Кристина Акопян
Максимилиан, раскрой глаза

© Кристина Акопян, 2021

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2021

Глава I

Я вам опишу историю, которая выбрала меня по непонятным причинам. Я не детектив, не правозащитник, я всего лишь простой специалист в области живописи. Моя работа – оценивать работу художников на соответствие её стоимости. Мне кажется, делаю я её неплохо. На момент написания этих строк мне 31, из них 11 я работаю как частный специалист. Меня приглашают богатые и очень богатые люди для оценки той или иной картины в качестве предмета, выбранного для покупки. Кстати, зовут меня не только богатые, но и простые люди, которые нашли на чердаке что-то подозрительно ценное, однако такие заказы получаю крайне редко, так как простые люди не всегда готовы платить за услугу, результат которой может быть не в их пользу и может не принести им выгоду.

Описанная ниже история заняла в моей жизни лишь 3 дня, только разделила её на до и после. Чтобы вам, дорогие читатели, была ясна вся картина, я постараюсь описать её в деталях. Передать всё то, что видела я, но обещаю не увлечься, чтобы вы скорее всё узнали.

В городе Урмия, куда я приехала в поисках молодого художника, о котором будет моя история, проходил фестиваль цветов. Это маленький город, расположенный на равнине, местами виднелись небольшие возвышения. Как выглядит этот городок, я опишу позже, а пока расскажу историю, почему я искала художника в этом городе.

Это была невероятная картина с изображением мужчины старше средних лет с собакой на поводке, гуляющих спокойно в тёмное время суток, только свет фонаря над образами проливал свет. Лицо мужчины выражало и страх, и ярость, он смотрит на зрителя или на художника. Широкий лоб, лисьи глаза не характеризовали его никак. Кто он, какой профессии, что он впереди увидел, куда смотрит? Никаких ответов на картине не было, только холодок по коже. В глазах отображались красные блики. Некоторые называли картину «По дороге в ад» – так было интерпретировано из-за тона картины. Она полностью в серых тонах, за исключением красных бликов в глазах персонажа на холсте. В глазах будто отражались врата ада. Возможно, красные блики вызывали такое чувство, – а как описать иначе… Глаза были недобрые, руки жестокие, добро картине придавала только собака. Картина как чёрно-белое кино, но красный блик в глазах придавал зловещую яркость. Тайный смысл, что нам не постичь без автора.

Картину выставили полгода назад, в середине февраля, в частной галерее, где мой заказчик присмотрел работу для своей коллекции. Господин Валериан, владелец галереи, знал толк в бизнесе, – так он думал, а я не спорила. Я познакомилась с ним чуть позже по требованию заказчика, чтобы собрать информацию, которая поможет мне дать «рыночную» оценку работе.

– Неизвестный художник нарисовал мир на холсте, – описывал он покупателям, – мы не можем найти автора картины, именно это и вносит свою лепту, господа. Кто знает, есть ли у него ещё работы или нет. Поверьте моему опыту, такого почерка на холсте Валериан ещё не видел, – говорил он, почему-то называя себя в третьем лице.

– А если у него таких копий ещё 10? – спрашивают клиенты.

– Ну, вам ли не знать, что копии из таких не делают – это же не ромашки. Понимаете, его никто не знает, – говорит он, указывая на картину. – Это находка, автор обладает особым видением цветов и мира.

Мой клиент хотел купить картину не просто в коллекцию, а как ценное вложение. Ценители и коллекционеры не всегда покупают для души, часто это просто вложение денег.

Господин Валериан просил за картину 200 000 бируз. Как искусствовед могу сказать, что это не дорого и не дёшево для наших дней и страны. Не дорого, если у автора всего одна работа и – особенно – если данная работа в единственном экземпляре. Не дёшево, если всего этого нет и автор неименитый. Владелец не хотел уступать ни одной копейки, он был уверен, что картина одна.

Мой заказчик пригласил меня две недели назад на оценку. Картина написана хорошо, оценить до конца сложно, не зная ничего об авторе и его почерке, в технике нанесения ничего уникального не просматривалось. Было известно то, что её нарисовали примерно 10–12 месяцев назад – на глаз сложно оценить.

Никакой идентификации автора, на оборотной стороне холста ручкой была прописана цифра 28, только цифра 28 – и всё: ни автора, ни даты, ни названия работы.

– Что вы знаете об авторе, господин Валериан? – спросила я.

– Сам лично приобрёл в другой галерее, где она пылилась в углу. Эти провинциалы совсем не умеют распознавать искусство, им лишь бы продать, – искренне возмущался господин Валериан.

– Для точной оценки работы нужно пообщаться с автором. Это явно профессиональная рука, не любитель. Только после расследования можем согласиться на вашу цену или отказаться. Вы же понимаете?

– Вы хотите сказать, Амелла, что будете торговаться? Сколько вам заплатили? Какой смысл нанимать агента-искусствоведа?

– Именно, агент-искусствовед – моя профессия: поиск картин и художников, оценка работ.

– Ваш покупатель правда заинтересован в картине, а вы немало просите. Кроме него, некому её покупать, вы же знаете это. Узнав правду о картине, вы сможете реально оценить и реализовать её.

– Если не купят сейчас за мою цену, потом купят дороже, я не спешу, – конечно, господин Валериан лукавил, у торговцев картинами не всегда есть свободные деньги, чтобы не спешить. Вырученные деньги они вкладывают в новые, потому что они зависимы и азартно влюблены в своё детище.

Спорить я не стала, ведь это ничего бы не поменяло. В тот же день собралась в путь – в город, где была куплена картина «28».

Остановилась я в гостинице «Небесная звезда» – обычное помпезное название провинциальных гостиниц, что-то вроде парикмахерской «Афродита» или «Клеопатра». Город сам не большой, но и не маленький, примерно триста тысяч жителей, – это самый крупный город в окрестностях. Жители других городов стекаются сюда за лучшей жизнью.

Узнав адрес единственной частной галереи в городе Арэль, я направилась на поиски автора.

Здание городского музея выделило 38 квадратных метров, как стало позже известно, на нулевом этаже под галерею. Это было красивое кирпичное двухэтажное здание с восхитительной заострённой крышей из чёрной черепицы. С цокольного этажа открывались окна в клеточку, с окрашенными в белый цвет рамами, и вход был с улицы Ив. Мне стало очень жалко владельца галереи, поскольку сразу стало понятно – покупателей не было давно. На входе указан номер телефона, по которому нужно позвонить, чтобы открыли, показали. «Понятно, почему никто не приходит сюда: в закрытые двери никто не стучится».

Когда набрала номер телефона, молодой женский голос торопливо сказал, что придёт через 5 минут.

– Здравствуйте! – услышала голос из-за спины спустя пять минут. Всё это время я любовалась архитектурой на улице Ив.

– Здравствуйте, пока вас ждала, заглянула через окно, посмотрела: у вас много интересного. – Я не льстила: комнатка была переполнена оригинальными живописными работами. Были и простые работы, как без них.

– Это правда, – подтвердила Захария, так было написано на её бейдже (странно ходить с бейджем по улицам), – мы выставляем только местных авторов, это наша фишка.

«Это очень облегчит мою задачу», – подумала я и вошла вслед за ней в пыльное помещение. Чихнула я, прикрывая рот воротником моего платья.

– Простите, аллергия на пыль.

– Да, здание старое и полы из дерева, когда ходят наверху, у нас пыльно, но я привыкла, – Захария на стойке у входа справа положила ключи в стеклянную пепельницу, которой никогда не пользовались.

Захария продолжала ещё говорить, но я уже не слышала: всё моё внимание направилось к маленькому холсту в простой деревянной раме, очень напоминающему «28»: такие же краски, такой же единственный блик в одном ярком акценте. Это был чёрный мак на фоне серых облаков: я так увидела фон, может, из-за скудного освещения неверно оценила, но интуицию не обманешь. На картине – чёрный мак, а на одном лепестке был красный блик, небольшой вертикальный, как если бы свет падал на мак слева и оставлял один только след на лепестке.

– У нас хороший колледж искусств, поэтому… А эта картина одна, как и все остальные, авторы не повторяются в рисунках, у каждого свой стиль, – Захария преподносила информацию, как отличный продавец (если этот термин уместен в галерее), когда потенциальный покупатель пылает от страсти к «товару».

– Да, я вижу, – соврала я: ничего я не видела, просто хотела, чтобы Захария помолчала. – А кто автор этой работы?

– О, маки. – Так странно прозвучало «маки»: на рисунке только один мак. – Нужно посмотреть на оборотной стороне номер, и я загляну в журнал поступления. – Она развернула холст. – Хм, нет номера. Подождите, в другом месте посмотрю, вы пока посмотрите другие, а если конкретное хотите, скажите, что ищете, я помогу найти. – Я не ответила, продолжая искать глазами.

