехи со знаком императора на плечах, действовали пока ещё отстранённо-вежливо – не торопясь, расседлали коней, так же враскачку напоили их и принялись деловито сооружать остовы походных палаток. Связывали деревянные решётки, натягивали на них сверху войлок. Они переговаривались между собой громко, но в голосах не слышалось агрессии. Наймасты хоть и красноречиво, всё-таки ждали приглашения.

Грумы следили за тем, как пришельцы разворачивают лагерь, с напряжённым недовольством. Разведчики, которых они посылали наверх, возвращались с тревожными новостями.

– Бары, – прошипел медный Ёрки Хобану. – У них целая свора баров. Дело плохо.

– Эти холуи дерутся до последней капли крови, – кивнул долговязый Дондар. – Если кто-то берёт их на переговоры, значит, демонстрирует, что ему нужна капитуляция без условий. Иначе – смерть одной из сторон. Бар, начав драку, никогда не остановится…

– Твою ж соль в кочерыжку, – Хобан не испугался, но почувствовал досаду.

Он злился на себя. Нужно было опередить наймастов и начать переговоры на их территории. Не здесь, не в опасной близости грумгорода. Дети, женщины, старики, рабочие-трудяги – его народ, за жизнь и благополучие которого начальник соляной гильдии нёс ответственность. Потянуло ноющей болью с левой стороны груди.

– Придётся соблюдать все возможные политесы… Ладно…

Начальник соляных махнул рукой. В его взгляде не читалось паники, только упрямство, и Келли, с хорошо скрываемой тревогой ожидающая решения мужа, подумала, что Хобан похож одновременно на наивного ребёнка и игрока, выложившего на свой страх и риск краплёные карты.

– Вариантов сейчас всё равно не осталось… Примем, как положено. Может, обойдётся…

Глава четвёртая. Появление Илора из Иль Инича

Декан императорского отряда наймастов был статен и потрясающе красив. Тонкие черты лица, пронзительно голубые глаза, высокий чистый лоб – принадлежность к аристократическому роду не мог скрыть ни походный, въевшийся в кожу коричнево-серый загар, ни военная стрижка на скорую руку, ни старый шрам, перерезавший щёку наискось, отчего казалось, что наймаст всё время криво – только левым углом рта – улыбается.

Таких отпрысков благородных семейств, которых нищета загнала в самые неподходящие места, сейчас можно встретить в любом краю Таифа. Знаменитые дома рушились с ужасающей скоростью и в большом количестве. Если когда-то наследников разорившихся родов старались пристроить при императоре, то теперь тёплых мест при дворе на всех не хватало.

Илор Илинич, декан имперского отряда для специальных назначений, действительно происходил родом из северного округа Иль Инич и являлся последним сыном разорившегося высокого дома, когда-то владевшего всеми этими землями. Фамильный герб, на котором всё ещё присутствовала гроздь винограда, напоминал о самых плодоносных в округе плантациях, но наступившая несколько десятилетий назад засуха истребила всё, что могло цвести и зеленеть. У Ильиничей не осталось ничего, кроме многочисленных титулов. О прошлой роскоши уже не вспоминали даже в легендах, и Илора с самого рождения определили на службу.

«Имеет честь быть приписанным к императорскому военному подразделению». Так говорилось в официальных бумагах, с которыми семилетний мальчик отправился в кадетский корпус. На самом деле еле сводящая концы с концами семья просто продала его на пушечное мясо. Породистое и очень красивое мясо, которое благородная мама к тому же успела обучить игре на флейте и посеяла в юной душе совершенно бестолковую любовь к древней поэзии. Он не помнил её лица, только нежный голос, повторяющий «Тонкий свет в ладонях моря». И невероятно длинные пальцы в перчатках плотного ажура, которыми она отдирала его от себя, когда за Илором приехали из подразделения.

Эти навыки – флейта и любовь к тонкой поэзии – оказались не только ненужными, но даже вредными, поскольку при столкновении с реальностью раздвоили сознание Илинича. В кадетском корпусе его отучили писаться в штанишки, отшлифовали тело, довели боевые навыки до автоматизма и вколотили устав, а к окончанию учёбы Илинич уже раз и навсегда поставил непроницаемую перегородку между двумя своими личностями. Илор-«хлебай дерьмо» и Илор-«тонкий свет» никогда не пересекались и даже не были знакомы между собой, но одно их объединяло: ненависть. К двадцатилетию Илор уже успел зарекомендовать себя в составе отряда, отправленного на подавление череды бунтов и восстаний, случившихся в неурожайный год на пострадавших территориях. И ещё в одном мероприятии, том, которое не следовало упоминать даже в виде намёка.

В ходе последнего его и заметили, а когда в столице решили расширить управление особых назначений, взяли на повышение. Это сделало жизнь Илора гораздо легче физически, но так и не смогло утихомирить ненасытного зверя ненависти, зародившегося в нём с первой оплеухи, полученной много лет назад на задворках кадетской казармы. Илор лежал на жёсткой, подстриженной армейским ёжиком траве, размазывал по подбородку кровь из разбитой губы вперемешку со слюнями, соплями и слезами, и тихо шептал:

«Тонкий свет в ладонях моря…».

И волны моря, которое Илор никогда не видел, уносили его прочь от этого вонючего и жестокого места. Далеко, далеко, далеко… Сознание мальчика раскололось на две жизни, одна осталась лежать на жёсткой траве, вторая – уплыла в дивный мир, где никто никогда не посмеет обижать его.

Сейчас Илор-«тонкий свет» в сопровождении двух баров шёл на назначенные переговоры, с удовольствием отмечая странную красоту грумгорода. Того, кто впервые попал в кристаллические пещеры, соединённые не менее живописными искусственными туннелями, зрелище завораживало. Ощущение хрупкости и в то же время вековой окаменелой незыблемости вызывали монолитные серые глыбы, на которых мелким, острым бисером тонко расцветали побеги кристаллов. На головокружительной высоте, почти недоступной для человеческого глаза, брали своё начало гирлянды спускающихся вниз сосулек всех размеров и форм. Некоторые напоминали бахрому – такие тонкие и частые, некоторые – зубы огромных животных.

Илор ожидал, что соль будет скрипеть под тяжёлыми походными сапогами, но дорожки были ухожены и профессионально накатаны, потому что ничего под сапогами не скрипело и шагалось легко. И дышалось… Дышалось в царстве соли просто великолепно. Это, с одной стороны, оказалось приятным бонусом, а с другой – непозволительно расслабляло.

Закончился очередной коридор, и перед Илором возникла огромная, переливающаяся всеми оттенками белого пещера, торжественностью не уступающая, пожалуй, ни одному залу дворца Каракорума. Бары вытянулись в струну, почуяв возникшее напряжение. Навстречу императорским посланникам вышла делегация верховных грумов.

Илор узнал Генси Бернса. Буквально накануне он ещё раз просмотрел все портреты в свитке бароната. Рядом с начальником серных стоял хозяин соляных копий, даже не стараясь придать лицу приветливое выражение. С Фэнгом декану Илиничу уже приходилось сталкиваться. Хобан при необходимости представлял в штабе все гильдии рудокопов, и пару раз они крепко сцепились по поводу увеличения поставок сырья для военных нужд. Отношения между ними никто не мог назвать тёплыми, но личной ненависти друг к другу они не испытывали.

Хобан издалека заметил характерную зловещую усмешку декана и тоже сразу узнал его. Не сказать, чтобы он совсем успокоился, увидев эту кривую физиономию, но на душе стало немного легче. «Знакомое зло лучше незнакомого добра», – так подумал Хобан.

Он сделал ещё один шаг навстречу Илору, судорожно вспоминая, как этого чёртового наймаста зовут, и поклонился:

– Приветствую, декан, тебя и твоих…

Косой взгляд в сторону баров, и начальник соляной гильдии не сдержался от колкости:

– И твоих псов…

В отличие от настоящих собак, бары прекрасно понимали, что сейчас он их пытается оскорбить. Но это были армейские, сверхвышколенные слуги, поэтому ни один нерв не дрогнул на их клубящихся пушистой рыжей порослью лицах. Илор поклонился в ответ и сделал знак своим бодигардам. Бары опустились на колени, смиренно прижимая ладони к плечам. Наймасты продемонстрировали готовность к сотрудничеству.

– В обеденном зале накрыли большой стол, – проявил ответную любезность Хобан. – Обедать… Не желаете?

Илор оглянулся по сторонам. Пещера просматривалась во все части света, но звуки поглощались стенами, она казалась вполне пригодной для разговора, с которым наймаст сюда и пришёл.

– С удовольствием, – сказал Илор. – Только чуть позже. Что ты скажешь, Хобан Фэнг, если мы с тобой и серным Бернсом сначала с глазу на глаз перетрём кое-что, не сходя с этого места? Кажется, здесь нет посторонних ушей…

Хобан оглянулся на Генси, тот кивнул.

– Ладно, – ответил Фэнг. – Валяй… Что короне понадобилось от бедной, но гордой гильдии грумов?

Илор тоже посмотрел на серного и обратился уже к нему:

– Генси Бернс, ты понимаешь, что происходит, не так ли?

Тот слабо кашлянул, прочищая перехватившее горло:

– Вы незаконно арестовали моего сына. Мы с вами прекрасно понимаем, что грум не проживёт на открытой поверхности, а тем более – в армейских условиях, больше года. Верная смерть…

– Хо! – Илор, кажется, на самом деле развеселился. – Незаконно? Приказ о найме его и ещё пары сотен грумов призывного возраста вышел два года назад…

– Чушь! – не выдержал Хобан. – Вы не могли выпустить приказ без данных на наших ребят. Мы вам списки не давали, откуда они у вас взялись?

– Подожди, – кажется, Генси знал что-то, неизвестное начальнику соляных.

Он мрачно посмотрел на всё ещё стоящих на коленях баров и обратился к Илору:

– Ладно, похищение и шантаж – это фирменный стиль имперских служб Таифа. Но вы даже не стали ждать, пока мы придём выяснять отношения, а пожаловали сюда. Значит, то, что вам нужно, очень важное и секретное, так?

Илор посмотрел на него с парадоксальной смесью насмешки и уважения:

– С вами приятно иметь дело, Генси Бернс…

– Не могу того же сказать о вас, – ответил Генси всё ещё вежливым тоном. – Итак?

– Завод… Один маленький, незаметный такой заводик. Где серу перетирают во взрывающийся порошок.

Генси вскинулся.

– Не делайте удивлённое лицо. Неужели вы так наивны, что думали, император не узнает? Вопреки всем договорённостям о запрете грумам заниматься переработкой сырья, вы создаёте невиданное до сей поры оружие. Считаете всех вокруг беспросветными глупцами?

Начальник серных молчал. Он выглядел абсолютно раздавленным. Илор качнулся с носка на пятку, подчёркивая этим движением свой триумф.

– В общем, я меняю вашего сына и двух оболтусов, захваченных с ним за компанию, на передачу нам производственных мощностей и учёных, которые занимались разработками. В любом случае, вы провернули это дело незаконно, и мы рано или поздно найдём ваше производство. Перевернём все штольни, штреки, пещеры, туннели и … что там у вас ещё?.. И найдём. Давайте сократим друг другу время и силы. Сделаем всё тихо и ко взаимному удовольствию. Кстати, Хобан, вы как представитель всех гильдий были в курсе?

Хобан хмыкнул что-то неразборчивое. Он казался огорошенным не меньше серного.

– Если это правда, вы понимаете, чем грозит вам лично и союзу гильдий преступление против императорского указа?

– Жульё – ответил Хобан.

– От жулья слышу – парировал Илор. – В общем, Бернс, готовьте ваше производство к вывозу. Недели хватит?

Он сцепил пальцы и с удовольствием хрустнул ими.

– Вы говорили что-то про обед, досточтимый Хобан?

– Жульё, – кажется, Фэнга заело. Он рыкнул, освобождая колом вставшее поперёк горла слово. – Но обедом вас придётся кормить…

Он посмотрел на серного. Генси Бернс застыл на месте, словно каменное изваяние. «Приблизительно так они сломали алмазных, железных и серебряных», – подумал Хобан Фэнг. Эти гильдии давно откололись от союза, и промыслы полностью находились под влиянием Империи. – «Начали с самых значимых, а теперь пытаются прибрать к рукам все остальные».

– У каждого из нас есть болевая точка, на которую они могут надавить, – шепнул он старому другу, пытаясь вывести из ступора.

Но от этой проходной фразы неожиданно передёрнуло его самого. Император Таифа медленно, но верно забирал под контроль единственное, чем он не мог управлять. И оно мешалось у него в буквальном смысле слова под ногами – подземные рудники. А выискивать болевые точки и давить на них… В этом император – непревзойдённый мастер.

***

Задание не предвещало больше ничего неожиданного или интересного в этот день. Наймасту оставалось только, пользуясь случаем, пообедать у грумов (Илор не мог отказать себе в забытой семейной трапезе), вернуться наверх, снять мягкую осаду. Затем доложить куда надо, что неприятностей при конфискации нелегального производства не будет. Всё пройдёт тихо. Он видел степень потрясения Бернса и понимал ещё раньше самого начальника гильдии, что тот абсолютно сломан. Илор проворачивал уже не одну подобную операцию и всегда безошибочно мог определить, когда «клиент дозрел».

Эти жалкие гильдии цепляются всеми возможными способами за свой суверенитет в политике и экономике Таифа. Только как прежде, уже не будет.

Илор Илинич думал обо всём этом, с удовольствием разглядывая деликатесы грумов, которые появлялись перед ним на большом, явно семейном столе. До тех пор, пока…

– Это моя семья, – нехотя процедил сквозь зубы Хобан Фэнг, указывая на трёх вошедших грумок. – Жена – Келли, и наследницы – Риз и Эль.

По этикету он обязан представить свою семью наймасту, имеющему императорскую печать, дабы показать благонадёжность и открытость. «Пусть ему и совсем не хочется этого делать, но пришлось», – с садистским удовольствием подумал Илор. Хобан, в частности, и все грумы в целом вызывали у него глухое, тщательно скрываемое раздражение. Эти льняные волосы, пепельная кожа, отливающая синевой в проблесках кристаллов соли… Он привстал, чтобы поклониться семье Хобана, а затем поднял глаза…

Перед ними стояли, ожидаемо, две пепельно-льняные грумки. А вот третья, самая молодая, совсем ещё девочка… Она пыталась прятаться за спинами старших, но живые, весёлые глаза горели таким любопытством, что невозможно не заметить этот свет. Казалось, он пробивал насквозь большой обеденный зал, вылетал в окно и долго-долго плутал по далёким туннелям, пока не скрывался в темноте неизвестных территорий.

Когда Илинич увидел эту девушку, его ненависть цепным псом сорвалась с привязи, круша перегородку между «хлебай дерьмо» и «тонким светом», и устремилась к младшей наследнице Фэнгов. Илор схватил сбесившуюся не ко времени ненависть в самый последний момент за конец оборвавшейся цепи. Он почти физически почувствовал, как руки обожгло напряжённым железом.

