Фёдор Василюк
Переживание и молитва

Светопись его моря

Друзья мои, когда в последний час

Сосновый бор просветит луч последний,

Душа моя оглянется на вас,

И вспомнит вас, и этот день осенний.

Эти строки были найдены в бумагах Федора Ефимовича Василюка. Уже не узнать, кто эти «вы» – все друзья, включая знакомых, студентов, аспирантов, пациентов, или какая-то вполне конкретная компания, собравшаяся в «день осенний». Но когда я услышал эти строки впервые, то почему-то вспомнил одну встречу близких друзей и коллег, среди которых был и Федор. Разговор коснулся, в частности, темы личности и смысла. Говорили о скрытости, прикровенности этих явлений. «Личность – образование мерцающее», – сказал один. «Личность видна на промельк», – уточнил другой. «Смысл – то, что меняет действительность своим присутствием», – напомнил третий. «Скорее то, что светит сквозь разрывы действительности», – заметил четвертый. В конце концов, как некая аналогия было предложено сравнение явления личности и смысла со светом моря, вдруг пробившимся сквозь негустой лесок прибалтийских сосен и сразу изменившим все своим присутствием.

Федор Ефимович сам был носителем света, столь часто, как бывает, закрываемого от глаз действительностью и злобой дня. Но каждый раз, когда свет его моря пробивался, преобразовывались отношения вокруг, обретая новый смысл и высоту. В эти мгновения он умел превратить спор в диспут, еду в трапезу, ожидание в созерцание, за поверхностью мог увидеть и показать глубину и символ. На фоне спешки и суеты он являл собой некую неспешность и постоянство, так что время не подхватывало, а как бы вращалось вокруг него.

Он любил путешествия, походные карты, схемы, классификации. В юности вместе с отцом-геологом участвовал в полевых экспедициях. Последняя его прижизненная публикация вышла в составе коллективной монографии (Христианская психология в контексте научного мировоззрения. М.: Никея, 2017), материалы и компоновку которой он активно обсуждал со мной как редактором, советовал, спорил. Один из его текстов был посвящен картографии поля христианской психологии. «Как и всякая картографическая работа, – писал он, – дело это большое и кропотливое, а как всякая полевая экспедиция – интригующее». Для оформления книги требовались фотографии авторов. Федор прислал свое фото в штормовке, как будто готовым в путь. Через девять дней после подписания книги в печать он ушел из земной жизни.

Та коллективная монография стала победителем Национального психологического конкурса «Золотая Психея» в номинации «Книга года», чему, конечно, способствовали блестящие главы, написанные Федором Ефимовичем. В 2019 году вышло второе издание книги, посвященное от имени всего коллектива авторов памяти Ф. Е. Василюка – выдающегося психолога, друга и соратника.

Он любил и знал море, хорошо плавал. Собственно, впервые мы с ним и познакомились на море, в Пицунде, в Летней психологической школе в 1976 году. Я был преподавателем, руководителем школы. Он – студентом, участником и, по совместительству, матросом-спасателем лагеря МГУ, в котором проходила школа. Следующая совместная встреча с морем случилась спустя сорок лет во время нашего (уже двух профессоров и заведующих кафедрами) паломничества на Святую гору Афон. Мы и еще один паломник, иеромонах из Иерусалима, в ожидании парома пошли плавать у скалистого подножия монастыря Иверон, там, где когда-то была обретена чудотворная Иверская икона Божией Матери, особо чтимая Федором Ефимовичем.

«Море было большим», – выразил свое впечатление от моря один маленький мальчик, и А. П. Чехов восхитился этим бесхитростным и точным определением. Но это не только о Черном море или Эгейском, это о море, стихии каждого живого человека. И что делать, когда, говоря словами поэта, «море уходит вспять, море уходит спать», лишая нас играющего и переменчивого отражения в нем неба и света?

Федор Ефимович уже не облегчит задачу поиска ответа на этот вопрос. Нам самим предстоит теперь восстанавливать игру света на промельк оставленных им сосен и слов, искать и находить «сигнальные звоночки», намеки и подсказки, запрятанные в пространстве его текстов.

Горячо приветствую начало переиздания трудов Федора Ефимовича Василюка, которым, верю, суждена долгая творческая работа в душах все новых читателей.

Борис Братусь

Предисловие

«Переживание и молитва» – новое расширенное издание знаковой книги Федора Ефимовича Василюка. Она открывает серию, которая будет включать в себя как переиздание трудов, выпущенных ранее, так и публикацию новых, не успевших увидеть свет при его жизни. Помимо работы «Переживание и молитва» с добавлениями и замечаниями автора, взятыми из его архива, книга содержит тематически связанные с ней статьи и выступления.

Федор Ефимович любил начинать обсуждение, будь то научный диспут или психологическая консультация, с вопроса о человеке. В психотерапии его интересовала прежде всего личность: не что за проблема, а кто обратился за помощью. Как дышит, чувствует, живет человек, на каких ценностных основаниях строится его жизнь. Подобную встречу с уникальной личностью и способом мыслить предполагает чтение работ самого Ф. Е. Василюка. Здесь недостаточно одного лишь интеллектуального усилия. Личность проявляется в текстах и вовлекает в диалог. Может быть, наиболее полно опыт и мировоззрение автора нашли отражение в работах, посвященных синергийной психотерапии и христианской психологии, часть из которых составляет настоящее издание.

Книга включает в себя пять работ Ф. Е. Василюка, объединенных исследованием психологических и духовных процессов, разворачивающихся в момент жизненного кризиса. Именно в точках «экзистенциальных экстремумов» рождается переживание, возгорается молитва. «Молитва тесно связана с переживанием, и связь между ними начинается с того, что ситуация, порождающая необходимость в переживании, является в то же время максимально предрасполагающей и к молитве», – пишет Ф. Е. Василюк (с. 33)[1].

Собранные под одной обложкой монография и статьи позволяют высветить ряд ключевых тем в творчестве Ф. Е. Василюка: философское самоопределение психотерапии, история психотерапевтических упований, феноменология и герменевтика молитвенного опыта, духовного совладания и утешения.