На стенах висели маленькие картины, а на полу лежали большие. И ничего похожего не было. Были ромашки, убитые олени – несколько вариантов, подсолнухи… «Как банально», – подумала я. Только отдельная стена была выделена под сюрреализм, выбирать было из чего. Стояла длинная картина, где изображена эволюция человека, а в самом конце цепи был робот, просто робот после человека разумного. Именно эту стену видела в окно с улицы.

– Я ищу по описанию картины, – перебила моё исследование Захария, – если нет номера приёма на оборотной стороне, то…

«Номер, номер, – крутилось у меня в голове, – конечно, как же сразу не подумала».

– Маки, – искала вслух девушка, – вот, нашла «Чёрный мак», а я говорю «маки», так странно. Имя автора вряд ли вам что-то скажет, здесь нет именитых художников, таких не держим в подвале.

– Я ищу автора одной картины, которую купили здесь, схожего по стилю. Так вот… – я сомневалась, говорить или нет о картине номер 28 или попробовать найти связь и выйти на него. – Посмотрите номер 28, – даже не успела подумать. Утешаю себя тем, что это было правильное неосознанное решение. Хотя всё неосознанное – осознаннее неосознанного.

– Номер 28 будет в журнале.

Пока Захария искала номер 28, я развернула к себе журнал без номеров, с описанием, и нашла «Чёрный мак» – автор Максимилиан, двадцатое апреля 2019 года, и на этом всё. Всё. Тупик, больше никаких данных.

Передо мной положили другой журнал, этот ненамного толще, и расписано больше страниц. Номер 28 – описание: «собака, поводок, мужчина». Да, она, одиннадцатое февраля 2019 года. Автор «просил не указывать имя» – пометка на полях журнала, в скобках буква М.

– Что значит буква М?

– Это, – посмотрела на страницу Захария, – это подсказка по имени, наверное, может, первая буква имени.

– Ни возраста, ни адреса, ни имени – как можно принимать такие работы без личных данных? – я была возмущена провинциальной простотой и профессиональной недальновидностью.

– Да, согласна. Раньше мой дедушка работал здесь. Это он открыл галерею, если для вас это галерея, конечно. Он всех знал в лицо… знает. Журнал стали вести последние годы, потому что запоминать имена стало проблемой.

Я не хотела и не привыкла сходить с полпути: таких поисков были десятки в моей жизни. Я попросила Захарию познакомить с дедом, возможно, он прольёт свет на мои поиски.

– Почему вам нужен именно он? – спросила Захария, пока мы шли по улице вниз, как оказалось, к её дому.

– Почему вы думаете, что художник мужчина?

– Ну это же очевидно: большинство картин у нас написаны мужчинами, очень мало художниц. Быт съедает всё, понимаете?

– Вы хотите сказать, что выпускницы и ученицы местного колледжа искусств рожают детей и уходят в семейные дела, забросив рисовать? – я могла бы и не спрашивать, ответ был очевиден.

В провинциях молодые девушки, которые не уехали в большие города, могут только выйти замуж и завести детей, это один из способов уйти из родительского дома: таким образом, на один рот в одной семье меньше, в другой больше. Так женщины во всем мире уходят от иждивения из одних, попадают к другим. Кто им дал право быть независимой?

– Этот мир принадлежит мужчинам. Видите ли, когда-то они воевали, охотились на опасных зверей – так за ними и остались все права, как добытчика. Войны давно кончились, охота не средство пропитания, а мы всё равно считаем их главнее. – Захария прервалась. – Здравствуйте! – поздоровалась с прохожим по улице Ив. – Вот почему именитых художниц значительно меньше, чем мужчин. Вряд ли из-за отсутствия таланта.

Интересную мысль высказала Захария о культе мужчин в нашем мире, используя местоимение «мы». Действительно МЫ их считаем культом, женщина в воспитании ребёнка занимает ключевую роль. Это женщина внушает мальчику, что у него прав больше, а девочке – что она вторая. Да, это мы, женщины, создали такой мир, где девочка растёт с целью получить образование для удачного брака. Делать многочисленные операции на лице и на теле, чтобы не стареть и нравиться мужчинам. Ходить на каблуках, потому что так более привлекательно, эстетично.

Не мы ли создали эти иллюзии соблазна? Мы в погоне за вниманием противоположного пола истязаем своё лицо и душу, лишь бы нас желали, предпочитали другим. Мы утверждаем, что делаем всё это для себя, но нет – это всё делается для других, чтобы другим нравиться. Себе я должна нравиться и в обносках, и без пышной шевелюры, без мейкапа, без длинных ресниц и ноготков. Какая разница, как в нас влюбляется мужчина, главное – как мы в себя влюбляемся. Извини, дорогой читатель, меня унесло не туда.

Глава II

Захария познакомила меня с дедушкой, который и основал галерею. Тридцать лет назад Салом обошёл всех чиновников города, чтобы получить разрешение на дело своей жизни.

Это был нестарый человек, всего 65 лет. Я опущу детали знакомства с ним и коротко расскажу о сведениях от него про человека, которого ищем. Дедушка Салом посмотрел на снимки картины номер 28 и сразу узнал; на всякий случай, я показала также снимок «Чёрный мак» на экране телефона, сделанный в галерее, хотела убедиться – один и тот же автор или нет. Салом узнал сразу. Подтвердил:

– Обе картины приносил один и тот же человек. Его зовут Максимилиан, вид у него был всегда болезненный, – описал Салом того, кого я искала. – Про него можно узнать в колледже искусств, я дам адрес, сходите. Он учится там или учился, не следил за ним.

– Но почему без имени и подписи, разве автор не хочет оставить своё имя в истории искусства? – спросила я.

– Найдите его, пусть он сам расскажет, – старик опустил глаза, как подсудимый, но за что, не ясно. – Последний раз, когда я его видел, – это был день, когда он принёс «Чёрный мак»; парень попрощался со мной. Я помню, потому что это был мой последний день в галерее. Тогда я решил, что он, как и многие голодные художники, решил больше не писать, или, как часто бывает, не находя себе места в этом городе как художник, уехал обратно, домой.

– Художник становится в цене после смерти, – добавила я.

– Зачем умершему слава? Он превратился в пепел, в пыль, ничего больше не имеет смысла, кроме детей и близких, которые пожинают плоды. – Это было цинично, но правдиво. – Захария, ты должна его помнить, он работал осенью в мастерской у моего друга Иго, но недолго, что-то произошло, Иго больше не звал его.

Захария прищурилась, вспоминая.

Попрощавшись с ними, я отправилась к художественному колледжу, куда меня и отправил Салом, так как владелец галереи не смог мне дать никакой информации о Максимилиане.

Глава III

В коридоре колледжа были вывешены работы самих студентов: пейзажи, портреты, батальные сцены в миниатюре, анималистка, натюрморты, сюрреализм. Свет в коридоре был погашен. Окно в конце коридора в пол хорошо освещало коридор вечерним естественным светом. Тени от картин падали справа налево, и это придавало дополнительный объём рисункам, будто картина уходит вглубь или, наоборот, выдвигается вперёд – это как посмотреть на тени. Я услышала шаги: судя по цоканью каблуков, женщина. Она шла ко мне со стороны длинного окна в пол, свет за её спиной затемнял её черты, лица разглядеть было невозможно, только фигуру.

– Вы кого-то ищете? – спросила молодая девушка, блондинка, с очень белой кожей.

– Добрый вечер, меня зовут Амелла, я ищу одного из ваших студентов, возможно, уже бывших, точно не известно. Кто может дать информацию?

– Всё зависит от того, какая информация вам нужна и о ком речь, – у неё заблестели глаза, возможно, ей показалось, что я журналист – так часто думают обо мне, когда я разыскиваю кого-либо. Но это лишь мои догадки.

– Его зовут Максимилиан, больше сведений нет, его последний раз видели в апреле прошлого года, – я прервалась, чтобы показать ей изображение работа Максимилиана, но замедлилась: у моей собеседницы поменялось выражение лица. Молодая девушка уже стояла близко от меня.

Она нервно поглядывала по сторонам, зачесала шею и не знала, куда деть руки. Явно забеспокоилась, услышав имя Максимилиан.

– Вы знаете его? Я бы хотела встретиться с ним, его рисунок заинтересовал моего клиента. – Мне не дали договорить.

– Он уже здесь не учится. Решили приобрести его работу «Чёрный мак»?

– Мы не покупаем «Чёрный мак», мы покупаем другую: на картине мужчина с собакой. Вы видели «Чёрный мак» или слышали о нём раньше?

– Какие мужчина и собака? О таком я не слышала здесь, и, наверное, никто не слышал. Максимилиан за все годы написал одну картину, после колледжа. Он, кроме классных заданий, ничего не писал кистью, – она говорила очень убедительно, я не могла не поверить. Но как же схожесть стиля и слова Салома?