Какая наследница, каких, к чёрту, Фэнгов? Илор Илинич пятнадцать лет назад участвовал в той самой операции. Он видел дарнов, о, да! Он убил много дарнов…

Ненависть, корябающая его изнутри долгие годы, не находя выхода, наконец-то увидела свою цель. Девушка казалась бледноватой, вытянутой вверх и хрупкой, как тростинка. У неё были детские круглые глаза и нежный срез скул. Бело-серое муслиновое платье в пол без всяких украшений – праздничная одежда грумок (обычно они носили плотные штаны и просторные рубахи, ничем не отличаясь от своих мужчин) висело на Эль, словно сшитое не по размеру. Хотя Илор видел, что оно тщательно подогнано по фигуре. Фамильный признак дарнов – невероятно длинные пальцы – схвачены в плотные коричнево-серые перчатки, туго затянутые на хрупких, синеватых запястьях, но декану имперского отряда для специальных назначений достаточно было просто увидеть непропорционально вытянутую на фалангах форму, чтобы понять, кто перед ним. Он улыбнулся Эль так, что ей стало не по себе, торопливо вскочил с места и вдруг очутился совсем рядом.

– О, – сказал наймаст, как бы ненароком опуская ладонь на перчатку Эль. – Ваша младшая дочь просто непревзойдённая красавица.

Эль удивилась, когда поняла, что его пальцы настойчиво давят на руку. Шатен более чем непристойно прощупывал её сквозь перчатку. Девушке показалось, что под кожу заползли тысячи крохотных муравьёв.

– Как интересно, – не переставая перекашиваться своей зловещей улыбкой, произнёс он. – Как здесь становится интересно…

Что-то и в этой фразе, и в его голосе переливалось непонятное и страшное. Девушка умоляюще посмотрела на Хобана, не решаясь нагрубить гостю. Её поразило, что отец точно заметил неприличное поведение наймаста, но отвёл глаза. Эль впервые в жизни видела его таким растерянным. Остальные начальники гильдий, присутствующие на обеде, судя по нависшей тишине, в которой резко прекратилось брямканье посуды и звон бокалов, не понимали совсем ничего.

– Сними перчатку, – прошептал Илор Илинич, наклонившись к уху Эль так близко, что она чувствовала его дыхание, и щёки кинуло в жар.

Хобан стоял всё ещё неподвижно, а Келли уже судорожно одной рукой прижимала к себе Риз, а второй непроизвольно тянула Эль от этого страшного человека. Она опомнилась первой.

– Извините, Илор, – Келли Фэнг слабо, но мило улыбнулась наймасту. – Я разделяю степень вашего восхищения, но мы здесь – существа периферийные, отсталые, со своими нормами поведения. Эль не может снять перчатки.

– Почему? – Илор только что заметил супругу Хобана. Его взгляд наконец-то пробился сквозь плотную пелену странной сонной погружённости в себя, которая заволокла глаза, он оглянулся по сторонам, возвращаясь в реальность.

Келли посмотрела с надеждой на понимание:

– У девочки кожная болезнь. Она стесняется оголять руки. Поймите и простите её.

Илор медленно убрал ладонь. Опомнился. Сегодняшняя миссия – уладить вопрос с серными. У него нет полномочий для другого дела, которое выглядело гораздо важнее, чем все грумьи рудники вместе взятые. Он не может решать этот вопрос самостоятельно, необходимо получить распоряжение свыше. Декан пошёл на поводу у эмоций и заставил семейство Хобана насторожиться.

Выворотник случись! Илор-«тихий свет» постарался вложить в голос всё очарование, на которое был способен:

– Ах, простите! Я крайне непочтителен…

Речь его зажурчала медовым ручьём:

– Вы сможете меня простить, юная баронесса, если я скажу, что не смог сладить с восторгом, попав под ваше очарование?

Илор понимал, что напряжённого Хобана сладкими речами он не обманет. Начальник соляных смотрел в упор, растерянность в его взгляде сменилась осознанием, страхом и ненавистью. Женщины семьи Фэнгов выглядели недоумёнными. В большей степени из-за того, что никто в грумгороде не считал Эль очаровательной. Милой, бесшабашной, дружелюбной, надёжной, язвительной – да. Но – очаровательной? Увольте.

– Как неловко, – засмеялся декан искренним смехом. – Давайте продолжим трапезу.

Он вернулся на своё место, пытался шутить и непринуждённо веселиться, даже выразил желание послать кого-нибудь за запасами вина, которое было припрятано наверху в его палатке, но повисшее напряжение снять не смог. Идею с вином никто не поддержал, а Келли, сославшись на плохое самочувствие, быстро ушла, уведя девочек с собой. Для собравшихся вместе грумов такая приличная и тихая совместная трапеза казалась невыносимой, и все вздохнули с облегчением, когда Илор поднялся и щёлкнул пальцами, призывая своих баров.

– Твою ж в кочерыжку мелкого посола, – сказал Хобан, когда опасные гости покинули грумгород.

– Твою ж…

***

В комнату Эль Хобан зашёл уже под вечер. Он походил в раздумье из угла в угол, заложив руки за спину и не обращая внимания на вопросительные взгляды Эль, которые она кидала на него, не смея открыть рот. Наконец отец остановился посередине комнаты.

– Эль, – сказал Хобан. Он опустил глаза. – Тут есть дело… Это не совсем потому, что случилось. Просто…

Он боялся напугать её и старался говорить, как можно беспечнее, совсем непохоже на самого себя, поэтому Эль поняла: что-то случилось. И очень серьёзное.

– Ты же отпрашивалась с Тинаром Моу в поход в дальние пещеры?

– Пап, – осторожно произнесла Эль, заглядывая ему снизу вверх в глаза. – Это меня интересовало пять лет назад. И ты не пустил.

– Тогда не пустил, – сердито буркнул Хобан Фэнг. – А сейчас – отпускаю. Можешь идти.

Эль всё ещё не понимала, к чему он клонит:

– Мне тогда десять лет исполнилось. Мы Соль Земли искали. А что, скажи, мне сейчас делать с Тинаром Моу в дальних пещерах? Говори всё, как есть.

Хобан снова прошёлся из угла в угол, попыхтел в бороду сердито и наконец решился:

– Ладно, скажу… Дело в том, что тебе опасно пока здесь оставаться. Этот паршивый наймаст…

– Но он же ушёл? Я слышала, как вы говорили с Дондаром, что он ушёл.

– Он не просто взял и ушёл. Он обязательно вернётся. И не один…

– Но почему? – спросила Эль. – Что ему от меня нужно?

Ей пыталась вспомнить, что такого опять натворила, раз Хобан сердится на неё.

– Я вовсе не сержусь, Эль, – сказал печально отец, словно прочитал мысли. – Ты не сделала ничего плохого. Только бывают ситуации, когда не смогу тебя защитить.

Эль посмотрела на него с удивлением. Отец казался ей прочным, как окаменевший в доисторическую эпоху монолит соли. Он поймал её взгляд:

– Ну да, сейчас вот как раз эта ситуация. Я не могу сказать, что ему нужно, так как сам толком не понимаю. Но держаться тебе от императорских лучше подальше. И ещё, Эль, нигде, никогда и не при каких обстоятельствах не снимай на людях перчатки, поняла?

Эль почувствовала на своих руках мерзкие прикосновения наймаста, сглотнула ком отвращения, появившийся в горле, и торопливо закивала головой.

– Мы отправим с тобой этого дурня – Тинара Моу, – продолжал Хобан. – Если бы спросили меня, я бы ответил, что одной тебе безопаснее, чем с этим полуфабрикатом для крематория, но если явятся наймасты, то его в армию загребут в первую очередь. А грумам в армию нельзя, и Тинару Моу – особенно. Это ж сколько людей пострадает, если его туда отправить…

Эль немного повеселела. Всё-таки, как ни крути, а с Тинаром – совсем другое дело, не то, что без Тинара. Да и Хобан опять стал родным, до каждой интонации знакомым отцом, не прятал глаза, и не перед кем не заискивал, а притворялся грозным по своему обыкновению. Он улыбнулся ободряюще:

– Отсидитесь в дальних пещерах Эха, там приготовлено, а когда всё выяснится, я за вами кого-нибудь пришлю. Ну, давай, девочка моя, собирайся.

– Прямо сейчас? – удивилась Эль.

Хобан кивнул.

Глава пятая. Побег

– Вот она!

Тинар Моу поправил сползающую верёвку вещевого мешка. Они выдвинулись сразу после обеда, а сейчас стояла уже глубокая ночь.

Пещеры Эха служили в соляном подземелье чем-то вроде путевых слободок чахила на тракте – место для ночлега, отдыха или просто укрытия от вышедшей на охоту стаи кимуров. Здесь всегда старались поддерживать запас просоленной еды и пресной воды в плотно закрытых бочонках. Для ночлега служила пара старых топчанов, списанных из центральной усадьбы грумгорода за ветхостью, а вход в пещеру закрывался массивной дверью, которая двигалась по направляющим рельсам. Кимуры, конечно, не догадывались толкнуть заграждение вбок, так что припасы оставались в относительной безопасности.

Тинар и Эль вошли в пещеру, переглянулись, понимая друг друга с полунамёка.

– Ты думаешь о том же, что и я? – спросил грум, устремляя указательный палец на топчаны.

– Только переночуем, да?

Указательный палец Тинара, описав в воздухе полукруг, переместился к её носу:

– Вот именно.

– Успеем наверх и обратно?

Тинар кивнул.

– Кевир сейчас спокойный. Солевей слабый. За сутки до Ошиаса доберёмся. Сутки туда, сутки обратно. У нас куча времени.

– А ты точно знаешь, как туда идти?

Эль терзали смутные сомнения.

– Спрашиваешь! – обиделся Тинар. – В конце концов, ты сама захотела посмотреть.

Это было правдой. Год назад Тинар вместе с отцом отвозил заказ степным сингам. Вернувшись, Моу с обычным для него лихорадочным блеском в глазах рассказывал о жутком зрелище, которое он ночью наблюдал в стане погонщиков. Огромное стадо чернильно-чёрных коров, тех самых, что дают ценнейшее хмельное молоко, моментально растворилось в упавших сумерках, а сотни глаз, словно сотни красных звёзд, пламенели из темноты. «Это самое жуткое, что я видел в жизни», – клялся Тинар Моу, – «Взгляд из ада, так бы я это назвал», и Эль тут же захотелось увидеть ЭТО.

– Отец узнает, голову оторвёт, – вздохнула она больше по традиции.

Конечно, Эль не собиралась сидеть в этой скучной пещере, как загнанный в ловушку кимур. А всё потому, что…

– Тинар! – она хлопнула себя ладонью по лбу. – Мы совсем забыли о лагере наймастов, которые торчат сейчас на выходе из штольни. – Вот же твою в солёную кочерыжку…

Эль пользовалась любимым ругательством Хобана исключительно тогда, когда его не наблюдалось рядом.

– Это же из-за них нас сюда сослали. Нельзя попадаться им на глаза. Особенно…

Эль перекосила лицо, изображая шрам-улыбку Илора Ильинича. В ответ Тинар состроил смешную рожицу, скособочив нос:

– Прорвёмся… Нашла, о чём беспокоиться…

Он скинул с плеч тяжёлые мешки, которые собрали в дорогу родители, присел на топчан, стал развязывать узлы. Солонина, фляга с квасом, сушёные фрукты…

– Есть что-то интересное? – Эль наклонилась над ним.

– Всё, как всегда. О, смотри, тебе ещё одна пара перчаток… И тёплые свитера. Слушай, они нас тут до зимы держать собирались? Свитера точно нужно взять. Наверху ночью может быть холодно.

Эль зажмурилась от предвкушения. Только пару раз ей удалось посмотреть на кевир из входа в штольню. С тех пор её не отпускало ощущение восторга от огромного пространства, такого яркого, что сразу заболели, а потом заслезились глаза, и невероятного количества запахов, одновременно упавших на неё.

В этот мир, открывающийся за порогом штольни, Эль тянуло с необычайной силой, она просто с ума от безысходности сходила, думая, что проведёт всю жизнь под землёй, в удобном, но ограниченном куполе. Здесь никогда не шёл дождь, не падал снег, всё застыло в солёном кристальном великолепии, и время замерло тоже. Где-то высоко над головой происходила настоящая жизнь. Там постоянно всё менялось, как рассказывали Эль. Дули ветра и палило солнце. Деревья прорастали тонкими былинками, чтобы стать мощными великанами, а потом – стареть в достойном величии. Трава зеленела, желтела, засыпала под белым холодным ковром, чтобы пробудиться по весне снова. Всё крутилось по кругу, но у каждого существа круг этот размыкался в собственную линию – единственную и неповторимую.

Ризи её совсем не понимала, Ризи не нуждалась в этом огромном мире, он её пугал. Главным свершением для сестры было удачное замужество, устройство своего дома и возможность как можно реже покидать его. Келли и Хобан и слушать Эль не хотели, они запретили даже заикаться, что она собирается выйти на обратную сторону земли. Только Тинар разделял её страсть к путешествиям.

Они выкинули из мешков всё, что показалось им лишним в дороге, расстелили одеяла на топчанах, вырезанных из соляного монолита, и легли переждать остаток ночи. От волнения Эль совсем не могла уснуть, хотя устала. Её утомил не длительный поход по туннелям за пределы внутреннего грумгорода, а приём жуткого гостя. Она старалась забыть случившееся, словно неприятный сон, но кривая улыбка красивого наймаста так и стояла перед глазами. От воспоминаний о беспардонных прикосновениях начинали покалывать кончики пальцев. Впрочем, это была ещё одна особенность Эль. Вот у Тинара от переживаний всегда крутило живот, а у неё немели ладони, по пальцам пробегали резкие искры, и руку начинало жечь.

Эль поворочалась на жёстком топчане под умиротворяющее дыхание тут же сонно засопевшего Тинара. Тот высвистывал носом затейливую, смутно знакомую мелодию, от стен отражался мягкий свет, одеяло пахло домом и сушёными травами, которыми Келли перекладывала бельё. Но боль не давала покоя.

Девушка вытянула ноющую руку перед собой, повертела запястьем, расстегнула ремешки на перчатке. Тонкая кожа на кончиках пальцев растрескалась, как пересушенный пергамент, трещины тут же намокали сочащейся влагой и разъедались ещё больше. С руками творилось что-то непонятное, Эль не помнила, чтобы эта кожная болезнь проявлялась у неё таким образом. Словно чужак своим наглым прикосновением занёс заразу.

Эль подула на растрескавшиеся подушечки, стало немного легче. Она помахала рукой перед собой, собираясь опять надеть перчатку…

Но что это? Там, где секунду назад прошлась ладонь, тонким пламенным росчерком высветился какой-то знак. Он напоминал недоделанного кимура, словно кто-то начал рисовать соляную кошку, но провёл округлую линию морды и одно ухо, и забросил. Эль закрыла глаза, а когда открыла, знак побледнел, но продолжал светиться. Он таял в разреженном воздухе соляной пещеры, и по мере его истощения уходила боль.

