Гейдар Джемаль
Освобождение ислама

ИСЛАМ – ОСЬ ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ

Ориентация – ислам, или назад в будущее

Интервью журналу “Человек” № 3, 1999 г.

Беседу вела Злата Островская

– Гейдар Джахидович, вы являетесь шиитом, а это, как известно, меньшинство в мусульманстве, составляющее немногим более десяти процентов в уже миллиардном числе приверженцев ислама. В чем состоит различие между суннитами и шиитами?

– Основное различие между ними – это отношение к вопросу о верховной власти в исламе. Сунниты (“ахл ас-сунна” – люди традиции) считали, что главой должен быть только выходец из племени курайш, а шииты (“ши ат Али” – партия Али) – что им может быть только прямой потомок халифа Али, зятя Мухаммада.

Эти различия обусловлены тем, что они решали разные задачи в объеме такого глобального явления, как исламская цивилизация. Скажем, последователи четвертого халифа Али сохраняли верность внутреннему духу ислама, в то время как аббасидские халифы (Аббасиды – династия арабских халифов в 750—1258 гг., происходит от Аббаса, дяди Мухаммада) занимались геополитическим строительством в масштабе Евразии, расширяя границы халифата… Разные задачи решались, и на каком-то этапе истории это разделение закрепилось. Эти различия уже изживают себя. К тому же, когда это необходимо, внутреннее и внешнее совпадает. Внешняя динамика и внутренняя истина должны превратиться в одно.

– Должны… Жизнь показывает пока другое. Пакистан, например, или Афганистан…

– Мы живем через долженствование, через морально мотивированные проекты благого, потому что жизнь строится через реализацию проектов. При том, что существует энтропия, второе начало термодинамики, существует сопротивление среды, сопротивление человеческой глупости, существует сопротивление людей, которые заинтересованы в status quo, – это уже вопрос духовного испытания – может человек реализовать свой проект или не может. Если он не может – стало быть, в корзину истории, она полна мегаломанами, которые ставили грандиозные задачи и не могли их решить.

– Можно ли, с вашей точки зрения, провести какие-то параллели между историей раскола в христианстве и в исламе? И в какой степени можно шиизм не то что соотнести, но хотя бы сравнить с православием?

– Как всегда, такого рода аналогии будут грешить натяжкой, определенной поверхностностью.

Во-первых, первоначальные импульсы раскола христианской церкви на восточную и западную были более внешнего порядка, и идеологическая подоплека была не столь принципиальной, но потом стали уже работать над углублением этого раскола… Основания этого раскола были не столько в христианстве, сколько в наличии двух Римов. И Восточный, и Западный Рим были, в общем-то, представителями фундаментально различных проектов, и христианская церковь пошла в одном случае за нехристианским проектом – за Римом кесаря, создав цезаро-папизм. В другом случае это был проект восточной монархии, восточной империи, то, что мы называем теперь византизмом, и в данном случае церковь просто пошла на поводу у тех сил, которые существовали до нее исторически.

Что касается ислама, то здесь причиной был, на самом деле, очень принципиальный вопрос об авторитете. Откуда источник духовного присутствия, что создает духовное присутствие в мире и что такое авторитет? Демократическое волеизъявление религиозной общины? Некая фактология – “кто палку взял, тот и капрал”? Или это непосредственно воля Бога, прямые Его указания? Вопрос сводится к этому. С точки зрения шиитов, вопрос о верховной власти не может решаться волеизъявлением общины, не может решаться голосованием.

– Верховной власти духовной или политической? И как он может решаться?

– А вот в исламе между ними нет разницы. Потому что в исламе нет клерикального аппарата. Тот, что существует сейчас де-факто, – муллы, духовные управления и т.п. – не легитимен, у него нет легитимной базы. Дело в том, что в исламской философии существует несколько подходов к верховной власти, которые оформились еще в первые века Ислама: на первый взгляд, они исключают друг друга.

Один подход – хариджитский, по нему верховная власть должна принадлежать тому, кто проявил инициативу взять эту власть, способен владеть ею, кто способен защитить исламскую общину от внешних и внутренних угроз. И хотя хариджиты сейчас исторически не существуют, тем не менее у многих в подкорке сидит этот хариджитский подход, он перешел в коллективное бессознательное.

Традиционный суннитский подход – это халиф, наместник, который выбирается всей общиной и который должен быть обязательно из рода курайш, из рода Пророка, т.е. он является наместником и продолжателем Пророка. Вот с халифатом проблема. Халиф – это заимствование из другой совсем идеи. Это – жрец-император, это языческая идея Эта идея не является исламской, ее ошибочность была подтверждена исторически, потому что халифат потерпел поражение от язычников, от монголов. И все проблемы мусульман, и тяжелейшая психологическая травма идут оттуда. После монгольского завоевания мусульмане были полностью выбиты из колеи.

Шиитский подход заключается в том, что Пророк попросил Бога (в виде исключения) очистить людей Его дома – это Али, Фатима и их дети Хасан и Хусейн. Эта милость распространяется на 12 Имамов, из которых Али, Хасан и Хусейн были первыми, а последний – 12-й имам, на котором эта цепь прекращается, является живым, находящимся среди нас все это время в сокрытии, чтобы явиться в последний момент истории.

На мой взгляд, исторически так сложилось, что все эти точки зрения мусульман заключают в себе определенный момент правоты и дополняют друг друга. Их кажущаяся несовместимость обнаруживается, только когда мы все это берем в одной плоскости – либо праведный имам, либо халиф, либо проявивший инициативу авантюрист, который с самыми благородными намерениями эту власть захватывает. Эти позиции существуют в разных плоскостях, и, существуя в разных плоскостях, они на самом деле дополняют друг друга.

Власть, чтобы быть подлинно реальной, конечно же, должна носить внечеловечески учрежденный характер. Власть же, которая является выборной, – vox populi – vox Dei, – просто отменяет смысл ислама. Если человечество признает себя коллективной теофанией, правомочной самоуправляться в вечности, т.е. назначать себе правителей, и Всевышнему остается только подтверждать этот выбор людей, тогда весь ислам оказывается за бортом; это несовместимо.

Согласно исламу, люди созданы для того, чтобы поклоняться Богу и выполнять предначертания, которые являются Божественным Провидением, неким знаковым, смысловым испытанием на пути; авторитет должен исходить непосредственно от Самого Бога. Но люди сегодня не находятся на таком уровне, когда они способны вынести в своей среде живое присутствие божественного авторитета. Помните легенду о Великом Инквизиторе Достоевского? Приходит Христос в небольшой городок, его тут же арестовывают, начинают судить, вопрошая, зачем он пришел… Существует некая несовместимость между реальными людьми и непосредственным явлением… божественного авторитета.

Этот вопрос разрешается в присутствии сокрытого имама. Насколько современный человек, знающий о существовании Эйнштейна, может верить или не верить в то, что реально сокрытый имам существует среди нас, живых, столько лет, сколько будет угодно Богу до Судного дня, – это вопрос, не имеющий отношения к делу. Потому что, с нашей точки зрения, Иисус Христос тоже жив, Он находится у Бога, взят Им вверх и тоже явится во время великой битвы с антихристом, – будет Его второе пришествие. Мы в это верим И какая разница: сокрытие вверху или сокрытие среди нас – это раз. Во-вторых, это соответствует фундаментальной эзотерической традиции о сокрытых мэтрах, о так называемых Великих неизвестных, которые находятся среди нас. На самом деле единственным подлинным великим неизвестным, знаковым неизвестным, является сокрытый имам, общение с которым возможно, потому что некоторые удостаиваются этого… контакта.

Но это не значит, что другие политические теории ислама оказываются за бортом. Имам есть, но он сокрыт, его власть существует, но она оказывается в виртуальной реальности. Что же должно быть в физической реальности? Должно быть приготовление к его приходу, то есть должно быть деяние общины, которая в лице своих лучших представителей берет на себя инициативу создавать условия для его появления, своими действиями образовывать некое поле, в котором духовно невозможна реализация легенды о Великом Инквизиторе, – имам может проявиться и стать вождем, если существует поле, которое его ждет, приемлет в себя.

Таким образом, оказывается совершенно реальным, что разные позиции – и сокрытый имам, и инициатива по взятию власти не исключают, а дополняют друг друга, только на разных уровнях. Да, мы должны брать власть и организовывать политическое пространство под сокрытого имама в ожидании того, что его приход удостоверит внутреннюю правильность наших действий – и если мы не правы, он не придет.

– Но кто должен брать власть? Кого выбрала община?

– Я не верю в выбор общины.

– Кто, например, выбрал верховного муфтия?

– Да никто, его назначили, он им и остается.

– А в других странах тоже назначают?

– Назначают правители. Но это неправедно, не истинно. Как есть – это неправильно. Ислам ориентируется не на то, как оно есть, а на то, как должно быть.

– Значит, сегодня, в конце ХХ века, в исламских странах религиозные руководители назначаются, и это неправильно?

– В исламских странах это происходит антиисламским способом.

– А как тогда верующий должен относиться к верховным муфтиям, духовным управлениям и т.д.?

– Это просто самоучредившиеся чиновники, которые пользуются определенными брешами в менталитете сложившейся мусульманской общины (не только у нас – везде). Пророк не создавал новое духовенство вместо старого, он был окружен сподвижниками, людьми, которые ему поверили и готовы были умереть за истину, вновь восстановленную, возвращенную истину нашего праотца Авраама. Это чисто авраамическая традиция, и мы ее разделяем с нашим Пророком. Эта истина вновь и вновь бросается в лицо языческому многобожному зверю, золотому тельцу, Риму и т.д. Сахабы поверили в это…

– А пример аятоллы Хомейни? Он был, как известно, и духовным главой, и главой государства… Как он вышел на вершину власти, это понятно, но вот он умер…

– Это как раз непонятно, как он вышел, как он самоназначился. Иран – многонациональная страна, в антишахском движении лидировали два потока: религиозное движение и либерально-демократическое – прозападной интеллигенции. Второе было сильнее первого, организованнее. Приезжает Хомейни, садится в Джамаранг (Джамаранг – район в Тегеране, где находилась штаб-квартира исламской революции. Исторически аналогичен Смольному или Кремлю после 1918 г.) и начинает фактически осуществлять власть. 90% духовенства было против Хомейни, они были одновременно и против шаха, и против революции. Интеллигенция, студенты, армия – все было против. В любой другой стране (я участвовал в революции в Таджикистане, видел, как это делается в Чечне, видел, как все проваливается, как гибнут надежды и все разъедает энтропия) этого бы не произошло. Проходимцы, приспособленцы и прохвосты на корню перехватывают инициативу жертвенных людей (опыт и историческая память великих революций подтверждает это), которые проливают кровь… В Иране этого не случилось. И Хомейни считал, что это чудо. Правда, сейчас там другая ситуация, но удалось создать отдельный великий образ – исламская революция, которая побеждает. Это – урок…

Вы знаете, что аятолла Хомейни был духовным лицом. Он родился, возрос и состоялся в корпоративной системе шиитского духовенства Ирана – это один момент. Второй – это личность Хомейни, которая бесконечно перерастала все рамки. Говоря о духовенстве, он сказал: “Я могу понять даже проститутку, но я никогда не прощу попов, не прощу духовенство, которое предало ислам, которому нет прощения и нет понимания”. Потому что (возвращаясь к первоначальному тезису о верховной власти) Пророк не формировал касту жрецов, он был окружен сподвижниками, которые приходили из разных классов общества, и всех он превратил в единый орден, в единую армию людей, одержимых только одним духом – служения истине, служения Богу Авраама, Исаака, Иакова, Иисуса. Иисуса истинного, опять же, не того, который был придуман корпорацией тех, кто узурпировал право толковать. Поэтому (еще раз!) в исламе нет разницы между духовным и светским. Пророк Мухаммад был универсальным лидером, но было бы ошибкой отождествлять его статус с первосвященником либо с монархом, возвращающими к старым накатанным языческим образцам типа китайского императора, который являлся медиатором между небом и землей и которого вывозили раз в год объезжать 9 сакральных провинций.

Речь идет о реальной, живой и драматической истории человечества, потому что авраамизм и ислам как его восстановление внес чисто экзистенциальную струю в человеческую метафизику. Сам Пророк называл исламом религию Ибрахима (Авраама), которая существует уже 4300 лет, пробиваясь, восстанавливаясь через выходящих из его Дома пророков, которые борются в окружении зверя…

– Тогда непонятно, почему ислам не находится в гармонии с христианством или хотя бы с иудаизмом…

– Мы говорим о реальной традиции. Реальная традиция переживает перипетии.

Что касается христианства, хочу вам напомнить (может быть, этот факт не приходил вам в голову), что 90% мусульман Ближнего и Среднего Востока имеют христианских предков. Когда войска халифа Омара (несколько тысяч бедуинов) вошли в Византию, что было вокруг них? Христианское море. Византия тогда занимала почти все: Малую Азию, Ирак, Сирию, Египет, Ливию, Тунис (блаженный Августин был родом из Туниса), всюду были монастыри. Проблема была в том, что было два христианства – низовое христианство Христа, которое шло от апостолов, и церковное корпоративное христианство Павла, которое уже опиралось на императора. Была страшная борьба. Жесточайшая война велась с христианами-унитарианами, которые исповедовали единобожие (об этом никто не пишет сейчас). Людей заставляли принимать формулу Никейского собора, поэтому когда появились мусульмане, то христиане приняли их как спасителей и освободителей, как некое обновление и восстановление христианства. В худшем случае противники- церковники воспринимали ислам как христианскую секту, поэтому в ислам переходили массами.

Во времена, когда халиф Омар пришел в Иерусалим, среди евреев и христиан была очень популярна книга, апокриф Шимона бен Иохаи, которого также считают автором книги Зохар. В ней автор писал, что в Иерусалим рано или поздно придет отринутые потомки Агари, наложницы Авраама, придут освободить единобожие от Зверя и угнетения. В книге было даже предсказано, как они придут: на верблюдах, на конях, на ослах и пешком. Халиф Омар четыре раза входил в Иерусалим – на верблюде, на коне, на осле и пешком. Это произошло в силу обстоятельств, не было символически или ритуально подстроено. Когда арабы там появились, то христиане и евреи толпами переходили в ислам, хотя Иерусалим был в руках христианской Византии…

Кстати, к византийскому императору Ираклию (Ираклий (575—641) – византийский император с 610 г., отразивший нашествие на Константинополь авар, славян; вернул восточные земли империи, отнятые персами, но не смог отстоять их от захвата арабами в 630 годах.) было два посольства: одно при жизни Пророка с предложением от него принять ислам, а второе уже после его смерти – от Абу Бакра. Во второй раз Ираклий хорошо принял послов, а ночью их разбудили для тайной встречи с императором. Дальше есть предание (зафиксированное и проанализированное и мусульманскими, и европейскими авторами), известное как предание о шкатулке Ираклия.

Приняв послов ночью, тайно ото всех, Ираклий стал вынимать из ларца и показывать им черные шелковые лоскутки, на которых были вышиты (или проявлены) изображения людей, и спрашивал, говорят ли им что-либо эти изображения.. Они отвечали, что нет. Он показал им последний лоскут, и они вскричали: “Это наш господин Мухаммад!” – и начали плакать. Ираклий пришел в сильное волнение и сказал, что это изображения пророков, являющиеся частью наследства пророка Даниила из Вавилона… Ираклий сказал, что он принимает истинность и святость новой религии, но объективные обстоятельства не позволяют ему изменить сложившийся статус… Так что христиане видели в исламе обновление и возвращение к истокам.

Что касается иудаизма, то есть два иудаизма. Есть иудаизм, который ничем не отличается от ислама, но он кончился в 135 году, во время восстания зелотов, и все истинные евреи были тогда убиты. Те иудеи, которые остались после восстания, – на самом деле вавилоняне, принявшие иудаизм, точнее вошедшие в традицию Мусы (Моисея) и изменившие ее. Иудаизм современный состоит из целого ряда компонентов, которые не имеют никакого отношения к традиции Моисея. Это в первую очередь Талмуд как комментарий к Торе. Сама Тора, как известно, во время вавилонского плена была потеряна, уничтожена вавилонянами и восстановлена по памяти Ездрой, но на этом перипетии Священного писания не кончились. Римляне тоже уничтожили Тору, и она была в обратном переводе восстановлена с Септуагинты, с греческого. Таким образом, она дважды восстанавливалась, что снимает вопрос о ее прямом присутствии. Раввины прекрасно понимают это и сами говорят, что признают письменную Тору постольку, поскольку есть Тора устная, то есть устная Тора является реальным, прямым подтверждением авторитета письменной. А что такое устная Тора? Устная Тора – это Тора преданий и комментариев, она также опирается на Талмуд, который является ее толкованием. Опять, таким образом, возникает некая корпоративная каста, причем истоками своими уходящая не в Израиль, ушедший под водительством Моисея из Египта, она уходит в жреческую касту вавилонян, поэтому я вообще не понимаю, как может религия, явленная Мусой, называться “яхудийат”. Иудаизм должен называться (и он так назывался) “мусайят”, потому что название “яхудийат” закрепилось после возвращения из вавилонского плена. Но в Вавилоне осталась огромная диаспора; считается, что какое-то время там жило не менее 300 тысяч евреев, это огромная цифра. В 70—72 году – Римская война и второе уничтожение Храма, а в 132 году – восстание Бар Кохбы. Надо представить себе его последствия, ведь в то время быть евреем в средиземноморском регионе означало непримиримую вражду и преследование римлян.

Мы имеем дело с воспроизведением одной и той же парадигмы. Существует некая корпорация, которая как на страшную угрозу реагирует на послания пророков и принимает все меры, чтобы создать так называемые “исторические” иудаизм, христианство, не имеющие ничего общего ни с целями, ни с тем проектом, которые приносились в мир потомками Ибрагима. Это модель универсальная, она, кстати, существует и вне авраамизма. Возьмите Будду, возьмите Заратустру – модель действует.

Это универсальная парадигма, потому что фактор клерикализма тотален, глобален, охватывает все века и на самом деле продолжается сегодня.

– Чем вы можете это объяснить?

– Просто устройством человека.

– Почему это продолжается бесконечно? Иначе не может быть?

– Вы знаете, Лысенко рубил мышам хвосты и ждал, когда начнут рождаться мыши без хвостов. Но они рождались с хвостами, сколько он ни старался. Лысенко считал, что ген – это глупая буржуазная выдумка, а ген является некой записью, в которой указано, что мыши проложено иметь хвост. Это ответ на ваш вопрос.