* * *

О Федоре Ефимовиче говорили – светлый ум, психотерапевт от Бога, человек редких душевных качеств, сердечный и проницательный со всеми, с кем соединяла его жизнь. Он и сам как будто был призван соединять – академическую психологию с психотерапевтической практикой и образованием, трезвый, реалистичный взгляд на пациента с искренней человечностью, строгое научное мышление с христианским мировоззрением.

Работа «Переживание и молитва» явила собой плодотворный диалог двух сторон личности автора – верующего и ученого. «Христианин до мозга костей» – сказал о нем близкий друг и священник. Вера для Федора Ефимовича была не декларацией или бытовым укладом, без уступок себе он старался идти по пути осуществления христианских ценностей. Собственные поиски, пронизанные личным усилием, позволили Ф. Е. Василюку осмыслить и выразить опыт молитвенного предстояния на языке психологии. Его работа над проектом синергийной психотерапии – это не отвлеченное теоретизирование, а свидетельство христианской жизни автора.

Ф. Е. Василюк был не только академическим ученым, принадлежащим школе выдающегося психолога А. Н. Леонтьева, организатора и первого декана психологического факультета МГУ. Федор Ефимович воплощал собой яркий образ университетского преподавателя. На лекции, семинаре, диссертационном совете он был в своей стихии и легко покорял аудиторию естественностью, остроумием, свободным знанием предмета.

Типичная картина: идет лекция, семинар, научная конференция, профессор Василюк цитирует Евангелие или обращается к творениям Святых Отцов за разъяснением отдельных аспектов работы психолога. В академическую атмосферу врывается христианский дух и преображает привычный формат работы. По многочисленным свидетельствам, это было умно, корректно, уместно. Кажется, даже убежденный атеист если не соглашался, то легко принимал стиль Федора Ефимовича.

Другой образ: короткая беседа после литургии в храме, Федор Ефимович успевает за десять минут провести небольшую психологическую консультацию – помогает человеку успокоиться, по-новому увидеть себя и сложившуюся ситуацию, сделать первые шаги по выходу из тупика. Или встреча после богослужения за чаем: прихожанин Федор, обсуждая духовные темы, обращается за помощью к психологической теории и практике. И вот уже понятия современной психологии, которые воспринимались его собеседниками как непонятные и чужеродные, становятся ясными и полезными для осмысления вопросов церковной жизни.

* * *

На границе двух миров – психологической науки и христианского опыта – Ф. Е. Василюк создавал свой проект – синергийную психотерапию. Термин «синергийная» возник благодаря сотрудничеству с известным философом С. С. Хоружим. Федор Ефимович был хорошо знаком с его трудами по синергийной антропологии[2], основанной на православной аскетической традиции, где синергия понимается как соработничество человека и Бога[3]. Синергийная антропология послужила основанием для «методологической огранки» христианской психотерапии как синергийной психотерапии в трех статусах. В качестве «примыкающей стратегии»[4] синергийная психотерапия ориентирована на духовную традицию православия. В поле общепсихологических исследований она предстает как психотехническая дисциплина, синтезирующая в себе психологическую теорию и психотерапевтическую практику и полагающая предметом теоретического интереса собственный практический метод. По отношению к терапевтической практике, подобно организации клинического опыта лечения, синергийная психотерапия использует прецедентный подход при выборе индивидуальных форм и способов душевного утешения.

Выделяя ключевые характеристики синергийного подхода в психотерапии, Ф. Е. Василюк вместе с тем не стремится придать ему окончательную форму. В статье «На подступах к синергийной психотерапии: история упований» он указывает на принципиальную неполноту, несамодостаточность этой терапии и в плане действия и в плане познания, на отсутствие технологически гарантированного результата. Эта неполнота, по мысли Федора Ефимовича, означает сохранение тайны и надежды на Встречу, выраженную в молитве. Синергийная психотерапия «"нищая духом", и, как у нищей, у нее должна быть раскрыта ладонь. Такой ладонью является молитва. Молитва и есть главное упование синергийной психотерапии» (с. 216), пишет Федор Ефимович.

Развитие мысли Ф. Е. Василюка нашло отражение в многочисленных статьях, в которых раскрываются принципы, метод, «история и география» христианской психологии и которые еще предстоит собрать и издать отдельным томом. В настоящем издании сделана попытка показать процесс становления синергийной психотерапии на протяжении двадцати лет работы ее автора.

* * *

Открывает книгу работа «Переживание и молитва». К моменту ее выхода в 2005 году Федор Ефимович уже был известен как автор научно обоснованного психотерапевтического подхода – понимающей психотерапии, успела стать классикой его первая монография «Психология переживания», издан труд «Методологический анализ в психологии», опубликованы многочисленные статьи.

«Переживание и молитва» стала уникальным высказыванием и в мире христианской психологии, и в более широком психологическом контексте. В этой работе отразилось дарование Ф. Е. Василюка как ученого – умение создавать метамодели, охватывающие предметы различных специализаций. Именно такой методологией обеспечена возможность научного осмысления молитвы в контексте общей психологии.

Автор рассматривает новый для современной отечественной психологии предмет: влияние духовного опыта на человека. Важную особенность имеет авторская исследовательская установка: она не стремится к нейтральности, а принципиально остается ценностно и эмоционально окрашенной. Читатель различает «страх и трепет» автора перед святостью предмета, радость прикосновения к чуду и ответственность воспринять его, не отбрасывая рациональность, а подчиняя имеющиеся инструменты научного анализа задаче: вслушаться, прояснить, освоить дар молитвенного опыта.

«Молитва имеет тайную, таинственную часть, и явную, – пишет Федор Ефимович в своих заметках. – Мы в этой научной книге исследуем явную, стараясь не переступать те границы, где начинается тайная ее часть, но сознавая, что это исследование заведомо и принципиально частичное»[5].

Не психологизация молитвы, а ее психология – вот что составляет специфику подхода Василюка. Здесь он оказывается в окружении таких классиков психологии и феноменологии религии, как Уильям Джеймс[6] и Рудольф Отто[7]. Однако методология, которую использует Ф. Е. Василюк, совершенно новая – это психотехническое исследование[8], сочетающее феноменологический метод, культурно-исторический подход Л. С. Выготского и теорию деятельности А. Н. Леонтьева.

