Нина Гайкова
Родом из Святой Руси

Вступление.

Повесть посвящается всем жертвам безбожной власти,

от веры, от совести не отрекшимся.

Наверное, всё здесь написанное – некий итог, который каждый в жизни подводит сам. А ещё – попытка соединить, «пересечь» русские судьбы. Многое, из того, о чём здесь рассказано, взято из жизни – и, поверьте, прежде всего то, что кажется самым невероятным, невозможным, особенно в начале повести. Жизнь может «придумать» такое, что никакой человеческой фантазии не под силу.

Всё в повести рассказанное – это попытка представить в конкретных образах нашу многострадальную историю, особенно трагедию многолетнего безбожия, которое, к великой скорби, стало для кого-то «генетическим».

И, конечно, самое главное – показать величие духа тех, кто не отрёкся от веры, от «ошельмованных» безбожной властью близких – а такие люди, к счастью, были – и было их немало! Не отрёкся во времена чудовищного лихолетья, когда «иудин грех» стал для многих нормой существования. Для многих, но не всех – иначе никогда бы не возродиться Церкви, никогда бы не возродиться России.

Конечно, многое показано, скорее, символически, так никто и не ставил цели отражать житейские подробности. Главное то, о чём сказано выше. То, что главные герои всегда старались жить «по законам» Высшей Нравственности, а не «показной» морали.

И потому все положительные образы собирательные, вернее, даже – «соборные».

Начинается повествование с 1993 года, а завершается 2018. В целом же охватывает оно больше века – но увидеть это несложно. Потому и «пересекаются» пути вымышленных героев с героями реальными – с теми, перед которыми можно и должно преклониться!

В повести много имён – но только у героев положительных. Те же, которые от совести отреклись, не названы никак. Ведь имя, в Святом Крещении наречённое, – связь с Миром Духовным. А потому большинство имён дано не для запоминания, кроме имён самых главных героев, конечно, а именно ради этой связи с Духовным Миром.

И ещё: нашу русскую душу ни один жанр «вместить» не может – потому в нашей литературе жанры и роды нередко «перемешиваются». Оттого и названо всё описанное не просто повестью, а именно «русской» повестью. Не роман же в самом деле – а эпилог просто необходим.

И, конечно, в жизни многострадальной Родины нашей так много всего соединилось, пересеклось», «переплелось», что ни в какой книге не расскажешь!

Итак, представляю на суд.

Часть первая. Род захудалый.

Глава первая. Беспросветная тьма нелюбви.

Аркадию не везло с детства – можно сказать, с самого рождения. По крайней мере, сколько себя помнил. В семье любовь, как говорят в народе, и не «ночевала». В доме давно воцарился мрак «нелюбви», в котором всё доброе, светлое, радостное мгновенно растворялось, угасало, умирало, едва переступив порог.

Цветы на окнах увядали, прожив несколько дней – иногда несколько недель – но не больше. Один раз за много лет собаку завели, которую Аркадий очень любил, потому что хоть кто-то в доме умел любить и радоваться жизни. Членом семьи считал! Да только однажды, вернувшись из трёхдневной поездки, привычного радостного лая Аркадий не услышал. И навстречу никто не выбежал… Отец сказал, что убежала любимица сына во время прогулки – и найти её не смогли. Да только Аркадию не верилось. Сами, наверное, и постарались, чтобы «найти её не смогли»! Просто избавились от лишних хлопот – потому что любить, заботиться, отдавать душевные силы, не ожидая выгоды, – такие понятия в сознании родителей, особенно отца, явно, «не помещались». Бывает, что у человека совершенно отсутствуют способности к живописи или математике. А у этих не было никаких «задатков» доброты. Отца даже чужие собаки «ненавидели». Безгрешных созданий не обмануть! …

С исчезновением собаки угас последний лучик любви и радости – остался только беспросветный мрак ненависти – а уйти некуда…

А мать!!! И сейчас, и раньше она словно «отыгрывалась» на сыне за то, что лет до шести много болел – и потому пришлось ей оставить перспективную работу. Непонятно только, чем же он виноват, что болел?! Специально что ли, на зло?! Другие матери для детей не меньше делали – да со свету их за это не сживают…

Что же касается отца, то Аркадий никогда не мог понять, зачем тот вообще женился! Понять, зачем ему сын! Ещё же было совершенно непонятным, непостижимым, зачем эти двое столько лет вместе в созданном ими же «аду»! Ведь и родителями-то стали не в восемнадцать – по глупости, а в двадцать семь! Эти мучительные, неразрешимые «зачем» постоянно преследовали Аркадия…

Когда читаешь «Войну и мир», не может не вызывать недоумения, не возмущать, что у графини Ростовой старшая Вера была «нелюбимой дочерью»! Да разве вообще- «по природе» возможно не любить своих детей, сколько бы их ни было?!

