Лилия Макеева, Юлия Митина
Самозванка, или Ангелы десятого круга

Но, может быть, сама я стала сном

для  бабочки,  летящей над цветком?

                                         Ли Сян-Цзы

Пролог

– Ничего не понимаю! Каким, говоришь, было её настоящее имя? Елизавета Ивановна? А почему все называли её Лиля, а не Лиза?

Светловолосый юноша надвинул панаму на глаза, приподнялся на локтях и отрегулировал спинку шезлонга. Теперь ему было видно не только небо, но и море. Его собеседница, хрупкая миловидная девушка в широкополой шляпе, пожала плечами.

– Так уж вышло. В то время многие имена сокращали совсем не так, как сейчас: Николай – Кока, Владимир – Воля, Мария – Мура или Муся. К тому же она была из дворянской семьи, правда, изрядно обедневшей. Имя «Лиля» считалось более утончённым, аристократичным. А кроме того, она в детстве букву «з» плохо выговаривала – вот, наверное, и решили слегка облегчить ребенку произношение. Кстати, она и во взрослом возрасте немного шепелявила – или, как тогда говорили, пришепётывала. Так она и жила между двумя именами. Только это маленькое расхождение – всего лишь пустячок на фоне того, что случилось потом.

– Подожди, подожди, Лариса. То есть, ты хочешь сказать, что всё случившееся потом было как-то связано с именем «Лиля», которое не совпадало с другим – «Елизавета» – данным при крещении?

– Да ничего я не хочу сказать, Павел! Просто обрисовываю ситуацию. Говорю же тебе: это маленькое расхождение в именах было по тем временам типичным. Ти-пич-ным, понимаешь? Но весь фокус в том, что в данном случае это зёрнышко упало на благодатную почву, стало одним из звеньев некой роковой цепочки и повлекло за собой неожиданные последствия. Раздвоение имени оказалось как бы узенькой трещиной, которая со временем становилась всё шире и глубже, пока не превратилась в настоящую пропасть.

– И всех поглотила пучина морская… – вздохнул молодой человек с выражением комического трагизма на загорелом лице.

– А ты не смейся! Представь себе, поглотила.

– Кстати, раз уж речь зашла о пучине морской… Может, искупаемся?

– Давай! – легко согласилась Лариса.

Она сняла шляпу, перевязанную яркой лентой, повертела её в руках: куда бы пристроить, чтобы не улетела? Затем извлекла из сумочки томик в бирюзовом переплете и положила шляпу под него.

Женщина средних лет, сидящая неподалеку, отложила журнал и проводила глазами высокого молодого человека, легко пробежавшего к морю, как будто не по горячей гальке, а по беговой дорожке. Затем она окинула критическим взглядом его спутницу, оценивая: достойна ли она такого кавалера? Ну-у-у… миниатюрна. Пожалуй, даже слишком. Наверное, до плеча едва ему достаёт. Чем-то напоминает Одри Хёпберн. Впрочем, последнее наблюдение почему-то вызвало у дамы раздражение.

Ветер вдруг распахнул бирюзовый томик, лежащий на опустевшем шезлонге, шляпа выпорхнула из-под него и спланировала прямо на колени к наблюдательнице. От непрошеной гостьи исходил едва уловимый запах нежных духов. Нехотя поднявшись, женщина отнесла непослушный головной убор на прежнее место и сунула его под раскрытую книжечку. Взглянув на неё, она усмехнулась: ишь ты! Стихотворения! Ну, кто такое на пляже читает? Нет, не удержать девушке возле себя такого интересного молодого человека!

Аккуратно ступая по горячим камешкам, Лариса остановилась у самой кромки воды. Ласковая волна тронула щиколотки, поднялась выше, дотянулась до коленей. Неожиданно на нее обрушился фонтан брызг, мимо пробежал прелестный мальчуган лет семи, похожий на ожившую бронзовую статуэтку.