Ф. Е. Василюк фокусируется на изучении места и роли молитвы в мире переживания. Он феноменологически входит в мир переживания и вглядывается в то, как в нем зарождается молитва, как она действует, влияет на процесс переживания и саму личность человека. «Видя, как из пепелища человеческой судьбы вдруг возгорается молитва, даже и у человека вовсе нерелигиозного, трудно удержаться от мысли, что молитва – это не выученное, искусственное действие, а спонтанное проявление духовного организма, такое же естественное, как дыхание. Оно лишь было подавлено искусственными усилиями – и вот на изломе жизни выпархивает из-под корки обыденности, словно дав воздуха чуть было не погибшему организму» (с. 34).

Первая публикация «Переживания и молитвы» стала вехой в развитии христианской психологии, ответив на болезненный и трудно артикулируемый запрос, связанный с дефицитом методологических средств. Без научных моделей и точных категорий анализа психотерапия на границе духовной и психологической сфер легко теряет профессиональную специфику. Научные разработки, предпринятые в книге, позволили психологу-практику, оставаясь профессионалом, поднимать вопросы веры и покаяния. Хочется думать, что и в области душепопечения книга способна внести существенный вклад, задавая новое измерение разговору о человеке в его психологической сложности и многогранности.

Значение работы Ф. Е. Василюка выходит за пределы христианской психологии в широкий контекст общей психологии и современной личностно-центрированной и экспириентальной психотерапии[9]. Имя Ф. Е. Василюка прочно ассоциируется с понятием переживание. Он по существу ввел его в психологический контекст и посвятил его изучению всю свою творческую жизнь, вплоть до последней статьи «Личность и переживание в контексте экспириентальной психотерапии»[10]. Работа «Переживание и молитва» высвечивает яркие грани понимающего подхода к переживанию. В ней подробно разобраны такие характеристики этого процесса, как диалогическая открытость, адресованность, жанровая специфика, структура процесса переживания.

Автор применяет различные тактики исследования молитвы и ее влияния на процесс переживания, используя инструментарий общей психологии, филологический и семиотический анализ текстов молитв и литературных фрагментов. Федор Ефимович предлагает осмысление опыта страдания и претворения его в молитву – за этими размышлениями угадывается и личный опыт молитвенной практики. Полифоническая методология существенно обогащает представление о переживании, открывая в нем новую глубину поэтического и трансцендентного измерений.

* * *

Помимо работы «Переживание и молитва», тему синергийной психотерапии дополняют три статьи Ф. Е. Василюка и текст одного из его докладов. Первые две статьи («На подступах к синергийной психотерапии: история упований», «Молитва – молчание – психотерапия») знаменуют собой начало в развитии проекта синергийной психотерапии. Два других текста (статья «Типы духовного совладания» и доклад «Правда и милость в психотерапии») являются плодом позднейших размышлений Федора Ефимовича.

В статье «На подступах к синергийной психотерапии: история упований» Ф. Е. Василюк исследует возможность существования психотерапевтического метода, базирующегося на христианском представлении о человеке. Автор ставит вопросы философских и антропологических оснований психотерапии, ее ответственности перед отдельным человеком и культурой в целом. Он пишет: «Наступает и наступило уже время выбора, время философского самоопределения, когда каждый психолог и психотерапевт, всерьез относящийся к профессии, должен будет дать отчет в своем уповании» (с. 193).

Скрытая цитата из апостола Петра (1 Пет 3:5) позволяет автору показать экзистенциальную значимость личного выбора, а богатое коннотациями слово упование удачно принимает на себя роль нового термина, адекватного психотехнической методологии, в которой мыслит автор. Терапевтические школы рассматриваются им через те процессы, которые обеспечивают психотерапевтический ответ на полюсе клиента, – осознание, спонтанность, переживание и, наконец – молитва. Представленный в статье исторический срез выявляет ядро психотерапии как разновидности культурного опыта, в центре которого – освобождение человека от страха, фальши, фарисейства. Именно ценность внутренней свободы личности позволяет автору поместить психологическую практику в христианский контекст – увидеть в ней одну из «примыкающих стратегий».

Анализ истории психотерапии сквозь призму упований фиксирует не логику воздействия терапевта на клиента, а логику сотрудничества. Она же становится ключевой и для синергийной психотерапии, осуществимой лишь в соработничестве человека и Бога. Упованием синергийной психотерапии Ф. Е. Василюк называет молитву: «Делая точкой опоры всего терапевтического процесса молитву, синергийная психотерапия видит свою задачу в том, чтобы помочь пациенту от безысходности жизненных тупиков приблизиться к такому личностному состоянию, где в нем начнет пробуждаться надежда на Бога, зарождаться и укрепляться молитва» (с. 216).

Статья «Молитва – молчание – психотерапия» поднимает сердцевинную, как пишет автор, для психотерапии и душепопечения проблему страдания. Размышления над ранними работами Л. С. Выготского «Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира» и «Траурные строки (День 9 ава)» приводят автора к мысли о возможной стратегии преодоления страдания. Защитные формы совладания, такие как гедонистическое бегство, мазохистическое наслаждение, обывательское утешение, восполняются новой философией страдания, которую Ф. Е. Василюк развивает вслед за Л. С. Выготским. Он нащупывает принцип, который станет опорным для его психотерапевтического метода: чтобы осмыслить страдание в его болезненно переживаемой данности, необходимо выйти в смысловой регистр более высокого порядка. Духовная сублимация скорби является ключевой чертой синергийной психотерапии. По мысли Ф. Е. Василюка, «смысл страдания – не в бегстве от него, но и не внутри его болезненной ткани, он обретается при вознесении страдания, вознесении на крыле молитвы к Богу и в претворении его в Боге» (с. 221).

В концепции Л. С. Выготского встреча с трансцендентным происходит благодаря символу – в статье «Траурные строки» это 9 ава, день скорби еврейского народа. Свои раздумья о собирающей и сублимирующей роли символа он венчает поэтической строчкой:

«Печалью в вышине отмечена звезда моя». Ф. Е. Василюк пишет: «Да, печалью, но – "в вышине", но – "звезда"» (с. 221). Здесь ключ к продуктивному переживанию страдания – суметь взглянуть на него в обратной перспективе, глазами звезды, как в стихотворении Бориса Пастернака: «…с порога на Деву, как гостья, смотрела звезда Рождества». Этот экзистенциальный акт Ф. Е. Василюк связывает с процессом символизации – именования и размыкания индивидуального переживания в сторону коллективного культурного и духовного опыта.