Когда огненный знак, похожий на голову одноухого кимура, совсем исчез, умиротворённая Эль уснула.

Утром руки уже не болели, только ныли, словно отходили от онемения. А когда Эль с Тинаром вышли к небольшому подземному озеру, обозначавшему близкий выход на поверхность, она уже вообще не чувствовала в пальцах ничего необычного.

– Смотри! – Эль обрадовалась, увидев издалека деревянное сооружение, напоминающее длинную плотину.

Это высилась градирня для накачивания соляного раствора. В конце плотины располагалась мельница, а солёная вода под силой ветра сливалась по туго связанным пучкам тёрна, на которых постепенно нарастали кристаллики.

Несколько раз отец брал Эль с собой в объезды градирен, и она видела, как эти кристаллики стряхиваются в гладко выделанные деревянные бочонки. Когда бочонок наполнялся доверху, на нём ставился фирменный знак «Озорный сол», и товар отправлялся покупателям.

Под «озорный» – имелся в виду «озёрный», а «сол», конечно же, означало «соль», так кто-то из неграмотных рабочих скопировал с образца по ошибке. Когда Хобан увидел этот «озорный» и «сол», он схватился за голову, но исправлять оказалось уже поздно: товарный знак закрепился. Пришлось оставить, и теперь на всю округу «Озорный сол» славился как «самый натуральный сол в мире». Этот продукт был элитным, нежным, насыщенным и поставлялся в высокие дома, туда, где за него могли дать настоящую цену. В отличие от каменной соли, серые глыбы которой рубили на приисках, грубо дробили и продавали мешками всем подряд.

«Озорный сол» условно проводил границу «большого» грумгорода, на другом берегу светился маячком выход на поверхность. В тот самый мир, о котором, сколько себя помнила, мечтала Эль.

– Подкрепимся? – Тинар снял с плеч котомку и стал развязывать туго стянутые верёвки. Градирня высилась последним символом дома перед миром, который ни Эль, ни Тинар толком не знали.

Вскоре на свет появился ломоть уже чуть зачерствевшего хлеба, тщательно запечатанная горлышком бутылка самого настоящего пенного кваса, а напоследок Тинар с торжественным видом достал небольшую головку жёлтого сыра, который явно спёр на кухне.

– Налетай. Потом будут только солонина и сухофрукты, если по пути ничем лучшим разжиться не сможем.

Эль нисколько не сомневалась в способности Тинара «разжиться» по пути, но сейчас не заставила себя долго ждать, тут же схватила и хлеб, и сыр, отламывая куски руками, прямо зубами начала стаскивать печать с горлышка квасной бутылки.

– Когда поднимемся, ты глаза-то прикрой, – со знанием дела посоветовал Тинар Моу. – Нам, рудокопам, как на поверхность выходить, если не подготовиться, ослепнуть можно. Там, наверное, уже день сейчас.

Он немного подумал, шевеля губами, что-то вычислял, затем вздохнул:

– Точно не скажу, но, кажется, день.

Тинар достал тёмные очки, повертел их в руках, нацепил, сдвинув на затылок. Опять полез в свой чудесный мешок, немного похудевший после трапезы, вытащил ещё одни очки, протянул Эль:

– Ты наверняка не подумала об этом.

Вид у Тинара был довольный. Ему всегда нравилось заботиться об Эль. Это придавало его существованию упорядоченный смысл. Пусть все родственники и знакомые считали мальчишку ходячей проблемой, но сам Тинар Моу был убеждён, что беспомощная Эль без него пропадёт. Для девушки он стремился быть как раз наоборот – решением всех проблем.

– Всё яркое с себя сними, – сказал Тинар, сдёргивая с головы радужный колпак.

Эль взяла очки и посмотрела сквозь затемнённые стёкла в сторону сужающегося на выход из подземного города свода пещеры. Между Эль и её великой мечтой стоял отряд наймастов.

– Может, они ушли? – в её голосе сквозило сомнение.

Грум сразу понял, что она имеет в виду.

– Держи карман шире! Как же!

Тинар ухмыльнулся.

– У меня есть план. А ты не туда смотришь…

Он указал в сторону, где растрескавшиеся стены грязно-серого монолита пещеры пестрели мелкими провалами. Часть из них представляла собой просто трещины, другая открывалась маленькими – не больше ладони – ходами, которые продолбили какие-то зверьки.

– Сейчас, – сказал Тинар. – Сейчас найду.

Он внимательно, ладонь за ладонью, прощупывал шершавую поверхность, пока не застыл пальцем на одной из глубоких трещин. Затем повёл рукой вниз.

– Есть! – крикнул Тинар, одной рукой всё ещё придерживая стену пещеры, а другой подзывая к себя Эль. – Сказал же, что найду!

Сначала Эль ничего не увидела. Место, на которое указывал Тинар, проваливалось в темноту. Тогда девушка опустилась на корточки и поняла, что у подножья действительно есть довольно-таки большая нора. Лаз, в который может протиснуться Тинар. А, значит, и она, Эль, тоже.

– Это что? – подозрительно спросила девушка. – В смысле, ты уверен?

Тинар кивнул, но на первый вопрос так и не ответил. Эль чувствовала подвох. За многолетнюю дружбу с Тинаром она на необъяснимом мистическом уровне понимала, когда над их головами сгущались тучи. Просто в какой-то момент от ничего не значащей фразы Тинара вдруг начинали предупреждающе неметь кончики пальцев. Вот как сейчас.

Он прилёг и быстро ввинтился в нору, волоча за собой на заплечной верёвке походный мешок. Эль выждала минуту, потом закричала в темноту лаза:

– Эй, ты в порядке?

– Угу! – раздалось откуда-то издалека. – Давай!

Несмотря на опасения Эль, через несколько метров она почувствовала себя более свободной, а ещё через несколько метров смогла встать на четвереньки. Ползти приходилось вверх, под небольшим, но наклоном. Она успела ободрать колено и больно удариться локтём, когда стены резко раздвинулись. В нос ударил странный запах.

Пахло смертью. Но не трагически прерванной жизнью, а усталым уходом. Небольшая пещера оказалась заваленной костями и шкурами кимуров.

– Тинар! – завопила Эль и тут же зажала рот двумя руками.

Грум оглянулся, и Эль готова была поклясться, что в глазах у него горело самое настоящее веселье:

– Не бойся, они сюда только умирать приходят. Если кто и явится, ему явно будет не до тебя!

– Почему ты сразу…

Он перебил:

– Если бы я сказал, что мой план – усыпальница кимуров, ты бы сюда полезла?

Эль подумала, что он прав, и она никогда бы сюда не полезла, если бы знала. И ещё подумала, что Тинар Моу всегда – ВСЕГДА – толкает её на поступки, которые она без него ни за что на свете не совершила бы.

Словно подтверждая её мысли, Тинар схватил какую-то просоленную кость и помахал ей.

– Ты псих, – крикнула Эль, разозлившись всерьёз. – Это последний раз, когда я ведусь на твои великие планы!

– Кончай выделываться, – весело огрызнулся Тинар, – выход уже рядом!

– Откуда тут выход?

– Кимуры не жрут падаль. А тем более своих. Наземные кевирные звери приходят сюда с другой стороны, чтобы очистить пещеру. Им тут, наверное, очень вкусно. Еда посоленная опять же.

Эль стала шарить вокруг себя рукой, чтобы чем-нибудь запустить в Тинара, и вдруг почувствовала, что её, действительно, обдувает несильный, но постоянный сквозняк. Где-то впереди явно маячила продушина.

Они выкарабкались под невысоким холмом, справа от центральной штольни. В глаза ударил свет, показавшийся Эль невыносимо ярким, несмотря на тёмные очки. На самом деле день был пасмурный, солнце не пробивалось сквозь плотную пелену серых облаков, застывших на безветренном небе. Кевир редко освещался прямыми солнечными лучами. Тучи приносились ветром с востока и застревали над этой пропитанной солью землёй, не имея сил перевалить через Громаду Ло – самый массивный горный хребет в Таифе. Но девушке с непривычки показалось, что на неё опрокинули целый огромный ушат со светом.

Тинар сделал знак Эль, чтобы не вздумала подниматься. Они лежали на тёплом и хрустком ковре из песка и соли, тепло казалось незнакомым, но приятным. Эль, уткнувшись в солёный наст, не видела, но прекрасно слышала ленивый гул голосов и лошадиных всхлипов, бряканье оружия и походных котлов. Потянуло подгоревшей кашей, но не противно, а с лёгким дымком, и девушка, сглотнув слюну, подумала, что идея Тинара поесть перед выходом оказалась хорошей.

Где-то совсем рядом раздался стук лошадиных подков. Эль не выдержала, чуть приподняла голову. Глаза ещё не привыкли к наземному свету, но она скорее почувствовала, чем разглядела на лице у всадника глубокий, скошенный шрам-улыбку. Декан Илор Илинич проскакал мимо прижавшихся к земле грумов, поднимая белые клубы солёной пыли. Он очень торопился, дело, по которому Илор оставил свой лагерь, явно не требовало отлагательств. Когда лошадиный топот растворился в глухой дали кевира, Тинар довольно хмыкнул:

– Нам повезло.

– Почему это? – не поняла Эль.

– Потому что кимур из дома – ойники в пляс, – тихо засмеялся Тинар. – Он у них главный, так? А когда главный уходит, остальные расслабляются… Двигаем…

И они поползли в сторону от холма, поминутно оглядываясь и замирая от каждого шороха. Когда лагерь наймастов сначала превратился в тёмную мелкую точку, а потом и вовсе исчез из поля зрения, Тинар разрешил подняться. Эль с удовольствием вскочила, отряхиваясь и разглядывая оцарапанные и протёртые локти и колени.

– Это совсем не весело, Тинар, – сказала девушка с укоризной.

– Мы и не веселиться идём, – парировал друг. – А с познавательно-исследовательской целью. Путь к познанию лежит через трудности и препятствия, разве нет?

– А-а-а, с тобой говорить… – Эль махнула на него рукой. – Что бы ни сказала, у тебя всегда найдётся пара слов против.

– Это верно, – Тинар казался довольным. – Даже отец меня переспорить не может, а у него, в отличие от тебя, всегда есть веский аргумент, к которому он прибегает, не дождавшись конца спора.

– Это какой же? – заинтересовалась Эль.

– Ремень, – засмеялся Тинар.

– Тоже мне новость, – хмыкнула девушка. – Кто в грумгороде не знает ремень Торка Моу?

Они пошли довольно бодро, а погода, действительно, стояла просто превосходная, так что к пограничному столбу вышли уже скоро. Здесь степь, разомлев на летнем солнце, наступала на кевир, отвоёвывая у солончаков куски земли, которые заполняла проплешинами зелёной травы.

Эль, привыкшей к очищенному воздуху соляных пещер, становилось все труднее дышать. Соль, размазанная тонким слоем по телу, липла каплями, а вскоре и струйками пота. На пот липла пыль, вся Эль покрылась серыми грязными разводами и непрестанно чесалась. Степь теперь казалась не столь привлекательной, как в начале пути. Тинар же шагал и шагал себе, посвистывая и размахивая в такт мелодии найденным где-то прутиком.

Она остановилась, нашарила на земле мелкий камушек и кинула его в спину Тинара. Когда он обернулся, крикнула:

– Не хотелось бы беспокоить, но … нам долго ещё идти?

– Устала? – он тоже чувствовал себя не очень хорошо, но ни за что не признался бы в этом девушке.

Эль кивнула.

– Ладно, нам всё равно необходимо сделать привал. Это где-то уже близко, нужно только дождаться ночи.

– Откуда ты знаешь, что близко?

Тинар указал на землю.

– Что там?

Эль присела, разглядывая серую пыль на траве.

– Да вот же! – грум ткнул палочкой в коровью лепёшку. – Свежий навоз. Они проходили тут недавно.

– Фу, – Эль отскочила.

– Сколько мне тебя учить! Для исследователя нет ничего «фу». Прекрасно всё, что служит раскрытию истины.

Пока совсем не стемнело, Эль и Тинар нашли островок свежей травы среди уже подсохших колючих кустарников и невысоких корявых деревьев. С дороги место не просматривалось, что создавало ощущение некоего укрытия.

Стоило остановиться, как всё в окружающем мире неуловимо, но полностью переменилось, заливая синеватыми чернилами светлую пыль уходящего дня. Выкатилась ещё бледная, но уже абсолютно круглая луна. Стали загадочными тени, зажили своей непонятной, трепещущей жизнью. Преследующий Эль запах пыли пропал, пряный аромат травы и земли особенно пронзительно наполнял эту приближающуюся черноту, он стал настолько густым, что, казалось, его можно пить прямо из сомкнувшегося с землёй неба.

А Тинар вдруг заискрился. Пепельная кожа, покрытая въевшимися кристалликами соли, в лунном отблеске засверкала мелким хрусталём, и грум казался теперь сияющим призраком. Он удивлённо окликнул застывшую в немом восхищении Эль:

– Ты чего?

– Тинар, ты такой… Волшебный…

Он рассмеялся:

– Мы же все в темноте светимся. Кристаллы зеркалят. А ты…

Тинар вздохнул.

– Эль, а ты не светишься…

И добавил утешающе:

– Вот же какая незадача эта твоя болезнь…

Он набрал целую кучу хвороста, сухие ветки опали под натиском недавнего ветродуя сами, не пришлось даже ломать.

– Нагоним их завтра, – рассудительно заявил Тинар. – Эту ночь здесь переждём, а следующую уже точно в стане сингов на жикор будем любоваться.

Зрение грумов, прекрасное для пещер и тоннелей, в темноте на открытой местности подводило. Звёзды и луна, про которые Эль до сих пор только слышала, создавали призрачное подобие света. Оно вроде бы и позволяло видеть, но так скрадывало выступы и углы, что напряжённый глаз видел не столько действительное, сколько желаемое, и, конечно, обманывался. А это, пожалуй, ещё опаснее, чем пытаться пробираться в полной темноте.

Тинар приспособил над разгорающимся костром флягу с питьевой водой, достал сладкие сушёные фрукты и куски хлеба, оставшиеся ещё с трапезы у подземного озера. Они быстро насытились ломтиками яблок, выпеченных с сахаром в домашней духовке, и сидели на сложенных свитерах, греясь от ветра горячей водой из фляги.

– А что там, за степью, Тинар? – спросила Эль, прикрывая глаза от яркого огня. Ей хотелось смотреть на костёр до бесконечности, но она физически не могла это делать долго.

– Там? – друг махнул рукой в сторону «Виа соляриа». – Потом околки всякие, одинокие хутора, деревушки. И так вплоть до столицы. До Каракорума.

– Дальше ты не добирался… – вздохнула Эль.

Тинар обидно рассмеялся:

– А ты и сюда ещё ни разу не доходила. Завтра только Ошиас впервые увидишь.