Обогнув стайку подростков, шумно игравших в мяч, Павел наконец дал волю мускулам и с удовольствием поплыл в сторону буйков. Затем, в ожидании Ларисы, перевернулся на спину, закинул руки за голову и, плавно покачиваясь на волнах, расположился с завидным комфортом – словно на шёлковых простынях.

– Догоняй! – крикнул он, когда Лариса была в нескольких метрах от него, и устремился вперёд, демонстрируя роскошный баттерфляй.

Лариса некоторое время плыла за Павлом, но постепенно стала отставать, сбавляя темп и предаваясь пленительному чувству покоя.

Вечерело. Они сидели на набережной в тени ленкоранской акации и сквозь решётку парапета смотрели на море.

– В тысяча девятисотом году Лиле было тринадцать, – Лариса потянула ветку и сорвала розовый пушистый цветок.

– Сюжет становится всё любопытнее… Тринадцать, говоришь? – оживился Павел. – Хм… Встретить двадцатый век в возрасте тринадцати лет. А знаешь, Лар, в этом ведь есть что-то инфернальное.

– Не знаю, как насчёт инфернального… но, во всяком случае, весьма символическое, – подыскала Лариса более деликатное определение.

– А что ты под этим «символическим» подразумеваешь?

– Да то же, что и ты, – улыбнулась Лариса. Нравилась ей эта привычка Павла придираться к словечкам.

– Нет уж, Лара, не отлынивай. Раз уж завела такой разговор, давай, так сказать, определимся в дефинициях.

– Ну, хорошо. Значит так… Символизм – это когда одно явление не просто указывает на другое, а высвечивает его суть.

– Ого! – Павел некоторое время молчал. – То есть символ – это что-то вроде магического кристалла, сквозь который можно увидеть истинный смысл вещей?

– Именно! – радостно улыбнулась Лариса. – Ты, как всегда, умеешь отыскать более точное слово. И в данном случае это слово – «сквозь». Символ – прозрачен, и поэтому его можно долго рассматривать, поворачивать и так, и этак.

Павел, не отрываясь, смотрел на неё. Скулы его слегка порозовели от удовольствия. Пожалуй, этим она его держала. Не только этим, разумеется, – многое в ней было привлекательным: интересная внешность, не женский – или всё-таки именно женский, отличающийся от мужского? –  интеллект и  мягкий, по-настоящему гипнотический шарм. А способность Ларисы подчеркнуть остроту его формулировок тешила мужское самолюбие Павла. Ой, как тешила!

Она ценила в нём то, на что сегодня мало кто обращает внимание. И вообще в Ларисе ему очень нравилась независимость, умение не сливаться с толпой. На ней не было татуировок; губы, брови, ресницы девушки восхищали природной красотой. В её манере одеваться, говорить, двигаться чувствовался настоящий стиль, а не погоня за гламурными трендами. Да и выбранная ею профессия – совершенно «не модная». Она была аспиранткой кафедры истории литературы МГУ и писала диссертацию, посвящённую поэзии Серебряного века. Сам Павел, недавний выпускник Строгановки, чувствовал своё родство с художниками той эпохи и был не прочь поговорить о том, что так или иначе с нею связано.

– Что же можно рассмотреть сквозь символическое совпадение тринадцатилетия Лили и начала двадцатого века? – полусерьёзно спросил Павел.

– Между прочим, это не я, а ты подметил, – в тон ему напомнила Лариса.

– Ну, допустим. Но ты ведь оценила. Так, всё-таки, что?

– Не придуривайся! Ты и сам знаешь, что имелось в виду. Просто всё складывалось в звенья одной цепи. Словно она оказалась избранной для какой-то загадочной миссии. Как будто обступившие её обстоятельства были кем-то заранее предопределены и работали на некий общий результат. А кульминация, как это ни странно, совпала с той самой дантовской серединой жизненного пути, когда ей исполнился двадцать один год.

– «Земную жизнь пройдя до половины…», – припомнил Павел слова великого флорентийца.