– Я уверена, что вы о какой-то из них не знаете, у меня сведения, что картину с собакой написал этот молодой человек, об этом сказал владелец… А где вы видели «Чёрный мак», – прервала я сама себя, – если он написан был после колледжа?

– «Чёрный мак» видела в галерее, я туда заходила, эм, более года назад, весной, он приносил работу в галерею. Так все молодые и непризнанные художники делают, так как нет спроса на их творчество, пока они не знамениты. Максимилиан сейчас здесь не учится, его отчислили. – Прозвучали страшные слова – «его отчислили».

Это значит, поиски продолжаются, нужно идти дальше.

– Вы можете дать его адрес, номер телефона? – Конечно, это против правил: без оснований не имеют права давать адреса студентов. Только сейчас было лето, в здании почти нет людей. Ну и что скрывать: рассчитывала, что пойдут навстречу.

– Мы так не делаем, нельзя просто так дать адрес незнакомцам.

– Вот его рисунок, рабочее название «28», на картине нет ничего, кроме этой цифры, посмотрите, – я продемонстрировала ей экран телефона.

Не особо вглядевшись, она узнала с первого взгляда, развернулась лицом к большому окну и зашагала обратно, откуда и выходила, а я за ней. Была надежда, что адрес или номер телефона я заполучу.

– Рисунок, который я вам показала, как считаете, похож на «Чёрный мак» по стилю? Мог бы Максимилиан специально придерживаться одних и тех же оттенков, сохраняя свой почерк? – я хотела разговориться с ней, мнение не было важно, так как оно не имело значения.

– Вы знаете, у Макси нет стиля, – она обернулась, цоканье каблуков прекратилось. – Макси различает не все цвета, – она уставилась на меня, её взгляд говорил: «Ну что, вам ещё нужен художник, не различающий цвета?»

Я не ответила, мой мозг анализировал его рисунки и критиковал себя за то, что не догадался сам: конечно, он дальтоник, кто бы мог ещё отказаться от ярких красок в пользу всех оттенков серого. Но как же красные блики в глазах человека и на лепестке мака? Мой подбородок опустился, хотела предвидеть реакцию мира на художника, не различающего цвета, к тому же автора всего двух картин. Джекпот или холостой выстрел?

Виды дальтонизма довольно разные, человек может видеть цвета в других оттенках в зависимости от отсутствия того или иного рецептора. Для кого-то всё в чёрно-белых тонах – ахроматопсия, довольно редкое явление. В таком случае мог ли Максимилиан вообще различать оттенки серого и изображать тени? Было не ясно. Одно было ясно: узнав об этом, Валериан не продаст за назначенную сумму, а прибережёт за двойную стоимость.

Наши шаги продолжились по коридору. Подняла взгляд обратно на стену коридора: разглядывать работы студентов – картин больше нет, дальше на стенах висели фотографии молодых ребят и девушек с их именами.

Вглядывалась в лица и имена, чтобы найти Максимилиана, да и просто искала знакомые лица среди студентов – не нашла никого.

– Здесь его нет, на стене выпускники этого года, – прокомментировала девушка. – Я вам покажу его фото в личном деле, если не знаете, как он выглядит. – Кажется, кое-кто стал добрее, я была за это благодарна.

– Спасибо, это было бы прекрасно, если честно.

Просторный кабинет с высокими потолками, одно окно располагалось в полутора метрах от пола, уличный свет освещал очень скудно.

Девушка включила настольную лампу, включила компьютер, взяла ручку и бумагу и ждала, наверное, пока что-то загрузится.

– Почему его отчислили? – от неловкого молчания и любопытства спросила я.

– Максимилиан пропускал занятия и промежуточные тесты, семинары, он и не сопротивлялся. Кажется, и против не был. Я точно знаю: первые два года он посещал все занятия, сдавал все тесты, работы, участвовал в активностях. Остальное пусть сам расскажет, я вам назвала причину отчисления, которую сама знаю.

– Он написал две прекрасные картины, думаю, ваш ректор ещё пожалеет, что его отчислил, – чувство обиды за автора такой прекрасной работы переполняло меня. – Все гении проходили через унижения и недооценку. – Слово «гений» ей явно не понравилось: сморщилось прекрасное личико.

– Согласна, «Чёрный мак» – неплохая работа.

«Неплохая», – возмутилась я про себя.

– Про эту, с собакой, не слышала и не видела. Мы с ним ходили в один класс по живописи. – Она сомкнула губы, кажется, хотела ещё рассказать что-то важное, но побоялась сказать лишнее. – У него явно есть талант и видение, которого нет у многих из нас, но случилось то, что случилось. – Она стала печатать на клавиатуре.

– Но у него был конфликт с кем-нибудь из руководства колледжа? – Я просто не выдержала, моё любопытство лопнуло. За пропущенные занятия могут отчислить, но могут и дать поблажку, если студент сдаёт сессию, имеет талант.

Девушка опустила глаза, у неё искривился рот, приподнялась левая бровь, а руки начали что-то искать на столе. Искать было нечего: на столе был идеальный порядок, ручка и бумага лежали перед ней. Я точно решила, что было что-то, о чём нельзя говорить. Перестав «что-то» искать, она поспешно взяла ручку и бумагу, написала адрес и протянула мне квадратный жёлтый стикер. «Жёлтый, – подумала я, – а автор одной из самых крутых работ, что я видела, может не различить этот цвет».

– Вы ещё его фото хотели мне показать.

– Я вам распечатаю.

Она распечатала. Пока бумага выходила из принтера, сотрудница колледжа поспешно отключила компьютер, нажала на кнопку монитора и встала с места.

Чёрно-белое фото на половину страницы. Распечатка фото получилась с преобладанием чёрной краски, лица почти не разобрать, фото как на паспорт было сделано на фоне обоев, свет падал не на всё лицо, а лишь на правую половину. В общем, запомнить это изображение было невозможно, кроме того, что мужчина на фото был с отросшей щетиной, а волосы неопрятно уложены на голове.

– Может, вы покажете его фото на мониторе, на распечатке не разобрать? – попросила я в то время, когда она уже встала с кресла.

– Я уже отключила компьютер.

Теперь я поняла, почему так быстро: видимо, передумала в процессе общения показывать мне лицо разыскиваемого.

Шла я с нераспознаваемым фото Максимилиана по сумеречной улице городка. Отблески заката уже еле виднелись на небе, мимо проходили одноэтажные дома, потом парк, который когда-то было кладбищем, а сейчас у могильных плит – высокие деревья, кипарисы, ивы, сосны, даже лавочки для отдыха.

«Все мы там окажемся», – подумала я. Странные, навеянные кладбищем чувства – мы всегда думаем о смерти как о наказании или конце жизни. Мы умрём, и ничего не будет иметь никакого смысла: были мы живы или нет, что мы делали и как жили – для мертвеца не будет иметь смысла, он превратился в пепел. Там человек не думает, не чувствует. Из этого следует, что смерти бояться не нужно, – не нужно, если на кону только твоя жизнь. На меня кладбище наводит грусть не от страха собственной смерти, а от страха смерти близких: я воображаю, как там, под землёй, лежит кто-то – очень близкий сердцу человек.

Но вернёмся к моей истории.

Адрес на жёлтом стикере оказался в другом городе. Так: середина лета, вечера тёплые, ночи короткие – времени терять я не хотела. Решено: еду сейчас, а не завтра с утра.

Глава IV

На ресепшене попробовала арендовать автомобиль, но не вышло, они не давали машины для выезда за пределы города. Тогда непонятно, зачем служба аренды машин в таком городке. Попросила такси и поехала на автовокзал, уже было темно, когда мы приехали к автовокзалу. Было на станции всего два автобуса. На табло я нашла необходимое направление, автобус отходит в час тридцать ночи, ждать пять с половиной часов, я расстроилась, что так рано уехала из отеля.

– Билет до города Урмия в час тридцать сегодня, пожалуйста, то есть уже завтра, – попросила на кассе, – один.

– Добрый вечер! Вам в одну сторону? – ответил мне кассир в жёлтой униформе.

«Опять жёлтый, – промелькнула мысль, – как квадратный стикер с адресом. Цвет, который „мой“ художник никогда не увидит. Надо перестать говорить мой».

– Да, в один конец, пожалуйста.

– В городе Урмия «цветочный фестиваль», вы уверены, что не нужен обратный билет: завтра вечером можете не вернуться, билетов не успеете купить, – заботливо предлагал кассир в жёлтой униформе.

– Раз там фестиваль, я задержусь.

– Тогда 28 бируз с вас.