– Говорят, синги – страшные… На зверей похожи.

Моу пожал плечами:

– Они просто высокие, и волосы у них такие… лохматые. Поэтому заплетают их в косички. Много косичек – у каждого с головы словно рой змеёвок спускается. А их самки (так они называют своих женщин) бреют головы в знак подчинения. Они все рабыни, низшая каста. У сингов лица золотые, как солнце, и глаза – жёлтые, к вискам вытянутые. До грумов по части красоты, им, конечно, далеко, но во всём остальном… Две руки, две ноги, голова. Я с Вансингом, сыном их главного, этого… как его… стратега, подружился даже… Вроде…

Последнюю фразу он произнёс скомкано.

– Что значит «вроде»? – засмеялась Эль. – Признавайся, он тебе накостылял?

Тинар совершенно не умел обижаться. Он расплылся в улыбке, смеясь над самим собой:

– До этого не дошло, но вот насчёт дружбы я не очень уверен. Они такие… Бесчувственные. Кажется, не способны на дружбу. У них – род главное, и это… потомство. А те, кто не относится к роду, ерунда какая-то, низшие расы. Ну, наверное, кроме императорской семьи. Но мы с Вансингом очень хорошо говорили. Он мне даже глаза жикор ночью показал.

– Знаю я твоё «хорошо говорили». Ты болтал без умолку, не давая этому как бы дружественному сингу слова вставить…

Тинар забрал у неё флягу с остывающей, но ещё тёплой водой:

– Может, и так. Только я тогда сразу подумал, что тебе очень понравились бы эти красные огни в темноте. Ты любишь подобное.

Он отхлебнул немного из фляги, смочил губы и засвистел любимую мелодию Эль. «Грум на перепутье» называлась эта лиричная песня. Она потихоньку, потом всё увереннее стала подпевать. Над удивлённой полуночной степью полился рассказ о серебряном груме, сидящем на камне у чужой штольни. И не надо ему сытой жизнь, которую обещает сребродобыча, он готов даже поссориться со своей гильдией, только бы найти то место, куда влечёт его душа. Огонь трещал в такт посвистыванию Тинара и обволакивал их пьянящим дымом от веток душистого кустарника, тех, что, сгорая, отдавали своё последнее дыхание заночевавшим здесь странникам, и дуэт был сработанный годами, так всё чудесно получилось.

Когда закончился последний куплет, Моу откинул белую чёлку назад и робко попросил:

– Эль, а ты не станцуешь?

Тинар думал, что она, как всегда, возмутится, и, может, даже стукнет его по голове. Грумы не танцуют, потому что это неприлично, и первая же её попытка в совсем нежном возрасте сделать несколько смутно напоминающих танец «па» вызвала бурю негодования со стороны Хобана. Поэтому танцевала Эль очень редко, и только если никто не видит. Тинар же, конечно, иногда подсматривал.

Но в этот волшебный вечер всё, что происходило вокруг – новизна места, душистый воздух, темнота и пляска огня – всё это заставило Эль только чуть смутиться и кивнуть. Ведь ей и самой хотелось танцевать.

– Давай про хвост Боти, – сказала она, поднимаясь с нагретого свитера.

Эта была довольно известная поэтическая история о безнадёжной любви ящерки Снапи к ящерке Боти. Любовь расцвела столь страстная и навязчивая, что Боти пришлось бежать из пещеры в наземный мир, оставив свой хвост Снапи. Теперь Снапи день и ночь сидит перед брошенной частью утерянной любви и вздыхает. Из-за популярности этой песни у грумов даже появилась присказка «безнадёжно, как хвост Боти».

Тинар ещё раз пригубил тёплой воды и начал выводить мелодию. Губы высвистывали мотив, а ладони отбивали по фляге звенящий ритм. Эль вскинула руки и выгнула спину, закружилась вокруг костра. Её движения умоляли, как влюблённый Снапи, а затем убегали, как испуганный предмет его любви. Тинар то выводил рулады нежного, робкого признания, то рассыпался барабанным перестуком в смущённом отказе.

Они оба так увлеклись, что не услышали стук копыт, глухо отдающихся по пыльной степи. В тот момент, когда Эль остановилась и залилась весёлым, хоть и несколько смущённым смехом, в кустах мелькнула большая тень. На затылок Тинара опустился тяжёлый кулак. Не успев ничего понять, Моу с радостной улыбкой полетел головой вперёд к взметнувшимся языкам огня.

Глава шестая. Катастрофа Ринсинга

Накануне праздника первой чаши Ринсинг, младший сын стратега Ошиаса, ещё чувствовал, как тянет над землёй густым медовым запахом тех самых мелких цветов на низенькой толстой ножке, которые расцветают в степи весной, а аромат набирают ближе к осени.

В короткий промежуток времени, когда трава уже пожухла, и безымянные голубые цветы отдали в застоявшийся душный воздух Ошиаса медовое дыхание, раскрывается хмельная кить. На цветение кити синги гонят жикор, которые, наевшись её побегов, отдают дурманное молоко. Только сутки цветёт это волшебное растение, но кормит хмельной бизнес сингов весь следующий год. Нет в мире напитков пьянее молока жикор, сколько не сбадяживай солод и хмель, всё равно такой крепости не добьёшься.

Жикоры отличались от обычных коров густым чёрным цветом. Чернота заливала их рогатые лбы, спускалась по коротким шеям на впалые бока, покрывала крепкие ноги, до колен закованные в ороговевший эпителий копыт. Шкура отливала металлом, словно доспехи воина, гладкая и монолитная чернотой – ни единого светлого пятна не должно маячить на породистой жикоре.

Тот, кто встретит в беззвёздной темноте степи стадо, растворившееся в ночи, с ума может сойти от сотни ярко красных глаз, вдруг уставившихся из густого мрака.

Адовы коровы – так ещё называли обыватели жикор и боялись их, приписывая связь с миром мёртвых. Но копили деньги, чтобы хоть раз в жизни попробовать вкус хмельного молока, так как кружка этого напитка стоила десяти небольших бочонков хорошего, но обычного хмеля.

Это было то утро, когда отряд погонщиков, возглавляемый сыновьями стратега Ошиаса, пригнал стадо жикор на участок кити, готовой вот-вот раскрыться. Лето в году случилось на редкость правильное – не слишком засушливое, но и дождями не заливало, поэтому всё живое в степи взяло цвет вовремя и в полной мере. С разведчиками неделей раньше отправили Ринсинга, и он, обследуя поля, по молодости и неосторожности надышался предцветием кити. В первый раз Рину доверили столь серьёзное дело, он не показывал этого перед слугами и рабами, но всё-таки волновался. К тому моменту, когда братья пригнали стадо, окружённое погонщиками и доярами, Рин уже был немного не в себе, но старшие, озабоченные предстоящим событием, ничего не заметили.

Отец, резко постаревший за последний тяжёлый год, болел и всё чаще оставался в большом доме в центре Каракорума, предоставляя сыновьям самим управляться с делами. Но на праздник первой чаши как раз пришлось совершеннолетие Рина, и поэтому стратега Ошиаса непременно ждали ближе к вечеру.

На заре же послышался шум, гомон, стук, суета, и Рин, успевший закрыть глаза этой ночью всего на пару часов, вышел из палатки, потягиваясь и разминаясь одновременно.

– Идут! – закричал кто-то громко и ясно, и синг, немного прищурившись под лучами восходящего солнца, увидел, что, действительно, идут.

Огромное чёрное стадо, словно кусок ночи, отвалившийся с неба и просыпавший по пути все звёзды, катилось по степи. Вначале просто тёмной полосой, но постепенно расширяясь, разливаясь в огромное море. Пыль, которую поднимали копыта жикор, лошади погонщиков и сотни ног идущих следом рабов, надвигалась на небольшой лагерь разведчиков.

Рин разглядел двух сингов в тёмно-синих кожаных доспехах. Тан и Ван, старшие братья, обгоняющие эту бурю, похожие друг на друга как две капли воды. Оба высокие, стремительные, дерзкие, с телами ловкими и сильными, жёлтыми тигриными глазами, горящими свободой дикого зверя. На сыновьях стратега Ошиаса словно стояла печать неуёмной жажды сингов, неизбывной жизненной ярости, железной воли, истинной власти по праву рождения.

Один из них оторвался от чёрной тучи, клубящейся седыми волнами пыли. К небольшому лагерю вихрем мчался Вансинг, подстёгивая коня. Ехидно улыбаясь, он спешился около Рина, снисходительно потрепал брата по плечу:

– Твоя птица прилетела быстро, и место обозначено точно, мы нашли без труда, – в его голосе звучало одновременно и одобрение, и недоверие.

Ван всё никак не мог поверить, что его младший, самая лучшая мишень для насмешек, вырос, и уже нельзя вволю издеваться над глупым малышом. Он огляделся, даже с первого взгляда определил, что место выбрано хорошо. Кить, готовая распуститься уже через несколько часов, сразу бросалась в глаза, настолько она здесь густа и обильна.

– Завтра ты станешь взрослым, малыш Рин? – в голосе Вана опять прорезалась снисходительная усмешка. – Кто-то впервые попробует вкус хмельного молока.

Брат просто кивнул.

– Есть новости? – спросил он.

В Каракоруме Рин не появлялся уже несколько месяцев. Сначала сопровождал братьев на охоту на зверя Ниберу, затем Ван и Тан отправили его в разведку за китью, а сами, навестив отца в столице и получив от него указания, погнали стадо с дальнего стойбища.

– Есть, – сказал Ван. – Тан женится через три месяца. Дата назначена, вопрос решённый.

Эта новость была не очень интересная. С самого рождения император обещал отдать Тану одну из своих шести дочерей. Государственный брак для укрепления связей между кланами. Просто ещё не знали, когда будет свадьба и кто из них станет его женой.

– Кто? – из вежливости поинтересовался Рин.

Он видел всех шестерых, и все они ему казались абсолютно одинаковыми.

– Третья, Ания, – сказал Ван и довольно улыбнулся. – Теперь люди из имперского двора Каракорума никогда не посмеют надсмехаться над сингами из степи Ошиаса.

Всех своих принцесс император деловито распределил между пятью кланами, и второй из сыновей стратега надеялся, что отец договорится взять для него «лишнюю» шестую Далию. Вану очень хотелось войти во дворец в качестве родственника императора. Для синга он, пожалуй, слишком озабочен статусом. Конечно, Далия всё ещё оставалась свободной, но никто не мог гарантировать, что его величеству Сенту не попадёт вожжа под хвост отдать её за границы империи. Император до сих пор не был замечен в готовности породниться с иноземными государствами, он сплачивал, насколько мог, внутренние общины, но кто его знает…

– Малыш Рин, – широко улыбался подъехавший Тансинг.

Стадо остановилось, не дойдя до лагеря, но шум долетал и сюда. Животные почувствовали набухание кити и нетерпеливо рвались на волю, погонщики едва сдерживали их, спешно натягивали тугую сеть ограждения. Нераспустившаяся кить так же опасна для жизни, как и перебродившая, но жикорам ведь всё равно.

Протестующий рёв животных прорезал крик одного из погонщиков, он зазевался на мгновение, и чёрный длинный рог ударил в бок, пропорол лёгкие дешёвые доспехи пастуха, словно меч, вышел с другой стороны наружу. Жикора, застряв рогом в теле погонщика, замотала головой, вскинулась, пытаясь избавиться от непонятной помехи, и сбросила неудачливого пастуха прямо под ноги мечущихся животных. Он, мелькнув в воздухе безвольной тряпичной куклой, ударился о землю и замолк под копытами жикор, рвущихся наружу.

– Не повезло, – сказал Ван, оглянувшись на предсмертный вскрик погонщика. – Ну, ладно. В этом году в любом случае меньше проблем, чем в прошлом. Мы за всю дорогу не потеряли ни одного, – хвастливо добавил он специально для Рина.

– Прекрати, Вансинг, – старший брат поморщился. – Будешь хвастаться, когда до самого конца всех сбережём.

Погонщики нанимались из опытных пастухов, обученных ухаживать за животными, работали по предварительному договору. В случае гибели кого-то из них синги обязывались выплатить всю оговорённую сумму семье погибшего. А так как на место выбывшего приходилось нанимать ещё одного, получались двойные расходы. Ван пробовал уговорить отца пристроить рабов для этих целей, но Торсинг ни за что не подпустил бы грязную касту к своим драгоценным жикорам.

Погонщики уже натянули ограждение, видимо, внезапная смерть одного из них послужила отличным стимулом для быстрой работы. Шум от встревоженных жикоров, приглушился, разговаривать стало гораздо легче, не приходилось напрягаться. Вансинг, взлетев на коня, отправился проверять выгородку.

– Поздравляю, – сказал Рин старшему брату. – В смысле, с датой свадьбы. Ания мне кажется хорошей девушкой.

Он сказал это, исходя из своего представления, что никакая принцесса вообще не может быть плохой девушкой.

– А, это, – Тан расплылся в улыбке. – Я встречался с ней несколько раз. Красивая, но какая-то очень пугливая. Я думал, принцессы отличаются от наших рабынь, но где там… Забилась в угол, не поднимала глаз. Молчала, только дрожала вся, как птица ллибри, когда собирается петь. Неужели все самки в Таифе одинаковы?

Рин собрался ответить, но замер на вдохе. Что-то исчезло из окружающего мира. Он вдруг понял, что не чувствует запах голубых цветов, помогающих раскрыться кити. Тех самых, что расцветают весной, а аромат набирают ближе к осени. Степь закачалась, поплыла перед глазами. Сначала еле заметно, но вращение набирало обороты. Рин упёрся ногами в землю, стараясь удержать равновесие. Его противно подташнивало, в голове затрещало от воплей сверчков:

«И почему я их не замечал раньше?»

Тан заглянул в лицо брата, поразился, каким странным стал взгляд: потусторонний, словно юный синг вслушивался во что-то, понятное только ему одному.

– Рин? – Тан вопросительно поднял брови.

Рассеянный взор блуждал по его лицу, всё никак не мог остановиться на одной точке.

– А ты замечал, – задумчиво сказал младший брат, – как сверчки громко орут? Они такие толстенькие, страшненькие, но безобидные. А ещё луна… В полнолуние луна настолько огромная, что, кажется, можно рукой до неё достать.

Старший из сыновей стратега Ошиаса хлопнул Рина по плечу:

– Какие сверчки, брат? Не валяй дурака. Соберись, малыш Рин, завтра та самая ночь. Будет тебе луна. Всё только начинается.

Рин вздрогнул, словно он сам провалился в ловушку, которую они устроили для зверя Ниберу.

– Иди ж твою, – младший синг отряхнулся всем телом, как промокшая собака. – Я, наверное, не выспался.

Тан хотел сказать что-то ещё, но прибежал один из рабов, бухнулся в ноги на пыльную землю, пряча глаза: не ладилось с походной кухней. Старший сын стратега Ошиаса, забыв о странной выходке Ринсинга, отправился разбираться с поварами.