И уж тем более, как «нелюбимым» ребёнком может быть единственный?! Оказывается, может – и вот живой тому пример! В безблагодатных душах нет места любви – это уже ясно. Ну так и жили бы без детей, упиваясь своей злобой, ненавистью и гордыней!…

Уже будучи взрослым, произнёс с болью Аркадий, разговорившись с одной из сотрудниц: «Да лучше никакого отца не надо, чем такого!». Хоть и пьяницей отец не был, и вроде бы не гулял. Да только сына за человека не считал – троечник, неумеха, недотёпа, невезучий и т.п. А обмануть сына – договориться и не сделать – было словно само собою разумеющимся…

И вообще, то, что все кругом плохие, что доверять никому нельзя, что каждый только свою выгоду ищет, Аркадий слышал, кажется, с тех пор, как начал понимать суть родительских «бесед».

Никого из родных ни отца, ни матери Аркадий почти не помнил – родители их тоже никогда не «жаловали» – всех, без исключения. Давно со всеми перессорились – а из-за чего, наверное, уж и сами не помнили. Злоба и обида на весь мир, непомерная гордыня, казалось, были для родителей естественным состоянием – другого они просто не знали. (А чем гордились, до сих пор непонятно). И друзей никаких давно уже не было. А, может быть, не было никогда. Видеть родители Аркадия никого не хотели, чтобы душевные силы не тратить, которых, к тому же, и не было. Перессорились со всеми глупо, пошло, из-за каких-то нестоящих мелочей. Впрочем, когда никем и ничем, кроме вещей, не дорожишь, когда в душе пусто, когда нет желания любить и заботиться, причина, вернее, – повод найтись не замедлит. Про таких, как эти двое, только и можно сказать, что – безблагодатные!…

Аркадий и на киномеханика учиться пошёл по настоянию матери – по её «стопам». А чего сам хотел, так, наверное, и не понял – во мраке «нелюбви», неуважения таланты не расцветают. Да и кого станет интересовать мнение нелюбимого «отпрыска»?!

И ещё: ни сам Аркадий, ни те немногие, что вынуждены были общаться с его родителями, не могли понять, откуда такая злоба, такая ненависть ко всем и ко всему, что рядом; откуда такое самодовольство; откуда такое желание унижать…

Но училище всё же, хоть и не без проблем, «нелюбимый» сын закончил и стал работать, мало задумываясь о том, что дальше…

Как ни странно, Аркадий таким же безблагодатным не был. Нередко душа стремилась к чему-то светлому, к пониманию смысла жизни. Было у него и желание помогать – хоть кому-то. Скорее, как-то неосознанно, эмоционально. Нередко тянуло к хорошим людям – таким, как, например, та сотрудница, которой однажды душу излил. И дружить хотел – только настоящих друзей найти не получалось – во многом, конечно, из-за родителей.

Не умел, наверное, дружить – научиться не от кого было. А уж найти любовь…

Однажды в гости приехала соседка по даче, с которой просто дружил, которую родители, конечно же, знали. А после её ухода услышал от матери, что такие посещения крайне не желательны! Почему?! Никому непонятно…

А после, когда было уже под тридцать, появилась девятнадцатилетняя Алёна, с которой хотел Аркадий свою жизнь связать. Познакомились случайно около Музея Древнерусского Искусства, носящего имя Святого Иконописца, создавшего зримый Образ Пресвятой Троицы. Аркадий в Музей не собирался – но послушно пошёл за этой удивительной девушкой…

Алёна – Алёна Дмитриевна – как в «Песне о купце Калашникове» даже внешне походила на свою знаменитую литературную «тёзку». А ещё была Алёна очень похожа на бабушку – мамину маму – красавицу Марину Николаевну – сестру милосердия. Словно молодой портрет её «срисовала». О бабушке Марине Николаевне разговор впереди. Эта удивительная, достойная преклонения женщина сыграла очень важную роль и в жизни Алёны, и в жизни всей большой семьи, с которой мы познакомимся позже …

Алёна – настоящая русская красавица, студентка-отличница, мечтающая посвятить свой «живописный» талант реставрации икон, любящая литературу и музыку. И очень добрый человек. Все удивлялись выбору Алёны – ведь поклонники всегда были – и более достойные.