* * *

Третья статья, вошедшая в сборник, «Типы духовного совладения», занимает особое место в наследии Ф. Е. Василюка. Она носит прикровенно автобиографический, даже исповедальный характер. Тяжелый недуг стал для Федора Ефимовича как человека, профессионала, христианина подлинно вызовом. Его тексты сейчас читаются по-новому – они оплачены дорогой ценой. Это заставляет вспомнить пример Виктора Франкла, с той же внутренней дисциплиной и честностью описавшего свой опыт узника немецкого концентрационного лагеря и включившего осмысление этого опыта в концепцию логотерапии[11].

Ф. Е. Василюк рассматривает духовное совладание как одну из составляющих целостной работы переживания и предлагает различать два его типа – инструментальный и ценностный. Разговор о типах совладания – это еще один способ «построить вертикаль» относительно простых, неотрефлексированных способов справиться с проблемой, превращая ее в мишень. В инструментальной логике духовная практика, будь то молитва или медитация, расценивается с точки зрения эффективности – хорошо все, что работает: помогает убрать симптом или расширяет возможности адаптации. Ценностный взгляд – совсем иной, он обращен к страданию как к тайне, ведет узким путем (Мф 7:14) «в новую реальность, в которой сами обстоятельства обретают, быть может, и трагичный, но глубокий жизненный смысл», пишет Федор Ефимович (с. 231).

Развивая концепцию синергийной психотерапии, Ф. Е. Василюк называет ее основной принцип – «игра на повышение». Исполнение этой стратегии далеко от морализаторства. Смысл работы христианского психолога состоит не в том, чтобы давать богословски грамотные наставления. Синергийная психотерапия обращается к переживанию и помещает его в «вертикальный» контекст. Она рассматривает переживание как процесс, который по своей природе открыт духовному опыту и способен обратиться в молитву.

Духовное совладание есть, по мысли Ф. Е. Василюка, новое упование синергийной психотерапии. Он называет и подробно описывает его основные черты – евхаристичность, соборность, готовность к метанойе. Можно было бы сказать проще – всеобъемлющее благодарение, братское единение, фундаментальное обновление, но эти слова не будут содержать того объема смыслов, которые нужны автору для описания опыта встречи со страданием. Важная роль в нем принадлежит человеческим взаимоотношениям, возможности разделить с другими свою беду и попытки ее преодоления. Без этого духовному совладанию трудно состояться. Неслучайно в своих исследованиях Ф. Е. Василюк уделяет большое внимание проблеме сопереживания и утешения.

Эта тема станет центральной в докладе «Правда и милость в психотерапии», стенограмма которого завершает книгу. На конференции православных психотерапевтов сообщение сопровождалось последовательным переводом на английский язык, что отчасти определило его краткость и афористичный стиль. Техническая необходимость перевода стала психотехническим средством, организующим и мысль докладчика, и восприятие слушателей. Каждая фраза обладает простотой и завершенностью – так говорят о главном.

Как и в известной работе «Психология переживания», Ф. Е. Василюк вступает здесь в символический диалог с Ф. М. Достоевским. Если в первом случае интерес автора был сосредоточен на Раскольникове и его переживании, то теперь в центре внимания Сонечка Мармеладова и ее сопереживание преступнику. Отношение Сони к Раскольникову могло бы послужить культурным образцом для работы православного психолога, поскольку в нем органично сочетаются опора на ценностную позицию и открытость многомерному опыту жизни. Автор уповает на встречу «милости и истины»[12], но способ встречи остается тайной, и психотерапевт всякий раз должен искать его на свой страх и риск.

* * *

Оптика русской классики позволяет Ф. Е. Василюку рассмотреть человека «сквозь чистое стекло», с которого стерта пыль экзистенциального отчаяния и постмодернистской деконструкции. За личность клиента психотерапевту порой приходится бороться, в том числе и с самим собой: с собственными поспешными оценками, желанием поучать, разочарованием или слепой жалостью. Христианский взгляд не позволяет смотреть мимо греха. Но еще важнее – смотреть глубже греха, туда, где в неуловимой правде живого чувства прорастает надежда на исцеление.

В размышлении о человеке Ф. Е. Василюк отказывается от риторики насилия и подавления. Он определяет отношения личности и переживания как отношения автора и произведения[13]. Этот творческий диалог созвучен другому диалогу: переживания и молитвы. Оба разворачиваются в измерении свободы. Молитва входит в жизненный мир, не вытесняя переживание, а наполняя и освящая его. Личность управляет переживанием, но не путем контроля, а благодаря вслушиванию: так писатель вслушивается в глубинный ход своего романа. Милость и истина призваны встретиться в сопереживании.

Ф. Е. Василюк сохраняет остроту противоречий, присущих нашему опыту. Предельное из них – разрыв между человеческим и божественным. Но реальность синергии предлагает ориентир, в свете которого открываются новые возможности. Мысль Федора Ефимовича, одухотворенная опытом Встречи, содержит призыв к смелому, ясному и цельному бытию. Знакомство с его трудами вдохновляет ответить на призыв.

М. К. Гросицкая, Д. С. Дроздов

Переживание и молитва: опыт общепсихологического исследования

Введение[14]

Вглядываясь в пеструю ленту истории современной психотерапии, за драматическими перипетиями, борьбой идей и людей, калейдоскопической сменой мод можно заметить и медленные, глубинные тектонические сдвиги. Они знаменуются сменой психотерапевтических «упований»: в психоанализе главная надежда возлагалась на «осознание», и все хитросплетения метода должны были, в конечном счете, подвести к процессу осознания, который-то, как верилось, и обеспечивает психотерапевтический эффект; затем на сцену психотерапии восходят, чтобы сыграть главную роль, совсем другие процессы – спонтанность, научение, коммуникация и, наконец, переживание.

Вновь появляющиеся «упования» вовсе не отменяют старых, а включают их в свою орбиту, вступают с ними в продуктивные отношения и дают им возможность раскрыть еще неисчерпанный теоретический и практический потенциал.

В синергийной психотерапии[15], ради создания которой предпринято настоящее общепсихологическое исследование, таким упованием, центром кристаллизации всей психотерапевтической теории и практики должна стать молитва (см.: Василюк, 1997а; 2003, с. 21–55).