Клерикализм существует потому, что жреческий тип человека является наиболее продвинутым, наиболее полно осуществляющим гуманоидные человеческие черты; поэтому жрец всегда будет торжествовать над всем остальным.

Это не значит, что подчинение жрецу не является рабством. Пророк обращается к сирым, обездоленным, угнетенным, он открывает им другие, новые перспективы. Перспективу, ведущую на абсолютно другую дорогу, в абсолютно другой свет, нежели теократическое государство, скажем, типа восточной деспотии, сатрапий древности, где государство – храм, вокруг которого эшелонами располагались официальные слои, а в центре был человекобог, оптимальное выражение которого – жречество, высшее жречество. Вы же знаете, что жрецы считают себя теофанией, воплощением Бога. Брамины говорят, что они, их каста, созданы из головы Брамы. А христианские попы – что церковь – тело Христово. Они абсолютно убеждены, что без них свет во Вселенной меркнет, что они Богом данные и потому необходимы…

– Почему, на ваш взгляд, в исламе нет никакого магического священнослужения?

– Именно поэтому нет.

– Но все-таки мечеть – священное место, это храм…

– Мечеть – это место собрания для молитвы и для поклонения Богу, в котором не существует алтаря, завесы, в котором нет священника, стоящего спиной к Богу и лицом к пастве. Самое главное, что имам, который возглавляет молитву, так же стоит вместе со всеми перед Богом. Он предстоит пастве только для того, чтобы остальные, глядя на его движения, синхронизировали свои; он является эталоном этих движений.

– А сакральный, литургический момент присутствует?

– Он дан каждому – каждому! – участнику молитвы, каждому выполняющему салат (намаз), каждый является литургически абсолютно полноправным и полноценным. Не существует никакого барьера (более того, в Иране на официальных торжественных богослужениях имамы помещены ниже уровня всей остальной общины, не на возвышении, а наоборот, в яме, чтобы умалить их. Поэтому синхронизация идет там через микрофон, по которому возглашаются слова). Но это уже тоже своего рода ход… В исламе по факту существует, возникает корпоративное духовенство, но для него нет легитимной базы. Духовенство никогда не сможет узурпировать, как в христианстве, коренные истоки авторитета. В христианстве авторитет, свет непременно в церкви, и если ты не воцерковлен, не ходишь в церковь, это богоискательная интеллигентщина или секта. В исламе этого быть не может.

– Но если мусульманин не ходит в мечеть, он тоже в своем роде “не воцерковлен”, не правоверный мусульманин, не так ли?

– Мусульмане должны находиться в джамаате, ходить по пятницам в мечеть, но там отсутствует понятие духовного окормления у священника, которое необходимо для христианина, чтобы считаться воцерковленным. В исламе этого нет.

– Значит, даже не ходя в мечеть, мусульманин считается правоверным?

– Конечно.

– Собрания в мечети – это ритуал общей молитвы или приобщение к Богу?

– Приобщения нет, есть поклонение Богу.

– А приобщение? Этого момента нет?

– Приобщение к чему? Есть общение с Богом через служение Ему. Все мусульмане едины в своем поклонении Богу.

– Я говорю о том, что человек приходит “познакомиться”, приобщиться к церкви, к Богу, а может быть, к людям…

– Приобщение – это профанический термин, который корнями уходит в просветительно-языческие мистерии, где происходило обожение и т.д. Не забывайте, что христианство распространилось на Западе среди широких низов, которые были вовлечены в Элевксинские мистерии, которые, при своей сакральности, в поздний период упадка допускали всех и участникам давали номинацию бессмертия, виртуально конечно, потом это забылось… Вот отсюда идет приобщение.

В религии Ибрахима, в религии пророков, не может быть “приобщения”, потому что Бог является трансцендентным субъектом, абсолютным хозяином, владетелем всего сущего и всех смыслов. И разница между Богом и тварью бездонно велика, она гораздо больше, чем, скажем, между скульптором и его творением; между скульптором и творением есть связь, общая основа. Между тварью и Творцом нет общей основы.

– Существует ли в исламе эстетический момент богослужения, аналог (не сравнивая религии ни в коем случае) литургии, красоте церковного хора?

– Вся эстетика сведена к суфизму, она в суфизме. Эстетика, начиная от пения хорового и кончая облачениями золотыми, враждебна духу. Сфера культуры – это сфера уловления “паствы в сети”, сфера гипноза, на самом деле…

– Насчет гипноза я с вами отчасти согласна, но только отчасти, как средства остановить обыденность мыслей, настроения. А красота литургии, на мой взгляд, – это акт зримой возможности приблизиться к божественному в самом себе и вне себя…

– На самом деле вера не должна опираться на такие элементы, которые по-гречески называются “космос” – красота, то есть некоторое организованное проявление, структурированное, не имеет ничего общего с тайной Духа Святого, Который дышит через послания пророков. Истинная религия пророков и естественные религии мира – религии жрецов, Платона, Аристотеля, брахманизм, даосизм и т.д. – находятся в смертельном, непримиримом противостоянии. Абсолютно непримиримом. И те, кто учит о единстве всех традиций (включая христианство и ислам), о том, что они смыкаются в некой точке общей для всех истины, – они просто не понимают, о чем говорили пророки.

Когда пророки приходили, они начинали с жесткого наезда (говоря современным языком) на современную им традицию. Прежде всего пророки были революционерами…

– Вы сказали, что не верите в “точку общей для всех истины”, в которой все религии равны. А как вы относитесь к экуменизму?

– Я считаю, что экуменизм – это жреческая позиция. Они хотят выплеснуть ребеночка, а чашу с водой оставить.

– И вы считаете, что при такой позиции возможен мир между людьми? Ведь для свершений веры нужно какое-то жизненное равновесие. Как показывает история, религиозные войны не приносят истины…

– Они и дальше будут. Вообще, мир будет, когда будет новая земля и новое небо, когда после Страшного суда произойдет преображение Вселенной, и после этого праведники в раю будут наслаждаться миром. Физическое человечество поставлено в иные условия. В Коране сказано, что ангелы просили Бога не делать человека наместником на земле, иначе произойдут кровь, смешение, непослушание. Бог сказал: “Я знаю, а вы не знаете”.

– Но хотя бы в мирное сосуществование религий вы верите?

– В мирное сосуществование попов.

– Почему только попов?

– Попы всех религий находят общий язык, потому что они поддерживают друг друга.

– А верующие? По-моему, если человек по-настоящему верит в своего Бога, разве может он не уважать веру другого человека? Вас, например, если вы верите в Аллаха?

– Дело в том, что вера – это же не частное дело.

– Вот это вопрос очень тонкий… По-моему, и частное тоже…

– Вера – это не частное дело. Та идиллическая мысль, которую вы высказали, исходит из презумпции, что все мы частные люди, члены гражданского общества, сходимся в офис, работаем, общаемся, потом расходимся по своим углам, и каждый там занят своим личным делом…

– Почему идиллическая? Мы просто живем в одном городе, на одной земле… Действительно общаемся, работаем, уединяемся – каждый в меру сил выстраивая осознанное бытие и облагораживая его. И принцип мирного сосуществования для этой простой жизни совершенно необходим…

– Вы говорите о взаимоотношениях людей на бытовом уровне, который, конечно же, предполагает и контактность, и общение, и договоренности. Но я говорю о другом уровне.

На самом деле вера далека по своему содержанию от такой идиллической картины – частных людей, живущих на одной земле. Вера, если это на самом деле вера, есть духовная воля, направленная на реализацию некоего проекта. Этот проект является универсальным – воцарение справедливости. Христианин молится: “Отче наш… Да будет воля Твоя, да приидет царствие Твое”. Они говорят так, потому что этого еще нет. Воля – это вектор, который направлен на реализацию высшей справедливости. Воля и вера как воля не имеют ничего общего с благожелательством типа “я знаю, что что-то есть, я верю, что что-то есть”. Один говорит, что верит в высший разум, другой – что “Бог – Он во мне”, третий – что “Бог – это моя совесть” и т.д. В общем, спектр этих конформистских благожелательств очень широк.

– Но от этого никуда не денешься, ведь люди такие разные… Может, их жизнь – это их путь к вере, и в этом свобода поиска? Иначе получается, что вера и жизнь несовместимы…

– Вера к этому не имеет никакого отношения. Человек, который верит, является солдатом Бога, он не принадлежит себе, он не имеет права давать волю сомнениям… Естественно, “солдат” не означает, что он должен именно воевать. Но духовная грань должна проявляться в его жизни ежедневно. Например, у тебя деньги в кармане, но ты не идешь в казино, не покупаешь “мерседес”, а делаешь какое-то дело, которое не приносит тебе непосредственно никакой выгоды. Я с ужасом, например, смотрю на наших мусульман, которые непременно хотят покупать “шестисотый”. И для них просто непонятно, что человек может отказаться от него, может отказаться от евроремонта. Мне это отвратительно.

– Зачем нужны силы отказываться от “шестисотого”, можно просто не хотеть этого…

– Ну, это уже другая категория. Человек настолько слаб… Англичане управляли Синдом (Пакистан) сто лет – как? С помощью суфийских орденов. Все шейхи ежегодно участвовали в приемах наместника, где каждому по заслугам предписывалось пронумерованное место, и вот если он перемещался, скажем, с 10-го на 20-е – это было трагедией. Они ради этого места друг друга подсиживали, сдавали, выслуживались как могли перед британской администрацией, а ведь это шейхи, люди, которые знают тайны этого и того мира! Этого говорит о том, что…

– Безнадежно вообще верить? Слушая вас, приходишь к такой мысли…

– Нет, верить не безнадежно, просто нужно четко отличать веру от конформизма, от корпоративных классовых интересов, от инфантилизма, который пропитывает человека…

– А может, у вас слишком высокие требования к человеку? Ведь не каждый ощущает себя духовным воином, для этого нужен слишком большой труд…

– Я исхожу из такой, главной для меня, вещи, что человек не существует ради самого себя. Он является не самоценностью, не самоцелью, он является инструментом Провидения. Инструментом надо быть более или менее хорошим (тупая стамеска, тупой топор – это плохо). В чем основная дефектность этого инструмента? В том, что человек не знает и не хочет знать, что он инструмент.

– Вы хотите сказать, что человек существует только для Бога? Но если Провидение создало тупую стамеску, может ли она стать хорошим инструментом, разве это в ее власти? А если у нее есть выбор, она, пожалуй, захочет стать острой стамеской, а то и в топор превратиться…

– В Коране есть такой аят: “Аллах ничего не меняет с людьми до тех пор, пока они сами не переменят с собой”, то есть выбор есть, но для этого нужно чем-то пожертвовать.

– Но свобода выбора все же есть?

– Человек всегда может выбрать, только чем-то жертвуя. Например, многие народности, подчиняясь адату, считают себя хорошими мусульманами и не понимают, что даже если адат (Адат (араб. – обычай) – у мусульманских народов обычное право, противопоставленное шариату) и шариат совпадают, нужно подчиняться шариату, потому что адат – от предков, а шариат – от Бога. Все, что от предков, надо упразднить и подчиниться Богу, потому что пока вы подчиняетесь тому, что пришло от предков, вы занимаетесь самообожствлением; это архаический гуманизм, племенной солипсизм. Все это должно быть уничтожено. Конечно, на этом пути могут быть большие потери.

Спросите любого верующего, любого священника: “Зачем Бог сотворил человека?” – и без различия веры он ответит: “Для того, чтобы человек, исполняя заповеди и установления, наслаждался жизнью и имел бы счастье в этом мире и в будущем”.

– Не согласна, но не буду с вами спорить…

– Вы не согласны, а он так и скажет.

– Я знаю священников, которые говорят иначе, именно наоборот, учат нести свой крест, даже если он кажется непосильным…

– Есть такие суровые священники, но это все более сужающийся отряд. Подавляющее число – это soft, у которых, особенно в ХХ веке, просто четкая ориентация на то, что человек создан для счастья, как птица для полета.

– По христианству мы видим – церковь изощряется, стремится приспособиться под человека, чтоб ему было комфортно. Священники играют в футбол, устраивают рок- концерты в храмах, лишь бы “не отстать от жизни…” В исламе то же происходит?

– В исламе нет такой легитимной церкви, которая могла бы приспособиться или отойти. В исламе (можно так сказать) церковь – это все верующие; верующие в целом и составляют церковь, не являясь при этом никаким телом Божьим.

– Муфтий может, например, играть в футбол?

– Муфтии могут играть во что угодно, но их авторитет от этого не растет и не падает. В исламе есть законы, которые открыты Богом и которые изложены внятно и четко: что запрещено и что разрешено. Нельзя, допустим, заниматься прелюбодеянием.

– Так это во всех религиях нельзя…

– Дело в том, что во всех религиях нельзя, но нет жестких социальных наказаний. В исламе, если ты уличен в прелюбодеянии, тебе полагается 100 ударов (публично). В христианстве нет такого, там могут епитимью наложить… Украл – исповедался, покаялся, и священник тебя не “сдаст” – тайна исповеди. Священник отпускает грехи.Корпорация священников на самом деле поощряет нарушение заповедей, для них очень важно, чтобы человек имел комплекс вины, а имея комплекс вины, он становится все более зависимым от этой корпорации.

В исламе есть не только четкие установления, но и наказание за их нарушения. Один из секретов ненависти куфра (Куфр – неверующие) к исламу – это его непримиримость к гомосексуализму, который в исламе является одним из самых страшных грехов и карается смертью. Это авраамическая традиция. Вы помните, за что были уничтожены Содом и Гоморра? Гомосексуализм – это специфическое психофизиологическое свойство, очень присущее клерикальной касте, жреческой касте.

– Вы считаете, что в мусульманском мире вообще не существует гомосексуализма?

– Он существует, но он репрессируется. А общество, где гомосексуализм (в определенных кругах) является паролем и цементирующей энергетикой, должно ненавидеть духовную традицию, которая считает гомосексуализм абсолютно незаконным. По сути, это отражение конфликта Содома и Гоморры и Лота, который вынужден был уйти.

Существует, на мой взгляд, некий биологический импульс ненависти к исламу, который часто встречаешь у публицистов, у крупных деятелей. Даже удивляешься: сколько раз он встречался с мусульманами, кого он видел, что у него прямо вибрация бешенства наступает…

– Ну например?

– Вы мне скажите обратный пример… Исламофилии я не видел или видел редчайшие образцы, исламофобия является нормой.

– Мир ислама ассоциируется сегодня у обычного человека, как правило, с агрессией, терроризмом, фанатизмом и т.п. Так получается, что СМИ отражают жизнь мусульманского мира в этих категориях, и политические реалии современности подтверждают их, стоит только вспомнить Палестину, Пакистан, Афганистан, Чечню и т.д. Еще одна ассоциация – арабские нефтяные магнаты. И это, на мой взгляд, все, что можно вынести из средств массовой информации об исламе…

– Почти все эти категории, которые используются для очернения ислама, являются признаками его жизнеспособности, его мощи, его клокочущей энергии. Дело в том, что СМИ в подавляющем большинстве отражают интересы мирового порядка, администрации в самом широком смысле слова. Ислам же рассматривает такой порядок как тиранию и, разумеется, не может рассчитывать на лестные характеристики в атмосфере сегодняшней глобальной конфронтации.

– Среди мусульман, в исламском мире, атеисты есть?

– Атеизм считается грехом, это запрещено. За атеизм убивают. По шариату за атеизм, если человек выходит и говорит: “Бога нет”, – положена смертная казнь.

– Он не скажет, конечно…

– Если он скрывает это и камуфлируется, то его ожидает Страшный суд после воскресения из мертвых, а если он противостоит исламу публично – подлежит казни.

– Есть распространенное мнение, что обращая новорожденного в свою веру (любую), родители не оставляют ему выбора. Не обсуждая, правильно это или нет, отмечу, что люди, возросшие в лоне своей религии, иногда по какой-то неведомой причине перестают чувствовать себя комфортно, перестают идентифицировать себя с исламом, христианством и т.п. и уходят.

– И переходят? В исламе переход в другую веру считается капитальным преступлением. Измена исламу карается смертной казнью.

– А как быть человеку, если он не хочет никуда переходить, но просто потерял веру? Разочаровался, например…

– Коран говорит, что Аллах ведет кого хочет, и сбивает с пути кого пожелает; это уже неисповедимые пути Бога, Который лишает человека благодати. В исламе нет насильственного влезания в частную жизнь… Никто не занимается инквизиторским копанием…

– А если человек не ходит в мечеть по какой-то причине, допустим по душевной слабости… И его сразу убивать?

– Нет. Если он живет в маленькой деревне, он, конечно, будет изгоем. В большом городе по-другому, это может пройти незамеченным.

– А у вас есть сведения на этот счет? О секуляризации или наоборот?

– В разных странах по-разному. Это очень динамичные и бурные процессы, разновекторные в разных странах. В атеистической светской Турции (как вы знаете, даже ношение мусульманской мужской одежды, фески например, каралось), где человек, у которого в роду был мулла, не может поступить в военное училище, где офицеры считают нормой в месяц рамадан публично пить в ресторане коньяк, чтобы оскорбить чувства верующих, молодежь, к примеру, толпами идет в мечеть.

– Это сегодня?

– Именно сегодня. Что касается Ирана, то правление мулл, иерократия действует очень негативно, – они любую идею могут испохабить до своей противоположности.

Очень высок уровень исламизации в Малайзии, Индонезии. Очень мощные процессы идут в Пакистане, хотя там скомпрометирована идея исламской политики, скомпрометирована верхушка исламских политических партий, как неспособная и коррумпированная. В Индии 160 миллионов мусульман, они там гонимое меньшинство. Вызывает удивление поведение, мягкость этих мусульман, ведь 160 миллионов – большая сила…

– А в европейских странах, в Америке?

– В Америке – да. Особенно среди черного населения. Я встречался с чернокожими мусульманами из Нью-Орлеана, и они поразили меня своей духовной свободой и большой экзистенциальной глубиной по сравнению со стандартным средним белым. Это живые люди; им присуща широта видения, яркая включенность в мировые вопросы, отсутствие клише и диснейлендовской дрессировки, которая поражает в американцах.

– А на Дальнем Востоке, в Китае, Японии?

– В Китае живет 100 миллионов мусульман. Они живут под жестким административным прессингом. Делятся на два течения: тюркские мусульмане (уйгуры и казахи из Средней Азии) и китайские (это именно китайцы). Я встречался с ними на исламских конференциях. Они производят впечатление тихих, осторожных, мотающих на ус людей.