Глава вторая. Истинная Красота.

И сама Алёна, и вся её семья заслуживают, чтобы рассказать о них подробнее. А потому пока оставим безрадостную картину человеческого бытия в доме родителей Аркадия и посмотрим на иную. Слава Богу, такие есть.

Сердобольная девочка Алёна не раз подбирала и приносила домой попавших в беду котят. И умные, добрые родители никогда не говорили дочке убивающей душу ребёнка фразы: «Уноси, откуда принесла». Иногда пристраивали несчастных в добрые руки, кого-то оставляли в своём доме. Один раз принесла Алёна сразу двух – одного оставили – другого отдали лучшей подруге. В доме всегда было две кошки – иногда даже три. Первый этаж – потому больших проблем не было. Жили «братья наши меньшие», конечно, и в семье старшего брата, и в семье старшей сестры – о них тоже несколько позже – и у всех, с кем Алёна была знакома. (Искренне полагаю, что «людей», подобных родителям мальчика из повести «Белый Бим, Чёрное ухо», обрекших на смерть собаку, которая тогда только чудом спаслась… «Людей», подобных убившему котёнка «папаше» из фильма Сергея Образцова «Кому нужен этот Васька?»… «Людей», подобных пожелавшему затравить мишку Сганареля собаками барину из рождественской истории Н.С.Лескова «Зверь»… Должно априори хотя бы ограничивать в родительских правах, чтобы детей своих уродами не сделали)…

Как было уже сказано, училась Алёна на художника и мечтала спасать от разрушающего забвения русские святыни. И потому невозможно не сказать об удивительных рисунках девочки! Были они не только талантливыми и не по возрасту глубокими. В каждом из них словно «светилась» душа – и было оттого каждое творение преисполнено добра и радости. Цветущий сад, в котором поют разноцветные птицы. Высокое небо с «живыми», как на Иконе Успения, облаками. Или спасение кого-то из беды. А иногда какие-то фантастические животные – очень красивые и обязательно добрые! А потом и удивительно одухотворённые лица людей, напоминающие иконописные лики.

Нередко, будучи уже старшеклассницей, а потом и студенткой, ездила Алёна с друзьями в детские дома, стараясь принести обездоленным хоть лучик радости. И рисовала для детей, и обучала тех, кто пожелает. Даже целую композицию в игровой комнате создали. И для племянников своих сказки сочиняла, сопровождая рисунками…

В те годы, когда встретилась Алёна с Аркадием, многие после десятилетий атеистического бреда, атеистического «ада» стали разными путями приходить, вернее, – «возвращаться» к Богу, искать забытую дорогу к Храму.

Искали дорогу и юная Алёна, и вся семья её. Хотя, по сравнению с большинством, были они к дороге этой гораздо ближе. Богатыми не были, но никогда от чужой беды не отворачивались, стараясь помочь по мере сил. Были в семье Почётные Доноры – и Москвы, и России. И восемнадцатилетняя Алёна, когда объявили День донора в училище, самая первая пошла – а за ней и другие. И потом ещё сдавала для детского онкоцентра …

Однажды, почти случайно, прочитала девушка строки, которые навсегда запали ей в душу:

Талант без Бога у себя в плену.

Он словно цепи на груди острожной.

С ним хорошо нырять, идти ко дну,

Ну а взлететь – взлететь, увы, не можно.

Имя автора узнала позже – Иеромонах Роман. Теперь знают его, наверное, даже те, которые и в храм почти не ходят, – а в то время только начинали узнавать.