Всё утро потревоженная суетой степь принимала незваных гостей. Крохотный лагерь разведчиков развернулся в целый палаточный город. Тянуло запахами кухни, там одновременно собирали быстрый обед и готовились к ночному пиру. Рабы растянули большой шатёр, украшали его ритуальными гирляндами из бумажных цветов. У центрального входа установили шест с мёртвой головой недавно добытого зверя Ниберу: вокруг огромной раскрытой пасти застыли бурые пятна свернувшейся крови, густая шоколадная грива сосульками повисла вдоль морды. Барабанщики проверяли натяжение кожи на инструментах, и над лагерем разносился нестройный стук, гулко тормозящий в звон вёдер, которые дояры вытаскивали из грузовых пропылённых кибиток.

К обеду подъехала отставшая в пути повозка шамана. Седой Нам, мольба сингов, знавший ещё деда молодых наследников, тяжело вылез из раскрашенной знаками огня и земли кибитки. Голова его мелко тряслась, и разноцветные ленты в грязно серых волосах, растрёпанных ниже плеч, дробно подпрыгивали отдельными от шамана живыми существами. Татуировка на лице собралась в густую сеть морщин. Перекрученный падучей торс едва держался на тонких, кривых ногах.

Все три молодых синга подошли приветствовать вестника судьбы, склонили перед ним головы. Нам морщился, растирая затёкшее в поездке тело, махнул рукой:

– Ночь кити да благословит тот, кто горит ярче пламени, летит быстрее ветра и стоит прочнее земли.

Имя благословляющего не знал даже сам шаман. Четвёртый элемент имени потерян, и теперь никто не мог позвать его.

Закончив быстрое приветствие, Нам оживился, волнение перед грядущим событием на мгновение передалось и ему, он уже предчувствовал реки хмельного молока, что польются в эту ночь. Даже самый ничтожный раб сейчас дрожал от нетерпения, ибо вот-вот все будут пьяны и счастливы, ночь кити всех делает равными и особенными.

– Всё готово? – задал он риторический вопрос, вслушиваясь в суету, распространяющуюся, как опухоль, по лагерю.

Конечно, Нам чувствовал: мальчики Торсинга, стратега Ошиаса не подвели. Колебания воздуха несли гармонию, их ритм казался привычным, каким он всегда был в ночь кити уже на протяжении десятков лет, сколько шаман жил на этой стороне тени.

Старший Тан, который имел право говорить с шаманом, старался казаться бесстрастным, но не выдержал и радостно кивнул:

– Кить вот-вот распустится, мольба сингов. Отдохните с дороги.

Для шамана подготовили небольшой, но уютный шатёр чуть в стороне от лагерной суеты. Как только он добрался до кучи мягких одеял, сваленных в углу, тут же бросил в них своё измученное дорогой старое тело и забылся глубоким сном, отрешённым, похожим на смерть.

Проснулся Нам, мольба сингов, только к вечеру. Земля тряслась, каждый её толчок отдавался болью в теле. Возбуждение от запаха кити, который он вдохнул, сойдя с кибитки, прошло. Вернулась непреходящая усталость. Шаман так давно жил на этом свете, что его сложно чем-то надолго заинтересовать. А уж тем более ночью кити, когда глупые жикоры обжираются дурманной травой. Он видел это несчётное количество раз: чёрное обезумевшее море вырывается из загона, полноводным потоком заливает поле раскрывшейся кити. Бряцает оружие, слышен стук копыт, трубный вой выпущенных животных, крики погонщиков, разбегающихся с их пути. От поднятой пыли трудно дышать. В душной темноте режут красными дьявольскими огнями глаза жикор, запах животных тел мешается со сладко-горьким дурманом.

К утру всё успокоится. Жикоры впадут в транс, обессиленные безумством. В полуспячке будут переваривать хмель. Дояры уже приготовили звонкие вёдра, много звонких вёдер, их начищенные ряды ослепительно блестели на солнце, и большой ритуальный чан для праздника первой чаши. Вот тогда Наму придётся выйти из уютного шатра, впустить в своё тело того, кто горит ярче пламени, летит быстрее ветра и стоит прочнее земли. Нам не помнит, что происходит, когда в него входит высшая сущность, чтобы спеть песню иного мира, но с каждым разом всё сложнее приходить в себя. Последнее, что он видит из центра арены, это напряжение и благоговение в сотнях глаз, а затем Нам уже в шатре на окровавленных и загаженных нечистотами тряпках, тело болит так, что невозможно пошевелиться, а грудь раздирает кашель.

Кровь течёт из носа и из ушей, и всё, что он может слышать, – собственный хрип, треск воздуха, который пытаются втянуть и вытолкнуть сжавшиеся лёгкие. Невыносимо режет низ живота, к запаху крови мешается смрад выделений, и Нам молча ненавидит и себя, и того, кто горит ярче пламени, летит быстрее ветра и стоит прочнее земли. Он никогда и никому не признается, как в эти моменты проклинает своих предков, отдавших тела высшей сущности. Синги называют это даром, они кормят и защищают несколько поколений родственников Нама, поклоняются им, и никто представить не может, какое это проклятие. Расплата за скреплённый когда-то кровью договор, незримая печать которого стоит на каждом вайнире, сосуде, принимающем в себя непостижимую силу.

…Спать. Пока есть возможность, нужно спать, напомнил он себе. Шаман натянул одно из одеял на голову, стараясь не слушать крики и топот, и опять заснул.

***

Разбившегося в кровь, потерявшего сознание шамана унесли с арены. Раздался тягучий, выворачивающий душу вой ритуального рога, и Тан поднялся со своего трона. Огромный занавес, отделявший арену от священнодействия дояров, затрепыхался, и все вскочили на ноги, встречая первую чашу. Из-за чёрной вуали шёлка появились две старые бритые наголо рабыни с вырванными ноздрями. Женщины с трудом несли большой чан, от которого даже на расстоянии шёл медово-пряный одуряющий запах. За чаном следовал Ван, он зорко наблюдал, чтобы из посудины не выплеснулась ни одна капля. Если что-то сейчас попадёт на землю, в грядущем году сингов будут ожидать невосполнимые потери. Ещё несколько маленьких рабынь, блестящих маслом обнажённых до пояса худосочных тел, босых, в шёлковых шароварах, замыкали процессию, несли на бритых макушках большие разносы с разрисованными керамическими пиалами.

Чан под взглядом сотни алчущих глаз поставили посредине арены, в полной тишине булькнул черпак, погрузившись в густое, мягко светящееся молоко, и самая младшая из сопровождавших рабынь – не больше десяти лет от роду, женщина в ней только пробивалась тонким ростком – поднесла Тану первую чашу. С разницей в несколько секунд, которые подчёркивали старшинство, пригубил и Ван. В непробиваемой тишине, насыщенной ожиданием, Тан повернулся к самому младшему брату, стоящему рядом с ним.

– Ринсинг, – сказал он торжественно. – До сих пор мы с Ваном вдвоём открывали и закрывали ночь кити. Сегодня ты присоединишься к нам. Ещё один синг из сыновей стратега Ошиаса стал взрослым, а, значит, все мы стали сильнее.

Маленькая рабыня протянула пиалу Рину. Он, стараясь держаться уверенным перед сотнями взглядов, направленных на него, опрокинул в себя чашу, проглотил всё залпом. Сначала почувствовав только обжигающую теплоту. Мгновение спустя в нём разом и на языке, и в горле, и в голове, разлетелись тысячи осколков. Имена им были – горечь, сладость, огонь и ветер – всё сразу и невпопад, кубарем, хаосом, перехватывающим дыхание безумием. Что-то подобное случилось с ним в детстве, когда он упал с коня. Тогда так же земля и небо поменялись местами несколько раз, а в груди пели и восторг от сумасшедшего движения, и ужас перед неизведанным. Юный синг Рин перевернул чашу, показывая, что в ней не осталось ни капли, и толпа взревела в экстазе предвкушения.

Каждый из присутствующих в ночи кити подходил к чану и получал пиалу с хмельным молоком. Казалось, его светящийся аромат звенит в странной густой тишине. Наконец первую чашу допил самый последний раб. Внезапно грянули барабаны. Зазвенели пиалы в нарастающем гомоне поплывших голосов, где-то послышался смех, по пальцам потёк жир от жареного мяса, на который тут же липла пыль.

Ночь кити началась.

В барабанную дробь незаметно вливался тонкий голос нездешней жалейки. Над головами пирующих поплыли незнакомые, вытягивающие душу звуки. Девчонка поднесла вновь наполненную пиалу. Рин выпил залпом, стараясь не поперхнуться, по телу разлилось уже спокойное тепло. Ему казалось, что ничего не осталось на нём – ни одежды, и даже кожи, вен и сухожилий. Обнажённая душа с непривычки обжигалась о музыку, и это состояние будоражило одновременно и чем-то болезненным, и сладостным. Рин испугался, что вот-вот это ощущение закончится, схватил протянутую чашу и выпил ещё, уже не замечая горечи взрывающего тело и душу фейерверка. А потом ещё.

Тан поднялся, резко и громко хлопнул в ладони, все барабаны и тонкий голос незнакомого инструмента, брямканье черпака о чан и пиалы разом стихли.

– Ну же, малыш Рин, пора становиться мужчиной, – сказал брат, и толкнул к его ногам девушку, что подавала младшему сингу хмельное молоко. Двое рабов, пряча похабные улыбки, распахнули полог специально украшенной гирляндами красных полотен палатки. Внутри мелькнули вытертые до мягкости потёртые аляповатые ковры.

Рин вдруг почувствовал, что девчонка – грязная, пахнет тухлой рыбой и навозом, который на ночь прикладывают к телу рабы, чтобы согреться. Хмельное очарование испарилось. Воздуха не хватало. Рин замахал руками, испугавшись, что рабыня сейчас придвинется совсем близко, и он совсем не сможет дышать, и все поняли это.

Тогда Ван захохотал – пьяно, хрипло, словно знал что-то очень важное, о чём Рин не догадывался, этот смех размноженным эхом загудел в голове младшего синга. Показалось, что над ним смеются все, кто окружил ритуальную арену в ночь кити. Это было обидно, так обидно, что кровавая пелена поднялась от желудка к глазному дну, и ярость захлестнула юного синга, накрыла горячей, потной волной. Он вскочил, почти не понимая, что делает, с размаха двинул кулаком в раззявленный рот Вана, тяжёлым кованым перстнем прошил губу и расколол правый клык, отбросил ногой обмершую от страха девчонку, и, уже не слыша и не видя ничего, рванул прочь.

Ему кричали вслед, но Рин уходил с пира скачками, как леопард, и слова, что неслись ему вдогонку, падали бесполезными стрелами на выступающую росу, не достигнув цели. Совсем рядом радостно заржал Мальчик, и Рин понял, что находится в стойбище, схватил за поводья своего коня, одним броском тела, послушного даже в глубоком хмелю, взлетел на вороного в яблоках красавца. Степь тут же опустилась вниз, угодливо бросилась под копыта, освобождённый от преград ветер кинулся в голову, мешался с яростью, не гася, а только усиливая её.

В лагере Тан сделал знак продолжать ритуальную ночь, и под возобновившийся бой барабанов тихо сказал брату, вытирающему кровь с лица:

– Рабыню ему выбирал ты? Кто мне сказал, что Рину непременно понравится?

Ван ухмыльнулся:

– Я уверен, сам её проверял. Кто ж знал, что всё…

– Идиот! – Тан замахнулся, чтобы дать брату в лоб, но увидев перед собой опухшее, перепачканное кровью лицо, передумал. – Всё испортил… Свой праздник хотя бы вспомнил перед тем, как малышу пакостить.

Он на минуту задумался, золотое лицо старшего из братьев-сингов перекосила смутная догадка:

– А ты не заметил… Кажется, Рин со вчерашнего дня не в себе. Хрен зверя Ниберу! Точно! Он накануне надышался предвестниками кити. Как они называются, не помнишь? Ну, такие, голубые, на коротких ножках…

***

Он не в себе, Рин, действительно, не в себе. Не понимал, почему в нём бурлила эта нескончаемая, неконтролируемая ярость, откуда она поднялась, хотел избавиться от неё, но никак не мог. Ни отрезвляющий ветер, ни бешеная скачка по степи – ничего не помогало. Голова кружилась, в глазах всё плыло, а ноги становились ватными, но не в смысле, что мягкими, а словно чужими.

Легендарное обоняние синга, даже искажённое дурманом, подало тревожный сигнал. Ветер принёс ощущение чужаков, пахло белым и солёным, словно слёзы, а ещё чем-то подземным, редко попадающим под солнечные лучи. Рука скользнула под короткий тёмный плащ к поясу, ладонь обхватила шероховатую оплётку кинжала. Боевой меч перед ночью кити синг оставил в шатре, так сделали все, но небольшой острый клинок всегда оставался при нём.

Крылья носа Рина задрожали от дыма чужого костра, разведённого на хрупких, пахучих ветках старостойника: беззаботность, нестабильность, случайность. Нет, не вооружённый отряд, эти бы к ночёвке в степи подготовились основательно. Следующий порыв ветра подтвердил: их двое – самец и самка, и они разных видов. Это Рин смог определить просто по запаху. Мелодию – тонкий пересвист – он услышал позднее, чем определил обстановку.

Рин остановил Мальчика, когда в околке, окружённом чахлыми деревцами, мелькнуло оранжевое пламя костра. Подкрался незаметно, как мягколапый зверь, притаился за разросшимся кустом.

Их действительно было двое. Беловолосый грум, светящийся в ночи рудной пылью на пепельной коже, из тех, что живут в подземных городах и выходят на поверхность только сторговаться. И юная человеческая женщина в одежде грумов, по их же обычаю подстриженная до плеч. Девушка в данный момент пыталась танцевать. Это она делала, по сравнению с рабынями сингов, просто ужасно, но что-то непонятно привлекательное мелькало в её ломаных, неуклюжих движениях.

Рин даже забылся на минуту, тихо наблюдая, как отсвет огня скользит по её угловато выгнувшейся спине, сонно переливается в каштановых блестящих волосах, гасится в коричневых по локоть перчатках, которые она заводит над головой.

Синг чувствовал, что ему становится лучше, кровавые пятна ярости, залившие глаза, бледнели, растворяясь в озорном покое, которым веяло от компании. Эти двое нравились Рину. Он уже совсем собрался раскрыть себя, выйти, посидеть с ними у костра, когда девушка сбилась с такта, резко опустила руки и рассмеялась.

Волной ярости вместе с её смехом окатило Рина. Эти двое… Как только он расслабился, нанесли удар. Они тоже смеются над ним, издеваются, кривляясь: «Малыш Рин, сопливый малыш Рин, который не может взять женщину», тени множились, окружая его, сжимали гибельное кольцо, в котором синг задыхался. Ненависть к смеющейся самке, к её нечеловеческому дружку, к их омерзительному уединению охватила Рина, его затрясло.