Очень интересные процессы в Африке. Там идет мощная исламизация, причем идет на фоне огромных средств, затрачиваемых христианскими миссионерами (Ватикан и англиканская церковь)… Для Африки единственный путь выжить – это исламизация, но не поверхностная, а настоящая. Ислам действен тогда, когда это не секрет личной жизни, не личная вера, которую носишь с собой в офис или на пятничную молитву, – это глобальная идеология, направленная на реализацию универсального проекта.

– У Р. Гароди есть книга под названием “Ислам – религия будущего”. Как вы относитесь к этому… скажем, заголовку?

– Отношусь позитивно. Я знаю Гароди, общался с ним, он поддержал проект создания Исламского комитета в 1993 году. Ислам – религия будущего? Я убежден, что нет альтернативы, а если есть, то плачевная. Позитивный финал истории не гарантирован Творцом. Творец сказал человеку о том, что его история – это экзамен (искра божественного духа должна превозмочь ту глину, из которой человек создан), но экзамен по своему семантическому содержанию предполагает два смысла: его можно провалить или сдать, все зависит только от экзаменующегося. Можно еще дать взятку преподавателю и сдать. Но Богу взятку не дашь. Человек уже много раз проваливал этот экзамен, я имею в виду не в нашем, а в предыдущих циклах истории. До тех пор пока он будет проваливать, цикл истории будет возобновляться. Коран говорит, что “до вас было много поколений, которые взрыли землю больше, чем вы, и были могучее, чем вы, но разве ты слышишь от них хотя бы шорох?”. Мы стоим перед трагической жесткой перспективой оказаться в отвале, оказаться с поколениями, от которых не слышен и шорох. Если мы этот экзамен не сдадим (лично я считаю, что, по всем признакам, история объективно близится к концу), может быть два выхода: либо в час “икс” начнется новый цикл, либо циклы закончатся на нас. Никто не знает часа, говорит Коран. Не того, когда кончается очередной цикл (это как раз известно, жрецы знают, когда происходит смена времен), а того, когда мы придем к тому, что авраамическая традиция называет жизнью будущей.

– Вы можете выразить свое отношение к суфизму? Можно ли назвать его, например, “мистическим телом ислама”?

– Категорически нет! Я считаю, что суфизм – это девиация, это отклонение от ислама, попытка создать-таки клерикальную касту, не мытьем, так катаньем. Модели все те же самые, ментальность та же самая – это работа с благодатью, “прокручивание” благодати. Это передаточная цепь рукоположения и посвящения от учителя к ученику; это патронажная закрытая система и влияние на правителей. Они говорят, что их задача – это приобретать души владык, то есть контролировать владык, чтобы править, не правя. Это сверхзадача клерикализма – править без всякой ответственности, покупая души владык, через полный контроль. У каждого владыки есть свой духовный мастер. Все это к исламу никакого отношения не имеет. Так же как в иудаизме вавилонские кахины, войдя в религию Моисея, принесли каббалу, принесли свои толкования и т.д., точно так же и суфизм – это прорыв в ислам туземных традиций (влияние гностических сект, индуистские влияния, христианская эзотерика первых веков), которые “контрабандно” пришли в ислам, в мусульманскую терминологию и нашли легитимирующие легенды, оправдывающие их возникновение, – якобы Али или Абу Бакр рукоположили их. Ни Али, ни Абу Бакр никого не рукополагали, никаких шейхов орденов. Они были апостолами, столпами единства мусульманской уммы, в которой все одинаково литургически причастны в поклонении Богу, и никто из халифов, как бы к ним не относиться, не основывал тайные ордена. В исламе нет доктрины обожествления, богочеловечества. Это поповская доктрина, а суфизм контрабандой эту языческую идею перенял.

– В христианстве идея личного спасения является одной из важнейших, и в этом смысле религия – частное дело. Спасись сам – и вокруг тебя спасутся тысячи. Но если следовать вашей мысли, что религия – не частное дело, то это высказывание Серафима Саровского не имеет смысла для мусульманина?

– Есть такой аят в Коране: “Не может одна душа понести ношу другой, как не может беременная понести бремя другой женщины”. Каждая душа несет свою ношу. Если я спасусь, мое спасение не отразится на других.

– А как выражается идея личного спасения в исламе?

– Идея личного спасения в исламе сформулирована в Священной книге: праведность, следование исламскому пути; праведность – это прежде всего вера в Бога и его ангелов, в Пророка, в воскресение, Страшный суд, рай и ад; это молитва, пост, хадж. Мусульманин должен быть мусульманином внутри и снаружи – в привычках и пристрастиях.

– Применимо ли в исламе понятие “духовный рост человека”, если в нем нет деления на светское и духовное? Или это просто праведная жизнь, соблюдение заветов, хадж?

– В Коране говорится: “Кого Аллах хочет приблизить к себе, уширяет ему грудь для ислама”.

– Это Аллах, а сам человек?

– Сам человек ничего не может без Бога.

– Почему, он может захотеть стать лучше, чтобы, например, приблизиться к Богу…

– Если Бог не поведет его по этому пути, его желание останется втуне. Но, конечно, оно тоже будет иметь заслугу, потому что намерение уже есть дело. Но, в принципе, реализовать или не реализовать намерение не в силах человека. Человек должен просить о вере, молиться. В исламе есть 72 степени веры, это очень подробно разработано. Самая малая вера начинается с того, что человек убрал камешек с дороги…

– Если человек согрешил, то каковы формы покаяния в исламе? Не наказания, а покаяния?

– Конечно, это “тавба”. Существует 72 степени покаяния, и каждую молитву верующий сопровождает покаянием – тавба, означающим “каюсь!”.

– А самоистязания типа шахсей-вахсей?

– В исламе очень неодобрительно относятся к шахсей-вахсею, это одна из претензий к шиитам. В исламе вообще относятся неодобрительно к эксцессам, самобичеванию, истязаниям, аскезе – считается, что все это – бессмысленные крайности. Человек должен быть готов умереть и быть готов к жертве.

– Свойственны ли для мусульманина ожидания Страшного суда и особенно предсказания дат его наступления, как у христиан, когда люди, поверив, даже распродают имущество?

– Есть такой аят в Коране: “Никто не знает часа, и отвечающий знает столько же, сколько спрашивающий, только Всевышний знает час”. Это раз. Есть хадис, который говорит: “Будь готов каждую секунду к смерти, но живи так, как будто собираешься жить вечно”. То есть даже если ты знаешь, что умрешь через пять минут, все равно сажай то дерево, которое собирался сажать.

– Было ли в ХХ веке в исламе движение, подобное обновленцам в православии или аджорнаменто в католицизме?

– Это ваххабизм, то есть то, что так называют. Это салафуйун – возвращение к истокам. Существует сколько угодно модернистских, прозападных движений, но они враждебны исламу. Модернистский – это масонско-либеральный ислам, это поповщина исламского мира сегодня.

Конечно, современность требует определенных изменений и в сознании мусульман, и в социально-политической жизни уммы (Подробнее об этом см.: Джемаль Г. Смерть как знак Бога // НГ – религии. 1999. № 1). Основными задачами исламского сообщества, на мой взгляд, являются возрождение героической элиты, могущей стать костяком будущего правящего класса в исламской умме (а не попытки сегодняшней элиты встроиться в мировой истеблишмент, в котором ей нет места); финансовые ресурсы исламского мира должны быть обращены на финансирование мусульманской политики, и в этом направлении необходимы действия по созданию зон, независимых от мировой финансовой системы; отказ от принципа “выживания”, размывающего духа “общечеловеческих ценностей”, от идеи интеграции в мировую систему…

– Должна ли быть вера духовно агрессивной? Должна ли завоевывать или отвоевывать духовное и энергетическое пространство, не считаясь ни с чем?

– Бесспорно. Вера, которая не агрессивна, не наступательна/ – это не вера. Конечно, вера должна быть агрессивной, должна быть пассионарной. Она должна стремиться к власти, так и было всегда. Антитеза такой вере – вседозволенность римлян, их циничное, сибаритское презрение к истине, когда они разрешали все секты, все культы… Единственное, что они требовали/ – это почитания императора. За отказ установить бюст Цезаря в Храме и были уничтожены Иерусалим и Храм; а так – любые оргии, аскеза, хоть на голове ходите… Вот это самое смертельное. Кстати, Генон говорит, что поздняя античность напоминает современность в плане вызывающего профанизма – та же циничность, презрение к истине, усталость, терпимость ко всему, всеядность и жадность до конкретных реалий, материальных богатств… А в смысле наступательности исламская вера уступает христианской.

– Но тогда, если следовать вашей мысли, уверовавший должен постоянно находиться если не в конфликте, то в антагонизме с другими…

– Обязательно должен находиться в антагонизме.

– Но как тогда люди могут сосуществовать, ведь на земле уже 6 миллиардов человек?

– Это не важно, сколько человек. В Коране сказано: “Нет принуждения в вере”, то есть не надо принуждать человека быть мусульманином.

– Это правильно, но как тогда вера должна быть наступательной?

– Вера должна наступать не в желании обратить всех в эту веру, а в желании установить закон Аллаха, высшую религиозную и политическую власть на Земле… Человек, когда становится мусульманином, уже не имеет выбора, Коран говорит: “Там, где Всевышний решил, там у вас нет возможности спорить”. “Аллах сотворил ангелов, людей и джиннов, чтобы они поклонялись Ему и познавали Его”.

– Легко ли человеку жить в исламе?

– Да, легко.

– А женщине?

– А женщине там просто великолепно. Но в исламе, а не в адате. В исламе женщина выходит замуж только по своей воле, она не обязана заниматься домашней работой; если она работает по дому, то может требовать за это оплату. По шариату она имела избирательное право, права в суде и т.д. ( Однако “непокорных” жен Мухаммад советует “ударять”. (Коран 4:39))

– Что-то очень далекое от жизни вы рассказываете…

– Я говорю о том, что записано в шариате. В Иране, например, феминизм перешел уже все границы, допустимые нормы. А то положение женщин, что есть у нас на Северном Кавказе и Средней Азии/ – это местная архаика, которая не имеет отношения к исламу.

В исламских странах женщина может заниматься бизнесом, и муж не имеет права на эти деньги.

– А разводиться имеет право?

– Должны быть определенные причины. Неудовлетворенность супругом, или если он вышел из ислама – автоматически расторгается брак…

– И возвращаясь к нашей теме – вы видите будущее ислама в “первобытном”, изначальном исламе?

– Ислам появился в VII веке, и именно в этот момент проявились очень зрелые и крайне современные оценки человечества и человеческой судьбы. Если посмотреть, что говорит Коран о человеке в разных ситуациях, о его вере, неверии, сомнении, сопротивлении, желании выгадать и т.д. – мы ощущаем современность, как пронизывающий луч. Между Иисусом Христом и вторым пришествием человечество находится в безвременье вот уже 2 тысячи лет.

Ислам – реструктуризация этих проблем в четкой финальной форме, и будущее ислама – в изначальном исламе, который должен реализовываться, потому что изначальный ислам – это авангард.

Мистерия Октября

2001 г.

Говоря о религиозной сущности революции, имеет смысл вспомнить известную притчу из “Тысячи и одной ночи”, в которой рассказывается о рыбаке, который выловил на берегу океана кувшин, запечатанный печатью Соломона. Когда он открыл эту печать, из кувшина вылез огромный и страшный джинн (ифрит), сказавший, что сидел в нем три тысячи лет. Джинн поведал, что когда он сидел в кувшине первую тысячу лет, он обещал тому, кто освободит его, все золото мира, вторую тысячу лет – исполнение всех его желаний, а третью тысячу лет – убить того, кто распечатает кувшин. Это история толкуется посвященными как глубоко сакральный образ того влияния, которая авраамическая традиция оказывает на историю и судьбу человечества. Интерпретируя эту историю, необходимо отметить, что джинн (ифрит), представляющий в исламской традиции хтоническую, разрушительную силу, энергию низшего порядка, заключен в глину, являющуюся субстанцией, из которой создан первый человек. В то же время мотив сокрытия колоссальной разрушительной энергии в сыром, инертном веществе – важная архетипическая идея, которая чрезвычайно важна для эзотерического понимания истории с точки зрения авраамизма.

“Глиняное человечество” выступает в роли некоего хранителя энергии, которая извлекается из него под невероятно жестким, тяжелым контролем так называемой “мировой элиты”, субтильными слоями коллективной человеческой пирамиды. Необходимо отметить, что эта энергия расходуется прежде всего на воспроизведение “коллективного человеческого существа” во времени. “Коллективный человек” погружен в бушующий океан энтропии, ибо само его центральное положение в структуре космоса есть уже некий вызов законам физического мироздания. Поэтому поддержание социально-биологической реальности человечества в космосе в каждый данный момент требует гигантских энергозатрат. Эти энергозатраты в “нормальным” историческом процессе происходят крайне медленно, дозированно. В стандартной ситуации социум строится по типу пирамиды, вершина которой запирает энергию, бушующую внизу, на уровне ее основания. Тем не менее время от времени эта вершина, “крышка” пирамиды, слетает, и джинн освобождается из глиняной субстанции. В этой ситуации очевиден вопрос – какая сила освобождает джинна, являющегося тем алхимическим агентом- провокатором, при соединении с которым человечество превращается в ядерную бомбу?.

Можно уверенно утверждать, что за пределами четырех с половиной тысяч лет, за пределами того времени, когда в истории проявился принцип Авраама, революции в нашем современном понимании не существовало. На это ясно указывает история пророка Ноя; согласно авраамическому преданию, существующему в различных версиях в Коране и Библии, Ной в течение продолжительного отрезка времени вел проповедь среди своих соплеменников, но в конце концов его миссия не увенчалась успехом, и он, выполняя приказ Бога, покинул землю, обреченную на потоп. История Ноя – это своеобразная модель конфронтации духа и материи в доавраамический период. В авраамическую эпоху ситуация меняется кардинально – ее характеризует четкое осознание того факта, что пирамидальную структуру социума на самом верху неизбежно завершает тиран. Иными словами, это констатация того, что общество в своем “естественном” виде есть манифестация фундаментальной неправды. В доавраамический период такого рода убеждение не могло выйти за пределы сознания одного или нескольких исключительных индивидуумов.

С началом авраамической эпохи действия людей, которые называются “посланниками Бога”, получают совершенно другой исторический резонанс. Возникает конфронтационная сюжетность истории, начинается противостояние ярко окрашенных сил – черной и белой. В авраамическую эпоху пророки – посланники Бога – выступают носителями некоего принципа, при соприкосновении с которым “влажная глина”, в которой складирована эта колоссальная энергия противостояния энтропии, внезапно переходит от медленного, мягкого, плавного выделения к бурному процессу энергетического выброса. С этим процессом связана и глубинная мистическая, “энергетическая” парадигма революции, которая стала возможна как особое социальное явление только в авраамический период. В рамках этой парадигмы центральный атрибут человеческого существа, который является его субъектным стержнем, его истинным духовным центром, вступает в парадоксальное противостояние с фундаментальным устройством мира, с основополагающими принципами онтологии. Последние определяют логику Вселенной, рационально-небесное устройство бытия. И по отношению к ней в глубочайшем противоречии находится то, что мистики и гностики, принадлежащие и к христианству, и к исламу, испокон веков звали “тайным шепотом Святого Духа”. В Коране, в суре “Ночь могущества”, говорится: “Ночь могущества лучше тысячи месяцев, нисходят в нее ангелы и Дух для выполнения всяких повелений”.

Итак, революция – это действо Святого Духа, религиозная мистерия, которая невозможна вне религиозного контекста авраамизма. Прямое вмешательство Святого Духа в историю есть основная причина и движущая сила революции. В теологическом же плане Дух Святой есть экслюзивное достояние авраамизма, отличающееся от “пневмы” платоников именно тем, что оно является негативным контрапунктом ко всему сущему.

Современные люди явно не понимают того, что еще в девятнадцатом веке было достаточно очевидно: революция имеет прямую связь с религией, революция – это религиозная мистерия. В России такая потеря осознанной религиозной интуиции революционного действия начала происходить, быть может, раньше, чем в других местах, поскольку она была сопряжена с интенсивным проникновением западных квазиреволюционных доктрин. Уже для декабристов религиозные истоки социального бунта, восстания, были не очевидны, поскольку они стояли на просветительских позициях, характерных для масонского менталитета постреволюционной Франции.

Однако в середине девятнадцатого столетия в России появляется уникальный религиозно- революционный гений – Федор Михайлович Достоевский, который резко изменил духовные векторы русской судьбы. Этот человек своей личностью, своим сознанием, своим творчеством соединял в себе два аспекта одного великого феномена – религию и революцию. Глубоко ошибаются те, которые считают, что Достоевский после каторги “исправился”, оставил мысли о революции и т.д. В действительности Достоевскй встал на позиции скрытого религиозного социализма, который он связывал с доктриной о необходимости мессианской роли русского народа. Внимательное изучение того послания, которое содержится в его книгах, указывает на то, что Достоевский предвосхитил все основные архетипы, задействованные в русской революции. Сегодня особенно важно подчеркнуть, что базовая парадигма русской революции в гораздо большей степени определялась страстным пафосом Достоевского, чем теориями экономического материализма, которые не проникали дальше чисто внешнего усвоения, никогда не переходили на уровень коллективного бессознательного.

В предреволюционной России, стоявшей на пороге 1917 года, сошлись несколько особых условий, которые предопределили соответствие Красного Октября сакральному архетипу революции. Во-первых, в России существовал уникальный феномен антиномистских гностических сект, адепты которых верили в актуальное противостояние сущему вокруг них злу – на мистической, религиозной основе. Во-вторых, в России присутствовал уникальный феномен “бедного еврейства” – там жили люди, генотипически соответствовавшие эсхатологической секте зелотов, противостоявших римлянам две тысячи лет назад. В-третьих, была и группа интеллигентов из числа бывших семинаристов, типичными представителями которой были Чернышевский, Добролюбов, а также Сталин. Эти люди принадлежали к беднейшему слою духовного сословия, близкого к народу, и именно в их среде произошел странный взрыв веры, которая выражается в прямом отрицании конформных догматических проявлений этой веры – в отрицании церкви, катехизиса, воцерковленности. Соединение этих трех религиозных констант и привело к революционному взрыву в России.

К сожалению, религиозная сущность революции вскоре пришла в противоречие с ее внешней, догматической, псевдорационалистической формой. Разрыв между религиозной сутью и марксистским догматическим содержанием, антирелигиозным видением себя стал первой, основной, катастрофической причиной поражения революции. С этим же был связан и перенос стратегических приоритетов с Коминтерна на СССР, что привело к созданию специфической бюрократии – номенклатуры, которая стала расценивать свои классовые интересы выше, чем интересы мировой революции. Очевидно, что если в России существовала бы теология революции, адекватная ее подлинной инспирации, то “новой бюрократии” было бы невозможно перетянуть приоритеты на локальный проект.