Христианский подход в психологическом консультировании и психотерапии на Западе уже достаточно давно и основательно утвердился, издаются десятки специальных журналов, действуют специализированные центры и т. д. У нас же в стране христианская психотерапия делает лишь первые шаги и только начинает себя опознавать (см., например, специальные выпуски «Московского психотерапевтического журнала»: 2003, № 3; 2004, № 4; 2005, № 3). Процесс этого узнавания себя непростой, ибо должен вестись одновременно в нескольких контекстах, которые к тому же взаимоотражают друг друга: такова попытка рассмотреть себя сразу в нескольких зеркалах. Что это за контексты? Во-первых, православная традиция, включающая в себя и литургическую жизнь, и аскетический опыт, и догматику, и богословскую мысль, и практику социального служения и миссионерства, и опыт пастырского душепопечения (что особенно важно для психотерапии). Во-вторых, традиция современной психотерапии. В-третьих, научная психологическая традиция. В-четвертых, чрезвычайно эклектичная культура психической деятельности современного человека.

Сердце синергийной психотерапии и ее корни – в православной традиции, но формируется она на пересечении духовных, интеллектуальных и организационных влияний всех этих сильнодействующих контекстов, и в своем категориальном строе и методическом арсенале обязана стремиться к обеспечению их конфигурирования. Необходимость такого теоретического и практического конфигурирования определяет и задачу данной работы. Она состоит в том, чтобы попытаться сопоставить между собой два психотерапевтических «упования» – молитву и переживание, но сделать это не на территории религиозной традиции и не на территории профессиональной психотерапии, а на «нейтральной полосе» общей психологии.

Итак, сопоставительный общепсихологический анализ переживания и молитвы – главная цель настоящей работы. Но сначала для полноты теоретической картины придется вовлечь в анализ еще одну важнейшую общепсихологическую категорию – деятельности.

Переживание – молитва – деятельность: сопоставление категорий

Есть глубинная связь между страданием и познанием. Не только друг познается в беде; в трудную годину человек узнаёт правду и о себе самом – порой открывается жалкое и годы жжет стыдом, но иногда неожиданно для себя самого выпрямляется он в полный рост, и другой жар – жар свободы, достоинства, духа, мужества загорается в душе и преображает всего человека. Благополучие желанно и благодатно, но по-своему опасно и обманчиво. Страдание не менее опасно – оно может сломать и измельчить душу, но менее обманчиво, ибо очищает от наносного, поверхностного, обнажает сердцевину человеческого существа, в нем выговаривается глубокая и простая правда жизни. Страдание испытывает человека. Не зря слово «испытание» чувствует себя «на месте» как в жизненно-экзистенциальном контексте («испытание судьбы»), так и в контексте научно-познавательном («естествоиспытатель», «испытуемый»), а сам глагол «пытать» в славянских языках означает «спрашивать». И потому сквозь призму страдания ясно видна бывает и отдельная личность и «человеческая ситуация» вообще.

На человека обрушилась беда. Что у него в душе?.. «Нужно обязательно что-то предпринять, что-то придумать, исправить, этого не должно быть, что-то нужно делать…» – не уставая твердит один голос, побуждая человека к действию. Другой, напротив, призывает принять неизбежное: «Ничего не поделаешь, старого не вернешь, придется смириться, пережить». Но вот, бывает, и сделать ничего нельзя, и примириться невозможно – и вырывается из самых глубин души: «Господи, помоги! Спаси!» «Не верю, – твердит рассудок, – это малодушие, я должен сам найти выход, нужно что-то придумать». Но сквозь рассудок, мимо него из глубины души в глубину неизвестности несется молитва, и тогда, пусть на мгновение, во тьме отчаянья вспыхивает искра надежды.

Таковы ответы человека на ситуацию беды: действие – переживание – молитва. В попытках совладать с бедой эти формы активности могут сменять друг друга, дополнять, конкурировать или взаимодействовать, но каковы бы ни были их взаимоотношения, они не сводимы друг к другу без остатка и в совокупности покрывают собой весь круг возможных типов реагирования на беду. Так – в ситуации несчастья. Однако, похоже, эта ситуация лишь концентрированно выявляет общую истину: деятельность, переживание, молитва – три самобытных, незаместимых, не сводимых друг к другу типа активности, исчерпывающих собою весь экзистенциальный горизонт человеческой жизни.

Если эти три категории образуют единую смысловую целостность, то, прежде чем приступить к решению непосредственной задачи данной работы – рассмотрению различных форм соотношения переживания и молитвы, необходимо попытаться дать хотя бы предварительный анализ всей этой категориальной триады в целом.

Феноменологическая основа

Нам уже приходилось писать, что феноменологической предпосылкой переживания является ситуация невозможности (Василюк, 1984). В противоположность этому феноменологическая основа всякой деятельности – чувство возможности желаемых изменений. Мы не могли бы действовать без этой феноменологической основы. Мы не стали бы переживать, не будь в жизни невозможности, живи мы в мире абсолютных возможностей. И «невозможность», и «возможность» – простые феноменологические формы, которые непосредственно знакомы сознанию. Эта простота не отменяется ни разнообразием вариантов и типов этих феноменов[16], ни сложностью психологических процессов, которые создают у человека безотчетное чувство возможности жить и действовать или, напротив, явное ощущение утраченной надежды («невозможно!»), лопнувшей струны терпения («больше не могу, невозможно»).

В отличие от переживания и деятельности, феноменологическая основа молитвы – «возможность невозможного». Речь не о субъективном игнорировании реальности, когда объективно невозможное иллюзорно воспринимается как возможное, и не о богословском утверждении Божественного всемогущества[17], но о феноменологической форме, в которой невозможное, не переставая быть таковым, изнутри превозмогается надеждой и верой, пусть на мгновенье просвечивается ими, так что взор успевает сквозь казавшуюся последней незыблемую и неумолимую реальность разглядеть чаемое как возможное, пусть лишь чудом. Другой вариант феноменологической основы молитвы точнее назвать «невозможность возможного». Неслыханное свершается, нежданное приходит, нечаянное сбывается, сама действительность преодолевает все границы мыслимого, и ощущение невместимости этих избытков бытия буквально взрывается молитвой, так что, кажется, она исторгается не из души, а из самого вдруг переполнившегося, льющегося через край мира[18].