Он подскочил сзади, почти не скрываясь, но они всё равно до последнего так и не заметили его. Гулко отдался в руке удар, который Рин нанёс светящемуся в ночи рудокопу. Тот повалился как мешок с корнеплодами, чудом не попав головой в костёр. Девушка смеялась, её реакция опаздывала за движением синга, она жила на три секунды раньше и пребывала в счастливом прошлом, когда Рин ещё не метнулся серым диким зверем из-за куста.

– Я могу, сука! – закричала ярость голосом синга и всем телом врезалась в пропахшую чистыми солёными слезами фигурку, сбила с ног, рванула холщовую рубашку у ворота.

Раздался треск ткани, плечи выскользнули из выреза, обнажилась повязка, поддерживающая два небольших, но круглых холмика груди. Оглушённая вначале девушка дёрнулась, вырываясь из-под гибкого тела, они покатились по траве. Незнакомка пыталась бороться, кусала его руки, когда он вывернул ей локти над головой. Она была совершенно иная, чем беспрекословные рабыни сингов, и в бешеную ярость Рина вмешалось ещё какое-то чувство, но синг уже ничего не соображал.

Девушка вскинула голову, пытаясь попасть лбом по его переносице, но как она могла бороться против здоровенного синга?! Рин легонько двинул в открывшийся для укуса рот расслабленным кулаком, но всё равно не рассчитал, кровь залила круглый подбородок. От этого запаха он обезумел совершенно, бросился сначала слизывать её, а затем впился в опухшие губы девушки.

Синга трясло, потому что его рука уже скользила по гладкому бедру, раздирая порванную штанину всё выше и дальше, пока штаны на девушке не разошлись напополам до самого пояса, обнажая белый живот. Рин чувствовал нижней частью тела каждое движение её запыхавшегося, перепуганного сердца, оно вбивалось в пульсацию его крови, ритм становился единым, сливая два существа в одно.

Пронзительное счастье на острие ножа взорвалось в голове вылетевшего во вне Рина одновременно с невероятной жгучей болью. Его отключённый от реальности мозг ещё не воспринял, но отточенное до мельчайших нюансов обоняние тут же уловило запах горелой кожи. Заискрили перчатки на руках у девушки, которыми она упёрлась в его грудь, пытаясь оттолкнуть от себя, и тут же эти отчаянные прикосновения полоснули огнём.

Синг закричал сразу и от тошнотворного наслаждения, и от дикой боли. Он упал на траву, прижимая запястья к разрывающему грудь ожогу, и заметался из стороны в сторону, чтобы уменьшить жжение, тут же пробравшее до самого сердца. Показалось, что вспыхнуло одновременно и внутри него, и снаружи, жар и боль разлились по венам кипящим густым золотом, наполняя Рина новым содержимым, и он словно становился кем-то другим, настолько, что перехватило дыхание. В какую-то секунду стало легче, и синг, воспользовавшись этим моментом, вскочил на ноги, путаясь в упавших на щиколотки шароварах, дёрнул холщовую материю вверх, и побежал, на ходу затягивая пояс просторных штанов. Он не думал, куда бежал и зачем, сбитое сознание уводило его, как раненого зверя, от источника боли, и, только наткнувшись на Мальчика, Рин понял, что животный инстинкт никогда не подведёт синга.

Конь принёс его, совершенно обезумевшего, обратно в лагерь. Наверное, кто-то встретил там Рина и о чём-то спрашивал, но юный синг впал в безумие. Проблесками от исхода этой ночи остались только нескончаемые чаши с хмельным молоком, которые возникали, наполненные, вновь и вновь перед ним, он глотал и глотал полынную сладость, и боль от ожога, если не исчезала совсем, по крайней мере, немного притуплялась.

Рин не проснулся, а скорее, очнулся в своей палатке, когда солнце уже давно встало. Ещё мутило, но не от перебродившего в нём алкоголя, а от отвращения к самому себе. Оказалось, что даже в пьяном беспамятстве он ни на секунду не забывал событие этой ночи. Ожог на груди опух, обозначившись бордово-синей обводкой по контуру, болел так остро, что не прикоснёшься. Но Рин никому не говорил об этом, терпел молча. Только под предлогом натёртого копыта Мальчика выпросил у помощника шамана немного убирающих боль трав и пытался привязать их белой чистой тряпицей к ожогу.

К полудню Рин уже знал, что, если сегодня он не вернётся туда, где произошло гнусное падение, он не сможет дальше жить. Была его очередь обеспечивать порядок в лагере – сменить охранников, проследить, не натёрли ли неумелые руки драгоценное вымя какой-нибудь из жикор, правильно ли разливают дояры молоко во фляги для продажи, не умер ли кто без погребения. Но Рин всё равно оседлал Мальчика и помчался на место своего позора, не обращая внимания на крики братьев, летящих ему вослед.

От отчаянья, которое не могла избыть эта невероятная скачка, Рин ещё на ходу спрыгнул с коня и побежал к пепельному кругу, туда, где стелилась смятая трава. На его лбу проступил холодный пот, лицо утратило всякие краски и стало белым, как молоко только что подоенной жикоры. Там, где девушка хваталась руками, былины оказались вырваны с корнем и подпалены. Он увидел эти проплешины, а потом – едва заметные тёмные пятна, и зарычал в голос, не в силах удержать тоску по невозможности что-либо изменить. Ветер тут же подхватил рык синга, и всё зверьё в округе шуганулось в укромные места, услышав вопль самого страшного хищника на этой территории.

Когда горло засаднило, стало легче. Рин заметил, что от пепелища тянется полоса мятой травы. Очевидно, пришедший в себя рудокоп тащил волоком тело девушки прочь от опасного места. Здесь точно капала кровь, она уже впиталась в землю, но синг чуял её следы. Он подозвал Мальчика, чтобы продолжить погоню. Рину необходимо знать, что случилось с девушкой, синг потерял голову от отчаянья, в ней крутилось только одно: он должен догнать этих двоих. Юноша не понимал – зачем, но сидеть, сложа руки, тоже не мог.

Подъехавшие следом Тан и Ван окружили его, связали и поволокли назад. В лагерь приехал отец, несколько припоздавший к празднику и очень недовольный выходкой своего младшего наследника. Стратегу тут же донесли о случившемся, и Торсинг хмурился от одной только мысли, что его сын, словно истеричная девица из окружения императрицы, бегал в непонятной панике туда-сюда всю ночь. Когда старшие синги притащили связанного Рина в лагерь, стратег не сказал тому ни слова, и это являлось очень плохим знаком.

Так оно и случилось. За то, что оставил стадо без присмотра, Рина привязали к вбитой крест-накрест рогатине посредине стана. Он получил пять ударов кнутом и остался висеть без еды и питья на сутки. Может, если бы отец не приехал, дело обошлось бы несколькими тумаками, которые щедро отвесили ему братья, но Торсинг рассердился не на шутку. Будь кто другой на месте Рина, наказание не стало бы столь жёстким, но сын стратега великого Ошиаса не мог надеяться ни на какое снисхождение.

В полдень неожиданно хлынул ливень. Рин хватал пересохшим ртом пыльные струи, вода лилась сплошным потоком с его многочисленных косичек и смуглых рук, распятых на крестовине, насквозь промочила одежду, но даже тогда не утих огонь, сжигавший его изнутри. К вечеру дождь так же резко прекратился, а на участке кожи, откуда шла эта боль, алым родимым пятном расцвёл трёхлистный цветок калохортуса.

Часть вторая

Глава первая. В Ляльках у бабушки Надеи

Сквозь сомкнутые веки Эль чувствовала тёплый, мерцающий огонь. Как если бы свечку поднесли к глазам. Она слышала звонкий голос Тинара, который звал растерянно и испуганно: «Эль, ну, Эль же…», и звук этот казался ей неприятно резким, хотелось, чтобы он прекратился. В голове гудело, будто степной тяжёлый ветер всё ещё скитался в ней, бился о затылок, давил на виски. Но пахло не степью, запахи казались незнакомыми: пыльные тряпки, пересушенные на винном пару̀ травы, немного дыма от сушняка, затхлый стариковский уют.

Эль чувствовала, что кроме Тинара, рядом находится ещё кто-то, добрый голос пытался разговаривать с ней, а потом напоить то горьким, то сладким травяным отваром. Она не хотела открывать глаза. Не хватало смелости встретить реальность. Эль трусливо полагала, что если сейчас не откроет глаза, то как будто ничего не произошло. Не было момента, когда Тинар вдруг, всё ещё улыбаясь, упал лицом вперёд, а она не успела даже удивиться, потому что тяжёлая тень со стремительной яростью сбила её с ног и душно навалилась большим телом. Всё, что ещё совсем недавно составляло основу жизнерадостной Эль, все эти мечты и фантазии, оказались глупыми, детскими, совершенно никчёмными в одно мгновение. Она стала женщиной, и в ней навсегда поселились страх и боль.

Ладони выворачивало судорогами, они лихорадочно выгибались под неестественным углом и так горели, что Эль казалось: прикоснись к чему-либо, тут же вспыхнет. Она лежала неподвижно, а пальцы встревоженными пауками сами по себе судорожно ворошили густой, наполненный печным жаром воздух, забирали в щепоть мягкое полотно постели, тут же отпускали его, словно стремились выпутаться из невидимой сети.

Пухлая рука мягкой рукавицей осторожно накрыла выгнувшуюся ладонь.

– Эко из тебя желя-то кидает, – тихо прошелестело рядом с Эль. Голос был глубокий и рыхлый, как перина, в которой она утопала. – Вот только выхода ей нет, в обратку шукает.

Тёплая ладонь задержалась на минуту, поглаживая, затем прикосновение исчезло. Раздался вкрадчивый скрип половиц, и голос донёсся уже откуда-то со стороны. Слова незнакомые, но Эль понимала, о чём идёт речь:

– Если в торопь не сподобимся, так ты, девка, совсем изуметися. У були Надеи есть знань, как забеду истаяти. Буля Надея накрутит тебе Одолень-Ляльку, купно с нея смагу умирим. Ты уж перемоги, а буля Надея крутить к теми сповадися, на зоре желю почнём истаяти.

В губы Эль мягко ткнулся тонкий носик какой-то посудины, во рту стало вязко от просочившегося на язык зелья. Она хотела сказать, что ей ничего не нужно, попросить оставить в покое, но голос не слушался. Как рыба без воды Эль беззвучно открывала и закрывала рот.

– А ты пока почи, чего в напрас-то сердце тягати…

И Эль опять провалилась в сон.

Когда она, вернувшись в реальность, осмелилась наконец-то открыть глаза, то первое, что увидела: пересекающиеся над кроватью деревянные балки. С каждой из них свисали десятки веников из сухих растений, кое-где тронутые нежной паутиной. Эль повернула голову, упёрлась взглядом в низкое окно, завешанное распоротыми мешками. Сквозь прорехи пробивался свет, значит, на улице стоял день, хотя в комнатушке царил полумрак.

Посредине грелась небольшая жаровня, огонь в ней уже истощился, только краснели несколько угольков, от которых шло тепло. Над угольками протянулась верёвка, на ней тесно сушились какие-то тряпки. В самую последнюю очередь Эль разглядела за жаровней маленькую, круглую женщину. Она склонилась над небольшой посудиной – чистила корнеплод, аккуратно срезая проросшие корешки. И делала это с таким удовольствием, что Эль тоже захотелось присоединиться, хотя она никогда раньше не чистила корнеплоды.

Со стороны окна подул сухой, прохладный ветер, Эль закашлялась, и женщина, не торопясь, повернула к ней голову. Живые и круглые, словно пуговицы, глаза, лицо же казалось старым. Может, из-за морщин, которые покрывали его, как складки мятую материю.

– Отепла? – спросила бабушка, и Эль сразу же узнала убаюкивающий голос.

Она попыталась приподняться на локтях, но тут же упала обратно на подушку. Бабушка встала с табуретки, отложила нож и наполовину очищенный клубень, вытерла руки о передник, наверченный вокруг её живота вместе с целой кучей других тряпок разных текстур и цветов. Она даже на расстоянии ощущалась невероятно мягкой. Эль захотелось её потрогать. Всё, что окружало эту незнакомую бабушку, казалось притягательным.

– Вы… – выдавила она из себя.

Получилось очень тихо, почти неслышно, но бабушка поняла. Мягким колобком подкатилась к постели, поправила одеяло на Эль:

– Я – буля Надея. Ономнясь шедши полей вас зашукала, дружник твой шибко изуметиси, по всей поли вый евонный зазорился… А сегодняшни буля Надея Ляльку-Одолень накрутила, скоро желя истребитиши…

Надея заспешила, покатилась зачем-то к порогу. Чуть не столкнулась с Тинаром, прижимавшим к животу охапку дров. Он увидел Эль, радостно закричал: «Очнулась, очнулась, отлично!», не иначе как от счастья выронил поленья, которые с глухим стуком попадали на пол. Бабушка Надея с осуждением покачала головой, что-то пробормотав про себя, Эль показалось – обозвала его торопыгой. Тинар кинулся собирать упавшие дрова, не переставая кричать:

– О, ты пришла в себя! Как я рад! Этот дикий зверь нас вырубил, мне голову пробил, и ты о камень приложилась, долго в себя прийти не могла. Я уже испугался, что умерла. Только он ничего у нас не взял. Ни еды, ни денег, ничего. Кто это? Ты не видела? И чего, идиот, нападал-то?

Эль увидела: Тинар не понял, что случилось ночью, там, в степи.

– Я в порядке…

Как же её голос стал таким хриплым? Горло мучительно горело, как будто Эль только что проглотила полкило песка. Невыносимо жгло руки. Слёзы потекли по лицу Эль то ли от измотавшей её боли в пальцах, то ли от жалости к себе.

Тинар засуетился, опять рассыпал несчастную охапку дров, подскочил. И встал растерянным столбом рядом с кроватью. Вернулась бабушка Надея, что-то бережно сжимая в ладонях. Она сразу оценила ситуацию, забормотала. Её доброе лицо скривилось в одну большую морщину. Эль подняла залитое слезами лицо, Моу торопливо пробормотал:

– Она говорит, чтобы ты не плакала понапрасну. Женские слёзы имеют свою цену, она считает.

Надея кивнула, подкатилась к Эль, отодвинув Тинара, вложила что-то мягкое девушке в ладони.

– Вот! Ляльку-Одолень накрутила…

В руках Эль оказалась маленькая куколка, очень напоминающая саму бабушку. На тряпичном лице мягко светились нарисованные углём глаза. Уголки свекольного рта Одолень были опущены вниз, отчего выражение застыло то ли в печали, то ли в капризе.

– Тни ли плоть ошую, – попросила Надея.

В пальцах у неё мелькнула тонкая блестящая игла, и бабушка проворно ткнула в сгиб локтя протянутой Эль руки. Показалась капля крови, девушка вздрогнула от неожиданности, а бабушка Надея ласково залопотала что-то себе под нос, выдавила кровь на куклу. На тряпичном теле в районе сердца расплылось красное пятно. Оно вспыхнуло маленькой искрой и тут же впиталось внутрь. Бабушка довольно улыбнулась:

– К перси захватиши, смагу озбынешь.