Следуя марксистским догматическим постулатам, революционное руководство России также неверно выбрало вектор революционной экспансии. Распространение мировой революции в направлении “на Варшаву, на Берлин” было очевидной ошибкой – Россия не могла физически организовать прорыв в Центральную Европу, преодолеть инертный балласт лимитрофных государств, Малой Антанты, которая возникла на ее западных границах. Создавая свои теории в девятнадцатом веке, Маркс и Энгельс рассматривали Европу как центр мира и полагали, что революция должна победить в самых “развитых” и “передовых” странах.

Однако Первая мировая война положила конец европоцентризму, Европа превратились из центра мира в некую отсечную, тупиковую позицию, о чем Маркс и Энгельс не могли знать в середине девятнадцатого века.

Однако революция могла победить уже на самом первом этапе, если бы ставка была бы сделана полностью и всерьез на освобождение колониальных масс юга Евразии – прежде всего на освобождение народов Британской Индии, свержение иранского шаха и поддержку антибуржуазных элементов в исламистском движении Турции. Таким образом можно было разом, одним ударом сломать всю систему глобального контроля, существующую со стороны Запада по отношению ко всему остальному миру.

Переход к системе неоколониализма, который совершился к 1961 году, тогда еще не был возможен; и при некоторых условиях он мог не состояться вообще – если бы ресурс колониальных империй, который был затрачен на этот переход, был выбит из рук Запада. До появления атомной бомбы оставалось тогда еще 20 лет, и Запад не смог бы навязать России военным путем иную политику.

Если бы гигантские ресурсы Южной и Северной Евразии оказались бы под контролем Коминтерна, мировая революция могла бы победить. Этот проект абсолютно реален, и не зря Ленин в последние годы своей жизни сказал: “Каким путем пойдут Россия, Китай и Индия (имелась в виду тогдашняя Британская Индия, включавшая современные Пакистан и Бангладеш ), таким путем пойдет весь мир”. Однако время уже было упущено. Решающую роль в этом также сыграли ложные, европоцентристские представления о революции, основанные на атеистическом марксизме.

Возвращаясь к вопросам сегодняшнего дня, нужно отметить, что революция и сейчас не ушла из России. Вопреки тому, что мы являемся свидетелями усталости, апатии народа, ментального шока в результате страшной информационной войны, сегодня революция перешла с субъективного, внутрипсихологического среза на уровень объективный. Кризис системы колониального контроля в России делает новую русскую революцию неизбежной. И не случайно, что эстафета революции, декларируемой как явно и открыто религиозная, была подхвачена в Иране, южном соседе России. Сегодня она апеллирует к России как фактору, который предопределит мировой размах революционного процесса в двадцать первом столетии.

Ислам – сакральная оппозиция мировой системе

1999 г.

Отношение к смерти – один из возможных подходов к классификации людей. Преимущество этого подхода не только в его универсальности (поскольку все люди смертны), но в первую очередь – в его радикальности. Современная антропология, как никогда, нуждается в радикальных критериях, радикальных методологиях… Тем более радикальных, чем более средним и неопределенным оказывается сегодняшний “всеобщий” человек.

В наши дни безнадежно утратили эффективность попытки подойти к проблеме человека, вооружившись классовым или расовым анализом. Это же справедливо и в отношении гендерного подхода. Современное “двуногое без перьев” не является окончательно ни буржуа, ни пролетарием, ни аристократом; оно не проявляется в реальном мире как “абсолютный негр” или “совершенный семит”. Даже такие фундаментальные определения, как “мужчина” и “женщина” становятся в отношении к актуальному человеческому существу все более условными. Человек теряет форму, иными словами, он становится все ближе к собственному субстанциональному полюсу, к “протоплазме”, к глине, из которой слеплен. Это же отчетливо выражается в этике нашей эпохи: прогрессирующая политкорректность все жестче табуирует различение между людьми. Социолог или антрополог в ходе своих исследований того и гляди может оказаться в опасной зоне, где загораются красные предупреждающие табло: “расизм”, “сексизм” и т.п.

По-видимому, это означает, что на месте форм, присутствовавших в “прежнем” человеке, в “нынешнем” остались кровоточащие болевые точки, до которых страшно дотронуться. Такое положение дел вызывает острое сожаление и критику традиционалистов, сторонников архаической структуры общества, в которой существует ясное распределение функций, а сама социальная организация подобна иконе Верховного Существа. Мы же находим, что в нынешнем положении дел есть положительная сторона: множество второстепенных, относительных различий между людьми ушли, оставив одно глобальное разделение, суперболевую точку. Если в прошлом мелкие или условные (хотя и весьма всерьез принимаемые) различия между людьми образовывали гомогенный социальный орнамент, если эти различия на самом деле способствовали пусть сложной, противоречивой, но все же “гармонии”, сейчас речь идет уже не о различии, а о противостоянии двух изначальных метафизических ориентаций. Они порождают несовместимость между принадлежащими к ним людьми во всех областях: религии, политике, экономике, культуре и т.д.

Такое безусловное различение, проходящее внутри человеческой массы, красной чертой делящее человечество на несовместимые друг с другом половины, было издавна заповедано во всех пророчествах, брезжило сквозь мифы, провозглашалось идеологиями, чаялось и выпестовывалось провиденциальным ходом истории, потому что последнее совершается именно через движение от массы мелких относительных разниц к одному тотальному неустранимому различию. Это цель истории по отношению к человеческому материалу, это кристаллизация того, о чем говорится в Коране: “партия Бога” и “партия сатаны”. Как замечательно, что прежде этого человек должен был обратиться в одно бесформенное месиво, в “третий пол”, в бесклассовую демократическую общность, чтобы наконец-то по его бедной, лишившейся свойств плоти прошел этот меч, который всех разводит на чистых и нечистых, званых и избранных!

Повторим еще раз: точка окончательного расхождения – отношение к смерти. С одной стороны стоят те, кто носит свою смерть внутри себя, для кого она – реальный центр их существа, не то, что “случится” с ними когда-нибудь, в неопределенном виртуальном будущем, но то, что составляет именно суть актуального здесь-присутствия. Эти люди составляют кадровую основу религии единобожия, даже если они на данный момент по превратностям биографии, среды и т.п. являются атеистами или исповедуют какие-то случайные идеологии. Они по своей конституции предназначены для армии духа; именно их называют модным словом “пассионарии”; так или иначе, они будут призваны к своему истинному пути в соответствующих обстоятельствах “последнего времени”.

Для других же смерть есть нечто категорически внешнее, как железная коса для зеленой травы. Смерть для них максимально виртуальна, “исчезающе малая” возмозможность. Мощной действительностью, вытесняющей смерть со всех горизонтов, для таких людей оказывается само общество, которое они воспринимают как некий пир, праздник солнца, в котором существуют концентры, иерархия приближения или отдаления по отношению к Благу. Эти люди всегда стремятся с перифирии в центр, как в социальном, так и в политико-географическом смысле; они знают, что в дальних залах для “лучших” накрыты еще более роскошные столы, чем те, что перед ними. Они верят, что даже самое ничтожное и заброшенное существо при определенном упорстве и везении может повысить свой уровень потребления и тем самым внести свой вклад во всеобщее дело вытеснения “смерти” в полную невозможность… Природу этих людей гениально выявил Ф.М. Достоевский.

Общество ушедшего двадцатого столетия, особенно его конца, гораздо больше соответствовало метафизической ориентации этой второй, “бессмертной” части человечества, чем общество эпохи Достоевского. Прежде всего потому, что в двадцатом веке Запад испытал некий духовно-психологический перелом, который можно сравнить только с периодом климакса у физиологического индивидуума: ценности, которыми западная цивилизация жила последние 700 лет и которые окончательно, казалось, восторжествовали на протяжении последних двух столетий, вдруг разом утратили свою внутреннюю энергию, магическое обаяние, привлекательность. Это не мешает, конечно, массовым коммуникационным сетям вновь и вновь воспроизводить названия этих ценностей, но в подсознании западного коллектива вдруг как-то утвердилось, что завтрашний день будет обходиться без них.

Эти ценности на протяжении веков являлись как раз тем, что составляло дух и букву Современности (понятой не как относительно-временная, а как абсолютная категория). К их числу относится право на труд, свобода торговли, частная собственность, ответственность перед обществом, интернационализм, свобода обращения идей, право знать собственную религию (которого не было в средневековой Европе и которое необходимо предшествует свободе совести)… А также куртуазная любовь, порождающая, как эхо, на буржуазных верхах романтизм, а на низах – уважение к женщине. Именно этот набор определял специфическое качество второго тысячелетия, как бы противостоящего архаической варварской тьме отдаленных эпох. Именно энергетическая смерть этих ценностных маяков образует атмосферу постмодерна, сквозь которую к нам уже доносится запах ближайшего будущего – новой планетарной тирании.

Расхожим местом всех политкорректных учебников истории является упоминание о культурной роли ислама в становлении европейской цивилизации. Под этим, конечно, подразумевается возврат европейцам их собственного античного наследия, до поры до времени находившегося “на сохранении” у арабов. Последние, дескать, познакомили Запад с Аристотелем, а уж западный человек сделал из этого все необходимые выводы. На самом деле античность не содержала в себе тех самых ценностей, которые мы перечислили выше и которые составили внутреннее содержание цивилизационной истории нескольких последних столетий. Некоторые моменты античности в лучшем случае лишь отдаленно напоминают фундаментальные принципы современности. Подлинным даром ислама Западу был не Аристотель, а именно все те идеи, реализация которых превратила халифат в первое за всю историю человечества глобалистское либеральное общество, основанное на единстве законов для всех населяющих его людей и на единообразии их применения во всех территориях исламского мира. Халифат явился самым первым “ликом современности”. Запад XVIII—XX веков – это политический наследник халифата.

Монголы правильно и справедливо разрушили халифат, потому что он являлся глубоким заблуждением с точки зрения чистого ислама. Пророки ниспосылаются человечеству не для того, чтобы вести его к комфортной и сытой жизни, к “все более полному удовлетворению все более возрастающих потребностей”. Пророки напоминают человечеству, что оно есть глиняное орудие в борьбе духа. И та часть человечества, которая поймет и примет свою глиняную функциональную природу, становится избранной. Те же, которые полагают, что они рождены для счастья в этом и следующих мирах и что у Творца нет другой задачи, как благоденствие твари, становятся тем, чем человек, вообще-то, является изначально: пылью на ветру.

Чистый ислам есть прежде всего такое состояние ума и сердца, в котором человек категорически не принимает диктатуру слепой судьбы. Эта диктатура осуществляется двумя способами. Первый, наиболее всеобщий, есть власть времени, которое уничтожает все и в которое верили упоминающиеся в Коране бедуины. Другой формой диктатуры, на первый взгляд как бы противостоящей и уравновешивающей деструкцию времени, является власть общества. На самом деле общество и время – союзники, точнее даже две “ипостаси” абсолютного врага духа, которым является Рок. Общество – это такой же страшный механизм, работающий по законам причин и следствий, как и физический космос. Общество, предоставленное самому себе, тяготеет к тотальной самодостаточности, рассматривает себя как некий сокровенный центр сущего, в котором причинно-следственный механизм космоса будто наконец трансформируется в смысл и свободу. Это убеждение есть самое опасное и вместе с тем наиболее неискоренимое заблуждение, которому подвержен человек. На этом заблуждении построен весь пафос гуманизма новых веков… Именно этому заблуждению противостоит ислам, который является последним интеллектуальным, организационным, политическим ресурсом “избранных” – людей, верящих не в дурную бесконечность числового ряда, а в резкий и необратимый финал.

Проблема в том, что в современном исламе сильны позиции самодеятельных и самозваных клерикалов – улемов, дезориентирующих мусульман относительно истинного смысла их религии. Соображения этих теологов поражают своей банальностью и инфантилизмом: они повторяют зады либерального просвещения двухсотлетней давности, которое сам Запад давно и успешно перерос. Можно подумать, что эти лидеры мусульманской мысли остановились в своем изучении западной философии на деистах и религиозных рационалистах, заложивших в свое время стандарты политической благонамеренности. Можно подумать, что они ничего не слышали ни о романтиках, ни о Ницше, ни об экзистенциалистах. В любом случае они явно не подозревают, что командные круги мировой системы давно и окончательно расплевались со всякой “благонамеренностью”.

Причина такого ослепления мусульманских теологов (явно ищущих общие позиции для так называемого “диалога цивилизаций”) ясна: здесь мы имеем дело с рецидивом духовного “халифатизма”. Мусульманские клерикалы не могут забыть, что инициатором планетарной современности (по крайней мере, той, что доминировала до самого последнего времени) выступил в свое время “клерикальный ислам”, ислам омейядов и аббасидов, ислам правоведов-факихов, ислам мудрецов-суфиев, которые – вместо Бога! – держали в своих руках сердца правителей. Потому-то они и полагают, что с мировой системой можно договориться о “неком месте” на вселенском пиру, которое могло бы быть выделено мусульманской цивилизации… Разумеется, при условии ее очищения от экстремизма, радикализма и всяких метаисторических претензий на центральность, окончательность, избранность и т.п. Улемы немного опоздали! Их осторожное нащупывание общих позиций с помощью гипербанальных “общих мест” давно перестали быть понятными для носителей новой завтрашней ментальности. Благонамеренных и радикалов будут “мочить” в одном и том же отхожем месте.

Сегодняшний мусульманин, для которого вера является альфой и омегой жизненной активности, должен как можно скорее освободить свой ум от влияния клерикального пустословия. Ему следует понять, что он – скромный верующий – по милосердию Всевышнего оказался последней преградой, которая отделяет род человеческий от полного банкротства и списания в убыток. Ислам сакральная оппозиция Року, а значит, и тому глобалистскому обществу, той мировой системе, которая транслирует фундаментальную антидуховность Рока на земном человеческом уровне. Чем скорее мусульманин поймет, что его религия есть не что иное, как стратегия последней войны, тем лучше это будет в первую очередь для его личной судьбы.

Авраамизм против "естественной религии"

Интервью интернет-журналу “Полярная звезда”, 2004 г.

Беседу вели Андрей Черкасов, Валерий Инюшин

– В своих работах вы выступаете против традиционных религий, понимаемых как язычество. С чем связано ваша такая непримиримая позиция? Что такое, в вашем понимании, язычество?

– Если обратиться к самому звучанию слова, то язычник – это тот, кто говорит на чужом языке, принадлежит иным племенам – “языкам”. Но такое понимание характерно для русского языка. В латыни язычник – это pagan, то есть “сельский”, что объясняется довольно просто: христиане жили в городах, тогда как в сельской округе продолжали оставаться язычники. Это христианский контекст, в еврейской традиции gentile – это то же самое, что “языки”, в исламе же – это “кафара”, от слова “покрывать, закрывать, скрывать”, то есть, таким образом, язычники – это те, кто скрывает истину, прячет ее. Таковы различные значения этого слова. Но дело не только в значениях слова.

Есть религии откровения, и есть религии созерцания. Религии созерцания – это, как говорили в XVIII—XIX века, естественные религии, данные человеку в силу того, что он способен воспринимать. Есть внешний мир, есть реальность, и наиболее совершенные люди способны воспринимать ее в наиболее чистом виде путем прямого созерцания. Это то, что открывается безграничному потенциалу предельно возможного человеческого опыта. Эти естественные религии – и есть язычество. Тогда как религии откровения – это вторжение некоего импульса, который приходит из сферы, находящейся в принципиально ином мире. И этот импульс приходит в форме откровения, послания, вложенного в уста пророков.

– Можно ли жестко разграничивать эти типы религии, когда и в той и в другой части есть огромная доля взаимопроникновения; если взять тех же древнегреческих орфиков – это традиция как раз пророчествования, оракулов, что тоже есть форма откровения.

– Под пророчеством мы должны понимать совершенно определенные вещи.

Если вы обращаетесь к вашему бессознательному – это одно. Русское слово “пророчество” связано с “речением”, вы обращаетесь к бессознательному, которое начинает вещать. А в арабском языке, так же как и в иврите, смысл слова “пророк” (“расул”) с этим совершенно не связан, это слово – “расул” – означает “посланный”.

Это не шаманы, не пифии, не гадатели, а посланные Богом Авраама, Исаака, Иакова, Иисуса, Мухаммада.

Но что это за Бог? Он не имеет никакого отношения к тому, что дается нам в опыте самого чистого созерцания, не открывается ни интуиции, ни уму ни созерцанию. Это главное принципиальное отличие, это принцип абсолютного разделения с воспринимаемым субъективно и интуитивно “единством бытия”.

– Насколько совпадает или не совпадает этот Бог с Абсолютом буддизма и дао, как можно отличить, послали тебе что-то, или же это форма коллективного или индивидуального бессознательного?

– Это крайне просто. Во-первых, по поводу Абсолюта. Он абсолютно противостоит Богу авраамической традиции. Зерван персов, Брахма индуистов арабским словом называется Дахр. Дахр – это есть рок. Вращающийся, простирающийся во все части, поглощающий личность. Это бескачественный Абсолют, который иногда еще интерпретируется как небо. Бескрайнее небо. В Коране упоминаются бедуины, которые не хотели принимать ислам. Они говорят: мы живем, и мы умираем, и убивает нас только Дахр, то есть Рок. Мы являемся объектами воздействия Рока. И Дахр – это Зерван, Брахма, Уранус – бог всех народов естественных религий. Аллах называется победителем Дахра, нет победителя, кроме Аллаха, и Аллах – победитель Дахра. Это абсолютная оппозиция Року.

– То есть это не формы одного и того же?

– Это абсолютная оппозиция. Есть Дахр, который представляет собой несущее всю полноту возможностей Ничто, Ничто, которое извергает и стирает. Есть оппозиция ему, которая была в принципе невозможна и о которой мечтали, бросая обреченный вызов, греческие герои. Трагедия героя в том, что всем правит рок. И трагедия в том, что рок победить невозможно. А суть монотеизма в том, что он вводит в идеологический, духовный инструментарий четко отстроенную стратегию оппозиции року. В этом весь его смысл. Трагедии являются предмонотеистической драмой, обреченностью героев, пока их еще не возглавил Пророк.

Бога нельзя ни видеть, ни созерцать. Он может только в откровении Себя обнаружить. А в откровении Он обнаруживает Себя, только послав кого-то. А как понять, что то, что пророк говорит, не имеет своим источником человеческое бессознательное, а является словом Бога? Очень просто. Это заявлено характером послания, которое отмежевывается от всего наследия коллективного человеческого бессознательного. Ни один лжепророк не может сымитировать чистого отмежевания от человеческого коллективного бессознательного. Лжепророк всегда попадется, у него будет тело святого, а ухо свиньи.