– Ну да, что-то в этом роде… – согласилась Лариса. – Именно в двадцать один перед ней распростёрся сумрачный лес.

Они помолчали. Каждый думал об этой магической середине жизни. А ведь у каждого она своя.

– В чём же заключалась эта загадочная кульминация? – продолжил Павел.

– Да, как говорится, ничто не предвещало… Просто в 1909 году её стихи довольно беспощадно отверг один престижный журнал. И она – при поддержке Максимилиана Волошина – выдала себя, ничтоже сумняшеся, за Поэтессу Будущего. И не просто выдала, а сумела убедить в этом весь Петербург. В том числе, главного редактора того самого журнала, в котором она пришлась не ко двору. Но потом это мнение с успехом опровергли…

– Мнение, что она – поэтесса Будущего? – после некоторых раздумий спросил Павел.

– Ну да. Иначе сегодня её стихи заняли бы достойное место в школьной программе, наряду с ахматовскими или цветаевскими. К слову, Анна Ахматова презирала «Самозванку», а вот Марина Цветаева, наоборот, выказывала ей сочувствие и поддержку. Правда, это было позже, когда фантом Самозванки разоблачили.

– Ну, не знаю. Лично мне эта Дмитриева не симпатична. Судя по её поступку, она была далеко не фея, – заявил Павел.

– А тут и нет на сто процентов симпатичных персонажей. Хотя я, скорее, на стороне Марины Цветаевой. Да и вообще Ахматова по сравнению с чувственной Мариной – ханжа!

Лариса сказала это, пожалуй, слишком серьёзно. Павел решил переменить тему и вернуться к ней потом. Хотя ему нравился этот лёгкий околофилософский трёп, в котором они частенько практиковались с Ларисой. Им нравилось порассуждать на самые неожиданные темы, казалось бы, случайно приходящие в голову, но вытаскивающие на поверхность сокровенные рассуждения и приводящие порой к непредсказуемым выводам.

– Пойдём, поужинаем, что ли? – предложил он.

– Пойдём, – улыбнулась Лариса.

И они направились в приморский ресторанчик.

Выбрав столик, они заказали по бокалу брюта, и пока Павел изучал меню, Лариса задумчиво смотрела на причудливые склоны Кара-Дага. В одном из очертаний при желании можно было различить абрис волошинского профиля.

Между тем становилось всё прохладнее. Вдруг томик стихов, лежащий на столике перед девушкой, распахнулся. Ветер пролистал несколько страниц и утих также неожиданно, как и появился. Лариса склонилась к книге. В свете всё более сгущающихся сумерек можно было различить строки:

«Пусть призрак, творимый любовью,

Лица не заслонит иного…»

Первая часть.
Мусагет и другие

Санкт-Петербург, 1909 г.

Эту историю рассказало старое зеркало в тяжёлой серебряной раме. Если бы не его сверхъестественная наблюдательность, только зеркалам, пожалуй, и присущая, то события эти так бы и канули в вечность, не оставив следов. Разве что сохранилось бы несколько листков поблёкшей фиалковой бумаги с чёрным обрезом, исписанных изящным почерком, да стебли сухоцвета, которые при первом прикосновении превращаются в прах. Но к счастью, всё случилось иначе, и эта странная повесть перетекла в тонкий мир нашей культурной памяти – избирательной, а зачастую даже прихотливой.

Новое измерение, в которое благополучно переселилась наша история, оказалось для неё более комфортным – её сюжетные линии утратили угловатость, обнаружив гибкость и некоторую фантасмагоричность. И ничего в том удивительного нет: не всегда ведь то, что мы извлекаем из памяти, обладает строго документальной достоверностью. Какие-то чёрточки и детали прошедших событий начисто стираются, а какие-то, напротив, становятся намного рельефнее и приобретают большую значимость. Всему виной – переоценка ценностей, а порой и элементарная забывчивость.