Она жестом показала, что Эль должна прижать Одолень к своему сердцу. Когда мягкое тельце куклы коснулось её кожи, девушка почувствовала, как забилось маленькое сердечко в лад с человеческим ритмом. Это невероятно, но в кукле таилась жизнь. Она задрожала в руках Эль, вытягивая боль, безнадёжность и обиду из её души. Бабушка ласково улыбнулась, кивнула:

– Лялька-Одолень и желю, и смагу избытиши. Но как только переполонь ея настанет, то на куски развалишися…

Казалось, душу заливает тёплый свет, слёзы всё ещё текли по щекам, но в них уже не было страха. Чувство радости и надежды охватило Эль. Бабушка Надея протянула ей большие махровые рукавицы.

– Не застонь желю зазряшне, – повторила. – Коль беши крада, нет в том суеты. Увер постигнеши, коли не усопше.

Эль поняла смысл того, что ей сказала бабушка Надея.

«Теряя, приобретаешь».

Только теряя, приобретаешь.

Тинар вышел за дверь поспешно, чтобы Эль не увидела его слёзы. Жалость и беспомощность ударили под колени, ноги больше не держали, и он навалился спиной на косяк. Перед глазами стояла картина, которую он увидел, когда очнулся. Эль, неестественно подогнув под себя одну ногу, неподвижно лежала на земле. Изодранная одежда свисала лохмотьями, слипшиеся волосы прядями разбросаны вокруг бледного лица, всё тело покрыто кровью и копотью. В прозрачном рассветном воздухе, спеленавшем её холодом, Эль казалась такой крошечной…

– Я убью его, – прошептал Тинар. – Кто бы он ни был, я найду и убью его.

***

Эль встала на ноги почти сразу, как только Одолень вытянула из её сердца безнадёжную тоску. Тут же выяснилось, что в грумгород они отправиться сейчас не могут. Пока она лежала в беспамятстве на попечении бабушки Надеи, Тинар отправился в кевир и вернулся с плохими новостями.

В грумгороде сразу после их ухода приключилась какая-то заразная жуткая болезнь. У центральной штольни военные развернули нешуточное оцепление, власти объявили эпидемию и закрыли территорию на карантин. Моу сутки крутился вокруг натянутой сетки, но попасть за неё не смог. Все тайные ходы, известные только ему, оказались перекрыты. Даже мелкие туннели, через которые сновали туда-сюда по своим бесконечным делам маленькие зверьки, живущие в двух мирах – кевире и подземелье, – даже эти норы наймасты тщательно засыпали и утрамбовали.

Военные на контакт не шли, а что больше всего удивило Тинара – он не увидел ни одного призванного для лечения шамана. Карантин этот был какой-то странный.

Но в любом случае Тинару и Эль не оставалось ничего другого, как задержаться у гостеприимной були Надеи и подождать, пока ситуация хоть как-то прояснится.

Невысокий степной хутор Ляльки, со всех сторон окружённый чахлым лесом, состоял из пяти дворов, четыре из которых оказались давно заброшены. Никакой теплоты живых существ не осталось в покосившихся домишках, и, если бы не бабушка Надея, которая изредка приходила разжигать жаровни в этих домах, они бы наводнились выворотниками. Это был своеобразный ежемесячный ритуал, который бабушка, кажется, придумала сама себе, но со временем он стал обязательным.

– Ты боишься выворотников? – спросила её как-то Эль.

Она ещё плохо понимала выговор були, и Тинар, если находился поблизости, переводил для неё вязкие, словно разварившаяся каша, фразы. Он успел приноровиться к речи Надеи за те несколько дней, пока Эль металась в горячке. Сама хозяйка казалась куклой, сшитой на скорую руку из тряпок, и язык её трепетал и мялся, как лоскут потёртого бархата. Эль иногда чудилось, что она видит швы на теле Надеи в случайно завернувшемся рукаве или колыхнувшемся подоле.

– Она говорит, что выворотники приходят туда, где не осталось тепла, – пояснил Тинар. – Именно поэтому в заброшенных домах кто-то должен поддерживать хотя бы иллюзию жизни.

– А помнишь, – сказала Эль задумчиво, – однажды в детстве мы видели выворотников. Когда искали Соляную Деву…

– Это могли быть просто мумии, – ответил Тинар. – Мы же не встречали никогда ни тех, ни других, как нам точно знать?

– Я зрети застени, – уверенно сказала буля. – От же лишенники! Живота гонежи, желя им от меня…

Буля жалела даже самых ужасных созданий, что только ходили по этой земле.

– А какие они, эти застени, что ты зрети? – полюбопытствовал Тинар.

Надея пожала мягкими плечами:

– Ежли нелюбу от всех имеючи, какими им быти? Мухортые…

Описание були ясности не прибавило.

– Знаешь, Тинар, – Эль вдруг вспомнила, что кричали им вслед создания с трепыхающимися на сквозняке обрывками. – Они же хотели о чём-то предупредить…

– Скорее, они просили, чтобы ты с них сняла эти ужасные лохмотья, – Моу рассмеялся. – Ну и драпали мы тогда…

Ляльки расположились на юго-западе, поэтому, несмотря на начинавшуюся осень, дни стояли тёплые. Настолько, что раскочегаривали печку только к вечеру, днём хватало солнечных лучей.

Утром от озера поднимался туман, густой и плотный. Эль просыпалась от громкого, жизнерадостного крика Тинара, накидывала кожух, подбитый степной лисой мехом вовнутрь, и они бежали в плотной пелене, почти не видя друг друга, крепко держась за руки, к колодцу, что находился на окраине деревни. Принести вёдра воды из него – обязанность Тинара, но Эль с удовольствием составляла ему компанию. Пробежка бодрила.

Когда туман рассеивался, далеко внизу виделась степь. С пригорка Лялек прекрасно просматривалось, как ветром колыхалась трава, за лето вытянувшаяся по пояс. От этой лёгкой ряби казалось, что там, внизу, жёлтое море. Ни Тинар, ни Эль никогда не видели моря вживую, только на картинах, которые висели в парадном зале гильдии, как осколки тех прекрасных времён, когда соляные грумы «держали фасон», приобретая в Каракоруме предметы искусства.

Но Тинару и Эль хотелось думать, что вот сейчас они видят загадочное море, жёлтые волны которого ластятся к берегу, гонимые свежим ветром. А когда докатятся сюда, до подножия Лялек, можно будет пробежаться босиком по воде, выгоревшей на солнце до желтизны.

Тинар кидал на ещё влажную после утренницы землю разлапистую деревенскую куртку, сшитую из разных кусков, они садились рядом, не прикасаясь, но ощущая тепло друг друга, и смотрели вдаль.

***

Выворотника Эль увидела, когда пошла с булей Надеей греть жаровни в покинутых домах.

Они с Тином привыкли к тому, что иногда на булю нападала невероятная слабость. Надея старалась скрыть, что ей неможится, только они всё равно замечали: она начинала странно двигаться, подволакивая то левую, то правую ногу, словно не могла определиться, какая из них болит больше. Постоянно сжимала руками свою кожу под тряпьём, и чаще всего – локоть. Сдерживала что-то, баюкала, заговаривала боль. И обычная разговорчивость покидала булю в такие дни, язык её ворочался вяло, словно разматывал тугие связки слов на рваные ленты.

– Я сегодня пойду с тобой, – твёрдо сказала Эль, увидев, как Надея застыла на пороге, рассеянно оглядываясь по сторонам, будто забыла, куда она собралась. Эль подумала, что в таком состоянии буля запросто может поджечь саму себя, раскочегаривая огонь в жаровнях.

Надея несколько секунд смотрела на девушку, пытаясь уловить смысл сказанного, затем поняла, махнула рукой:

– Ежли невмочь имеючи, идиши…

Эль с булей благополучно прогрели три из четырёх нежилых изб, оставалась последняя, на самой окраине хутора. Она и стояла чуть вдалеке от остальных домов, словно боясь заразить их своей немочью, так как уже уходила в землю одной стеной.

– За Сострадой сподобиша, эх! – Эль заметила, что Надея, показывая на завалившуюся избёнку, смахнула слезу со щеки.

Внутри изба оказалась ещё неприглядней, чем снаружи. Низкая, с потемневшими от времени и покрытыми слоем пыли окнами, вся пропахшая травами, но не сухими, солнечными, как в доме у Надеи, а промокшим, гниющим компостом.

Буля долго возилась с жаровней, всё отсырело, включая сам воздух, и даже сушняк, принесённый с собой, никак не разгорался. Тогда буля послала Эль наверх, на чердак, «позрети, что пригодишися смаги ради».

Чердак, на удивление, оказался сухим, крыша, хоть и покосившаяся, являла собой образец крепости и стойкости. Сквозь наполовину выбитое узкое окно под самым потолком в пыльном мареве пробивались лучи солнца. Они согревали небольшую, перекошенную по наклонной мансарду, заваленную ветхими тряпками, к которым Эль никак не решалась прикоснуться. Наконец, понимая, что всё равно придётся это сделать, девушка зажмурилась и потянула за полотно, свешивающееся с одной из потолочных балок.

Тряпка хлопнулась о пол, и Эль обдало облаком пыли. Сквозь него из тёмного угла, который скрывала эта ветошь, девушку пронзили два светящихся глаза. Она услышала больное, со всхлипами дыхание. Эль замерла то ли от страха, то ли побоялась спугнуть существо, затаившееся в углу. Чувствовала, что оно маленькое, беззащитное и очень боится. Через несколько секунд пыль улеглась, зрение выдало скорчившегося и дрожащего уродца.

Совсем малыш, слепок с мальчика лет пяти. Такие тени выворачиваются из ребёнка от испуга. Тонкие косточки, сухая морщинистая кожа, плотно обтягивающая крохотный череп с провалом вместо носа; полный набор молочных мелких зубов, ещё свежих, не протёртых, а потому сохранившихся даже у вывернутой тени. И длинные бинты сваливающейся кожи, которые, сползая, причиняли малышу дикую боль.

Страшный ребёнок прекратил всхлипывать и теперь только дрожал.

– Ты дрожишь… Боишься меня? Не надо…

Эль проговорила эти слова, не вникая в смысл, лишь бы донести тембром голоса до уродца, что она вовсе не желает ему зла. Неожиданно существо вполне осознано покачало лысой головой. А потом… Потом протянуло к Эль руку. Маленькую ладошку со свисающими лохмотьями кожи.

– И-и-р-г, – с трудом произнесло оно. – Я-я-я…бы-ы-ыл…

Прав был дядюшка Торк Моу: у Элины Фэнг с детства отсутствовал инстинкт самосохранения.

– Тебя звали Ирг? – она заставила себя дотронуться до его руки и постаралась при этом сохранить приветливое лицо.

На удивление ладонь малыша оказалась не такой уж и противной. Она была как осенний высохший листок, потрёпанный ветрами. Внезапно Ирг перестал дрожать, весь как-то замер, и Эль почувствовала, как блаженство разливается по его телу.

– Ты-ы-ы, да-а-арни-ица, – уродец уже не всхлипывал, а, скорее, урчал. – Не-е-е бо-о-ольн-о-о… Го-о-ов-о-орилли-и-и, ты – сча-а-астье-е-е… Да-а-а…

– Кто тебе говорил? – удивилась Эль.

Она вдруг вспомнила, что похоже к ней обращались много лет назад мумии в соляном ущелье.

– Они-и-и, – Ирг, всё ещё не отпуская её руку, кивнул куда-то в сторону окна.

Он, как разнежившийся кот, старался незаметно подобраться лысой головой под вторую ладонь Эль. Она не стала дёргаться, было ужасно жалко выворотника. И его бывшего маленького хозяина, который навечно завис на этой стороне тени бесплотным духом.

– Кем ты был? – спросила его Эль.

Наверное, одним из холмовых мальчишек. Жил где-то поблизости, раз выворотник ещё не додумался уйти в подземные шахты. А, может, он и пробирался туда, по пути прячась в заброшенных домах. На землях, которые захватывает кевир, таких домов совсем немало.

– И-и-ирг, – удивлённо повторил выворотник. Очевидно, он терял память прошлого, обретая способность угадывать будущее. В этом мире только так – либо ты помнишь, либо видишь, что впереди. – Ма-альчи-и-ик…

– Ау, – раздался крик Надеи, разметавший тишину и хрупкое доверие, которое установилось между Эль и вывернутым ребёнком.

Бывшая тень резко сорвалась с места. Эль и опомниться не успела, как Ирг на четвереньках вскарабкался вверх по стене к узкому окну под самым потолком чердака. Перевалился через наполовину вынесенную раму, не обращая внимания на острые зубы осколков, и исчез.

– Ты поранишься, – испуганно крикнула Эль вслед выворотнику, но, конечно, её уже никто не слышал.

Она задрала голову и внимательно посмотрела на выбитое окно. В торчащих кусках стекла трепыхались на сквозняке длинные полоски то ли ветоши, то ли кожи.

***

Незаметно проходили дни, и в воздухе стоял вкус горчащего мёда, перестоявшего с сентября.

Тинар осваивал хозяйственные работы: приволок поваленное ветром и уже высохшее дерево, удивительно для этих мест разлапистое, и довольно лихо распиливал его понемногу на пеньки. Пусть кривовато, но заделал дыры в заборе, и даже залатал крышу большим куском дранки, который снял с полуразваленной избы по соседству. Ставил силки на степных кроликов: жаркое с корнеплодами из булиного огорода получалось отменное.

От работы на свежем воздухе серое лицо Тинара тронулось лёгким загаром, и, если бы не пронзительно льняные волосы, издалека в нём уже можно было не признать грума.

Эль потихоньку училась домашнему хозяйству. Особенно ей нравилось намывать деревянные щербатые полы. Она посыпала их чистым белым песком, который приносила с неглубокого карьера из-за околицы, он смешивался с пылью, делал её тяжёлой, нелетучей, пушистым веником гнала эту серую смесь к порогу, а затем взбивала пену мыльного дерева в помоечном ушате и долго гоняла весёлую воздушную воду по полу. Тёрла махровой тряпкой половицы, дёргая её неловкими пальцами в больших хозяйственных перчатках, которые дала ей Надея, чтобы прикрыть всегда страдающие руки.

Эль получала наслаждение, словно она счищала не грязь с половиц, а убирала из души и мыслей противную липкую накипь. А вскоре буля починила перчатки из вискаши, работать стало легче. Плотная оранжевая материя, которую Надея наставила на прогоревшие места, яркими весёлыми пятнами рассыпалась по мрачной коже, и перчатки теперь казались покрытые солнечными брызгами.

– Бабушка Надея, а ты долго тут, в Ляльках, одна живёшь? – как-то вечером, когда утихла дневная суета, спросила Эль.