Вы, имея дело с лжепророком, будете сталкиваться с архетипами, присущими вашему собственному опыту, и скажете: “Да я сам это знал, это наши старики говорили, что тут нового”.

Еще важное отличие естественной религии от религии откровения. Ни в одной традиции естественной религии не содержится принцип предания себя: те, кто поют гимны Брахме в Ригведе, не говорят о том, что они предают себя. Там нет предания себя. Там нет экзистенциального предания себя чему-то, что идет против потока тварного существования. В естественных религиях не существует самопожертвования.

– А герои греческих трагедий – это не самопожертвование?

– Герой – это человек, бросающий вызов. Бросающий вызов прежде всего на основании своего происхождения: нет греческого героя, который бы не имел богов в своей родословной. Он бросает вызов року, потому что он не хочет мириться с участью жалких смертных. В конечном счете это перенос олимпийской гордыни в человеческую плоскость, вызов незаконных “сыновей” равнодушным “отцам”.

Самопожертвование, мученическая смерть – это совсем другое, потому что это имеет аспект гносеологический. Дело в том, что в русском языке это звучит как “мученик”, а в арабском языке “шахид” – это “свидетель”. И по-гречески “мартирос” тоже имеет значение “свидетель”. Греческое и арабское значение совпадают в том, что мученики своей смертью прежде всего свидетельствуют. В системе естественных религий центром является личная реализация сверхъестественного опыта. Мученик же свидетельствует то, что никоим образом нельзя испытать, кроме как в парадоксальном волевом утверждении, которое называется “джахда” (от того же корня – “джихад”).

То, что по канонам естественной религии “не существует”, мучеником утверждается как существующее. Это краеугольный камень, отвергнутый строителями, который ляжет в основание храма. В этом самая резкая оппозиция монотеизма политеизму и пантеизму.

– Будда, например, тоже бескомпромиссно выступает против существующего порядка, идет против потока вещей. Будда был послан?

– Будда не был послан, а он и не говорил, что послан. Будда был просто кшатрием, восставшим против засилья брахманов. Он выступил против касты брахманов, которые держат все в своих руках, вяжут, разрешают, контролируют. Будда не был послан, он был восставший. Но восставший кшатрий не обеспечен духовным импульсом, поэтому рано или поздно он проиграет. В результате буддизм исторически проиграл, потому что сегодня буддизм – одна из самых клерикальных религий. Монах на монахе, далай-лама на далай-ламе. Ничего от первоначального буддизма не осталось, кроме концепций, проповедуемых на Западе. Буддизм реально – это поповщина. Почему это поповщина? Потому что кшатрий сам по себе может восстать, истребить непосредственных врагов, но трансцендентно он не обеспечен. Именно к кшатрию приходит пророк, и он приносит ему благовестие, и в соединении с кшатрием возникает совершенно новая ситуация. И вот тогда то, что возникает, приобретает характер неумолимого противостояния Ветхой традиции.

Проигрыш исторического христианства с этим тоже связан, попы украли слово Христа, и католические попы, и протестантские попы. И оно, это слово, которое было забыто и искажено Никейским собором, возродилось в исламе. В ислам вошли все христиане, которые не принимали Символ веры. Когда появился Мухаммад (С), они все перешил в ислам, для них он не был чужой религией, для них ислам был продолжением христианства, возвращающим их истокам Благовестия.

Жреческая каста узурпировала послание Иисуса, в исламе де-факто появились муллы, которых не должно быть. Человек склонен к этому. С одной стороны – попы, а с другой – средний класс, который естественно тяготеет к клерикальным элементам, являющимся для него духовной “крышей”. Ведь средний человек, представитель среднего класса, не представляет себе “платоновского” Блага, чего-то такого эфемерного, типа солнечного света. Он представляет себе что-то конкретное, в виде папы Иоанна – Войтылы. Для него вознесенный над толпой старец в белом воплощает Добро, ради которого он живет.

– Тогда, по сути, какой-нибудь дикарь из Австралии, искренне лелеющий культ предков, или индеец майя, поклоняющийся своим богам, намного выше и чище, чем люди, формально принадлежащие к авраамическим религиям и при этом не имеющие ни частички веры в сердце.

– Дело в том, что дикарь не несет никакой ответственности. А человек, который принадлежит к авраамической религии, принимает на себя ответственность. Он принимает на себя завет с Богом; если он этому не соответствует, то он судим. Он судим здесь, в этой жизни, и в будущей, на Страшном суде. Это как офицер или солдат – если ты еще не принял присягу, то идешь по гражданскому суду, если принял – то под трибунал. Вот авраамисты и подсудны “военному трибуналу”.

– Говоря о бытовании, истории религий можно коснуться проблемы их цикличности, цикличности идеологий. Иудео-христианская традиция начинала исторически профанировать в эпоху Возрождения, а духовно – гораздо раньше. Сейчас мы имеем, по сути, антихристианское и либеральное общество на Западе. Получается, что цикл для авраамических культов – порядка 2 тысячи лет. Если продолжать эту логику, не считаете ли вы, что исламу тоже осталось 400—600 лет?

– Считаю. 400—600 лет действительно осталось. Вопрос в том, что эти 400— 600 лет – это есть конец человеческой истории. Несмотря на то что все ожидания, связанные с Миллениумом, не сбылись, это не означает, что перед нами стоит человеческая история, уходящая в бесконечность. Я думаю, что в истории царствует финализм, накапливается энтропия, и через 400—600 лет цикл закончится. Как сказал Пророк (С) о себе, что он послан после закрытия адамического цикла, он послан оставшимся в безвременье, послан для последнего призыва. Сердце остановилось, но мозг еще работает. Время Иисуса – это закрытие адамического цикла, а время Мухаммада – это время закрытия пророческого цикла.

– И что делать в данной ситуации человеку, конкретному, определенному человеку?

– Принять ислам. Но не как человек, стремящийся к самоидентификации по внешним признакам. Принятие ислама – это в первую очередь выбор идеологии, парадигмы мышления. Но при этом, если вы озабочены вопросом, есть ли “партия спасения”, к которой нужно вовремя примкнуть, я вам отвечу, что нет. Потому что даже праведники сгинут, если человечество будет отменено, как не справившиеся с задачей, поставленной Богом. Раз праведники не могли ничего сделать, то на праведниках большая вина, чем на остальных.

– Можно поговорить, как деяния праведников и патриархов в далекие времена отражаются в настоящей действительности. Арабо-израильский конфликт не имеет ли основания в мифе о том, как Авраам-Ибрахим собирался принести в жертву своего сына? По мнению ортодоксальных иудеев, он приносил в жертву Исаака-Ицхака, а мусульмане утверждают, что он хотел принести в жертву Исмаила.

– Вы правильно подметили, на самом деле арабо-израильский конфликт – это спор за наследство Авраама. Кстати, ни один ортодоксальный еврей не оспаривает того, что Исмаил родился первым. Они просто говорят, что он незаконный. Но дело в том, что во времена Авраама такого понятия вообще не существовало. А сейчас ортодоксальные евреи говорят так: он первый, но он не считается.

Да, это спор за наследство Авраама. Между тем чистое христианство и чистый иудаизм – это ислам. Ислам объявляет всех пророков, которые были до него, то есть Авраама, Исаака, Иакова, Иисуса – пророками ислама. Когда Моисей водил евреев в пустыне, разве он им говорил: вы – иудеи? Ту традицию, которая получила название “иудаизм”, он называл исламом. И Авраам называл свою традицию, когда он ушел из страны Ур, тоже исламом.

Вот сейчас ходят разговоры о третьем храме Соломона, о его возможном восстановлении. Третий храм Соломона уже построен – это Аль-Акса. Никто не думает о такой простой вещи, что первое, что сделал халиф Омар, когда пришел в Элию-Капиталину, так именовали римляне Иерусалим, – он заставил население расчистить фундамент Храма и возвел на нем мечеть, что означает в переводе с арабского “храм”. Если евреи считают, что этот храм должен восстановить “машиах” (“мессия”), значит, Омар, как делегат Пророка (С), и есть машиах. Он является историческим продолжением Пророка, а Пророк был истинным машиахом. Почему? Потому что было предание. Симона бен Иешуа, который является автором Зогара, о том что придут Мохаджиры, потомки Агари Мохаджы, из пустыни на верблюдах, лошадях, ослах и пешком и освободят веру в истинного Бога от власти ромеев, власти язычников. Правда, тогда они были христиане, но византийские христиане воспринимались исламом как язычники из-за введения в христианство догмата о трех ипостасях. Эти книги были очень популярны за двести лет до арабов. Когда арабы пришли, то население Иерусалима встретило их приветственно. Очень многие иудеи перешли в ислам. Так что палестинские арабы – это потомки того местного населения, иудеев, которые перешли в ислам. Это единственные оригинальные носители генотипа того народа, чьи предки вернулись из вавилонского плена, жили вместе с Иисусом, в отличие от всех тех, кто приезжает из Литвы якобы на историческую родину, у кого смесь польской, финской, славянской крови.

– А как вы оцениваете политические трепыхания сторонних сил вокруг арабо- израильского конфликта: Штатов, России, Европы? Не является ли это каким-то кукольным театром, рябью на воде?

– Я считаю, что арабо-израильский конфликт – это осевая эсхатологическая тема. Битва за Аль-Кодс. Дело в том, что Израиль никакого отношения не имеет к иудаизму. Это на самом деле продолжение Иерусалимского королевства Болдуина. Что такое Израиль? Говорится, что это евреи. Но на самом деле это вторжение Запада, который вновь, как и в средневековье, влез туда и институциализировал захват Иерусалима. Только раньше это были крестоносцы, теперь же по техническим причинам это нельзя сделать в такой же форме, поэтому были использованы евреи. Но это не евреи, это представители Запада, и Израиль – это Иерусалимское королевство. Это восстановление средневековой западной оккупации. Израиль – это продолжение Рима, это не то, что иудаизм. Иудаизм же там подавляется: если подлинные иудеи, протестующие против сионизма, выходят на демонстрации, их бьют по головам.

– А в чем тогда смысл Западу туда входить?

– Это центр силы. Иерусалим – это центр силы, осевое место, точка истории.

Это контроль над ходом истории.

– Как можно решить проблему арабо-израильского конфликта?

– Отменить еврейское государство и предложить евреям и арабам жить равноправно, как гражданам одной страны – Палестины, допустим. Это ведь единственное в мире расистское апартеидное государство, выстроенное по этническому принципу. Можно все оставить, как есть, но отменить его однозначно еврейский характер. Не еврейское государство, а государство всех. Сирия – это же не арабское государство. Приехал, получил гражданство и живи. Там полно христиан, иностранцев.

– Технически, получается, это очень просто.

– Технически это просто, но сионисты – это особый клуб, который связан с массой политических интересов, для которого согласиться на такой ход – это совершить политическое самоубийство. Но ортодоксальные иудеи хотят именно самоубийства сионистов, они хотят упразднить еврейский характер этого государства. Потому что мистический Израиль, с их точки зрения, должен возродить машиах, но не Герцль, не Жаботинский.

– Вы часто пишете, говорите о сверхэлите. Что это такое?

– Сверхэлита – это элита, которая выше какой-либо другой по той простой причине, что она не зависит от экономических проблем, от собственности, от этнических взаимоотношений. Она выше всего этого, ей это уже не нужно, поэтому она сверхэлита. Принц Чарльз – представитель сверхэлиты, принцесса Диана, король Олаф.

– А Джордж Сорос входит в сверхэлиту, Буш?

– Американцы представляют собой контрэлиту. Сверхэлита – это элита Англии, Европы, Хашимиты, султан Брунея. И автором создания сверхэлиты была, конечно, Англия, которая занимается этим последние 400—500 лет.

– Тогда получается, что сейчас есть конфликт между сверхэлитой и контрэлитой?

– Дело в том, что американцы вообще вылезли случайно, до 14 года XX века это была маргинальная страна, которая не имела исторического шанса. Она набрала силу только на Первой мировой войне. Но даже в этом случае с ней бы разобрались; однако Советский Союз отвлек внимание. Сейчас идет жесточайший конфликт между американским империализмом и системой транснациональных корпораций, которая обслуживает сверхэлиту. Исходом борьбы станет то, что либо американский империализм и его национальная бюрократия установит контроль над всеми финансовыми потоками транснациональных корпораций, а заодно счетов короля Олафа и других, либо американский империализм последует путем СССР, а контроль над миром перейдет к транснациональным корпорациям, за которыми стоят наблюдательные советы в качестве своеобразных “клубов господ”.

Арифметика простая. В мире 3000 ТНК, из них 50 – главных, у которых годовой оборот свыше $10 млрд. Это очень много, это очень большая цифра, потому что эти 10 млрд – это более эффективно, чем бюджет такого государства, как Бельгия или Франция. Потому что Бельгия и Франция обслуживают население, тратятся на образование, вооружение, трамваи, соцобеспечение. А здесь эти $10 млрд они тратят на что хотят. На то, чтобы свергнуть Путина, поменять кабинет министров, они могут мафию нанять, нанять лучших специалистов, поэтому каждый доллар такой ТНК стоит примерно 1000 долларов бюджета любой страны. И в каждой из 50 таких корпорациях сидит Людовик Баварский, Ганс Сакский. Сейчас издан трехтомный словарь династических домов Европы – там более 25 династий. Вы знаете, сколько в Германии было княжеств? Это все династии. Они все наверху, они все сидят в эти наблюдательных советах ТНК, они все родственники. Родственники той же Ганноверской династии, которая правит в Великобритании. Великобритания возглавляет англофильскую партию по всему миру. На самом деле весь партийно-бюрократический мир делится на две политические партии: те, кто за американцев, и те, кто за англичан.

– Так ли уж однозначна ваша градация, что все ТНК контролируется сверхэлитой? Ведь часть ТНК однозначно контролируется США, то есть в вашем понимании контрэлитой.

– Ничего подобного, это наивное рассуждение. Какие американцы сидят в ТНК? Демократы? Но как раз демократы являются троянским конем Старого Света.

– Кстати, да. Например, Mobile Exxon – это демократы, Shevron Texaco – это республиканцы. Как раз они ЮКОС и хотели купить, вот борьба и идет.

– А ЮКОС к кому перебежал?

– Хотел к Mobile Exxon.

– Поэтому Буш его и сдал, он сказал: берите этого гада и давите его. Но суть в чем, на самом деле: все, что было советским наследием: Камаль Абдель Насер, Саддам, партия БААС, – откуда они взялись? Это все, кто взбунтовались против пробританской классической сверхэлиты, против Хашимитской династии, части суперэстеблишмента. Бунтовщики против них были проамериканцы, хотя точнее – еще ранее это национал- социалисты выпестовали их во время войны. Сначала они были за Гитлера, потом перешли на сторону США. Вот они-то и свергли свои династии, встроенные в сверхэлиту. Но потом с американцами из-за Израиля у них стали очень сложные отношения, и уж потом все они пришли к Москве. Москва только воспользовалась осколками американского наследия. Все, кто взбунтовались в Старом Свете против британской партии, становились сотрудниками ЦРУ. Если американцы по той или иной причине их бортовали, то они вынуждены были переходить к Москве. Сейчас же положение будет меняться. Почему? Потому что Соединенные Штаты не выдержат конфронтации со сверхэлитой. Сверхэлита Старого Света будет страшнейшей тиранией в истории человечества. Если считать, что ситуация с Америкой будет решена после 10 года этого века, после этого наступит новая эпоха, никакой демократии не будет. Исчезает политэкономия. Раньше человек удовлетворял потребности, покупал машины, одежду, и таких было много. Это был колоссальный рынок, и они своим кошельком могли голосовать, а теперь… Вы знаете, что мировой валовой продукт, основанный на финансовых спекуляциях, в 20 раз превышает валовой продукт, основанный на реальных доходах. Политический истеблишмент больше не зависит в своих манипуляциях с финансовыми потоками от реальной экономики. Раньше человек покупал, он говорил: я у вас покупаю, вы должны вокруг меня плясать. А теперь он кто такой? Ну что с того, что он авторучку купил, велосипед, книжку? Да у нас тут есть проект полета на Марс, несколько триллионов долларов. А таких проектов очень много, они все международные, созданы комиссии ООН, ЮНЕСКО. Обеспечение чистки дна Мирового океана, затягивание озоновой дыры. Это триллионы. Экономическая база электоральной демократии сегодня уничтожена, и последнее, почему они еще существуют, – это пиаровский дискурс в конфликте американской контрэлиты и сверхэлиты Старого Света. Когда Америка опустится на дно Мирового океана в прямом и переносном смысле, тогда что наступит? Тогда наступит страшная ночь рабовладения. В плане технологий современных этот клан может вполне изолировать себя и продвигать проект Вечного человека, Ноосферы. Их задача – отождествиться с Ноосферой и быть представителями Ноосферы. А все остальные люди могут быть бомжами на помойке; если они будут бунтовать, там международные полицейские на своих вертолетах с ними разберутся.

– То есть Олдос Хаксли – “О дивный, новый мир”?

– Да.

– Переломная точка – 2020—2025 год, как называют некоторые.

– 2020 год – это 1440 лет ислама. Это два раза по 720 лет. 720 – это аср. Аср в исламе – это мера исторической длины, тысячелетие тоже упоминается, на самом деле аср – это традиционный в исламе отрезок времени. Аср – это третья часть стояния солнца в зодиакальном знаке – 2160 лет. Внутри асра первая половина – это всегда восхождение ислама, вторая – нисхождение. 360 лет до монголов и 360 лет после монголов, потом восстановление, Османский халифат. Заканчивается нисхождение в 1440 году хижры, который есть 2020 год. Но самое интересное, что есть солнечный календарь и есть лунный. Так вот, по солнечному календарю, который длиннее, 1440 год придется на 2060. Между 2020 и 2060, то есть 1440 лет ислама по лунному и 1440 лет по солнечному календарям, – 40 лет неопределенности, аналогичной той, когда Моисей водил свой народ по пустыне. Вот за это время и решится то, что будет определять остаток, 400—600 лет, о которых мы говорили. То есть будет ли исламский фактор освободительным, спасительным фактором для человечества, фактором, который не даст накрыть все господство человека Ноосферы, или враг воцарится, и мы будем просто списаны в конце времен.

– А вы не допускаете, что это будет не исламский фактор, а какой-то другой?

– Это будет только исламский фактор.

– То есть возникновение новой мощной религии мы не увидим?