Когда я рассчиталась за билет, заметила, что за моей спиной стоят люди в очереди. Чтобы не задерживать, пока я убираю билет и кошелёк, сделала шаг в сторону, продолжая стоять у стойки кассира.

– Один билет до города Урмия, пожалуйста, на ближайший автобус, – прозвучал мужской голос рядом.

– Билетов больше нет, последний купила девушка, – кивнув в мою сторону, сказал кассир. – Есть билет на вечер, завтра.

Мне стало обидно за мужчину, что он не смог купить, но вину не чувствовала, так как оказалась в очереди раньше него.

– Я подожду здесь, может, кто-нибудь вернёт билет и я куплю, очень надо уехать, – мужчина был настроен уехать из этого города или доехать до города Урмия. Кассир поднял плечи: «как хочешь, парень».

Пока пассажиры стояли в очереди, чтобы рассаживаться в автобусе, я стояла вдалеке, поедая батончик: некуда спешить – ждать ещё 40 минут до отъезда. Вокзалы неосознанно заставляют спешить, чувство спешки преследует, даже если в запасе достаточно времени, опоздать на транспорт кажется чем-то страшным. Нарушенные планы, потраченные деньги и время. Неожиданно для себя в очереди к автобусу я увидела мужчину с кассы, где он пытался купить билет до города Урмия. Вероятно, ему удалось взять отказной билет, я про него совсем позабыла, пока пять часов сидела в «зале» ожидания под открытым небом.

В автобусе над моей головой – освещение синим светом, и две синие полосы на полу, по бокам дорожки, как дорожная разметка. Место 53В, а на моём месте, 53А, лежали вещи, но никого не было. Это было не страшно, так как нужно вначале пристроить личные вещи в верхний отсек, чемодан мой маленький, потом разберусь с вещами.

– Давайте я вам помогу, – уже знакомый мужской голос.

Мужчина с кассы… Я смотрела на него и не понимала, что он хочет.

– Вашу сумку, давайте помогу поднять в отсек багажа.

– Спасибо, она не тяжёлая, – она правда была лёгкой, я сама подняла сумку и убрала в отсек.

Честно сказать, в его взгляде пробежала бегущая строка – «я старался быть любезным».

Он меня пропустил к моему сиденью, и мы ехали в тишине. Мой сосед уснул сразу, я следила за пролетающими мимо ночными пейзажами и спящими населёнными пунктами с редкими огоньками. Спать в автобусе – для меня одна из величайших проблем жизни, поэтому всё, что я могу делать, – это смотреть, что там за окном, отчего сильно болят глаза.

Когда автобус остановился спустя четыре часа на нужной автостанции, сильно болели не только глаза, но голова и спина. Небо светлело, приятная летняя прохлада радовала, через несколько часов начнётся сильная жара. Когда встала забирать сумку из верхнего багажного отсека, мой сосед помочь не предложил. «Справедливо, – подумала я, – женские взгляды на силу независимости приведут к тому, что пакеты тяжёлые сами будем носить». Как мы можем требовать полного равноправия с мужчинами, если мы не похожи биологически и физически не равны друг другу? Конечно, перед богом все равны, и перед законом мы должны быть равны – бесспорно, я говорю «нет» патриархату и ущемлению женских прав в таких областях, как образование, политика, религия, карьера. Мужчины тоже нам не равны во многом: например, женщина более эмоционально сильна; суицидов среди женщин меньше, чем среди мужчин; женщина легче переносит проигрыш, чем мужчина. И в карьере на многих позициях кандидатура женщины предпочтительнее.

В начале 2000-х исследования показали, что женщины более многозадачны в делах, чем мужчины. Женщины лучше способны справляться с нехваткой времени, чем мужчины.

Одинокие мужчины живут меньше, чем одинокие женщины, – и на то много причин. То есть я хочу сказать, что равноправие не в законодательном поле имеет обратную сторону медали: получается, мы и физически, и ментально будем как будто равны, что не может быть по природе.

Глава V

– Мы приехали, – мои глобальные мысли прервал водитель такси.

Оплатив проезд, я зашагала ко входу в двухэтажную гостиницу с белой крышей. Милое здание, вероятно, не всегда было гостиницей, а каким-нибудь административным зданием, потому что здание было слишком типовым для таких местечек. Стены облицованы серым искусственным камнем, а весь двор из бетона, ни одного зелёного куста под окнами или во дворе.

Очень хотелось спать. В гостинице не было мест, так как в городе праздник – не могла себе представить, что будет такая загрузка. Хорошо, что, пока ждала автобус, на станции забронировала номер. Заселиться в номер сразу не удалось, так как он не был ещё готов. Просили ждать. Оплатила проживание до утра следующего дня; мне казалось, вполне хватит, так как адрес был у меня на руках.

Простой номер на одного человека с видом на задний двор, с верандой и естественным для сезона озеленением.

Поспать у меня так и не получилось, моё воображение слишком было возбуждено, я всё время прокручивала в голове вчерашний день и пыталась представить, что будет сегодня. Такого ощущения никогда ранее не испытывала в работе. Приняла душ, переоделась и спустилась в вестибюль отеля. Время – почти 8 утра.

Уютный зал с жёлтыми креслами в стиле шестидесятых, ковёр в центре. И запах от старой мебели приятно переносил в детство родительского дома. У выхода был плакат с анонсом на сегодняшний фестиваль. Судя по расписанию, начало в десять утра, до десяти утра – ещё 2 часа. Ко входу, под навес отеля подъехал автобус, и из него стали медленно выходить люди. Они при выходе осматривали здание отеля, наблюдали за погодой, подтягивали косточки и шли к багажному отсеку с боковой стороны. Я решила понаблюдать: спешить некуда, да и мыслей – куда идти в это время – тоже не было. Всё-таки фестиваль цветов, и мне повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Я удобно уселась на одном из жёлтых кресел и смотрела, как заполнялся маленький холл отеля. Так рано ехать по адресу Максимилиана точно не хотелось, это была пятница, 12 июля 2020 года. Впереди выходные, обратного билета у меня нет, позавтракаю, приступлю к поиску.

Должна сказать, что наблюдать – моё любимое занятие: я люблю смотреть за дорогой из окна, что кому-то покажется скучным; наблюдать за сидящими на лавочке в парке, за прохожими. А наблюдать, как люди из разных городов и стран теснятся в провинциальном отеле… Вы шутите? Это одно удовольствие. Гости отеля были очень разные: азиаты, афроамериканцы, славянской внешности, услышала даже немецкую речь. Сопровождающий группы собрал паспорта и как солдат встал у стойки регистрации. За ним наблюдать было неинтересно, интересны мне были люди другой нации, их повадки, одежда и так далее. Поскольку моя история не о чужестранцах, я углубляться не буду, вы и сами их знаете.

Вестибюль отеля скоро опустел, я решила, что пора уже выйти из отеля. План был такой: осмотреться вокруг, найти местечковое кафе, позавтракать, поехать по адресу Максимилиана.

Выйдя из отеля, пошла по улице, которая шире остальных, уверенная, что приведёт она меня к центральной площади, как и во всех маленьких городах. Перешла дорогу и шла по левой стороне. Для утра предвыходного дня людей было много – ясно, куда идти, и я пошла в том же направлении, что и все. Люди несли в руках или в тележках инструменты, коробки с цветами, воздушных, но незапущенных змеев, высокие вазы из глины, из стекла и пластика. Увидев всё это и вглядываясь в лица этих милых людей, мне так стало спокойно на душе, я ощутила себя в безопасном месте в предвкушении чего-то незабываемого. Городская, предпраздничная суета оказалась интересной темой для наблюдений.

Дома вдоль широкой улицы довольно разнотипные, но с некой договорённостью соблюдать стиль. К примеру, одноэтажные дома все были с острыми высокими крышами. Двух-, трёхэтажные имели маленькие крыши. Квартирные дома с подъездами – плоские, без крыш и со ставнями, – возможно, они имели лишь декоративный смысл.

Владельцы домов навешали на свои дома иллюминацию и гирлянды. Посмотрев в сторону дороги, я заметила, что по дороге не едут машины, более того – там ходят люди, женщины с детскими колясками. Пешком минут двадцать пять шла, когда увидела пруд. Я хочу вам его описать. Это маленький водоём диаметром, может, 1 км, не больше, но совсем не идеальной круглой формы, а слегка вытянутый. Весь берег пруда был зелёным, всё было в кустах и деревьях, в противоположной стороне от меня росли каллы, представляете – каллы, они же растут в болотистых местах. По левую сторону, примерно метрах в ста от меня, росли камыши. Но самое весёлое было вокруг пруда. Организаторы изрядно потрудились, чтобы увеселить гостей. Там были детские и взрослые аттракционы. Колесо обозрения с открытыми разноцветными кабинками. Карусель с лошадками, крутящаяся по земле, аттракцион с бешеными быком и лошадью. Мне этого было недостаточно, я хотела пройти дальше по правому берегу пруда, чтобы увидеть, что там ещё, но не смогла: меня остановило ограждение из металлической сетки. Но смотреть никто не запретит. Мой взор упал на тир в дальнем углу, рольставни были опущены, а слово «ТИР» было изображено имитацией следов от пуль.