Как бы то ни было, история наша замешана на фактах, почерпнутых из мемуаров, дневников и писем, дошедших из самого сердца эпохи, имя которой – Серебряный век.

Всё началось со столичной выставки изобразительного искусства. Именно тогда начали складываться обстоятельства, вызвавшие к жизни причудливый фантом поэтессы, в венах которой смешались французская и русская кровь. Если это и имело отношение к живописи, то весьма опосредованное. А вот к воображению и его способности непредсказуемо выходить из-под контроля – самое прямое.

– Сами посудите, господа! Должен ведь кто-то «объединить» одарённых художников! – воскликнул организатор выставки Сергей Константинович Маковский.

Он сделал картинный жест, обводя рукой просторное помещение. – Вот я и затеял всё это по просьбе друзей. И Вы знаете, мои усилия не прошли даром. На приглашение откликнулось около сорока художников из разных обществ! Здесь выставлено более шестисот произведений. Несколько из них Третьяковка, представьте себе, покупает уже сейчас, прямо с выставки.

Ах, как ему нравилась эта неповторимая атмосфера вернисажа, каким восторгом сияли его глаза, какой органичной была его мессианская поза!  Он испытывал истинное удовольствие, вытаскивая на свет божий всё новые и новые шедевры, чувствуя себя при этом чуть ли не Аполлоном – покровителем искусств. Да и вся питерская богема видела в нём главного арбитра художественного вкуса. Красавец, эстет, аристократ, любимец женщин – он и впрямь напоминал эллинского бога. Недоставало разве что развевающегося хитона да лиры в руке.

– Обратите внимание: последние этюды Врубеля. А каковы дебютанты! Кандинский, Чюрлёнис, Петров-Водкин…

– Простите, как Вы сказали? – заинтересовался круглолицый господин лет тридцати – один из самых щедрых меценатов сегодняшнего действа. – Петров-Водкин? Гм… Занятная фамилия. Не слыхал. Нельзя ли взглянуть?

– Конечно-конечно! – Сергей Константинович увлёк почетного посетителя за собой. Обходя небольшую группу молодых людей, остановившихся неподалёку, он замедлил шаг, прислушиваясь к разговору.

– А это, пожалуй, слишком символично, – указывая на одно из полотен, произнёс худощавый блондин в университетском мундире.

– Что плохого в символизме, Николай? – пожал плечами его собеседник.

– Символизм себя исчерпал, – повторил молодой человек тоном, не терпящим возражений. – Посмотрите хоть на французов. Искусство требует новых форм!

– Нужно новое содержание, а форма приложится, – вступил в полемику невысокий брюнет в бархатном жилете и полосатых брюках.

– Консервативно мыслишь, Аббат! Форма так же важна, как и содержание! – не сдавался блондин.

Из-за чего сыр-бор? Сергей Константинович с интересом повернул голову: ах, вот оно что! Новое панно Бакста…

– Господа! – торжественно объявил он. – Рекомендую: станковая композиция Льва Бакста «Древний ужас». Какой масштаб! Помяните мое слово, такие произведения создают целые эпохи в искусстве! К слову, автор этой замечательной композиции пообещал нарисовать обложку для нового журнала.

– Журнала?

Молодые люди дружно обернулись в его сторону.

– Именно! Экспериментального журнала, посвященного вопросам литературы, изобразительного искусства, музыки и театра. Мне удалось найти мецената. А главным редактором будет ваш покорный слуга. Возможно, вам это будет интересно.

Щегольским жестом Сергей Константинович протянул визитку блондину, не желающему мириться с отжившими формами в искусстве. Тот вежливо принял её: строгие буквы типографского шрифта сложились в известные всему Петербургу имя и фамилию.

Papa Mako и Хромоножка

Зеркало висело в редакции журнала «Аполлон», расположившейся на первом этаже старинного петербургского особняка XVIII века – того, что на Мойке, неподалеку от квартиры Пушкина.