Именно тогда и укрепилась юная Алёна в своём желании посвятить жизнь возрождению святынь. Словно обещание дала…

А вскоре – в самый, наверное, страшный «постперестроечный» год была в Москве грандиозная выставка, посвящённая Преподобному Сергию – шестисотлетию со дня его преставления. Порою кажется, что молитва к Преподобному, возносимая тысячами, миллионами уст, удержала тогда Россию на краю пропасти, на последнем «уступе». Только не «кажется», а так и есть!

Почему мы вспомнили сейчас об этом судьбоносном событии? А потому, что нескольким лучшим студентам – будущим художникам дарована была великая милость – на выставку эту труды свои представить. И среди «избранных» была восемнадцатилетняя Алёна – самая младшая из участников – за её удивительные работы…

Думаю, понятно, что в семье Алёны никогда не было никаких ярых богоборцев. И храмы всегда любили за их неземную красоту. И ходили в храм, хоть, может быть,

непостоянно, но ещё до того времени, которое после назовут Вторым Крещением Руси.

И Алёна, конечно, любила. И изображать святыни на холсте или бумаге тоже очень любила. А «полное возвращение» к вере для этой семьи походило на то, как возвращаются из дебрей, из зарослей, из болот на ненадолго потерянную в тумане дорогу недалеко с неё ушедшие. Ушедшие нечаянно, не специально! Крещёными были все…

Сама же Алёна была поздним – третьим ребёнком – мы уже упомянули вскользь старших брата и сестру. Итак, брат Артём был старше на четырнадцать лет – в детстве и юности разница огромная! Был он адвокатом для «бедных». Нет, конечно, не жила в нищете семья его, но и баснословных гонораров, как многие его коллеги «по цеху», Артём не имел. Совесть не позволяла «торговать» правосудием и «спасать» в зависимости от размера «кошелька».

Ещё в детстве услышала Алёна от брата, что есть профессии, в которых непорядочность особенно недопустима, – учитель, врач, юрист и военный. Теперь можно сказать и «языком духовным»: учить, лечить, судить и воевать без Бога невозможно, чтобы душе не навредить. Артём и его супруга Даша – учитель литературы Дарья Михайловна об этом всегда помнили и не допускали в свою жизнь лжи и фальши. Так и детей – Ивана и Прасковью воспитывали. Имя девочки многих удивляло, хоть и начинали мы тогда уже постепенно возвращаться к корням своим. Удивляло, конечно, по-хорошему. А имя это хранило светлую память. О ком? Тоже узнаем позже…

Ваня, хоть и учился ещё в третьем классе, во всём старался походить на отца и о четырёхлетней сестрёнке заботился, даже из детского сада забирал. Доверяли ему. И маленькая Прасковья – Поля, как называли её дома, брата слушалась почти как маму с папой.

«Ваш сын – уже личность», – говорили учителя родителем девятилетнего Вани…

Кажется, никто уж и помнил, что Даша ушла от первого мужа с двухлетним Ваней, не простив измены. И настоящим Ваниным отцом стал Артём…

За несколько лет до встречи с Дашей Артём, окончив институт, женился, но вскоре супруги развелись – жена от нерождённого ребёнка избавилась – причём, избавилась тайно. «Надо для себя пожить», – заявила она ошарашенному этой «новостью», убитому горем мужу. Артём «жить для себя» – тем более, ценою загубленной жизни младенца, не хотел и предательства не простил. Он вообще не понимал, как можно продолжать жить под одной крышей, будучи связанными кровью невинной жертвы. После развода с бывшей женой никогда он больше не виделся. А потом встретил Дашу и как сына принял Ваню. К тому же, Ване было столько же лет, сколько было бы тому – загубленному первой женой младенцу…

Был всегда Артём примером, защитником и для младших сестёр – Алёны и Ани, когда росли. Да и потом тоже… Как же удивились девочки, узнав однажды, что у Артёма, оказывается, другое отчество! Их мама с редким, прекрасным именем Евфросиния – Евфросиния Александровна, ушла от мужа, не простив равнодушия, небрежного отношения к ребёнку, к семье как таковой. Артёма она родила через несколько дней после получения диплома (с отличием) Математического факультета МГУ. Только у мужа радости ни по поводу отличных успехов жены, ни по поводу рождения сына почему-то не наблюдалось. И вообще с появлением младенца семья стала для него «обузой» – потому что поступаться своими интересами, разделять невольные тяготы забот о новорождённом «новоиспечённый папаша» готов, явно, не был. Наверное, таким жениться вообще незачем. (Кстати, семью он больше не создал. Всю жизнь вступая в ничего не обязывающие, кратковременные связи, спился и умер в одиночестве через несколько дней после пятидесятилетия). А родители его? Т.н. «бабушке» и «дедушке» внук был тоже не в радость, потому что уж очень походил лицом на маму невестки – бабушку Марину… Нормальному человеку понять это невозможно! …