– Потому что цепь откровений завершена, Пророк Мухаммад (С) является последним пророком, и все остальное может только быть лжепророчеством, изобретательством, сектантством.

– А какая идеология или религия стоит за этим будущим возможным рабовладением?

– Это крайне выродившаяся форма естественной религии, которая органически приходи к антропоцентризму, базирующемся на культе Денницы, Люцифера, Иблиса – разные имена того, кому поклоняются неединобожники.

– То есть сатанизм?

– Это не сатанизм. Тот, кто называется Даджал или Антихрист, – это не тот, который приходит против Христа. Это Христос приходит против Антихриста, потому что Антихрист есть в каждую человеческую эпоху, в каждый эон. Антихрист – это естественный человек. Я не верю, что Антихрист может быть евреем. Почему? Потому что еврей, даже отпавший, все равно принадлежит к линии пророчества. Поэтому Антихрист, скорее всего, будет тибетец, китаец, ведантист. А скорее всего, он явится из Агарти, на самом деле сверхэлита давно установила с ним контакты.

Шура (Исламский совет) как инструмент единства уммы

1997 г.

“То, что дарует Аллах [в будущей жизни], лучше и долговечнее для тех, которые… вершат свои дела по взаимному совету…” (Коран 42:38).

Российская умма является, вероятно, единственной частью мусульманского мира, в которой не реализован утвержденный Святым Кораном институт исламского самоуправления – Шура (совет мусульман). Отсутствие Шуры тем более симптоматично, что оно есть следствие исторического периода, называемого “советским” – семидесятилетия жизни в стране Советов. Новый “вавилонский плен” основательно скомпрометировал саму идею совещания как инструмента общественной воли. В нынешней России всякого рода совещательные и консультативные структуры воспринимаются заведомо либо как синекуры для вышедших в тираж политиков, либо как некие архитектурные излишества на здании реальной власти. Видимо, поэтому в самом конце советской эпохи среди наиболее политически активной части мусульман возобладала тенденция к созданию партий – привычный знак политического самовыражения – прежде чем было определено, чью и какую политику будет проводить такая мусульманская партия, в чьих руках явится она инструментом. Не спасало положение и учреждение условного и неэффективного “совета улемов” при партии – условного и неэффективного, потому что Шура не может существовать при какой-то организации. Наоборот, любая подлинно мусульманская организация может существовать только при Шуре. Очевидность этого принципа вытекает из самой структуры духовного авторитета, установленной Всевышним для Своей общины: “О вы, которые уверовали! Повинуйтесь Аллаху, повинуйтесь Посланнику и тому, кто наиболее достоин власти из вас самих” (Коран, 4:59). Повиновение Аллаху означает следование установлениям Святого Корана, ведь Коран есть ясное наставление для всех и Свет на пути. Каждый мусульманин должен изучать Коран, стремиться понять его аяты и поступать в соответствии с этим (вопреки распространившемуся заблуждению, будто вникание в суть того, что говорит Бог в Своем Откровении, зарезервировано для немногочисленных избранных ученых).

Повиновение Посланнику (МЕИБ) означает следование достоверной Сунне, которая поясняет смысл Божественного Откровения и по определению не может ему противоречить. Но что означает повиновение тому, кто “наиболее достоин власти из вас самих” (аула-ль-амр минкум)? Очевидно, что речь не идет (вопреки некоторым комментаторам – и достойно сожаления, что такие комментаторы есть) об эмирах и султанах. К этим правителям не относится кораническое указание “из вас самих”. Их власть учреждена на родовых началах и носит, с точки зрения ислама, узурпационный характер. Не идет здесь речь и об ученых – факихах – как таковых, ибо одних лишь знаний самих по себе далеко не достаточно, чтобы сделать их носителя “наидостойнейшим” власти. Тем более если говорить о реалиях сегодняшнего дня, в данном аяте не подразумеваются инициаторы и руководители общественно-политических организаций, ибо, как бы не заслуживала похвалы их деятельность, они, по сути дела, являются самоназначенцами и, таким образом, не могут входить в санкционированную Всевышним структуру духовного авторитета.

Говоря это, мы отнюдь не имеем в виду огульное осуждение партий и организаций в мусульманской среде. Но следует помнить, что, с точки зрения ислама, есть в конечном счете лишь две партии, которые непримиримо противостоят друг другу – “партия Бога” и “партия сатаны”. Любые мусульманские движения оправданы лишь в том случае, когда они являются структурными подразделениями “партии Бога”, т.е. управляются единой политической волей, исходящей из общей для всех мусульман целесообразности. Если же вопрос о духовном авторитете, санкционирующем ту или иную конкретную организацию, не вполне ясен, то возникает опасность, что такая организация может, несмотря ни на какие декларации и политическую атрибутику, оказаться филиалом “партии сатаны”.Точный смысл приведенного выше аята Суры “Ан-ниса’” не оставляет сомнений: в словах Бога о “наиболее достойном власти из вас самих” имеются в виду те, кто выдвинуты на этот уровень и признаны в этом качестве самой общиной мусульман. Речь не идет о демократической “представительности” в профаническом смысле слова, укоренившемся в западной политической культуре. Существующие в исламской среде критерии отбора и выдвижения наиболее достойных власти основаны на иных принципах и связаны с особым провиденциальным статусом, которым Всевышний наделил исламскую умму в истории человечества: “И вот Мы установили вас общиной в центре, чтобы вы были свидетелями о человечестве [в Судный день]…” (Коран 2:143). Не уходя глубоко в исламское учение об истории и обществе, ограничимся лишь напоминанием, что сам Пророк (МЕИБ), его верные сподвижники, великие учителя и умы исламской общины, ведомые божественным промыслом, неоднократно высказывались о личных качествах тех, кто достоин быть облеченным властью среди мусульман. В частности, имам Хасан аль-Аскари указывает на пять обязательных характеристик: 1) этот человек не должен отклоняться от исламского вероучения; 2) он должен быть неподкупным; 3) он должен находиться в постоянной заботе о защите ислама от посягательств; 4) он должен подавлять незаконные страсти; и 5) он должен подчиняться заповедям и установлениям Аллаха. Трудно не заметить, что в этом перечислении качеств на первом месте стоят религиозный патриотизм и цельность натуры. Эти добродетели и образуют базу того, что мы можем назвать “властным достоинством” мусульманина.

Очевидно, что те, кого неисламская администрация выдвинула на роль “носителей” духовного авторитета среди мусульман, принципиально не могут иметь ничего общего с вышеприведенными критериями. С другой стороны, не менее очевидно, что люди этого типа или, по крайней мере, в той или иной степени приближающиеся к нему, есть в российской умме (среди нас). Образование Шуры путем выдвижения этих людей – непременное условие того, чтобы все наши движения, организации, общественно- политические инициативы были частью конкретной деятельности “партии Бога” в России. Сегодня у российской уммы (как у всей мировой исламской общины) нет более важной задачи, чем практическое объединение всех мусульман. В предшествующие исторические эпохи мусульмане мира могли позволить себе “ограничиваться” идеальным духовным единством, воплощенным в общем для всех исповедании веры и Столпах ислама. В те времена вопрос о цивилизационном выживании уммы во всмирно-историческом масштабе не стоял с такой остротой, как сегодня. Ныне же из духовной сферы принцип Тавхида должен распространиться на конкретную область принятия важнейших политических, социальных и экономических решений, которые скажутся на положении мусульман в завтрашнем мире. Именно Шура – совет мусульман – должен стать сегодня в России (а возможно, и шире – в СНГ) конкретным подтверждением нашего участия в едином исламском проекте. “И к Нему мы прибегаем!”

Что такое “Тавхид”

1990 г.

Западная цивилизация утратила принципиальный контакт со своей собственной традицией, с наследием Ибрахима, выраженном в посланничестве Иисуса, сына Марии, примерно в XVII веке. Около этого времени складывается первое представление о “прогрессе”, о том, что история человечества идет по восходящей линии. Это естественно: как только священное знание сменяется профаническими домыслами, первое, что происходит, это зеркальное переворачивание ориентиров. Традиция знает, что история человечества начинается с пребывания Адама в раю, который он утратил, и с тех пор (в лице своих потомков) не перестает деградировать. Значит, профаны, бросающие вызов традиции (и элементарной логике – ведь из меньшего не извлечешь большего! – и непосредственному историческому опыту поколений), заявляет обратное: нет, звероподобные пращуры тряслись от холода и страха в пещерах, а Рай, дескать, впереди. Фундаментальный подлог осуществляется в умственном отношении элементарно: простая перемена знаков, Железный век был вчера, Золотой наступит завтра! Стада двуногих мотивированы, теперь можно их пасти, стричь шерсть, гнать на бойню… Только подумать, что все эти просветители, утописты, революционные сатирики, расписывавшие, как пресловутые “попы” (“муллы”) держат в темноте народ, чтобы беспощаднее его эксплуатировать, на самом деле приписывали другим модель собственной социальной этики. Ведь эти Вольтеры и Ахундовы, Лассали и Чернышевские – они-то и есть подлинные попы на службе у тоталитарной экплуатации, они-то – “просветители” – и есть политкомиссары при Всемирном Банке, который уже не первое столетие оплачивает из своих неправедных миллиардов фабрикацию сатанинской лжи.

Но сколько бы не усердствовали идеологические слуги Лжемессии, не получается затереть, затолкать в угол назойливую правду: с каждым поколением свободы не больше, а меньше! С каждым поколением качество жизни ниже, мотивация жизни слабее, самоощущение людей дискомфортнее. Пошляки, владеющие прессой и умами, убеждают пошляков, ничем не владеющих, что горячая вода в кране и пластмассовый плеер на шее – вполне приличная компенсация за отнятое право быть собой. А если с каждым – опять-таки – поколением все выше горы трупов, все провокационнее и подлее предлоги для расправы, то что ж – это издержки возросшего могущества человечества… или усложнившихся проблем, стоящих перед ним… или бремени непростых задач, налагающих ответственность… какую там еще ахинею мелют эти кровавые шуты, объединенные в международную лигу объяснителей всего и вся?

Человечество, конечно же, в смертельном кризисе. И первым доказательством этого кризиса является не всеобщее пресмыкательство перед гнуснейшими идолами, не рабство у бюрократического государства, фискальной системы вконец обнаглевших ростовщиков, тем более не такие мелочи, как дестабилизированная экология и исчерпанные ресурсы, нет! Первым и главным доказательством кризиса человечества является всеобщая глобальная глупость, небывало свирепствующая на планете. То, что существует вот эта “лига объяснителей”… и то, что существует “масс-медиа” – централизованные во всемирном масштабе средства оболванивания… и то, что арлекиниада, кривляние, подмена и фальсификация – эти обязательные приметы Сатаны – стали доминирующим тоном общественной жизни. Глупости самой по себе довольно, чтобы списать подверженных ей существ, как обреченных. Представьте себе пчел, разложенных и дезориентированных пропагандой!

Как это произошло? Не “почему?”, ибо мы, в отличие от “прогрессистов”, знаем, что причинно-следственный процесс (в частности, история) асимметричен, он идет только сверху вниз – но “как” технически?.

Современный человек – то есть в первую очередь представитель стандартной западной или прозападной ментальности – характеризуется прежде всего фанатичной приверженностью к клише, своеобразным ориентирам в замкнутом умственном пространстве, которое ему кажется единственно возможным и безопасным. Клише – не обязательно только то, что известно и сто раз повторено. Безопасная, ожидаемая, предсказуемая банальность также имеет характер клише, хотя бы формально она и являлась “новым” высказыванием. В каждом современном массово-профаническом человеке сидит безошибочный внутренний редактор с нюхом на “свое” и “чужое”, даже когда речь не идет о прямом интеллектуальном вызове. Процитируйте профану, не называя имени, имама Хомейни, например: “Пот рабочих и кровь солдат священны и драгоценны” – и он тут же насторожится: “что это, что это, что это?!” А дайте ему, опять-таки анонимно, что-нибудь из Горбачева (“Давайте больше руководствоваться рассудком”) – он удовлетворенно кивнет: “все правильно”.

На логическом уровне нельзя доказательно раскрыть, почему в одном случае профан настораживается, в другом – выражает согласие. Остается признать, что редактор внутри него – сам дьявол. знающий свое дело. “Объективная истина”, т.е. твердое знание о том, какова реальность, – давно не затрагивает “общечеловеческое” сознание, ему даже непонятна сама эта концепция. В мире профанов сейчас только профессиональные философы – да и то лишь если они специализируются на теории познания – еще смутно могут припомнить, что подразумевалось в “варварские времена” под “объективной истиной”. Так называемая наука превратила знание о мире в производное от своих быстро меняющихся домыслов, а последние в догму, неприкосновенную для “аутсайдеров” (заметим, кстати, что девять десятых наименее абсурдных идей науки представляют собой откровенный и при этом совершенно непонятный плагиат из традиционных дисциплин, Каббалы, герметизма, магии, только изложенный позитивистским жаргоном профанов!) Окончательно образ “объективной истины” был скомпрометирован для толп благодаря той пародийно извращенной роли, которую ей навязали в так называемом “материализме”, попросту отождествившим “объективное” с “чувственным” и объявившим “истиной” физиологические ощущения самого примитивного слоя двуногих.

Это крайнее вырождение концепции “истины” позволило наконец наиболее высоколобым из профанов эмансипироваться от нее и предложить эмансипацию массам. На сегодняшний день “истиной” является результат коллективного соглашения “внутри человеческого общества”. “Истина” теперь – продукт культуры. Собственно, современная “истина” – это и есть сама культура. Без этого главного понимания, что такое “теория познания” профанов, мы никогда не поймем секрета “нового мышления”, амбиции науки, пафоса неоспиритуализма и оккультизма, короче, мы не поймем до конца, в чем и как профан является практикующим сатанистом.

Однако “истина” как культура, “истина” как конценсус, “истина” как клише, банальность и тавтология характеризует без экивоков то клиническое состояние, в которое впало массовое (по-видимому, в планетарном масштабе) сознание. Это солипсизм. Тот самый солипсизм, которым Ленин пугал махистов. Теперь в коллективном солипсизме пребывает (за вычетом некоей части) все человечество, ибо оно твердо верит, что реальность есть то, чем оно, человечество, его полагает. Увы, даже во времена худших форм язычества человечество не сбивалось с пути так далеко, как сегодня. И это, бесспорно, знак, грозный знак “Последнего времени”.

Мы исключили из сферы тотального заблуждения вышеупомянутую “некую часть”. Да, ибо есть те, “которые уверовали”! Для них же “объективная истина” – не странный миф и не архаический пережиток: она совпадает с откровением и противостоит домыслам, иллюзиям, обольщениям, всем видам сознательной и бессознательной лжи. Совершенная норма Целого – “объективное”, если уж пользоваться аристотелевской терминологией, – противостоит произволу Частного. Человеческое же (даже с добавкой “обще-”) есть не более чем часть универсальной Реальности, как это ни странно звучит на слух тех, кто путает “коллективное” со “вселенским”.

Но что значит в контексте современности “уверовали”? Что это значило для тех бедуинов четырнадцать веков назад, людей, несомненно в чем-то очень современных, ибо они пили, они были циниками, плевали на многие обычаи и установления, испытывали доверие к физической наглядности, преклонялись перед грубой силой, были оппортунистами, охотно тяготели к мафиозной круговой поруке и вместе с тем культивировали языческий, даже отчасти “ницшеанский” (если вспомнить доисламскую арабскую поэзию) – индивидуализм?

“Уверовать” означало для них стать выше всего этого. “Уверовать” – в контексте их, как и любой другой ситуации, – означало повернуть вспять поток инерции, отказаться быть тем, чем быть проще и не требует усилий, чтобы стать тем, чем быть трудно и требует воли, затраты сил, жертвы… Поэтому столь фундаментально в исламе понятие “джихад” – буквально: крайнее, напряженнейшее усилие, преодоление инерции, борьба с ничтожным внутри себя и с агрессией ничтожного снаружи.

Конечно, Посланник Бога (мир ему) обращался не к первому встречному сброду: эти бедуины в своей генетической основе были благородны, они являлись законными наследниками Ибрахима (Авраама), Отца верующих, Первого верующего, который в условиях глубокой деградации тогдашнего человечества, утратившего духовную интуицию и непосредственный внутренний опыт, совершил героический акт: повернулся от того, что представлялось очевидным, к тому, что утратило очевидность, от торжествующей множественности повернулся к скрытому Единому. Эти бедуины в течение веков растеряли великое наследие Ибрахима-ханифа, но у них было право на него…

Итак, что означает для современного человека быть тем, “кто уверовал”? То же, что в свое время для впавших в многобожие потомков хаджар (Агари), плюс та тяжесть, которая добавилась за истекшее время. Нынешняя инерция не сводится лишь к племенному идолопоклонству, ныне акт веры должен преодолевать гигантский вес человеческого самообожествления, нового шаманизма, переряженного в культ Разума и Счастья. Современному верующему противостоит планетарная сверхорганизация, где государственные бюрократии – лишь видимая часть айсберга, его заклятым врагом является сатанинское чудовище Роста – единственное, что в бренном мире вампирически пухнет и с каждым часом увеличивается, в то время как все другие земные реалии иссыхают и умаляются в его пользу.

Ибо современное человечество с его солипсизмом, глупостью и раболепием перед похабнейшими идолами и фетишами полностью контролируется ростовщиками. Как проще всего определить нынешнего ростовщика? Это тот, кто продает фиктивные деньги, получая за них настоящие. Вот и вся архетипическая модель этой “сверхсложности”, этой изощреннейщей лабиринтности в современной организации общества! Сбывание фикций и выкачивание подлинного, квинтэссенции – такова политэкономическая “алхимия” дьявола, на этом стоит Дом Невекия – Дар-уль-Куфр.

Ислам – это духовное царство свободы, где каждый правоверный сопричастен героическому акту веры патриарха Ибрахима, поскольку, будучи верующим, он отказывается идти путем легким, широким, путем всякой плоти, то есть подчиняться мошенничеству Врага, преклоняться перед Идолами, коформироваться с Системой, организованной теми, кто, словно кровь, сосет питательнейшую человеческую глупость. Верующий исповедует веру в Единого, Который не умирает и рядом с Которым нет никого. Вот она, “объективная истина”: не придавайте сотоварищей Богу! Все, что ни есть Он Сам – Единый, Вечный – то ложь и фикция!

Но ислам сегодня, увы, не является тем политическим царством свободы, которым он был первые 600 лет после низведения Откровения через Послеанника Бога Мухаммада (мир ему). Начиная с монголов и по сей день силы тленного мира, силы неверия ведут наступление на Остров, и под “Островом” мы имеем в виду мир ислама как оплот высшей духовной нормальности посреди бушующего моря глупости, сумасшествия, шарлатанства и вырождения.