Решено пойти на левый берег пруда. Вовсе не спешила делать свою работу, напрочь забыла о своей миссии.

У левого берега пруда открывалось уличное кафе. Молодая девушка так бережно распускала зонты, а вид меню на полстены кафе сильно возбудил мой желудок, и я захотела есть. Официантка Эльда принесла меню.

– Кухня ещё не открыта, вы пока выбирайте, позже приму у вас заказ.

Мне на стол положили яичницу с томатами черри и с беконом. Не хочу обидеть чувств моего читателя-вегетарианца, но когда ты в последний раз ел больше 14 часов назад – это самое то. С завтраком также подавали свежие булки хлеба и кружку кофе. Порадовал кофе: вы никогда не видели такие большие кружки, потому что чем глубже в страну, тем щедрее порции.

Позавтракав, я решила, что пора уже искать нужный мне адрес. Расплатилась и пошла дальше в том же направлении левого берега. Я достала телефон, чтобы взглянуть на карту города и вбить нужный мне адрес, но из-за яркого солнца экран не увидеть. Поблизости все деревья оттеняли на воду, солнце встает слева. Мне пришлось свернуть с пути за при-тротуарные карликовые кусты, которые так заботливо огибали всю прибрежную дорожку.

За кустами высокие кипарисы, села прямо на газон, стало так приятно от прохлады, идущей от земли, хоть и было ещё утро, но погода уже жаркая. Адрес, который я искала, был на другом конце городка, а точнее, прямо в противоположной стороне от того места, откуда я шла.

«Вот же глупость, нужно было в отеле смотреть адрес, потом сюда идти», – поругала себя вслух. Это было непрофессионально с моей стороны. Как показывал мой опыт, в поисках кого-либо лучше явиться до середины дня. Я же этот промежуток времени потрачу на дорогу.

Решение было волевое, я встала, твёрдо решив, что возьму такси и поеду, тогда, возможно, решив все дела с загадочным художником, я успею насладиться цветами в городе. Странно, но я так и не увидела ни одной цветочной композиции – так я себе представляла фестиваль цветов.

Не хотелось покидать тень от кипариса, и пару минут стояла не двигаясь. Так красиво переливались солнечные лучи на воде, что не хотелось отрывать взгляд, ну и выходить под солнце. Глаза скользили по пейзажу, казалось, на горизонте ни души, только вот я уже изучаю молодого человека лет двадцати, может, и больше. Он сидел у воды и смотрел в неё не двигаясь.

– Возьмите, приглашаем в девять вечера на шоу канатоходцев, – детский голос отвлёк моё внимание.

На буклете нарисованы канатоходцы, проходящие по канату между двух гор, – «Шоу канатоходцев над прудом Хацра». «Хацра – так называется местный пруд», – подумала я.

Обернулась обратно к молодому человеку на берегу пруда, там его уже не было. Я подошла к берегу. Ноги нырнули в траву, которую давно стригли. Мне захотелось снять босоножки, трава была очень мягкой. Босиком я сделала 3–4 шага, и вот уже как захотела сесть на траву, когда прозвучал молодой, неизвестный голос из-за спины.

– Здесь могут быть лягушки, будьте аккуратны, не задавите их.

Поскольку я уже почти села, от этих слов вскочила и встала в полный рост.

– Фу, – это был ужасный звук, изданный мной неосознанно и неоправданно, лягушки – чистые существа, и брезговать ими не нужно.

– Почему «фу», они же не грязные, – он снял кепку с головы и вытер лоб, его нестриженые волосы от жары прилипли к вискам. Он широко раскрыл глаза, ожидающе глядел на меня.

– Я испугалась, что задавлю и…

– И испачкаетесь лягушачьими кишками, – рассмеялся неизвестный парнишка, который минуту назад сидел и смотрел в воду прямо отсюда. – Я вам не запрещаю, просто предупреждаю, чтобы вы нечаянно не убили никого.

«Он что, представитель зелёных?» – подумала я.

Какое-то мгновение мы смотрели неловко друг на друга. Меня нервировала его на все пуговицы застёгнутая рубашка.

Парень был одет просто, его красная рубашка в клетку с короткими рукавами повидала жизнь. На груди выцветшая, ткань выдавала возраст одежды. Вместо брюк или шорт на нём были обрезанные джинсы по колено. Только кто носит сейчас мужские бриджи? У него были все конечности, он действительно красив, большие глаза… глаза, лоб, и я поняла, мимика мне всё подсказала. У парня было страдальческое лицо, как у голодной собаки.

Ощущение жалости к нему не покидало меня, отчего складывалось ощущение – неизвестно, так как внешне он не был похож на пропавшего человека. Да, плохо одет, стоит, слегка сгорбившись, – за что его жалеть? Возможно, тайна крылась в его глазах, мимике, подбородке. Смотрел с ожиданием чего-то, как будто в моих руках была его жизнь. Зажатая челюсть, его непережитая злость, подавленная сознанием. Сутулая осанка с чувством вины за что-то. За что? Ну и, конечно, его старая одежда говорила о бедности, сильной нужде, только одежда не всегда показатель состоятельности. Так я расшифровала своё нерасшифрованное мнение о незнакомце.

– Я, пожалуй, пойду, – молчание прервала я. Разговор не клеился, сидеть на траве уже невозможно, просто пригвоздил меня на месте.

Я достала телефон из заднего кармана, вбила адрес с жёлтого стикера, а он просто шёл за мной, ничего не говоря. Как мне на это реагировать? Возможно, нам по пути, только шёл он и смотрел на экран моего телефона с маршрутом. От входа в парк, обратно, в сторону моего отеля 8 кварталов, на светофоре направо, дальше смотреть маршрут не стала, на светофоре обновлю и посмотрю.

– Вы меня преследуете, да? – в полушутку обратилась к юноше.

– Нет, нам просто по пути, – ответ был серьёзней, чем я ждала.

Мы прошли выход, а он всё шёл, как попрошайки на улицах больших городов: не отстанут, пока не подашь копейку. Можно было бы полагать, что я ему приглянулась, вот решил познакомиться, однако я выгляжу на свой возраст, все тридцать лет. Ну и поведение его вовсе не наводит на такие мысли.

– Я Максимилиан, – не поднимая головы, не останавливаясь и без объяснений.

Земля содрогнулась, колени подкосились, и свинец надавил в висках. За доли секунды у меня перед глазами пробежал целый ряд картинок. Вот я сижу в кафе, мои мысли – «пора найти его», вот я вижу парнишку у пруда, вскакиваю, не успев усесться на травке, его лицо напротив, его лицо на чёрно-белой распечатанной бумаге, его лицо сейчас, точнее уже его спина. Он не встал, как я, он по инерции шёл дальше, а я не могла – это было нечто большее, чем совпадение. Я проезжаю сотни километров в поисках его, незнакомый город, и вот мой первый знакомый – тот самый, кого я ищу.

– А вас как зовут? – спросил, как задают обычный вопрос в обычной ситуации.

Мой мозг, проанализировав все возможные варианты развития событий, выдал мне такое решение. Это не мистика и не совпадение, ему просто сообщили, что его ищут, и вот он, случайно гуляя у пруда, увидел меня.

– Амелла. Ты знал о моём приезде и что я тебя ищу, – без церемонии перешла на «ты», – увидел одну гуляющую девушку, без рюкзаков и аппаратуры, понял, что я не журналист, также легко понять, что я не садовод. Также, может, тебе уже сообщили мои внешние данные, методом дедукции ты сам ко мне подошёл, поняв, что я не узнала тебя.

Он стоял и смотрел, как смотрят на идиотку. Это ввело меня в заблуждение, потому что моя теория – единственное объяснение.

– Но ты похожа на журналистку, ходишь без аппаратуры, легко понять, что ты не садовод и не турист, значит ты журналист. – Аргументы были приняты.

– Я не журналист, – выдохнула я. – Я приехала в поисках молодого художника по имени Максимилиан. – «Рассказать, какой долгий путь я прошла, добираясь до этого городка?» – спросила я себя, но говорить не стала, чтобы это не выглядело жалобой. – И вот ты сам ко мне подошёл. У вас много художников по имени Максимилиан проживают?

– Нет, я один. Только почему ты решила, что я тот самый?

Логичный вопрос, без ответа. Почему я так решила и отреагировала молниеносно? Всё вокруг Максимилиана было странным. И то, что увидела его у пруда, обратив внимание. Чем он привлёк моё внимание там, сидя и глядя в воду? Мне нужно подумать, при ходьбе лучше думается.