Да не нужны они – такие, которые любят лишь своё «отражение»!

И разве девочки, обо всём узнав, перестали считать Артёма старшим братом и защитником?! Что за глупый, праздный, никому не нужный вопрос?! Преподаватель военной академии Дмитрий Иванович – отец Алёны и Ани воспитывал Артёма с полутора лет – и всем говорил, что у него трое детей…

До встречи с Евфросинией Александровной был выпускник юрфака Дмитрий женат – сразу после получения диплома женился – да только брак оказался «непродолжительным». Дмитрий Иванович хотел детей – и вот через год – оттого, видимо, что уж деваться было некуда, супруга кое – что ему «поведала».

До Дмитрия Ивановича встречалась она с одним – весёлым, красивым – такой бурный роман был! Только, как потом оказалось, был этот весёлый красавец крайне легкомысленным и безответственным. Когда сказала она, что ждёт ребёнка, то заявил «избранник», что «не ко времени» и что «быть отцом он пока не готов». От ребёнка «избавились». (Именно так – ведь грех-то на обоих). А потом, как часто бывает, отнял Господь дар материнства…

Как ни странно, Дмитрий Иванович готов был простить… Многим, наверное, сразу же невольно вспоминается старый, добрый фильм «Евдокия». Да только в жизни финал был другим – супруга оказалась совсем не «Евдокией»…

Когда сказал Дмитрий Иванович, что раз уж такое случилось, надо усыновить ребёнка… наслушался он от супруги, что в детских домах «одни уроды» – «один генетический мусор» и что им и «вдвоём неплохо»! …

Молодой супруг ни с одним из подобных «утверждений» согласен не был. И ещё: «Почему же тогда она от «генетически нормального» избавилась?! О каких «благородных корнях» детоубийцы может вообще идти речь?!» … С этими словами вышел Дмитрий Иванович, хлопнув дверью, – и больше не возвращался. Ради чего жить вместе с таким человеком?! Что их теперь соединяет?! Он сразу же подал на развод. С бывшей супругой больше никогда не встречались…

А через несколько месяцев увидел Дмитрий Иванович на улице Евфросинию Александровну с маленьким сыном…

Родители Дмитрия Ивановича, конечно же, приняли Артёма как ещё одного внука. Да и не могло быть иначе – особенно для людей, так много выстрадавших и давно научившихся видеть главное. (Об их жизни мы узнаем о таких позже – грех людях вскользь говорить).

Ведь «ближними» и «дальними» вовсе не по кровному родству становятся. В Евангелие об этом позже прочтут, а сердцем ощущали всегда…

Когда пошла Алёна в первый класс, за руку вела её старшая сестра – десятиклассница Аня, а родители и брат шли следом. Теперь Аня – детский врач – и дети её очень любят. С первым мужем, за которого вышла ещё на втором курсе, не повезло. Он оказался безответственным и легкомысленным, возможно, потому, что был единственным сыном «влиятельного» отца и считал, что весь мир должен вокруг его персоны «вращаться». И Аня, разобравшись, очень скоро ушла, несмотря на уговоры и на «предупреждение», что «локти себе кусать будет»…

Не стала – потому что человек нужен, мужчина, а не самодовольный, инфантильный хвастун…

А вскоре встретила будущего супруга, отца двух своих сыновей – преподавателя истории Михаила. Встретились в возрождающейся в те годы Даниловской Обители. Был тогда День Памяти Великого Благоверного Князя – «Хозяина» Обители, да и всей Москвы, как его называют. И Михаил, и Анна пришли помочь в восстановлении Самого Древнего Московского Монастыря. Михаил пришёл ещё и как историк…