Доминирующая направленность

Какова доминирующая направленность каждого из трех процессов – деятельности, переживания и молитвы?

Человек страдает от тяжелой болезни. Он может искать избавления от страдания на путях деятельности, и тогда стремится найти хороших врачей, приобрести лучшие лекарства, изменить образ жизни, режим питания и т. п., словом, производит ряд целенаправленных действий, которые естественным порядком, по его убеждению, приближают его к желанному здоровью. В этой своей активности он весь обращен к миру и надеется, что его собственные действия, действия других людей, воздействие специальных веществ и работа внутренних сил организма приведут к исцелению.

Но вот больной оказывается перед фактом (быть может, мнимым), что восстановить здоровье не удастся. Сознанию начинают открываться целые вереницы «невозможностей». «Неужели я никогда больше не смогу…» – повторяет и повторяет он, примериваясь к возникшим препятствиям, запретам, неосуществимости привычных дел, несбыточности желаний и замыслов. За каждым ограничением, которое болезнь наложила на его будущее, встает особый личностный смысл, лишившийся сейчас своей формы воплощения. Оценить масштабы потерь, вникнуть в их значение, попытаться с чем-то примириться, найти внутренние опоры для жизни, а для этого пересмотреть порой всю жизнь, понять смысл страдания и принять его – такова работа, которую должно выполнить переживание. Переживание обращено на самого человека, на его внутренний мир, мир его смыслов[19].

Указанная обращенность переживания на самого человека зримо выявляется в ситуации психотерапевтического консультирования. Когда человек приходит на консультацию по поводу собственных проблем и мы можем думать, что работа переживания и есть тот продуктивный процесс, который позволит ему переосмыслить свою жизненную ситуацию, то стоит повести диалог так, что в фокусе сознания клиента окажутся его внутренние переживания, мысли и чувства, он с благодарностью и готовностью вовлекается в психотерапевтический процесс. Его настроенность на переживание находит благоприятную почву. Однако если клиент настроен на деятельность (например, отец обратился по поводу алкоголизма сына), то терапевтические фразы, поворачивающие его к самому себе, своим чувствам (например: «Вас возмущает его поведение. И вам по-настоящему страшно за его судьбу»), в лучшем случае пропускаются клиентом как несущественные, а нередко вызывают раздражение и отпор («При чем тут мое возмущение, страх! – может воскликнуть клиент. – Дело не во мне, а в сыне – как ему помочь!»). Человек в таком «деятельном» состоянии весь обращен к внешнему миру и попытки обернуть его к миру внутреннему к самому себе воспринимает как досадную помеху непонимание. Он ждет от консультанта не сопереживания, а содействия. И искусство консультанта состоит в том, чтобы до тех пор, пока это состояние клиента является доминирующим, вести консультативный процесс преимущественно в стилистике содействия, подготавливая, разумеется, благоприятные условия для переключения процесса и на другие регистры. Технически это может быть исполнено репликами такого типа: «Вас неотвязно преследует мысль – "что делать? что делать?" Но так ли я понимаю, что пока все меры, которые вы перебираете, бессильны что-то изменить, и от этого возникает чувство растерянности?» В подобных репликах терапевт выражает клиенту солидарность с его «деятельным» настроем и в то же время «приглашает» к внутренней работе переживания, ортогональной линии «действие – средство – результат».

Итак, повторим, деятельность человека направлена к миру, переживание – к самому человеку. Какова направленность молитвы? Очевидно: к Богу. Болезнь может развернуть человека не к поиску естественных средств излечения, не к поиску внутренних возможностей переосмысления, а к поиску божественной помощи: «И вот, подошел прокаженный и, кланяясь Ему, сказал: Господи! если хочешь, можешь меня очистить» (Мф 8:2). Такая обращенность – не просто существенная характеристика молитвы, она – необходимое и достаточное условие: где есть обращенность человека к Богу – есть молитва, пусть в самой зачаточной форме. «… Обращенность к Богу как живому и личному, – пишет С. С. Хоружий, – …это уже и есть молитва в своем наиболее общем понимании» (1995, с. 61).

Феноменологическая константа

Как бы разнообразны ни были усилия больного, направленные на борьбу с болезнью, как бы часто ни менялись врачи, клиники, методы лечения, лекарства и пр., есть некая константа, которая собирает все это многообразие действий и целей в одну деятельность, – это ее смысл, в данном случае «здоровье». Смысл является феноменологической константой деятельности, то есть чем-то в пределах данной деятельности самоочевидным, не требующим оправданий, принимаемым за аксиому, по отношению к которой все остальное в этой деятельности как раз нуждается в обоснованиях.

Наличие смысла – не просто желательное условие успешности деятельности, а необходимое условие самого ее существования как отдельной формы. Чтобы деятельность вообще могла состояться как самобытный процесс, у нее должна быть единая смысловая точка отсчета. Без нее деятельность теряет свою самотождественность, перестает быть самой собой.

Действия и операции, реализующие деятельность, обязаны быть гибкими, изменчивыми и подвижными, чтобы быть в ладах с меняющейся реальностью, но под влиянием центробежных сил они распались бы на многочисленные, не связанные между собой осколки, если бы у всей системы, которую образует отдельная человеческая деятельность, не было бы одного солнца, одного постоянного центра – ее смысла. В какой бы форме ни был дан сознанию человека этот смысл – как внутренняя ценность, ясная цель, смутное желание, – он должен быть; стоит ему измениться – изменяется вся система, стоит ему исчезнуть – она распадается, хотя бы все составляющие ее элементы были в полной сохранности.

В переживании феноменологической константой являются наличные обстоятельства, неподвластные сознанию и воле, а смысл как раз оказывается «феноменологической переменной», предметом работы переживания, стремящейся его изменить, преобразовать, обрести. «Объективный факт» феноменологически есть то, что вошло в мою жизнь, действует на меня и что я не могу отменить или изменить. Переживание не изменяет мир, оно плетет свои кружева вокруг фактов мира, стремясь вплести их в ткань жизни, врастить в сознание, ассимилировать, то есть превратить чуждое, что несет в себе факт, в личный опыт. Утрату, например, как свершившееся событие нельзя ни отменить, ни изменить, ее можно только пережить. В этом смысле «обстоятельства» и являются феноменологической константой переживания.