Не время и не место здесь пускаться в углубленный анализ того, почему Дар-уль-Ислам ныне в тяжелом положении. Достаточно лишь напомнить, что и Восток, включая “Восток” духовный, символический, генерирующий Свет, является частью сотворенного сотворенного мира, а значит, подвержен циклическим законам времени. Нет в дольнем – тленном мире – такой духовной твердыни, которой не коснулся бы упадок! Царство беззакония пустило свои корни и в нашей священной земле. Еще двенадцать лет назад – до Исламской революции в Иране – не существовало ни одной страны, где мусульманин мог бы сказать: “Я живу под сенью исламского правления!” Повсюду правили и продолжают править предатели веры на службе “Всемирного Банка”, агентура Дадджала (Лжемессии), распределившая между собой посты “президентов” и “королей”, душащая кровавым террором жертвенное противостояние правоверных Беззаконию. Ислам богат людьми, не боящимися никого, кроме Аллаха: миллионы готовы свидетельствовать кровью, что нет другого бога, если это не Бог Авраама, Иисуса и Мухаммада (Благословение и молитва Бога над ними).

Тогда почему так успешны интриги ростовщиков, почему в таких беспощадных политических клещах исламские страны, где неверующее, секуляризованное, (а иногда откровенно языческое, как в Индонезии) меньшинство диктует огромному большинству верующих?

Наиболее общая фундаментальная причина – ослабление самой веры. Мы не имеем в виду только лишь ее убывание “количественно”: речь, конечно же, не может идти о том, чтобы каждый имел в себе силы и волю стать мучеником: главное – то, что вера ослабела “качественно”: для верующих стали возможными, терпимыми, даже привычными вещи, которые абсолютно несовместимы с исламом!

Стратегические поражения, нанесенные “арабской” доминанте, способствовали поднятию “тюркского” ислама. Что это означало для веры? Первое: перенос акцента с “Великого Джихада” (то есть внутренней “священной войны” в Духе на малый джихад (“священную войну” в физическом мире). Сам по себе переход от “великого усилия” в невидимом к малому усилию в видимом – означает первый принципиальный шаг “ослабления веры”. Второе: переход доминантной позиции к тюркам наносил удар по универсализму исламской цивилизации, создавал в дальней исторической перспективе предпосылки для контрисламского национализма, который стал настоящей чумой в XIX веке.

Одной из таких вещей в первую очередь является “оборонительная позиция”, которая стала чем-то самим собой разумеющимся для слишком многих. Задолго до того как появились мусульмане, смеющие оправдываться и извиняться перед многобожниками и атеистами за то, что они “такие”, ислам перешел к военной и экономической обороне. Что стояло за разгромом Халифата монголами и создания Иерусалимского королевства крестоносцами – двумя стратегическими катастрофами, близкими друг к другу по времени и по последствию? Изменение духовного климата среди “знающих”, изменения фундаментальных ориентаций. Расцвет “калама”, влияние аристотелизма, рост значения дискурсивной философии (а точнее говоря, понятийно-рассудочного теоретизирования), опытного знания… Это в тот период, когда на стороне геополитического противника была “моральная” цельность, превосходство вдохновения над рассуждением.

Наконец, нельзя, будучи реалистом, замолчать и третий момент: господство тюркской стихии привело к застою технологий, необходимых для вооруженной борьбы, а также к организационному отставанию от Запада. Впрочем, организационный застой связан опять-таки с отступлением от изначального универсализма, преобладавшего в первые века ислама. На протяжении всей новой истории военные поражения, организационный застой и, не надо забывать, экономическая блокада Запада, вдохновленного ростовщиками на колониальную эпопею, навязывала мусульманам сознание своей исторической “второсортности”, то самое сознание, которое легко перетекает в концепцию “отсталости”. “Отсталым” же естественно учиться у “передовых”! В итоге постколониальная элита, душой и телом преданная Западу, со всем, что он подразумевает, правит (за исключением сегодняшнего Ирана) повсюду, исполняя планы своих хозяев по разложению и уничтожению Последнего Откровения. Их общей приметой является, с одной стороны, атеистический космополитизм, тщательно утаиваемый от народа, с другой – спекуляция на архаических пластах коллективного бессознательного, которое составляет опору национализма. Они, лакеи системы, возрождают языческие инстинкты, пытаясь противопоставить этногенетические общности универсуму мировой исламской общины (не забудем, что организаторами националистических идеологий при ближайшем рассмотрении оказываются выходцы из других сред: арабский национализм “основополагали” бейрутские армяне при сотрудничестве арабоязычных христиан, тюркский национализм был придуман анатолийскими иудеями…).

Современные мусульмане стоят перед угрозой “ Новой Джахилийа”, угрозой утраты абрахамической традиции и впадения в идиотизм реставрированного и модернизированного язычества. Терпимость к тому, чего не терпит ислам, – это отказ от “Шехады”, равносильный прекращению быть! И ярче всего признаки “Джахилийя” проявлены среди мусульман в СССР, подвергавшегося сначала колониальной тирании со стороны тупоумной и религиозно невежественной псевдомонархии (ставшей чуть ли не с момента своего возникновения инструментом чужой стратегии), – впоследствии же – сатанинскому террору слуг Даджала, типичными методами которых были геноцид и массовая “промывка мозгов”. За время “советской власти” миллионы мусульман были замучены или изгнаны, их потомство несет в себе травматические шрамы от этой глобальной расправы. Сейчас мусульмане СССР вовлечены в заключительный этап имперской истории – краха советского колониализма. Подобно тому как управлявшаяся “из-за кулис” псевдомонархия Романовых изжила свою нужность в качестве инструмента, сменивший ее советский режим, в свою очередь, исчерпал свои функциональные возможности, ради которых его зарубежные хозяева в течение жизни трех поколений не давали ему развалиться. Финансовый истеблишмент Запада больше не заинтересован в этом геополитическом монстре, позволившем региональным мафиям слишком эмансипироваться от международного контроля, ставшего обузой для мировой экономики в силу вопиющей непродуктивности, наконец, утратившим из-за очевидного одряхления даже роль стратегического пугала. Мы – свидетели того, как по мановению банка в читанные месяцы расчищаются неприступнейшие завалы пресловутого “тоталитаризма”. Гигантская империя оказалась глиняным чудовищем – “Големом” каббалистической легенды.

Чему мы являемся свидетелями? С одной страны, мусульманские герои и мученики прорывают фронт объединенного кафирства в Иране, где Враг (носящий в данном случае притерпевшуюся маску “американского империализма”) вроде бы захвачен врасплох.Одновременно же Куфр переходит в наступление, используя свою марионетку Саддама Хусейна на иранском направлении и Советскую Армию – на афганском. Результаты? Иран, захлестнутый петлей блокады, выдерживает агрессию сверхвооруженного, сверхснабжаемого противника и остается исламским. Плохо вооруженные муджахиды вынуждают уйти деморализованную армию агрессора, и Союз, разваливаясь, перестает быть “советским”. (Было бы неверно недооценивать роль сражающегося Афганистана в морально-политическом крушении прогнившего большевизма). Выводы? Происходит расчистка поля перед финальной битвой двух полярных сил, расколовших человечество: силой нормального, подлинного, противостоящего гнилостным, распадным, энтропическим процессам, силой, направленной вверх на соединение в первым и единственным Принципом всего сущего, силой ислама – с одной стороны, и силой инерции, фальши, самодовольства, кощунственной арлекинады, демонической жажды конторля, иными словами силой кафирского неоглобализма – с другой. Советский Союз и его сателлиты – это павильон на снос и на вывоз. В контексте подлинной поляризации отменяются прежние фиктивные “противостояния”: все, что служит обманщику, – “конвергирует”!

По нашу сторону оказываются все угнетенные и обездоленные: они в тех или иных обстоятельствах подверглись тирании Даджала, стало быть, они отмечены печатью причастности к Духу: ныне “лишенный наследства” – это тот, на ком Зверь не поставил свой знак. В этом суть великого политического учения имама Хомейни (да будет Бог им доволен), учение о слабых мира сего, “мустазафинах”: в их слабости воплощено противостояние торжествующему (временно!) Зверю, изъятость из под его сатанинской эгиды.

Ислам объединяет всех “мустазафинов”, берет под свое покровительство всех обезоленных. Кто они, сколько их? Это ведомо только Богу, но все лучшее и избранное этой земли – среди “лишенных наследства”. Ислам несет им “Тавхид” в благой удел: единство Бога, единственность Правоверия, единение тех, кто уверовал! Наш “Тавхид” – ключ к высочайшим тайнам, ибо нет большего знания, чем знание Одного.

Поэтому “Тавхид” – это призыв, обращенный не исключительно к мусульманам: любящие Бога, все, для кого дальнее более реально и драгоценно, чем ближнее, все, что не смиряется перед наглостью Гибели и Гнили, выдающей себя за лучезарный рассвет и кипение жизни, все они – адресаты нашего Призыва.

К ним обращен черный цвет великого Единения, благородный цвет чистейшей духовности, цвет траура по мученикам ислама, цвет приговора падшему и обреченному миру, цвет тайны…

Пророк сказал: “Когда увидите черные флаги со стороны Хорасана, идите на них, поскольку Халиф Аллах Махди будет среди них” (Ахмед-и-Байкади).

Вера в “переселение душ” и единобожие

1998 г.

Опыт смерти и основанная на этом опыте та или иная философия смерти – это изначальный критерий внутренней подлинности человека, его метафизического качества. Явный культ смерти, ее эстетизация, доходящая до одержимости, как это имело место в традициях ацтеков, Египта фараонов или европейской культуре барокко – не обязательно свидетельствуют о подлинном понимании того, что такое поистине есть смерть; ее реальная сущность скрыта по ту сторону декоративной атрибутики, черепов и скелетов с косами, своей избыточностью как бы заклинающей ужас. Вместе с тем непризнание ее как центрального факта, вытеснение мысли о ней за пределы бодрствующего сознания говорит о духовной ущербности еще более глубокой и безысходной. Обычный человек во все времена стремился избежать излишнего сосредоточения на этой теме, с другой стороны, memento mori – помни о смерти – было девизом духовных элит (к которым в Европе средневековья и раннего Возрождения бесспорно относилось и так называемое “оперативное масонство”).Сегодняшний мир в его доминирующем западном, точнее американском, обличье представляет собой в духовном плане исторически беспрецедентную смесь инфантильного, диснейлендовского оптимизма и неизбывной параноидальной тревоги. Исход Второй мировой войны положил конец Европе как центру мирового порядка. На целых два поколения мир вступил в эпоху карнавала, переоценки ценностей снизу, легализованной анархии. Любая норма, догмат, жесткость, дисциплина, наконец, просто упорядоченный смысл были признаны “отрыжками” тоталитаризма, если не прямо фашизма. Жан Поль Сартр лично защищал городских партизан-террористов. Биполярный мир, холодная война только питали своей энергией этот праздник, начинавшийся на руинах разгромленных европейских столиц. Сегодня он кончился вместе с биполярностью. Мы живем в посткарнавальную эпоху. Рождается новая норма, новая догматика, разномастная, абсурдная, лубочная, пытающаяся спрятать свою истерическую паучью агрессивность за либеральными улыбками телекомментаторов. Рождается – уже родился! – новый посткаранвальный тоталитаризм со всемирными амбициями, имя которому – “Нью эйдж”. У этого тоталитаризма, естественно, есть своя догматическая философия смерти. В ней узаконены все мыслимые ошибки, недомыслия, отклонения, “испорченные телефоны” бесконечных межконфессиональных диалогов, и построена эта философия на вере в перевоплощение душ.

Идея перевоплощения – возвращение души умершего на Землю через рождение живого существа, именуемая на жаргоне неоспиритуалистов “реинкарнацией”, претендует на укорененность в древних традициях. В европейский интеллектуальный обиход эту идею запустил сентиментальный немецкий драматург XVIII века Вольфганг Лессинг. Как социалист и один из первых неоспиритуалистов нового Запада, он оказал большое влияние на французских энциклопедистов, соединявших наружный рационализм со скрытой космистской “мистикой”. Все они, как правило, были спиритами, верили в реинкарнацию (именно Фурье “подарил” это слово официальному основоположнику французского спиритизма Карлу дю Прелю) и даже объясняли умственное и душевное неравенство людей разным количеством испытанных смертей и рождений, благодаря чему “менее опытные” души стоят ниже по шкале спиритической эволюции. (Стоит заметить, что механический рационализм, сталкиваясь с такими “чудесами”, как неодинаковость двух разных объектов (!), прибегает для их “объяснения” к совершенно иррациональным трюкам.) Подлинная духовная Традиция, основанная на передаче сквозь историческое время надчеловеческого знания, никогда и нигде не допускала подобного абсурда. Невозможность реинкарнации очевидно следует из того, что безгранична Универсальная Возможность, неисчерпаема конкретика всех ее реализаций. Повтор рождения одного и того же существа в одних и тех же (земных) условиях так же немыслим, как повторение одного и того же числа на оси числового ряда. Такой повтор, если бы он состоялся всего лишь единственный раз в одной точке “Большого Космоса”, означал бы необратимое схлопывание в ничто всей реальности.

Идея “реинкарнации”, подхваченная профанами в эпоху торжества материализма, представляет собой отголосок двух других идей, действительно имеющих место в Традиции, но совершенно не понятых европейцами Нового времени. Одна из них – доктрина метампсихоза, известная по греческим источникам и связываемая обычно с именем Пифагора. Популярна переданная Диогеном Лаэртским история о том, как Пифагор заметил знакомому, пнувшему по дороге приблудную собачонку: “Ты только что ударил своего деда”. В учении о метампсихозе речь идет о миграции психических элементов, составляющих тонкое поле (психическую оболочку) Земли, в котором участвуют все существа, проявившиеся в земных условиях. Это практически аналогично миграции физических веществ, переходящих из одних тел в другие, и точно так же не имеет отношения к реальной неделимой природе обладателей этих тел. Другой – гораздо более сложной и в силу этого еще менее понятной концепцией является трансмиграция, особенно подробно разработанная в индуизме. Она в некотором смысле представляет антитезу, так сказать, полярное дополнение к учению о метампсихозе. Трансмиграция – это переход духовной (эйдетической) сущности умершего на другой план космического проявления, иными словами – за пределы пространственно- временного континуума, который мы называем Вселенной и который на самом деле является лишь одной из бесчисленных ступеней в лестнице миров – действительно Большом Космосе.

В этой связи необходимо оговорить, что все упоминания о перевоплощениях, носящие порой довольно красочный и экзотический характер, встречающиеся в традиционной восточной литературе, особенно в даосских и конфуцианских источниках, имеют чисто символическую природу и никогда буквально не воспринимались теми, кому они были адресованы. Это, кстати, еще одно довольно важное обстоятельство: традиционная литература всегда адресна, обращается к строго определенной аудитории посредством понятного лишь ей языка, поэтому рассмотрение этих текстов с позиций некой “общемировой культуры” заведомо лишает их того смысла, ради которого они были написаны.

Итак, реинкарнация – неразборчивое эхо доктрин, основанных на реальном знании и потому чрезмерно “радикальных” для профанического сознания. Но этим однако не исчерпывается проблема компилятивной и полузнайской философии Нью Эйдж.

Как ни парадоксально, неоспиритуалистическую теорию перевоплощения и традиционные учения древних греков и индуистов связывает одна внешне сходная черта. Ни тут, ни там не идет речи о реальной смерти. И метампсихоз, и – в гораздо большей и обоснованной степени – трансмиграция рассматривают смерть как момент перехода их одного состояния в другое; неоспиритуалистическое перевоплощение предполагает постоянное возвращение на один и тот же план существования. В обоих случаях подлинно реальным оказывается момент проявления, жизнь. И для посвященных, и для профанов смерть есть лишь пустая пауза между проявлениями одного и того же существа. Разница между неоспиритуалистами и традиционалистами в том, что первые – профаны, воюющие с собственным духовным наследием, – стараются заклясть и саму идею реальной смерти, открывшейся западному человеку через христианство, в то время как вторые – греки, индусы, да и адепты любых других традиций, основанных не на божественном откровении, а на метафизическом созерцании, – о смерти вообще не говорят. Эти традиции знают все (и под разными углами зрения) – об объекте и объектах, – но они не знают и не могут знать ничего о трансобъективной реальности (Субъекте), выражением которой является реальная смерть. Источником знания о трансобъективном может быть только откровение Субъекта о Самом Себе. В этом откровении обнаруживается, что истинное существо живущего непосредственно связано с его смертью, которая имеет безусловный характер. Все, что остается после смерти, распадается, мигрирует, меняет план проявления, будь это Дух, психическая оболочка или физическое тело, это не имеет прямого отношения к тому, кто жил и умер; его жизнь в тот момент, пока она длились, была уникальным и неповторимым моментом “здесь и теперь”. Его смерть – оборотная сторона этого момента – есть абсолютное “нигде и никогда”. Только Бог, Единственный, Кто не умирает, может совершить это последнее тотальное чудо: воскресить умерших в их собственном теле, совершить этот невозможный возврат и тем самым навсегда победить неисчерпаемость внешней тьмы.

Оценив должным образом сокровенную доктрину смерти как стержень богооткровенного авраамического единобожия можно понять и то, какие силы формируют инфернальный оптимизм сегодняшней цивилизации заката; ибо агрессия наступившего режима Нью Эйдж – эры антихриста – направлена против завета со своим Господом, заключенным на могилой “ветхого Адама”.

Синдром “пятницы” российской уммы

1997 г.

Пятницей, как известно, был назван дикий спутник-людоед Робинзона Крузо, мучительно, но целеустремленно приобщавшийся к достижениям мировой цивилизации.

Испытывающий комплекс неполноценности дикарь полубоготворил своего гуманного господина, раскрывавшего перед ним врата совершенно нового мира. В конце концов Пятница заслужил “вхождения в Европу” – был допущен в английские салоны и даже, к восторгу дам, одет в хороший камзол.

Мусульмане давно и прочно записаны чванливыми европейцами в разряд невежественных туземцев. Механический зверь, в XIX веке подмявший под себя большую часть земного шара, огнем и мечом, ложью и подкупами попытался заставить и народы, следующие по пути, указанному Всевышним Аллахом через Пророка, поверить в то, что они – несчастные “пятницы”, долженствующие доказать своим милостивым господам, что не звери, что имеют права на допуск в “общеевропейский дом”, права на “камзол”.

Увы, российские мусульмане являют собой наглядный пример этой печальной и столь свойственной для наших времен картины.