Сыновей назвали в честь Святых Благоверных Бориса и Глеба – только старшего Глебом, как было на самом деле. Родила его Аня в ночь после получения красного диплома…

Позже прочтут Михаил и Анна об убиенном врагами Святом Благоверном Князе Михаиле Тверском и супруге его – Святой Благоверной Анне Кашинской. (Сами ведь тоже Михаил и Анна). Эти Святые особенно почитаются в семье – не раз помогали они преодолевать трудности, нестроения, противоречия. И Святой Благоверный Князь Даниил Московский, конечно…

Через два года после изображаемых нами событий Михаил пошёл работать в только что восстановленную Николо-Перервинскую Обитель – преподавать философию в семинарии.

Две супружеские пары – Артемий с Дарьей и Михаил с Анной обвенчались в той самой восстановленной Обители Святого Благоверного Князя Даниила. Анна уже носила под сердцем младшего сына Бориса. Произошло это судьбоносное для обеих семей событие в год Тысячелетия Крещения Руси…

А несколькими годами раньше в Новодевичьем Монастыре обвенчались, прожив вместе больше двадцати лет, родители – Дмитрий Иванович и Евфросиния Александровна. Думали об этом давно – а прочитав житие Преподобной Евфросинии Московской и Святого Благоверного Князя Дмитрия Донского, окончательно утвердились в своём решении…

Конечно, все очень хотели, чтобы и Алёна встретила достойного человека. И молились за неё…

Глава третья. Не даётся Крест не по силам.

Аркадий пришёл домой вместе с Алёной. Сначала всё было, как говорили в старину, «чинно – благородно». Только вскоре почувствовала Алёна, что рядом с родителями жениха трудно даже просто рядом находиться – особенно, рядом с отцом. Не покидало ощущение, что говорящий с тобой держит за спиной палку или камень – и в любой момент готов ударить.

Оставлял желать лучшего и весь словарный запас отца, и его уровень культуры. Да и матери, впрочем, тоже. А ещё невольно хотелось спросить: «Вы когда-нибудь хоть о ком-то по-доброму отозвались?! Ну хоть в ранней юности!». Алёна не могла дождаться, когда закончится этот мучительный визит, – потому что понять такое отношение к жизни, к людям не могла и не хотела…

А вечером дома вылился на Аркадия ушат грязи, услышал он, что его невеста – «лицемерка, желающая захватить квартиру», хоть и Алёна, и её брат с сестрой родились и выросли в Москве. И «избалованная» она, хоть было слишком ясно, что это не так. И «слишком молодая, ничего не умеющая по хозяйству», и «что это за профессия такая». И «делать ей что ли нечего, что в детский дом ходит, – наверное, хорошей казаться хочет, а что у неё на уме, неизвестно», и «наверное, хорошую карьеру хочет сделать – ведь сейчас «модно» заниматься благотворительностью, и т.п. А Аркадий – «не знающий жизни и людей дурак». Всё, конечно, сочинялось на ходу – и было очевидно, что лишено всякой логики, что одно слово противоречило другому. То, что добрые дела могут быть просто душевной потребностью, таким «людям» объяснить невозможно.

Аркадию уже не в первый раз казалось, что мать делает всё, чтобы он вообще никогда ни на ком не женился, чтобы не был счастлив, чтобы умер в одиночестве. Такая «агрессия» против каждой потенциальной «соперницы» обычно свойственна матерям, вырастившим сына в гордом одиночестве – хотя и это, конечно, оправданием служить не может. А уж «при наличии» мужа?!… Видимо, безблагодатность, «помноженная на два» создаёт ещё больший духовный «вакуум». «Вакуум», в который просто «необходимо» кого-то «затянуть», чтобы там и «уничтожить». А иначе существовать «невыносимо»!… Потому что соединять могут только любовь и доброта…

Родителям (честно говоря, очень трудно так их называть) словно доставляло «радость» – нет некое «удовлетворение», что прозябает сын рядом с ними – с этой безблагодатной, безрадостной супружеской парой, которой изначально не нужны никакие новые люди – и самое страшное – не нужны даже внуки. Что живёт сын рядом с людьми, обречёнными на ненависть, на отсутствие будущего, которые и с окружающим миром общаются только в силу необходимости! С теми, которые давно забыли, что значит любить и радоваться…

Наверное, снова хочется спросить Алёну, почему сделала она такой странный выбор – ведь чтобы увидеть, насколько разными, насколько «несовместимыми» были их семьи, не надо обладать чрезмерной проницательностью! Именно «несовместимыми»!