Шла весна 1909-го года. Главный редактор журнала, Сергей Константинович Маковский, которого за глаза называли «Papa Mako», был полон грандиозных планов. Удобно устроившись за письменным столом, он мечтал, мечтал…

Сергею Константиновичу хотелось предусмотреть всё до мельчайших подробностей. Он перевёл взгляд на раскрытую записную книжку, припоминая несколько симпатичных идеек, посетивших его минувшей ночью.

Итак, первое – переговорить с Иннокентием Фёдоровичем. Второе – заказать обложку Баксту. Третье – посоветоваться с Вячеславом Ивановым по поводу рубрик. Но было ещё что-то четвёртое, придуманное напоследок, когда он уже засыпал. Именно эта мысль, упорхнувшая из объятий его памяти, казалась ему теперь едва ли не самой главной.

Пытаясь сосредоточиться, Сергей Константинович встал, прошелся по кабинету и остановился у окна. Некоторое время он наблюдал за двумя курсистками, которые с хохотом перебегали мостовую перед самым экипажем. Засмотревшись, Papa Mako принялся насвистывать увертюру из «Летучей мыши» – к слову сказать, довольно сносно. Затем он направился к висящему у двери зеркалу и, подкручивая усы, залюбовался собственным отражением.

Вспомнил! Вот она, та самая четвёртая идея, которая с раннего утра крутилась где-то на периферии его сознания!

Вернувшись к столу, он аккуратно обмакнул перо в чернильницу и записал в блокноте: «Вменить в обязанность мужчинам являться в редакцию исключительно в смокингах!»

Это правило, полагал Сергей Константинович, вырвет журнал из когтей повседневности, придаст общению некий аристократизм, которого так недостает в реальной жизни. И ничего что, скажем, Волошин, в смокинге будет выглядеть несколько… анекдотично. Не сдержавшись, Papa Mako рассмеялся.

Он вспомнил свою последнюю встречу с Максом, его всклокоченную шевелюру, видавшую виды войлочную шляпу, потрёпанное пальто неопределённого цвета, странное подобие башмаков, изобличавших в хозяине неистребимую любовь к пешим прогулкам. Если сложить километры, которые этим башмакам довелось истоптать на своём веку, то сумма, пожалуй, окажется равной расстоянию между Парижем и Коктебелем! А то и больше. Нет, не может быть и речи о том, чтобы в этом походном виде Макс приходил в редакцию. Правда, Волошин не столь сговорчив, как хотелось бы.

Поправив безупречный пробор, Сергей Константинович подмигнул своему отражению. В числе сотрудников журнала, подумалось ему, обязательно должны быть и дамы – разумеется, хорошенькие… скажем, балерины из кордебалета.

Размечтавшись, Papa Mako засвистал очередной мотивчик – на этот раз из «Весёлой вдовы» и сделал несколько танцевальных па. В эту минуту солнечный зайчик, пробившись сквозь пыльное стекло, затеял на красивом лице Сергея Константиновича причудливую игру, отчего его выражение стало слегка глуповатым. Обнаружив краем глаза выражение своего лица в зеркале, Papa Mako напустил на себя прохладно-высокомерный вид.

В это время из прихожей послышалось некоторое шевеление – кто-то пытался повернуть дверную ручку с обратной стороны. Массивная дверь не поддавалась, из чего следовало, что в редакцию пожаловала особа женского пола.

Желая увидеть перед собой прекрасную незнакомку, главный редактор журнала «Аполлон» приосанился и прошествовал навстречу гостье.

Дверь словно заклинило. Лиля изо всех сил нажала на бронзовую ручку, и… влетела в кабинет. Точнее, налетела на неожиданное препятствие. Лицом она ощутила накрахмаленную ткань сорочки, в ноздри ударил аромат туалетной воды, смешанный с легким запахом табака. Кто-то крепко взял её за плечи, помогая удержать равновесие и одновременно отстраняя от себя.

Лиля почувствовала, что краснеет.

– Здравствуйте… – пробормотала она. – Мне нужен главный редактор журнала «Аполлон».