Я зашагала дальше, вместе продолжали идти, но неизвестно куда. Я нашла, кого искала? Куда идти дальше: может, к нему домой по адресу. Наверное, стоять и говорить лицом к лицу неловко.

– Значит, вы уже знаете, зачем я вас ищу? – вдруг я опять перешла на «вы», что-то в моей голове путается, и не могу решить, как обращаться к человеку моложе себя.

– Можно ко мне на «ты», – угадал мысли Максимилиан. – Это неважно, зачем меня ищут.

– Ну раз к тебе можно на «ты», то и ко мне можно на «ты», – захотелось быть ему равной. – В общем, мой заказ…

– А куда мы идём? – перебил вопросом до того, как я успела договорить.

– Я шла к тебе домой по адресу, как ты уже, наверно, заметил.

– Я тоже иду к себе, – прозвучал меланхоличный ответ.

– У тебя есть картина, точнее, вот что, – я достала телефон и показала на экране ту самую картину, поиски которой привели меня к нему, так как название мне было неизвестно, а номером из журнала не хотелось назвать. – Узнаёшь эту работу?

– Да, это моя работа.

– Как называется? Ты дал название своей работе? Как назвал свою работу? – вопросы посыпались, это был один вопрос в разных формах, у меня были ещё вопросы, но нужно было дождаться ответа на первый.

Я достала блокнот и карандаш для записи. Мы продолжали идти дальше по улице в направлении моего отеля или в направлении, которое мне задал навигатор. Куда идти – неважно, главное – сделать работу, получить ответы.

Странные оглядывания горожан меня не волновали, причины их взглядов были мне непонятны.

– Я не давал названия работам, иначе на них было бы написано. Все настоящие художники указывают инициалы и название картин. Ну, давай придумаем сейчас. – И он умолк, смотрел на брусчатый тротуар, взяв свой подбородок указательным и большим пальцем. – Пусть будет «На поводке».

– Что это значит, кто главный на холсте? Почему ты подчёркиваешь именно поводок, или суть, которую он передаёт?

– Я так себя чувствовал, когда рисовал, когда увидел всё это…

Продолжения не было.

– Здесь рядом кондитерская, пекут отменные пончики, тебе нужно попробовать, – предложение было как своей давней знакомой, слегка неуместно и неловко. Я не хотела его отпугивать и согласилась.

Мы обменялись парами любезных фраз о красоте города и перешли улицу на противоположную сторону. Дорога с круговым движением, то есть кольцевая часть, осталась слева от нас. Метрах в трёхстах от нас был мой отель. Мы повернули вправо, как и показывал навигатор. Вопрос о возможности побывать у него дома не стоял. «Возможно, меня там ждёт нечто более интересное, чем его работа „На коротком поводке“», – подумала я.

К нам навстречу шла пожилая пара, на вид семейная. Она выглядела счастливой.

– Так что кроется под «коротким поводком»? Кто этот мужчина? Это ты? Ты себя вложил в него? – в этот момент мы поравнялись с пожилой парой, они приостановились и посмотрели на меня как на явление, как если бы я внезапно появилась перед ними.

– Бедный ребёнок, – услышала я уже из-за спины, – такая молодая.

Мне показалось, что сказано было про Максимилиана, так как из нас двоих на бедного похож был он. Но до конца понять смысл всего я на тот момент не смогла.

– Как ты думаешь, кого жалела пара, которая прошла мимо?

– Тебя! – ответил Максимилиан.

Его ответ меня смутил, я посмотрела на себя, насколько это было возможно. Ведь чувство жалости вызвать я не могла, как мне казалось. Чтобы уйти от неловкости, возвращаюсь к его картине.

– Никаких разговоров об этой картине, сначала пончики, потом допрос, Амелла, – он свернул с тротуара налево и пошёл ко входу в кафе.

Заведение как из мультфильмов: розовые стены, голубой потолок и шахматный пол захватили меня в детский плен. Здесь, даже если у тебя диабет, волей-неволей съешь всё, что предложат. Напротив входа – стеклянная витрина высотой в человеческий рост со множеством десертных разнообразий. По обе стороны от этой витрины – прилавки с корзинами, набитыми пирогами, булочками, кексами и круассанами. Кухня, если можно так назвать место, где готовят мучные изделия, была открытой, прямо за прилавком готовили и пекли, и от этого стоял шум: работали холодильники, печки и машины для теста, вентиляция. А где-то – машина для замешивания теста. Шум был единственным минусом здесь. В заведении было почти пусто, диванчики и столы с разноцветными покрытиями пустовали, возможно, ещё было рано.

Это красочное место напомнило мне о забытом факте – все эти прекрасные цвета он не может увидеть, как я. Я захотела позже вернуться к особенности его зрения, но не сейчас.

– Закажи пончики с заварным ванильным кремом, – Максимилиан уже стоял у кассы, кассира не было.

– Мы готовы сделать заказ! – позвала я милую женщину с пухлыми щёчками в чепчике, она выкладывала новые булочки в корзины. Продавец обратила на нас внимание, посмотрела в нашу сторону. – Мы готовы сделать заказ, – повторила я. Она пристально посмотрела на меня, а потом окинула взглядом зал, приподняла плечи и, оставив своё занятие, подошла к нам. – Две порции ванильных пончиков…

… – С заварным ванильным кремом, – поправил меня мой спутник.

– С заварным ванильным кремом, – поправила себя, вступая в мир лишнего веса.

Кассир продолжала удивлённо смотреть, ища глазами кого-то вокруг меня.

– Две порции ПЗК с ванилью! – громко озвучила кассир и добавила: – Вы не выглядите на две порции, дорогая.

На экране кассового аппарата высветился счёт. Максимилиан уже сидел за столиком у окна. «Ясно, счёт оплачиваю я или мой заказчик, который берёт на себя все расходы».

Большие витражные окна из розового стекла придавали объём помещению. Максимилиан казался таким маленьким на их фоне.

– Не всё же мне, – я достала кошелёк, чтобы достать наличные, – одна мне, а вторая порция для моего друга, – и кивнула в сторону сидящего молодого парня, он наблюдал за нами без эмоций. Розовый свет стекла заливал его лицо.

Когда я достала деньги и отдавала кассиру, увидела вновь то самое выражение, кричащее: «Ты странная!». Да что с этими людьми? Я не понимала, в чём была странность: что я плачу или что много ем? Этим людям нужно научиться управлять эмоциями.

Почти сразу принесла женщина с кассы две тарелки пончиков.

– Спасибо, – имя на бейджике прочитать мне не удалось.

– Приятного аппетита, – положила обе тарелки напротив меня, как если бы Максимилиана не существовало за столом.

Я отодвинула вторую тарелку от себя к Максимилиану и сразу приступила к поеданию пончиков.

– Как давно или как рано ты стал рисовать? Интересен твой опыт работы с красками и с изображением на холсте, – мой рот был набит пончиками с вкуснейшей начинкой из заварного ванильного крема.

– Рисую я с 12 лет, раньше рисовал карандашами и углём, редко работал красками на холсте. В колледже стал больше и маслом рисовать, получалось неплохо.

– Расскажи обстоятельства, которыми ты вдохновился, взял кисть и написал?

– Слово «вдохновился» не хотел бы использовать. Возможно, впечатлился. Год назад я отметил эту сцену, сделал набросок, только завершил 17 декабря 2018 года.

– Угу, – жевала и кивала, не отрывая глаз от него, лицо заливал розовый свет от окна. – Подожди, не сходится. Год назад – 2019-й, а написал в 2018 году? У тебя обратный отсчёт в хронологии.

Однако он числа не исправил. Он был уверен в названных датах.

– А сейчас какой год?

– 2020-й.

– А, как же много времени прошло, – уткнулся подбородком в правое плечо и смотрел на улицу через розовое стекло. Его кадык приподнялся в горле. – Тогда, значит, не год назад.

Ещё одна странная и невыясненная деталь в пазле, возможно, он имел в виду, как в прошлом году увидел, сделал набросок, и в том же году, 2019, дорисовал.

– Ты получил оплату от галереи за продажу картины?

Я ждала ответа, чтобы тактично спросить о деньгах, которые он получил. Очевидно, галерея оставляет за собой часть суммы. Согласна, вопрос не самый приличный.

– Нет.

– Почему ты не забрал свои деньги, вырученные за продажу твоей картины?

– Они мне не нужны, картина для меня не имеет ценности.

– Кто изображён на картине? – ответ пришлось ждать долго.

– Моя собака, а про мужчину расскажу позже, – задумчивый ответ заставлял сомневаться, но не верить тоже не было оснований, только предчувствие.