Говорить о какой-то неземной страсти было бы в данном случае неразумно – девушка была не из таких. А ещё более неразумно путать любовь и страсть, изначально означающую «страдание».

Чистая душою Алёна была чуть-чуть наивной – что в её возрасте более естественно, чем искушённость и прагматизм. Аркадий про свой домашний «ад», конечно, кое-что рассказать невесте успел, но представить глубину этой «бездны» Алёна не могла. А самого Аркадия она считала добрым, что истине в целом не противоречило.

Нравилось ей и то, что Аркадий любит животных. А главное, – нравилась его скромность по отношению к женщине – на плотской близости до свадьбы жених не настаивал. Последнее для Алёны было чрезвычайно важным…

А ещё нравилось ей быть для Аркадия «лучиком света», как он сам не раз говорил. Для этой девушки помогать, спасать от беды было само собою разумеющимся, как и для всей семьи. Даже, наверное, некой душевной потребностью. Конечно, не была Алёна и наивным ребёнком, думающим, что в мире нет зла – ведь ходила же с друзьями в детский дом – только в такой близости, как в доме Аркадия, зла, ненависти, разумеется, не видела…

А сам Аркадий, искренне желавший жениться на этой прекрасной девушке, заботиться о ней и будущих детях, обвенчаться и даже усыновить ребёнка, если у Алёны родить не получится, в свои двадцать восемь понятие о настоящей семье имел весьма отдалённое. Неоткуда было «узнать»! И духовно, к сожалению, был, явно, слабее своей девятнадцатилетней избранницы. Не случайно сказал однажды батюшка: «Духовно она старше».

После случившегося в доме Аркадия к батюшке специально пошли – в любимый Алёнин Храм Воскресенья Христова в Сокольниках. Молились перед Матушкой Иверской, пред Всеми Святыми Русскими, перед Образом Святителя Николая, перед проникающим взглядом в душу Образом Спасителя. (Однажды Алёнина мама рассказала, что по молитве в этом чудом уцелевшем в годы беснования Храме соединил её Господь с Дмитрием Ивановичем)…

Священник долго беседовал с Аркадием – только погружённый в свои переживания молодой человек совету мудрого батюшки не внял. Видимо, оказался слишком слабым духовно, чтобы что-то изменить. Чтобы одолеть этот духовный «вакуум»…

После «приговора» родителей несчастный жених от невесты, конечно, не отказался, но отношения их «помрачнели». И вовсе не из-за невозможности совместного проживания – Алёна жить с родителями Аркадия никогда и не собиралась – вопрос этот худо-бедно, но решался. Вместо того, чтобы попытаться преодолеть то, что сам же считал злом, несправедливостью, впал Аркадий в депрессию, отдалившую его от невесты. (Унынье, как ни называй, – грех). В депрессию Аркадий впадал не раз – ещё с юности, даже, в детстве – но за весь период знакомства с Алёной впал впервые.

А ещё всё чаще стал он вести себя так, словно на весь мир обижен! В первый раз, сославшись на болезнь, не пошёл с невестой в храм…

А ещё через несколько дней вдруг сказал Алёне, что гадал на картах!… Что они «показали», невеста не слушала – просто в ужас пришла – Боже мой, как можно, христианину! Аркадий пообещал больше такого не делать, но в глазах Алёны стал всё более «проигрывать».

Как ни сочувствовала Алёна жениху, в душу её стало закрадываться сомнение – ведь Аркадий на девять лет старше, а «укрепляться», «закаляться» духовно словно и «не спешил». А так ли нужна ли ему в таком случае поддержка невесты, так ли нужен ему их общий путь?! И самое главное: неужели человеку, называющему себя христианином, всё равно, к чьей «помощи» прибегать?! …

Алёна, конечно, молилась – и за всех своих близких, и за Аркадия. В тот день, преодолевая себя, пред Иверским образом стала молиться девушка и за так несправедливо обидевших её родителей жениха …

Вдруг словно ощутила она пред собой «бетонную стену», сквозь которую не пробиться, которую не обойти! Да неужели такое бывает?!