– Чем обязан? – сухо спросил Сергей Константинович.

В ответ последовала тирада о стихах, о желании сотрудничать с новым журналом, об увлечении французской поэзией. На лице хозяина кабинета Лиля увидела плохо скрытое  разочарование. Запнувшись на полуслове, она смущённо проговорила:

– Но если вы заняты, я могу прийти и в другой раз, когда будет удобнее.

– В другой раз не нужно! С чем вы пришли? Показывайте, только быстрее. Через десять минут у меня важная встреча. Кстати, можете присесть.

Papa Mako расположился в своём кресле.

Прихрамывая от волнения больше обычного, Лиля подошла к столу и робко примостилась на краешке стула. Достала из сумочки тонкую тетрадь и положила ее перед своим визави:

– Вот. Это стихи. Может быть, они подойдут для вашего журнала?

Papa Mako пролистал несколько страниц и прочитал первое попавшееся четверостишие. Речь в нём, конечно же, шла о любви.

Сергей Константинович усмехнулся. В присутствии некрасивых женщин ему всегда становилось нестерпимо скучно. Жаль было тратить время на что-то малоинтересное, неяркое, тривиальное.

– Ну… что вам сказать, – начал он, подбирая слова. – Ваши стихи, конечно, любопытны и, пожалуй, далеко не бездарны…

Лиля с надеждой смотрела на него.

– Видите ли, возможно, они могли бы заинтересовать другого издателя. Но для нашего журнала они не подходят. Им недостает некой э… оригинальности. Ваши стихи слишком…

С его уст уже готово было слететь слово «обыкновенны». Однако в последний момент в Маковском шевельнулась снисходительная жалость к этой несчастной барышне, написавшей столь посредственные стихи о любви – чувстве, которое ей не дано испытать никогда.

Лиля опустила глаза. В зеркале, висящем за её спиной, отражались поникшие плечи несостоявшейся поэтессы.

– Так что… желаю вам успехов.

Papa Mako встал. Лиля взяла тетрадь, неловко сунула её в сумочку и направилась к выходу. Она изо всех сил старалась держаться прямо, и это ей почти удавалось. Если бы только не эта предательская хромота!

Подойдя к двери, она оглянулась. На её лице играл тусклый лучик вымученной улыбки. В это время за окном почему-то резко потемнело, а по зеркалу будто лёгкая рябь пробежала.

Взявшись за дверную ручку, Лиля с неожиданной силой потянула её на себя. На этот раз дверь поддалась сразу, и незадачливая посетительница покинула неприветливый кабинет главного редактора журнала «Аполлон».

Аскет, романтик, конквистадор

Что нужно для счастья двадцатидвухлетнему молодому человеку?

В этот весенний день Николай чувствовал себя окрылённым. Давно он не испытывал подобного душевного подъёма.

«Я конквистадор в панцире железном!

Я весело преследую звезду!» – с раннего утра повторял он, пока делал гимнастические упражнения с гантелями, брился, причёсывался.

Без четверти десять он легко сбежал с крыльца своего дома. Щегольской университетский сюртук с высоким воротником подчеркивал стройность гибкого тела. Свежее питерское утро обещало отличный день, а назначенная на одиннадцать часов встреча с Papa Mako открывала заманчивые перспективы.

Весна. Творчество. Любовь. Это ли не счастье? Перепрыгивая через лужи, Николай оказался на противоположной стороне улицы. Направляясь в сторону Мойки, он думал о своей новой питерской жизни.

Итак, экспериментальный журнал? Николай достал из нагрудного кармана маленький бумажный прямоугольник, который Маковский вручил ему на вернисаже. Эх, жаль, нет возможности тут же сделать ответный жест! Банально, но вручать было попросту нечего. И как он не догадался заказать себе столь необходимый атрибут делового человека?

Ну что ж, это дело поправимое, и случай оставить свою визитку Маковскому Николаю наверняка еще представится.