Для молитвы такой константой является трансцендентное. Речь в данном случае идет об общем необходимом феноменологическом условии возможности молитвенного опыта, а не о конкретных формах представленности в сознании интуиции существования инобытия и Абсолюта, не о конкретных формах веры. Тем более – не о положительном религиозном содержании и не о силе веры, не о переживаемых верующим благодатных состояниях, не о тех минутах, когда сердце его горит, душа ликует и философского вопроса о существовании Бога просто не возникает, как не возникает вопроса о существовании воды у жаждущего, припавшего к роднику. В самом деле, ведь и противоположные состояния богооставленности или оскудения веры вовсе не препятствия для молитвы, – Иисус взывал на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мк 15:34), а отец одержимого отрока молил: «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк 9:24). Молитва возможна на всем диапазоне состояний от остро переживаемой оставленности, от притупления и онемения веры («окамененного нечувствия») до явного ощущения Божьего присутствия, хотя всякий раз это будет совсем другая по своему типу молитва. Однако речь, повторю, не о категориях «присутствие – отсутствие», «явное – неявное», «смутное – ясное», но о категории трансцендентного: интуиция внемирного, выходящего за пределы чувственного опыта, является необходимым феноменологическим условием, без которого невозможна молитва как личное обращение к Богу[20]. Это условие не является достаточным – даже полная очевидность существования Бога не обязательно порождает молитву, – но является необходимым. Интуиция трансцендентного необходимо присутствует внутри молитвы; когда человек лишается ее, он «выпадает» из молитвы. Неважно, насколько эта интуиция философски проработана человеком, насколько она представляется вероятной или невероятной его рассудку, на каком опыте она основана, – важен сам факт ее присутствия в душе, именно он есть тот стержень, на котором держится молитва, та ось, вокруг которой вращается вся вселенная молитвы.

Если добавить к трем названным параметрам сравнения еще один, описывающий то, что подлежит преобразованиям и изменениям в рассматриваемых типах активности (названный «феноменологической переменной»), получим следующую таблицу 1.

Таблица 1

Сравнительные характеристики категорий деятельности, переживания и молитвы

Эти характеристики не претендуют на ясное и исчерпывающее различение категорий внутри категориальной триады «деятельность – переживание – молитва». Такая ясность и полнота и не могут быть предпосланы всему исследованию, будучи одним из искомых его итогов. Однако и достигнутой степени дифференцированности категорий достаточно, чтобы поставить уже не методологическую, а предметную психологическую задачу исследования взаимовлияния и взаимодействия деятельности, переживания и молитвы в реальном жизненном процессе.

Анализируя исходный пример человеческого реагирования на ситуацию беды, мы обращали внимание преимущественно на то, что отличает деятельность, переживание и молитву как разные формы активности, но эта же ситуация показала, как тесно они между собой связаны. Когда деятельностный, направленный на мир поток жизни остановлен препятствием, в нем сохраняется мощная инерция «горизонтального» устремления к цели, пусть даже препятствие объективно непреодолимо. Это создает в «экзистенциальном теле» столь сильное напряжение, что в нем открываются какие-то поры, через которые жизненная энергия начинает пробиваться в направлениях, ортогональных целенаправленной предметной деятельности, и устремляться по руслам переживания и молитвы. И потому в самом начале, в истоке переживание и молитва мало отличаются друг от друга, а часто и от не смирившейся еще со своей остановкой деятельности. Молитва здесь порой напоминает несовершенные формы переживания и в то же время примитивные формы деятельности – она, подобно такого рода деятельности, прямолинейно стремится одной силою, насилием над ситуацией достичь предметной цели, которой не смогла достичь деятельность, а подобно такого рода переживанию – совладать с ситуацией не объективным смысловым преобразованием, а лишь субъективным перетолкованием ее. Молитва и сама на этой стадии примитивна и носит черты магического действия. Это дало Ж.-П. Сартру повод истолковать эмоциональное переживание как магическое действие (1984).

В изначальной недифференцированности переживания, деятельности и молитвы содержится возможность их психологической взаимозаменимости, взаимоопосредованности, взаимовлияний вплоть до сращивания в единые «функциональные органы», внутри которых они обмениваются энергиями, формами и средствами.

Эти соображения позволяют сформулировать теоретическое представление, согласно которому деятельность, переживание и молитва образуют триаду фундаментальных общепсихологических категорий и задают не сводимые друг к другу, но и нераздельные формы человеческой активности. Внимательный анализ выявит в любом человеческом акте кроме «физики» деятельности – «лирику» переживания и «метафизику» молитвы: даже в самом прагматичном и приземленном действии существенное участие принимают хотя бы зачаточные или рудиментарные бессознательные формы переживания и молитвы. Равным образом, в каждом переживании содержится компонент деятельностный и молитвенный, и нет молитвы, не содержащей в своем составе моментов переживания и деятельности.

Для систематического общепсихологического освоения генетических, функциональных и динамических отношений в триаде «деятельность – переживание – молитва» необходимо осуществить анализ всех парных категориальных сочетаний – деятельности и переживания, деятельности и молитвы, молитвы и переживания. Предметом исследования в данной работе является последняя пара категорий. Но и она будет рассмотрена не полностью, а только с одной стороны. Полное рассмотрение отношений между переживанием и молитвой предполагает два встречных теоретических движения – «от молитвы к переживанию» и «от переживания к молитве». Первое из них, остающееся за пределами книги, выбирает в качестве основного исследовательского поля мир молитвы и затем пытается определить, какое место в этом мире занимает переживание, как оно живет в мире молитвы, какие функции выполняет и как влияет на молитвенные акты. Второе теоретическое движение, напротив, сосредоточивается на изучении места и роли молитвы в мире переживания. Это и есть непосредственный предмет данной работы.

Молитва в мире переживания

Итак, замысел настоящего исследования состоит в том, чтобы, войдя в мир переживания, вглядеться в то, как в нем зарождается молитва, куда она направляет свою активность, в какие связи и взаимодействия вступает она с процессами переживания, какие функции начинает выполнять по отношению к ним, какие влияния оказывает на переживание и через него – на всю жизненную ситуацию, душевное состояние и личность человека.