Являясь самой большой компактной группой мусульман Европы, российские мусульмане вместе с тем – не пришлые гастарбайтеры. И если, например, на Северном Кавказе ислам проявлялся неодновременно (ингуши окончательно приняли его только в середине XIX века), то предки жителей поволжских регионов России, волжские булгары, увидели свет ислама именно в местах своего сегодняшнего проживания свыше тысячи лет назад.

С другой стороны, это люди, уже на протяжении многих столетий отлученные от мусульманской власти и мусульманских законов. И надежно на протяжении все тех же столетий являющиеся проводниками западного, в том числе и российского влияния в просторы Азии, в исламский мир.

Сегодняшние мусульмане России к политической активности пробудились одновременно с распадом СССР, выведшим за пределы политического пространства, управляемого из Москвы, примерно 50 млн. последователей ислама.

Правда, здесь необходима оговорка. Эту цифру, как, впрочем, и практически любые подсчеты количества верующих, зачастую подвергают сомнению под предлогом якобы некорректности понятия “этнический мусульманин”. Строгие критики заявляют, что, дескать, нельзя называть мусульманами тех, кто не практикует пост, намаз или плохо представляет основы вероучения.

Однако на рациональном уровне простая логическая правильность этих положений не всегда подтверждается правильностью мистической – достаточно привлечь в качестве аргумента слова из Корана, вспомнить позицию пророка Мусы, перед лицом фараона подчеркнувшего, что он намерен вывести из плена всех без исключения евреев, независимо от того, придерживаются они ханифии или находятся в плену языческих заблуждений. Установка пророка была следующей: “Выведем всех своих, а там разберемся”. И когда народ Израиля был выведен из фараонова плена, он напомнил им основы авраамического вероучения. И только после того как значительная часть евреев отказалась вернуться в единобожие и отпала, пророк вручил оставшимся мечи, “благочестивые убили грешников”.

Но “исход от фараона” – не только эпизод истории евреев. Это и важнейший момент бытия всех единобожников. Недаром именно Исход подробнейшим образом воспроизводится в Коране. Поэтому если вернуться к упомянутому, то, казалось бы, все верно: мусульмане – это те “хорошие”, которые знают Коран, делают намаз и т.д. Но на самом деле такой подход – всего лишь чистоплюйский подход людей, умывающих руки в отношении судьбы своих заблудших братьев, которым не повезло в духовном смысле.

Священный Коран дает объяснения тому факту, что не все люди являются одинаково верующими. Наличие веры или ее отсутствие, следование прямому пути или сход с него – воля Аллаха. Но мы, мусульмане, не имеем права игнорировать тех, кто генетически и традиционно включен в состав уммы. Мы обязаны вывести их из страны фараона, а уж потом решить их духовную судьбу.

Данные о 50 млн. мусульман СНГ основываются на кораническом принципе интегральности уммы, печати света Мухаммеда, ложащейся на любого, кто через своих родителей, через принятие его предками шахады (исламский символ веры) взят в ханифию (традиция единобожия). И до тех пор, пока его не окликнули, не напомнили, кто он, и он, в свою очередь, не отказался, мы не вправе исключать его.

Ведь ислам, как и все, относящееся к авраамической традиции единобожия, – это не религия в индивидуальном значении этого слова. Верующие просто не имеют права перед лицом Аллаха действовать по принципу “Я услышал призыв, я верующий, я практикую, а вы как хотите”. Ислам – это гражданство. Человек может быть кем угодно, но если он родился в данном гражданстве, то находится под определенным покровительством. И до тех пор, пока он не совершил прямой измены, к нему будут взывать и напоминать о его обязанностях.

Самое серьезное противоречие существования российских мусульман – это то, что для них одна легитимная правовая система (государственная) почти что исключает другую, шариатскую. И в этом смысле те бесспорно крупные исследователи, которые пытались разобраться в этой проблеме (например, Леонид Сюкияйнен в “НГ”), не совсем точны в своих определениях взгляда ислама на мир как на биполярное пространство – мира ислама (дар уль ислам) и мира войны с неверием (дар уль харб). В действительности существует три мира: мир неверия (дар уль куфр), мир войны (дар уль харб) и мир ислама (дар уль ислам).

Мир войны – это зона, в которой происходит столкновение с куфром. С точки зрения исламского права США, Франция или Англия являются в чистом виде миром куфра. В то же время, например, Иран – мир ислама. Многие же страны, традиционно считающиеся исламскими, на сегодняшний день представляют собой дар уль харб (мир войны). Правительства этих государств находятся в руках неверных. Классический случай такого рода – Алжир и Египет. Если прозападные, антиисламские светские элементы захватывают власть и начинают систематические преследования так называемых исламских радикалов – страна переходит из мира ислама в мир войны.

Россия относится не к дар уль куфр, но к дар уль харб. Во-первых, потому, что мусульмане испокон веков живут на этой земле как на своей собственной, а во-вторых, потому, что в данном регионе у мусульман существуют свои цели и задачи, которые они могут и должны достигать своими усилиями.

К таким целям и задачам относятся, бесспорно, задачи влияния на внутреннюю и внешнюю политику того государства, гражданами которого они являются.

С точки зрения классического исламского права компактно живущий мусульманский народ не может и не должен подчиняться неверию и руководителям неверия. И подпадание под власть немусульман является историческим наказанием за отклонение от прямого пути. Священный Коран так прямо и говорит об этом: “А если отклонитесь с прямого пути, то Я вручу власть над вами неверным”.

Но реалии истории таковы, что различные компактные группы мусульман вынуждены входить в состав империи, управляемой немусульманами. А значит, эти группы должны и обязаны ставить перед собой задачи лоббирования интересов ислама.

Но, с другой стороны, присмотревшись, например, к программе первой из исламских партий на пространствах сначала СССР, а потом и СНГ – к программе Исламской партии возрождения, организованной в 1990 году и ныне ставшей достоянием истории, мы заметим в ней немало культурно-автономистских требований, таких как требование ввести пятницу в качестве выходного дня в районах, населенных мусульманами, и полное отсутствие требований политических. Этот религиозно-культурный автономизм, который вполне можно определить по его основной составляющей как “синдром пятницы”, уже тогда вызывал недоумение у наблюдателей, задавшихся вопросом: “А стоило ли создавать политическую партию для выдвижения требований, достойных всего-навсего культурно- просветительских кружков?”

Проблема в том, что люди, занимающиеся политикой от ислама, как правило, просто- напросто не знают, что делать. И когда они пытаются выйти из этого тупика, их фантазия не идет дальше пресловутой пятницы. Хотя, по сути дела, это выдает их примитивный внутренний маргинализм и колоссальную ущербность. Так же, наверное, робинзоновский Пятница всерьез отвоевывал себе право на ношение камзола на голое тело во время великосветских раутов своего хозяина.

Эта трагикомическая ситуация будет повторяться снова и снова, до тех пор пока в сознании исламских политиков не возобладает глобальный масштаб подлинного исламского проекта.

Политическая жизнь ислама должна стать частью политической федеральной жизни. И это должно осуществляться не исходя из попыток угодить Центру в его формировании системы наилучшего управления страной. Нельзя обслуживать интересы тех, кто давно уже и полностью враждебен исламу, тех, кто предался Западу.

Опыт зарубежных политических исламских организаций (в частности, в Египте и Алжире) показал, что безоглядное использование парламентских технологий и вера в демократические государственные институты являются губительными для исламской политики. Надо понять, что мир стоит на пороге новой социологии и новой политики, предполагающих постепенный переход к главенству общественных систем, инспирированных религиозно-политическими доктринами, над системой бюрократических государств. И по мере того, как мировая ооновская бюрократия будет подменять собой традиционные национальные бюрократии, будет нарастать и давление общественных движений, подобных казачьим союзам в России или движению “Талибан” в Афганистане.

Таким образом, позиция “пятницы” – позиция людей, заранее обрекающих себя на цивилизационное, геополитическое и духовное уничтожение, уже фактически объявленное наиболее радикальными кругами Запада, выделившими ислам в качестве основного врага.

Сегодня мусульманин обязан осознавать себя политиком, для которого небезразлична судьба его страны в мировом масштабе. И реальный путь исламского политического движения сегодня – это оппозиция. Оппозиция той ангажированности России в мировом сообществе, превращающей ее всего-навсего в часть безбожного Запада.

И, само собой, эта оппозиция никак не должна быть связана с коммунистами, которых нельзя считать оппозицией и частью легального истеблишмента. Исламская оппозиция должна реально напомнить о подлинной “третьей силе”, в том подлинном смысле этого определения, в каком оно впервые прозвучало из уст имама Хомейни, заявившего после исламской революции в Иране: “Мы ни Восток, ни Запад”.

При формировании же должных исламских политических структур надо иметь в виду, что ныне существующие исламские организации могут и должны быть как бы сырьевой базой реальных организаций будущего – при условии их полного очищения от тех проходимцев и провокаторов под крышей спецслужб, сотрудничающих с властями в организации самых худших военных преступлений.

Впрочем, эти зловещие субъекты находятся вне сюжета несчастного Пятницы, так гордящегося службой у белого господина.

Субъект Аллаха

1998 г.

Западный мир своими духовными корнями связан с почвой римских государственных и правовых традиций, в которых метафизическая подоплека власти тщательно скрыта от обыденного сознания. Эти традиции в какой-то мере прерывались в средние века, и, вероятно, поэтому западные историки называют то время “темной эпохой”. Россия также пока укоренена в римской идее и тем самым, независимо от нынешних склонностей и предпочтений, фактически составляет часть геополитического Запада. Метафизика власти в России еще более сокрыта от публики, возможно потому, что вместо нее широко распространена псевдометафизика, или, точнее, романтика абсолютно конкретного посюстороненнего аспекта власти, некий культ “Левиафана”. Столкновение с другой психологией власти, иным образом легитимности должно было оказаться для неискушенного советского общественного сознания шоком. Это произошло во время войны в Афганистане. “Им, афганцам, говоришь о правительстве в Кабуле, а они отвечают: “Наш президент – Аллах”, – примерно так выглядел моментальный политический снимок “напуганного мусульманина”, размноженный советскими масс- медиа.

Российское сознание оказалось уже более подготовленным. Во всяком случае, когда чеченцы заявляли, что их республика – не субъект РФ, а “субъект Аллаха”, это воспринималось хотя и крайне отрицательно, но без особого недоумения. Более того, рискнем сказать, что более глубокое соприкосновение с исламским миром в ходе вооруженной конфронтации с афганцами, таджиками, чеченцами привело к подспудным переменам в основах российского самосознания, к своего рода тектоническим подвижкам целых пластов “коллективной души”, подобно тому как это случилось в Европе в результате арабского завоевания Испании и Южной Франции и крестовых походов против халифата.

Истоки таких глубинных сдвигов нельзя объяснить лишь “культурным шоком”, столь популярным у современных этнопсихологов. Речь идет о гораздо более серьезных и болезненных вещах. Сегодня, как и в давно минувшие времена, встает вопрос жизни и смерти народов, цивилизаций, государств: кто является субъектом истории, а кто – ее объектом, кто – материал, а кто – мастер? Именно это, а не дележ нефти и алмазов составляет предмет всемирно-исторической драмы. Это вынесенный Россией из нынешних катаклизмов урок, который многим не по душе.

До последнего времени термин “субъект” в российской политической культуре имел правовой привкус и в основе своей являлся иноязычным синонимом несколько устаревшего слова “подданный”. (Гордо звучащее “субъект международного права” означает, по сути, подчиненность этому самому праву.)

Именно в таком значении мусульмане говорят о своей общине, что она – “субъект Аллаха”. Неожиданным здесь оказывается лишь переводное русское звучание, ибо в исламе это самое фундаментальное понятие – “абд Аллах”, то есть “раб Божий”, или, более узко, “муслим” – “предавшийся (Богу)”. Просто мусульмане произносят в буквальном политическом смысле то, что на Западе воспринимают как аморфно- религиозную формулу. И вот парадокс на неисламский взгляд: “субъект Бога” перестает быть “объектом”, вырывается из рабства времени и истории и (что больше всего раздражает исламофобскую часть “общественности”) из рабства “мирового порядка”, учрежденного мировой идолократией.

Кстати, раз уж произнесено это слово – “идолократия”, уместно спросить, “субъектами” кого или чего являются те, кто не признает себя “субъектами Аллаха”, то есть “рабами Божьими”? Ведь человек не только объективно зависим от того, что определяет “юдоль земную”, он еще, безусловно, зависим и внутренне; и если он не “предается” Аллаху, не становится “мусульманином”, то тогда он предается тагуту, то есть “тому, что не Аллах”. Религиозная сущность мирового порядка состоит именно в его связи с тагутом, тем, кто стоит за личиной любого идола, даже не особенно скрываясь. Главный интерес, с точки зрения мусульманской историософии, представляет связь между религиозной сущностью идолократии и светским гуманизмом, ибо последний является живым и конкретным проявлением культа тагута.

Здесь самое время вернуться к другой стороне понятия “субъекта”, согласно которой “быть субъектом” означает стоять в центре вещей и обладать свободной волей. Уже само это определение указывает на связь с авраамической традицией. Активный познающий субъект, которому, в свою очередь, поклоняются ангелы, – это тот, кто в святом Коране и называется Халифа – наместник, или, точнее, преемник. Именно отсюда выходят все разночтения, ведущие к жестокому духовному противостоянию. Для некоторых в этих аятах второй суры (29 – 34) содержится оправдание тому, что они называют “религиозным гуманизмом” или “религиозной антропологией”. Разумеется, это метафизическая иллюзия: Адам является субъектом лишь постольку, поскольку Аллах “научил его всем именам”, и, самое главное, он создан ради осуществления провиденциальной мысли Бога, ведомой лишь Ему Самому: “Поистине, Я знаю то, чего вы не знаете”.

Однако в контексте исламской историософии принципиально то, что фактически существующее человечество не является и таким “субъектом”, каким был Адам в раю, не является более “наместником”. Подлинный статус человечества определяется повелением Бога: “Изыдите из рая все”. Очевидно, что исход из рая определяет утрату наместничества, к которому остаются причастны лишь посланники Бога. Изменяется и сам характер наместнической миссии: если в раю Адам знает “все имена”, которым научил его Бог, то в послерайском историческом времени наместник проявляется как “проводник” (на прямой путь), который, соответственно, сам является “ведомым Богом”. В конечном счете эсхатологический “ведомый” – это последний лик, последнее проявление реального адамического субъекта, где высшая покорность, следование, рабство Богу становится единым с высшей волевой активностью – движением по прямому (а не циклическому) пути.

Мусульманская община – умма – это “те, кто последовал за посланником”, стали данниками (субъектами) Бога (что, кстати, совершенно конкретно выражается в четвертом столпе веры – закяте, то есть милостыне). Однако это пока лишь причастность к пассивному субстанциональному полюсу истинной субъективности. В плане “наместничества” умма является виртуальным субъектом, носительницей метафизической перспективы, которой пока только предстоит реализоваться. От реализации активной субъективности умму сегодня отделяют по крайней мере три важнейших момента: отсутствие легитимной власти, отсутствие единого авторитета и как следствие – отсутствие исторического, политического и социального единства. В самой общей форме можно сказать, что реализация этих императивов и восстановление метафизической субъективности на физическом плане – это и есть “исламский проект”.

Смерть как знак Бога

1999 г.

Радикальные размышления об исламе в современном мире

Современная мировая цивилизация представляет собой систему, которая существует гораздо дольше, чем те обозримые периоды, которые подлежат делению на новейшую историю, новую историю и т.д. Современные аналитики мыслят в категориях индустриального, доиндустриального или постиндустриального общества, охватывая этим понятием факторы, которые связаны с производством материальных благ, потреблением, распределением, контролем над мировыми ресурсами. Однако эти аспекты дают представление лишь о видимой части айсберга. На самом же деле система представляет собой нечто большее и выступает как глобальный метаисторический фактор, в котором и индустриальная, и постиндустриальная формации – лишь некие функциональные модальности. Для описания системы необходимо выделить некий лидирующий принцип, который делает систему Системой с большой буквы, довлеющей над всеми человеческими отношениями.

Количественный аспект

Речь идет о связи с количественным, счетным аспектом цивилизации, в котором цивилизация “учитывается” в своей динамике, пропорциях и функциональных взаимосвязях. Индустриальное общество характеризуется тем, что большинство ситуаций превращается в функцию, зависимую от производства и потребления. При этом все, что связано с производством и потреблением, легко считаемо и легко переводимо в количество. В товар превращаются труд и даже природа, но это далеко не последняя инстанция. Материальные блага играют по отношению к человеческому фактору хотя и зависимое (еще Маркс говорил о том, что для того, чтобы что-нибудь делать, человек должен есть, одеваться), но не определяющее значение. Поедая хлеб, одеваясь, человек все же продолжает думать, писать, проявляться как некая психическая монада.

Следующим этапом глобализации стало постиндустриальное общество, или общество информационное. Необходимо отметить, что информация обладает гораздо более мощной способностью к конвертации в количество, поскольку в известном смысле информация и есть само количество. Дистанция между информацией и количеством гораздо меньше, чем между количеством и неким материальным товаром. К примеру, пшеница, превращаемая в хлеб, может быть измерена в стоимостном выражении. Однако при этом сохраняется и некий “метафизический остаток” предмета, который является не сугубо функциональным, но связан с возможностью быть символом, знаком, образом, что несущественно для товара. Та же пшеница, например, может выступать символом жизни, рождения, воскресения.

В информации, которая приходит через газеты и радио, через телевидение и все более технологизируемую культуру, через фильмы, преподавание и обучение, ощущается полная прозрачность для количества в его прикладном, товарном смысле. С одной стороны, информация – это вещь, открытая для тотальной конвертации в количество. С другой – информация есть товар, но особый, который потребляется на внутреннем уровне. Это не товар в виде пищи или одежды, который можно потребить, оставаясь внутренне не ангажированным. Потребление информации конструирует психическую личность и является принципиально внутренним фактором.

В случае с информацией мы наблюдаем более полное и глобальное вторжение количества в человеческий фактор. Человеческий фактор становится “квантуем” при взаимодействии с информацией. При этом существует определенный предел качественному росту информации. Несмотря на то что сегодня распространена рационалистическая иллюзия, согласно которой есть возможность бесконечно производить образы, идеи, элементы представлений, взаимосвязи между ними, на самом деле существует определенный, достаточно ограниченный качественный потенциал структуризации сознания, который четко фиксируем. Этот потенциал может возрастать лишь “фиктивно”, через некую “девальвацию” качества “производимых” идей, образов и концепций.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.