Название «Аполлон», конечно, несколько претенциозно. Вот «Весы» – куда как благороднее, но ничего не попишешь. К тому же оно уже занято.

Да уж. За время его отсутствия в Петербурге многое изменилось. Или это сам Николай теперь на многое смотрит по-другому? Во всяком случае, женщина, с которой его снова свела судьба, как-то по-новому волнует его.

Лиля… А ведь есть в ней нечто лебединое. Несмотря на то, что приятели, Граф и Аббат, отнеслись к его новому увлечению скептически.

Правда, два года назад, в Париже, Николай и сам не заметил ничего особенного в этой невысокой девушке с внимательными глазами. Он вспомнил, как, будучи студентом Сорбонны, оказался однажды в парижской мастерской Себастьяна Гуревича, где впервые и встретил Лилю.

Июль в то лето выдался особенно жарким, и она позировала в простеньком батистовом платье: нежные женственные плечи, грудь, трогательные завитки на шее…

Странно. Тогда это никак не впечатлило Николая. И не мудрено: в то время ему приглянулась бы скорее какая-нибудь бесплотная монахиня в аскетическом одеянии. Да он и сам в те времена был аскетом, романтиком, боящимся живой и полнокровной жизни.

– Лиля, – мне хотелось бы, чтобы ваши глаза на портрете сияли  волшебным светом, – всплыла в его памяти фраза, сказанная в тот день Себастьяном. – А они у вас сегодня почему-то грустные. Подумайте о чём-нибудь волнующем – например, о любви.

Глаза – да. На них Николай обратил внимание сразу. Но все его мысли занимала другая девушка, ради которой он в тот злополучный год чуть не сбросился с моста, для чего специально – подумать только! – ездил в Нормандию. Но об этом лучше не вспоминать. Николай почувствовал, как в его груди поднимается душная волна недовольства собой. Жалкий меланхолик!

Ему хотелось лишь  одного: отвлечься, перестать думать об этом отказе. Не думать! Целыми днями он болтался по городу, не умея справиться с самой обычной хандрой, однако, натыкаясь на кого-нибудь из знакомых, тут же напускал на себя озабоченный вид спешащего по делу человека.

Чтобы как-то вытащить себя из болота депрессии, Николай занялся изданием сборника своих стихов. Вот и в мастерскую к Гуревичу заглянул в тот день с таким энергичным видом: я, мол, только что из издательства. Хочу подарить вам на память свои «Романтические цветы».

А ведь Себастьян по-настоящему обрадовался и с неподдельным интересом принялся перелистывать тонкую зеленоватую книжечку, пахнущую типографской краской.

– Вот это событие! Поздравляю! Брюсову уже отправили? Ну, почитайте же что-нибудь. Лиля, вы не будете возражать?

– С удовольствием послушаю, – ответила она и улыбнулась.

Как он сразу не оценил её низкий влекущий голос?

– Да я не готов… – отнекивался Николай.

Тогда она попросила:

– Ну, пожалуйста!

И он решился:

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду.

В горле першило, хотелось откашляться. Но он не стал – так и читал сдавленным, чуть надтреснутым голосом. Волновался, конечно. Но виду не подавал: вертел в руках любимую безделушку – змейку из голубого бисера, которую всегда носил с собой в качестве талисмана.

Лиля слушала стихи с непривычным для Николая вниманием, и глаза её сияли. Себастьян же, умело пользуясь моментом, писал портрет.

– Восхитительные стихи, – произнесла Лиля, когда Николай закончил чтение. – Сколько в них мужества и силы! А ещё – воли к жизни…

И о, чудо: на некоторое время Николай отвлёкся от мрачных мыслей. А потом они с Себастьяном пошли восторженную девушку провожать. Заметив, что Лиля слегка прихрамывает, Николай даже проникся к ней искренним участием. Но это чувство вдруг показалось ему каким-то липким, приторным. Тьфу, достоевщина, – отмахнулся он, вспомнив Хромоножку из «Бесов».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.