Потрескивал иссохший валежник, занимаясь пленённым в жаровне огнём, иголка серебряным лучиком мелькала в пухлых руках бабушки Надеи, речь её, освобождённая от необходимости торопиться, журчала ленивым неглубоким ручьём, разогретым на солнце:

– Тут история залучилася такая. Ляльки наши от одного хырца занялися. Пятеро нас було посередь болони, столько мастрот этот нашил. Почему пять лялек ему прищурилось, об этом мне знани нет. Може скукота ему настигши, а може невмочь какая… А только жива тут я, Надея, буля Люба, буля Вера, буля Софа и совсем утая – буля Сострада. Пять, значит, дворов в Ляльках. Только Сострада не жива была с самого почину. Першая развалишися, мы купно её сдвигнуть пыталися, да где там! Мастроты у нас не в достатке. Схоронили, да поплакали. А за ней, нескоро, но без ожиды, Софа на куски полезла. Тоже плакали сильно. И так все були водна за следней и скочурилися. Только я в ожиде конца и осталася. Скоро и мне на куски опадати…

Бабушка Надея завернула рукав, показала бахрому на обвисшем мятыми складками локте.

– Как до нутра протрётся, тут и развалишися я…

Тинар и Эль охнули. Глаза отказывались верить, но бабушка оказалась действительно сшитая неизвестным волшебным мастером из кусочков ткани.

– А кто тот мастер, что вас сотворил, вы знаете? – Эль очень хотелось хоть как-то помочь последней ляльке. – Можно его найти, попросить, чтобы вас… ну, это… починил?

– И-и-х, – вздохнула бабушка Надея. – В заповедь ушёл и не назвался. Только вот я разумею: он из тех мастротов, что папороти ящуру хырцают.

– Папороти?

– Крылья, – шепнул Эль Тинар и незаметно засмеялся. Он понимал булю с полуслова. – Крылья ящеру штопают эти мастера.

– Папороти, – кивнула бабушка Надея. – Я ж вам каю, что ящур в незнамо, каком краю живёти. А при нём всегда в урочище мастроты, самые хырцовитые отбирались. Разумею я, наш хырец из тех будет, что ящуру чинок затевают при нужде. Жива у него в перстах нелюдинная.

– Но ты же можешь… – Эль показала глазами на ляльку Одолень, что печально-философски взирала на происходящее с небольшой полки, подвешенной в углу.

Там Надея хранила кривоватые горшочки с высохшими катышками полыни и гибкие, запутанные стебли невероятно длинной травы. Эту траву, вымачивая в особом составе, Надея использовала, как нитки, а те, что безнадёжно запутывались, сворачивала в горшочки, приговаривая: «В послед распушися». Там, между горшочками, и определили Одолень, чтобы кукла не вбирала в себя зря мелкие неприятности, случающиеся с Эль.

– Ну, ляльку малу только и могу. Это ж так, игручество, затехи ради, сострады из-за…

В тот вечер Эль решила, что ей необходимо научиться шить. По крайней мере, чтобы успеть поставить на бабушку хоть небольшую заплатку, если Надея, действительно, начнёт рваться на куски. Тряпок же у були имелся огромный запас. Кажется, из соседних и дальних хуторов ей приносили не только еду, но и старую одежду в обмен на ляльки Одолень, когда случалась необходимость в кукле, поглощающей сердечную тоску. Пока Эль и Тинар никого постороннего на хуторе не встречали, но из слов Надеи сделали вывод, что иногда к ней заглядывают гости.

Когда Эль впервые взяла в руки иголку, пошёл дождь. Тинар с раннего утра отправился в кевир, узнать, не сняли ли оцепление. Эль хотела идти с ним, но Моу неожиданно твёрдо остановил её.

– Ты ещё не совсем поправилась, – сказал он. – И, знаешь, Эль, мне кажется, не зря тебя Хобан отправил прятаться. Я не знаю, чем ты так досадила этому кривому наймасту, но лучше пока не показывайся, ладно?

Буля собрала груму провиант на три дня – пресные лепёшки, которые долго не плесневеют и даже не черствеют, ломтики сушёной в жаровне тыквы, медовые соты, тщательно завёрнутые в одну из многочисленных тряпок, которыми плотно набит дом. Тинар потоптался на пороге, теребя лямку своего заплечного мешка, будто хотел что-то сказать, но махнул рукой и резко вышел. В доме, который покинул мужчина, сразу стало гораздо тише и … скучнее.

Буля хитро посмотрела на загрустившую Эль.

– Утолити тщу свою. Унше тяжати соделать. Истое хроно жинскоделания.

Дождь зарядил зябко и надолго. Под временем для женских дел Надея подразумевала обучение Эль шитью, что казалось весьма подходящим занятием при такой погоде. Она достала шкатулку с ворохом швейных иголок всевозможных форм и размеров. Были тут и закруглённые обода для скорняжных работ, и мелкая россыпь тонюсеньких острых льдинок, и иглы со скошенными кончиками для непонятных Эль дел.

– Перчий зачин – захлысовать вею, – деловито пояснила буля, показывая, как вдеть нитку.

Эль заворожённо смотрела на этот процесс, а затем сняла перчатку. Пальцы сами по себе жадно зажали иглу, ощупывали её торопливо, чуть подрагивая от возбуждения. Подушечки засвербели, словно изнутри Эль, в свою очередь, навстречу иголке рвались десятки её сородичей.

Странно. Она никогда не держала в руках ничего такого швейного и в то же время узнавала это ощущение и чувствовала: за ним должно быть ещё что-то. Оно, это «что-то», ниткой потянулось за иглой из глубины сознания Эль, защекотало кончики пальцев.

– Ты знаешь, как, – кто-то незнакомый шептал у неё в голове. – Ты должна знать. Обязана.

Рука непослушно дёрнулась. Игла упала на пол.

– Экже персты твои неутверждаше, – засмеялась Надея. – Не охолонула абие?

Эль не передумала и после трёх дней неустанных попыток, хотя стежки под её рукой выплясывали пьяными фортелями. Даже друзья Хобана, собравшиеся на весёлую вечеринку, после обильных возлияний не выделывали таких коленец. Бросив на своё произведение хмурый взгляд, она поглядела на благодушную Надею, с удовольствием протягивающую стежок за стежком. Линия получалась ровная, аккуратная. Казалось, что это занятие – самое умиротворяющее и захватывающее на свете. Надея поймала взгляд Эль, покачала головой:

– Чинок не востреб суеты. Мастрота зараз не придеши.

Эль вздохнула и опять принялась непослушными руками выводить стежки. Один, ещё один… Нитка путалась, завивалась, скручивалась узелками. Сжать зубы, не обращать внимания на невыносимый зуд в подушечках пальцев… Стежок, ещё один…

– Буля Надея, – спросила Эль, не отрывая взгляда от своего рукоделия. – А ты недавно нам с Тинаром говорила про ящера, которому мастера штопают крылья. Что это за ящер?

– Кто ж его зрел? – улыбнулась буля. – Мастроты если…

– А откуда ты вообще знаешь про него?

– От древоруба одного все разумеюти. Как его негода вейная застигнеше в теревинфе, так всё и залучилося. Сам он не сбоялся, а только очевид, что вейя уморите сподвигнеша чадце жоны ящура…

Через слово, но Эль почти понимала, о чём рассказывает Надея. Дровосек, застигнутый в лесу непогодой, спас от гибели странное существо, маленькое и жалкое. Перед спасителем явилась Дева с телом птицы, голосом, слаще, чем мёд, крыльями, что переливались сияющими красками даже в глухой чаще, куда не падали солнечные лучи. Она сказала, что человек может выбрать любую награду за спасение её дитя. Безграничную власть над всем живым в этом мире, невероятные способности или знания о мирах, которые никто никогда не сможет увидеть, достаток до конца своих дней. Вот это всё предложила ему птице-дева, назвавшись женой всемогущего ящера.

Что же выбрал дровосек? Он захотел увидеть то, что ярче и могущественнее солнца. Дева взмахнула своим пёстрым крылом, и мужчина тотчас очутился в пещере, заполненной горящими свечами. Чьей-то невидимой рукой свечи гасились одна за другой. На вопрос дровосека, кто же гасит пламя, Дева ответила, что лучше ему этого не знать. Но мужчина настоял на своём. В тот же миг тьма окружила его плотным туманом. Дровосек понял, что он ослеп. С той поры стал он чувствовать приближение перехода в инотень. Люди из деревни теперь часто обращались к нему за советом перед тем, как покинуть родной дом. Если его спрашивали, откуда он знает, что кто-то вскоре уйдёт на другую сторону тени, дровосек отвечал, что видел того, кто гасит свечи.

– А кто же гасил свечи? – спросила Эль, когда буля замолчала.

– Об этом у меня знани нету, – ответила Надея, щурясь на окно. – Ты пытала о ящуре, откеда у людынов знани о ём. Так от безочного дроворуба, от Веши, его отче дитя жоны ящура схоронитише. Он на соседнем хуторе проживати. В лето давешнее только упокоившись…

«Кто же гасил эти свечи? И что это за пещера?», – Эль всё не могла успокоиться и думала об этом, и думала. Ей жутко хотелось узнать тайну пещерных свеч. Погрузившись в эти мысли, она даже не заметила, как пальцы сами собой полетели над кусочком тряпки, на которой кривыми зигзагами тянулись её вымученные, запутанные стежки. Когда Эль вышла из мечтаний, с недоумением посмотрела на результат своих усилий. На куске материи вслед за косыми прочерками вдруг нарисовался образ. Пока ещё только намётками, но даже так становилось понятно: это будет немного кривая, но прекрасная в потенциале Дева-птица.

Когда Эль с гордостью показала своё творение буле, та долго крутила вышитую тряпицу взад-вперёд, затем подняла на девушку виноватые глаза:

– То желвь или сколия, я разумею?

– Это волшебная птица, никакой не червяк…

– У, – сказала Надея. И больше ничего. Кажется, работу она не одобрила.

Глава вторая. Разведка Тинара

Тинар слонялся у оцепления. Изменения, которые произошли с тех пор, как он приходил сюда в последний раз, были явно не в лучшую сторону. Заграждение вокруг центральной штольни стало ещё непроницаемей, и количество военных даже на первый, поверхностный, взгляд значительно возросло. Помимо людей в форме отряда особого назначения, появилось множество солдат регулярной армии. Но грум не собирался уходить, ничего не выяснив.

Тинар растягивал припасы, собранные для него булей Надеей, и становился от голода всё злее и злее. Он представления не имел, что происходит в грумгороде, как там его родные: отец и два брата, живы ли они, здорова ли семья Эль.

Так он и наблюдал издалека, не решаясь подойти ближе, пока однажды не увидел невысокую худенькую фигурку, осторожно выскользнувшую в незамеченную даже грумом потайную дырку в сети оцепления. Это был ещё совсем мальчик-подросток в форме самого нижнего чина регулярной армии. Скорее всего, служащий при кухне, Моу разглядел на форменном рукаве пацана знак котла, перечёркнутый поварёшкой. Тинар опустился на солончак и двинулся по-пластунски за беглецом.

Мальчишка оглянулся по сторонам, быстро метнулся от ограждения, но не успел пробежать и несколько шагов, как кто-то схватил его за щиколотку. Поварёнок нелепо взмахнул руками, словно пытался ухватиться за воздух, и рухнул на землю, не успев даже вскрикнуть от неожиданности, потому что чья-то жёсткая ладонь тут же зажала ему рот.

Он лежал навзничь, лицом в солёном крошеве, а кто-то, навалившись на него, давил к земле, не давая пошевелиться. Ладонь, закрывшая лицо, оказалась невероятно солёной, и у мальчишки на губах тут же заплясала тысяча огненных всполохов.

– Ну-ну, – тихо, но уверенно, произнёс над ним чей-то голос. – Позор и разложение в имперской армии…

Тинар не мог точно знать, делает ли мальчишка что-то незаконное, ляпнул наобум. Поварёнок промычал в ответ какую-то невнятную фразу. От соли, набившейся в рот, тут же распух язык. Когда тот, что давил тяжёлым телом, произнёс классическое: «Я уберу, если ты не будешь кричать», он с готовностью и даже радостью кивнул.

– Фто тефе нуфно? – спросил мальчишка, когда, отплевавшись, приподнял голову.

Давление заметно ослабело, напавший перевалился на бок, перехватив его руки за спиной, стал скручивать какой-то тряпкой. Ветошь липла к коже, в солёный воздух явно пробивался густой запах мёда.

– Куда ты направляешься?

Пленник всё ещё не видел своего мучителя, но понимал, что напал чужак. Если бы кто-то из сослуживцев решил сдать его начальству, он бы не действовал так тихо. Похоже, что этот блюститель порядка сам от кого-то скрывается. Но на всякий случай мальчишка ответил немного подобострастно. В регулярной армии существовала махровая дедовщина, а поварёнок находился на самом дне этой пищевой цепочки.

– Младший рядовой Инго Шуй самовольно покинул место несения службы для того, чтобы навестить родных. Намеревался вернуться к утру для выполнения своих обязанностей. Готов понести наказание.

Тут мальчишка всхлипнул, переменив тон, явно пытаясь надавить на жалость:

– Дяденька, наш хутор совсем рядом отсюда. Я год мамку и братиков не видел. Просто повидаться хотел…

– Дурья твоя башка, – сказал Тинар. Он был доволен, так как в его руки сам пришёл лучший источник информации. – Тебе по кевиру только сутки идти. Если бегом всё время, то часа на два скостишь. А ещё дождь скоро с юга придёт. Соль раскиснет с землёй, бежать не сможешь…

Рядовой Инго Шуй опять громко и отчаянно всхлипнул. Уже не напоказ, вызывая жалость, а от неосуществимости своей затеи.

«Я всё прекрасно рассчитал, – подумал Инго Шуй. – Почему действительность так жестока? Зачем она врывается в планы, словно корова, объевшаяся белены, крушит дворовые постройки?».

Жестокая действительность ослабила хватку, повернула мальчишку к себе. Белая чёлка, закрывая серый, почти прозрачный глаз, спускалась к пепельным щекам. Точно – грум. Из соляных, которых приказано под страхом смертной казни не выпускать из штольни. Грум за пределами оцепления.

Инго Шуй лязгнул зубами и уставился круглыми от ужаса глазами на проблему, которая оказалась во много раз серьёзнее, чем самоволка. Если кто-нибудь его увидит в обнимку с соляным грумом…

– В штаны не наделай, – хмыкнул грум, ещё не до конца понимая ужас ситуации, в которую попал Инго Шуй. – Я не сделаю тебе ничего плохого. Мне нужна только информация. А именно, что случилось в грумгороде. Почему здесь армия?

Инго Шуй хлюпнул носом:

– Откуда я знаю? Пригнали, и всё. Никого не впускать и не выпускать. Такая вот установка.

От слов грума он немного успокоился и ободрился.

– Отпусти, – попросил осмелевший Инго Шуй. – Я, правда, мало что знаю. И никому про тебя не скажу. Да меня никто и слушать не станет, скорее всего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.