– Почему картина такая серая, и на ней только один яркий цвет – в глазах человека? – мне не хотелось прямо спрашивать о дальтонизме.

– Я не различаю все цвета. Красный, синий, зелёный для меня серого цвета, коричневый близок к чёрному. Я знаю названия цветов, а их настоящий цвет не знаю. С серыми тонами комфортно работать, зачем брать другие цвета, если в твоей жизни их нет.

Мне больше не хотелось ничего спрашивать, после последнего вопроса хотелось дать перерыв. Время было уже полдвенадцатого, скоро полдень, дела шли хорошо, я поедала четвёртый пончик, а он не дотронулся ни до одного.

– Почему ты не ешь?

– Я уже ел, мы сюда часто ходили. Всегда брал самую большую порцию, – он поднял ладони вверх, изображая большую чашу, – они были красные. «Краски, наверное», – подумала я. – Мама приводила сюда, когда я был ребёнком. Тебе нравятся карусели? Я очень люблю карусели, – прозвучало так по-детски невинно, что я умилилась или почувствовала жалость, не понимая причину.

– Если только колесо обозрения.

Мне так захотелось вернуться обратно в парк у пруда, я так не хотела сидеть здесь, эти взгляды сотрудников меня доконали, смотрят как на сумасшедшую, не скрывая эмоций. Они продолжали наблюдать за нами.

Уплетая за обе щеки вторую половину предпоследнего пончика, я посмотрела по сторонам исподтишка. Три женщины средних лет по ту сторону прилавка, где готовились вкусные пончики, собрались и смотрели в нашу сторону. Одна стояла, скрестив руки на груди, и говорила тихо. Остальные кивали или качали головами. Я встала резко, уже без сил это терпеть: не город, а зрительный зал.

– Пойдём отсюда скорей, – мой рот всё ещё был забит, и речь была невнятна. Чтобы донести мои слова до адресата, я позвала его рукой, махнув в сторону выхода. – Хватит на нас пялиться, – закричала я невнятно на весь пустой зал.

Лицо Максимилиана исказилось от неожиданности, он не очень хотел уходить, но встал с дивана. А наши неугомонные зрители даже не удосужились разбежаться как тараканы на свету, а наоборот, ещё внимательнее всматривались с жалостью на лицах.

Первой вышла я, широко распахнув дверь, чтобы она захлопнулась, когда вернётся на своё место, но дверь не хлопнула из-за доводчиков, и мягко вернулась на место. Он шёл за мной и всматривался в лицо, я дожевала остаток пончика.

– Почему они так уставились на меня?

Ответа не было.

– Я знаю другую дорогу к пруду. Видишь лесной парк?

Парк был через дорогу по направлению к Хацра, откуда мы шли.

Мы стояли шагах в десяти от входа в кафе, откуда вышли, я была спиной ко входу, а он лицом. Мимо нас прошли подростки ко входу в кафе. Когда дверь открылась, блик солнца на стекле зайчиком пробежал по всем поверхностям, в том числе и по лицу Максимилиана, забликовав его чёрные, как уголь, глаза. Холодок по коже: глаза были холодные, как у мёртвого. Хотя откуда нам знать, какие глаза у мёртвого: кто им под веки заглядывает?

Он меня провёл дальше по направлению к лесному парку, в целях попасть на веселье у Хацра.

– Как ты пишешь, не различая цвета?

– Мне не нужно видеть цвета, чтобы переносить образы на холст. Когда ты смотришь кино, разве цвет влияет на смысл или идею?

– Конечно, влияет! В фильмах могут быть цвета, важные для сюжета, например улики в детективах – определённого цвета, который должен видеть зритель. Или…

– Не важно. Память человека, запоминая события, не показывает цвета. Цветовая гамма не важна – важно передать идею, смысл, – его голос похрипывал, лицо стало багровым, а кадык поднимался вверх и вниз.

– Как не важны, если твоя работа «На поводке» обретает яркость и особенность с бликами в глазах человека? Без красной краски ты бы не мог передать смысл.

Молчание в ответ. Я улавливала спутанность мыслей Максимилиана. Местами он мог себе противоречить. Вначале он был холоден к своей же работе, сказав, что не вкладывал ничего в работу, – потом говорит про идеи.

– Расскажи мне смысл этой работы, я вижу, что ты в неё что-то вложил, расскажи сейчас, не уноси с собой тайну, чтобы потом не пришлось гадать.

– Описание этой картины у меня в комнате, дома. Так будет детальнее и интереснее. Я обещаю показать тебе. Записи лежат под тумбой у моей кровати, дома.

Попасть к нему домой было бы большой удачей, можно заснять на телефон детали из его жизни. Я не стала требовать устного рассказа, иначе тема закроется, и я могу потерять шанс посетить его комнату, прочитать тетрадь, о которой он говорит.

Перешли дорогу в сторону лесного парка. Шли мы по тропинке, вокруг ухоженно. Плотно посаженные кипарисы, ели, сосны придавали природную дикость, а симметричная посадка деревьев говорила о причастности человека к созданию этого парка. Беседки окрашены в белый цвет, в одну из таких мы вошли, и там лежала стопка газет с разными выпусками. Мы посидели, отдохнули в прохладе. Я взяла одну газету, потом вторую, некоторые были совсем старые:

«МЭР ГОРОДА ОТКРЫЛ НОВЫЙ КОРПУС ДЛЯ ДОМА ПРЕСТАРЕЛЫХ», «СТАРЕЙШАЯ ЖИТЕЛЬНИЦА УРМИЯ ДАЛА ИНТЕРВЬЮ СМИ И РАССКАЗАЛА ОБ ИСТОРИИ ФЕСТИВАЛЯ ЦВЕТОВ», «ЦЕРКОВНЫЙ ХОР ГОРОДА ВЫСТУПИТ НА ОТКРЫТИИ ЧЕМПИОНАТА ПО ФУТБОЛУ», «ТЕЛО МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА НАШЛИ В ГОРОДСКОМ ПРУДУ, это местный художник, бывший студент художественного колледжа». Дальше читать уже было сложно, кровь хлынула к голове, и потемнело в глазах. «…У художника тонкая душа, нереализованные амбиции привели к суициду…», «…официальная версия властей – суицид». Пока я пробегала глазами первую полосу местной газеты прошлогоднего выпуска, так забылась, что перестала слышать собеседника.

– Если поспешим, успеем до начала очереди, иначе мест не будет, – он держал меня за плечо и говорил громче, чем обычно. К газетам и статьям не проявлял интереса.

– Да, пошли! – я спустилась по ступенькам и оглянулась назад. На скамейке лежала недочитанная газета, она меня звала дочитать. – Ужасная история с утонувшим парнем, ты его знал? Зачем он утопился, были подозрения?

– Да, знал. Он не утопился, Амелла, его утопили.

Когда, обращаясь к тебе, используют твоё имя, довод звучит убедительно. Называя тебя по имени, собеседник подчёркивает твою важность.

– Кто, кто мог такое сделать, что он такого сделал, что заслужил смерть?

– Убийца уже наказан. – Я не хотела повторять свой вопрос, мне казалось, ему нужно выговориться. – Он растлил этого парня, с детства его насиловал и унижал. Нам сюда, – и повёл он меня на звук воды. Лицо его помрачнело, возможно, они были близки. Только судьба погибшего меня не должна была волновать, это не моя работа.

По долгу службы я часто слышу личные драмы, истории, трагедии, редко, когда счастливые события – никто о радостях не вспоминает, с незнакомцем хочется говорить о горести, о которой не со всеми можешь поделиться. Ещё одной трагедией наполнять свою память не хотелось.

Островок водопада, построенный из речных камней, падал с высоты полутора метров на деревянное колесо и крутил его силой воды. Вода стекала вниз по небольшим камням и собиралась в бассейне. В этом же бассейне под водопадом не спеша плавали восемь жёлтых рыб: большие и маленькие.

– Теперь твоя очередь рассказать о себе, – вдруг заявил Максимилиан, не ответивший мне ни на один вопрос развёрнуто и ясно.

– Что, моя очередь? – требование было странным, так как не он меня разыскивал. Зачем ему информация обо мне? Никто никогда не интересовался мной за всё это время. – Ты ведь сам не дал ни одного внятного ответа, мне любопытно о тебе и о твоём творчестве узнать максимум, но ты увиливаешь.

– Я обещал, всё в тетради написано. Я даю тебе обещание, всё узнаешь, – хрустнув косточками пальцев, сказал он. – Почему ты выбрала эту профессию?

– Я интересовалась журналистикой, но по пути к журналам и газетам увлеклась искусством. Мой папа коллекционировал картины молодых художников в надежде озолотиться к старости. Он сам является дипломированным искусствоведом. Если я журналист по специальности и не обучалась этому целенаправленно, то он много учебных лет посвятил искусству и учился до последних дней жизни.