В пределах этого исследования мы будем смотреть на молитву «снизу», то есть намеренно отвлекаться от мистической, аскетической и догматической стороны вопроса (насколько это будет позволять сам материал), ограничиваясь лишь научно-психологическим подходом. Это ограничение, однако, не означает психологистической редукции, попытки свести действие молитвы к одним лишь естественным психологическим закономерностям. Тем не менее необходимо попытаться исчерпать, насколько возможно, чисто психологические влияния молитвы на состояние человека. Эта задача и соответствует требованию научной добросовестности, и не оскорбляет религиозного чувства, ибо многочисленные свидетельства о молитвенном опыте и его воздействии на человеческую жизнь показывают, что, если бы даже удалось полностью описать все естественно-психологические закономерности воздействия молитвы, в ней осталось бы еще столько, сколько и не снилось всем психологическим мудрецам. Психология молитвы плодотворна и для психологии, и для религиозного опыта, психологизация же молитвы, попытка сведения ее к разновидности медитативной психотехники бесплодна, ибо, соблазняясь внешним сходством, она проходит мимо сути молитвы, а суть ее – «таинство Встречи».

План изложения прост. Сначала мы рассмотрим, как молитва рождается из переживания, а затем – как она влияет на него в зависимости от того, на какой структурный элемент переживания она направлена – на объект переживания, процесс или саму личность.

Порождающие ситуации

Молитва тесно связана с переживанием, и связь между ними начинается с того, что ситуация, порождающая необходимость в переживании, является в то же время максимально предрасполагающей и к молитве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее номера страниц в скобках относятся к текстам, опубликованным в настоящем издании.

Вернуться

2

См. работы С. С. Хоружего на сайте Института синергийной антропологии: sinergia-isa.ru.

Вернуться

3

Что такое SYNERGEIA? Синергия как универсальная парадигма: ведущие предметные сферы, дискурсивные связи, эвристические ресурсы (Пленарный доклад на Симпозиуме: SYNERGIE: Konzepte – Techniken – Perspektiven. Берлин, июнь 2011) // Вопр. филос. 2011. № 12. С. 19–36.

Вернуться

4

«Примыкающими стратегиями С. С. Хоружий называет антропологические и социальные практики, которые ориентируются на ту или иную духовную традицию, находятся в ее орбите, заимствуют у нее "цели и ценности, задачи и установки, элементы организации и структуры" и тем участвуют в культурной трансляции и осуществлении антропологического опыта, порождаемого в недрах данной духовной традиции. Примыкающая стратегия, таким образом, это феномен культуры, восстанавливающий и поддерживающий связь с культом как порождающим и питающим корнем» (с. 169).

Вернуться

5

Из рабочего экземпляра книги с пометкой Ф. Е. Василюка: «Ко 2-му изданию "Переживания и молитвы"».

Вернуться

6

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы. М.: Академический проект, 2019.

Вернуться

7

Отто Р. Священное. СПб.: Изд-во СПбГУ 2008.

Вернуться

8

Этому понятию посвящена, например, статья: Василюк Ф. Е. От психологической практики к психотехнической теории // Московский психотерапевтический журнал. 1992. № 1. С. 15–32.

Вернуться

9

Понимающая психотерапия (co-experiencing psychotherapy) входит в семью одного из авторитетных подходов мировой психотерапии, а именно личностно-центрированной и экспириентальной психотерапии.

Вернуться

10

Василюк Ф. Е., Картина Т. Д. Личность и переживание в контексте экспириентальной психотерапии // Консультативная психология и психотерапия. 2017. Т. 25. № 3. С. 11–32

Вернуться

11

Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Вернуться

12

«Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются» (Пс 84:11).

Вернуться

13

Василюк Ф. Е., Картина Т. Д. Личность и переживание в контексте экспириентальной психотерапии // Консультативная психология и психотерапия. 2017. Т. 25. № 3. С. 11–32.

Вернуться

14

Текст монографии, исправленный и дополненный, публикуется по изданию: Василюк Ф. Е. Переживание и молитва. М.: Смысл, 2005.

Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ). Проект № 96-03-04563.

Вернуться

15

Синергийная психотерапия – психотерапевтический подход, основывающийся на синергийной антропологии (см.: Хоружий, 1991; 1995; 1998; 2000; 2005). Последняя есть философская рефлексия учения о человеке, развитого в православной духовной традиции. Синергийная психотерапия – не сложившаяся система, она находится скорее на стадии проектирования.

Вернуться

16

Не входя пока в подробности, назовем лишь некоторые феноменологические ряды. «Возможность»: надежда, уверенность, осмысленность, осуществимость, допустимость и др. «Невозможность»: невозвратимость, несбыточность, неизбежность («тройная формула человеческого бытия», по В. Набокову), бессилие, отчаяние, безнадежность, невыносимость и т. п.

Вернуться

17

«Бог есть Владыка невозможного» (Магдалена Иисуса, 1993).

Вернуться

18

А душа не выдерживает этого переполнения. Таков, видимо, был молитвенный вскрик ап. Петра: «Выйди от меня, Господи! Потому что я человек грешный» (Лк 5:8). Таково изумление от встречи со свершившимся чудом («Народ дивился, видя немых говорящими, увечных здоровыми, хромых ходящими и слепых видящими; и прославлял Бога Израилева» (Мф 15:31). Таковы многие молитвенные формулы духовного удивления, ликующего недоумения, нечаянной радости (о духовном значении удивления см.: Гриц, 2004).

Вернуться

19

Три выражения «сам человек», «его внутренний мир», «мир его смыслов» включены в единый синонимический ряд потому, что субъект непосредственно идентифицирует себя через смыслы своей жизни. Речь именно о непосредственной самоидентификации, а не о рефлексивном ответе на вопрос «кто я?». Можно сказать: где смыслы ваши, там и душа ваша.

Вернуться

20

Это феноменологическое условие может быть осуществлено не обязательно в модальности действительности, но и в модальности долженствования («Ты же должен быть, помоги!»), и в модальности возможности («Если Ты есть, Господи, почему так несправедлив этот мир?!»). Эти модальности – своего рода ступени, поднявшись на которые сознание может «дотянуться» до открытости опыту встречи с «Ты» не как с условной диалогической фигурой, а как с Живой Личностью. После этого все предварительные модальности – «если», «должен» и пр. – упраздняются как строительные леса, ненужные уже, когда воздвигнут сам дом.

Вернуться