В двадцать лет пошла работать в музей искусств ради небольших денег, так как мой отец был в этом бизнесе, сложностей не возникло. Но всё поменялось, когда на последнем курсе, готовясь к выпускным экзаменам, поняла, что не хочу заниматься журналистикой совсем. Это так субъективно, ты не можешь дать холодную оценку поступкам убийцы, насильника, террориста. Ты всегда будешь на чьей-то стороне. Журналист должен быть нейтральным, но как – если ты переполнен сочувствием к жертве? Ты видишь лишь одну сторону, тебе близки мотивы, общечеловеческие нормы лишают бесстрастия.

Я сдала экзамены с худшими оценками, которые могла получить, получила диплом, чтобы не расстроить родителей, и на следующий день пошла работать в музей, а через полгода стала заниматься тем, что сейчас делаю профессионально.

Слушал меня Максимилиан молча, внимательно, не перебивая вопросами.

Глава VII

Высокие деревья заслоняли небо, было и так ясно: время перевалило за полдень. Поскольку моё утро началось вчера утром, а не сегодня, для меня все два дня были одним длинным днём, который казался вечным, без конца. Усталости пока не чувствовала, так как дни были насыщены событиями и эмоционально разнообразны. Как это часто бывает у рассеянных людей, мои мысли в фоновом режиме переключались на не очень, как казалось, важные моменты из прошлого. В мыслях появилась сцена у кассы автовокзала, где мужчина хотел купить билет на автобус. Потом сцена уже в автобусе. Потом наша поездка в автобусе. Почему его лицо возникло в моей памяти в не подходящем для этого месте – неизвестно.

– У тебя есть парень или муж, дети? – неожиданно спросил мой найденный талант.

– Нет мужа, нет парня. У меня растёт сын, ему шесть лет.

Мне от своего ответа стало грустно: социальные рамки и стереотипы меня не покидали никогда. Так хотелось сказать: «Да, я счастлива в браке, у меня растёт сын, он очень любим нами», – только о браке сказать нечего, так как отец моего сына счастлив в другом браке.

«А ты?» – хотела спросить я, но он опередил мой вопрос.

– А если бы тебе сказали, что ты никогда не выйдешь замуж, у тебя не будет парня, любимого человека, как бы ты отнеслась к такому раскладу жизни?

Вопрос был больным, не скрою. Мне очень сильно хотелось полноценную семью, чтобы мой сын знал отцовскую любовь, чтобы мне не нужно было придумывать мальчику истории, где его папа сейчас. Оправдываться за походы на свидания с мужчинами, за моё испорченное настроение после этих свиданий. Поэтому его вопрос наступил на мою хромую ногу; чего бы я не хотела – чтобы это было предсказанием. Я развернулась к нему лицом напротив, загородив ему дорогу.

– Если честно, звучит жутко. Не иметь отношений как синоним одиночества. – В эту секунду взвешенного ответа я не нашла. Я хотела взять время и подумать.

– Синоним одиночества? – он сделал одной ногой шаг назад, а другую оставил на месте и всем корпусом наклонился немножко назад. Руки остались по швам. Так он был полубоком от меня. Такой метод используют консультанты в магазинах и вообще любые люди, которые не любят, когда нарушают их личную зону. Так ты остаёшься на вытянутой ноге. Поняла, что слишком близко подошла к нему. От него пахло церковью.

– В таком случае я была бы несчастна некоторое время, потом вспомнила бы, что наша жизнь в наших руках и судьбы нет, успокоилась бы и искала бы любовь дальше. – Я развела руками и ещё на шаг отошла. – Без партнёра по жизни можно жить, без романтической любви жизнь не ломается, в жизни есть любовь, без которой намного сложнее продолжать жить, например родительская.

Максимилиан поставил ноги в ряд и не держал больше дистанцию. От моего ответа пробежала тень на его лице. И мне не важно было почему.

– А у тебя есть девушка? – я постаралась вложить максимум безразличия в этот вопрос, но вышло наоборот. Получилось слишком много мимики, и голос запищал, и я закашляла. В общем, вышло так, что мне лично интересно, свободен он или нет. Хотя было всё не так, как могло показаться, Максимилиан слишком уж молод для меня. Я шла впереди, не оборачиваясь, чтобы не накалять своё положение.

– А у меня нет девушки, и никогда не было, – немножко подождав, добавил: – И никогда не было. Я никогда не знал женской любви. Ты удивлена?

Да, я была удивлена и рада, что моего лица не видно.

– Ты этим огорчён?

– Не знаю, возможно. – За этими словами последовал вздох, я обернулась: он шёл с опущенной головой. Теперь чувство жалости к парню было объяснимо мне.

Ему на вид 20–22. Точно была причина, почему он не был с женщиной, он казался здоровым, хотя манера речи, некоторые повадки наводили на мысли о нетрадиционной ориентации, только его ответ: «Не знаю, возможно» – противоречил моим догадкам. Я не захотела спросить, почему не было девушки, мне не хотелось знать причину. Вдруг травма детства, или он дал обет, может, попал в секту. Мне не хотелось знать о его проблемах. Безразличие друг к другу бывает дорогим ценою, так и шла, изучая землю, не подняв даже головы.

Если ребёнка любили и продолжают любить, во взрослом возрасте он будет знать, как давать любовь, какая любовь – здоровая, какая – нездоровая. Но если не давали любви – ему нечего давать. Твой внешний мир – это отражение внутреннего.

* * *

Мы приближались к шуму ярмарки, я подняла голову и увидела проблески воды сквозь густые деревья.

– Ты можешь мне рассказать, если хочешь, что с тобой произошло. Может, я помогу, есть масса специалистов, которые могут решить такие проблемы…

– …Бежи-им. Аттракционы.

Меня порадовало отсутствие ответа или любой реакции, на тот момент мне не хотелось ему помогать, выслушивать. Вероятно, я лицемерила, захотела проявить внимание. Такое желание у меня появится позже.

– Ещё только за полдень, никого не будет. – Неспешным шагом пошла за ним.

Людей было немного. Остановилась, оценила длину очереди и пошла за молодым художником.

Перед нами были и подруги парами, и друзья, и романтические пары, также родители с детьми, дети со старшими братьями и сёстрами. Стояли мы в очереди на колесо обозрения. Вход был бесплатным. День был прозрачным, ярким, было жарко, дул приятный ветер, и жара рассеивалась в воздухе на определённые мгновения. Контролёр стоял у прохода к колесу, считал количество проходящих людей. Колесо продолжало крутиться и набирать в свои пустые сиденья новых людей. Пришла и наша очередь, мы быстро зашагали к голубой кабинке. Сели и вместе опустили металлический поручень. Сиденье медленно поднималось вверх, и виды открывались всё круче. Этот город открылся с новой стороны. Пруд у парка как маленькое зеркальце, затерянное в траве, если бы я была гигантом. Маленькие люди у мольбертов рисовали на противоположной стороне от самого колеса. Их я не видела с земли.

– Скоро всё разберут и ничего не останется.

Наш художник смотрел вверх, в небо, его вид прервал мои мысли, что там внизу. И я посмотрела вверх: на небе ни облачка, золотой диск как одноглазый волшебник, белый след от самолёта как шрам на чистом небе.

– Вот бы мне оказаться в этом самолёте, – мечтательно сказал Максимилиан.

– А что тебе мешает? Купи билет и окажешься там.

– Если бы это было так просто.

– Скорее всего, твою картину продадут, возможно, и дороже, чем хочет нынешний владелец, тогда станешь востребован. Рисуй ещё, у тебя есть стиль, оригинальность, только не забывай подписывать их.

Ответ мой прозвучал очень материалистичным, так, если бы, кроме денег, больше преград улететь на самолёте нет. Как же страхи, цепи, перемены?

– Рисовать! – его лицо стало мечтательным, как у ребёнка, поедавшего нечто очень вкусное. – Через несколько дней ты уедешь, и я покину эти места.

Изучая выражение его лица, я обрела спокойствие, мои тревоги и жалость к нему прекратились, он выглядел спокойным. Десять минут назад он мне показался роковым ребёнком с тяжёлой судьбой, а сейчас – мечтателем. Мне стало легче в душе, будто часть груза упала с плеч. Никто меня не обременял заботиться и спасать этого парня, никто не просил. Откуда чувство долга, я не понимала. Что-то тяжёлое моментом пролетало над этим парнем, что – не понятно. Мне казалось, обстоятельства принуждают меня что-то сделать для него, но я противилась самой себе, уверяя, что незачем себя загружать чужими проблемами. И в эту секунду, когда он казался спокойным, я сняла с себя этот «долг». В этот момент мы были на самой макушке колеса и города тоже. На горизонте не виднелись высотные дома, башни, кроме телефонных сотовых вышек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.