До службы было часа полтора – и никто из священников ещё не вышел. Но уйти, не получив хоть какого-то ответа, Алёна не могла – потому подошла к женщине в церковной лавке и всё рассказала. К тому же были они немного знакомы.

Поражённая услышанным женщина посоветовала написать имена на молебен, но ни в коем случае самой за этих людей не молиться – потому что это, наверное, так же опасно, как приближаться к буйно помешанным или входить без защиты в туберкулёзное отделение. И посоветовала поговорить со священником, что вскоре Алёна и сделала…

И родители советовали дочери ещё и ещё раз подумать, нужен ли ей этот союз, нужен ли этот человек. А тот самый батюшка, который недавно беседовал с Аркадием, произнёс очень мудрые слова, над которыми Алёна всерьёз задумалась: «Вы сделали для него всё, что могли»…

В тот день – во время беседы подошёл к батюшке его племянник – семинарист выпускного курса. С разрешения дяди и с согласия Алёны он тоже присоединился к беседе – и постарался как мог помочь девушке добрым словом…

Перед Алёной стоял очень непростой, можно сказать, – мучительный выбор – и приближающийся разрыв становился всё более очевидным. А вскоре произошло такое, после чего стал он неминуемым.

Нет, дело было вовсе не в семинаристе, которому Алёна сразу же приглянулась – и совсем не только внешностью литературной героини. То, что случилось, потрясло всю семью. А чтобы понять, ощутить глубину потрясения (никому такого не пожелаешь, хотя никто и не «застрахован») снова вспомним замечательных родителей, удивительных предков Артёма, Анны и Алёны.

Часть вторая. Те, что родом из Святой Руси.

Глава четвёртая. Душа, в глазах отразившаяся.

Как мы помним, была Алёна младшим, поздним ребёнком – когда она родилась, родителям было по тридцать шесть лет. И отец, и мама пришли в этот мир в тот год, который можно назвать вторым на «пике» сталинских репрессий, – папа в январе, а мама в ноябре. Родители Аркадия – в том же году. А почему это столь важно, поймём несколько позже, ближе познакомившись с этой удивительной семьёй …

Когда девушка в тот злополучный день пришла домой к Аркадию, её, кроме прочего, поразило, насколько лучше, моложе выглядят её мама и папа – а ведь жизнь родителей была отнюдь не лёгкой (Об этом тоже несколько позже). Почему-то невольно вспоминался «Портрет Дориана Грея» – когда с полотна смотрел омерзительный старик, хотя самому герою не было ещё и сорока. Конечно, раз душу свою всё время в грязи марал, отдаваясь низменным страстям!

Злые, безблагодатные люди хорошо, молодо выглядеть не могут – даже если искусственно «омолаживаться», глаза всё равно выдадут. В глазах ведь душа отражена – или она светится, или зияет чёрной бездной, в которую страшно заглянуть. (Цвет глаз, разумеется, ни при чём). Похоже, что у родителей Аркадия была в глазах эта чёрная бездна и зияла, пугая своей стремившейся поглотить пустотой …

Глава пятая. Мученики за веру и кровавые палачи.

Вот и пришло время обратимся к «окаянным» годам, когда многие старались говорить шёпотом – ведь именно тогда пришли в мир младенцы, через много лет ставшие родителями Алёны. Итак, шёл второй год «пика» сталинских репрессий… Бывшее имение, ставшее адским полигоном близ посёлка Бутово, на котором не военную технику, а жизни человеческие «испытывали». Вернее, – жизни отнимали. В тот день упивающиеся властью бесы расстреляли почти шестьсот человек, а тех, которые от пуль не сразу погибли, прикладами добивали! … А потом бульдозер приезжал тела закапывать!!! Если «Бога нет», то жизнь человеческая не более ценна, чем разрушающиеся здания! …

Среди убиенных были два молодых священника – помолившись за всех, первыми, с возгласом «Христос Воскресе!» шагнули они под выпущенные палачами пули. Это были отец Иоанн, служивший в одном из московских храмов, и сельский батюшка отец Александр. У отца Иоанна осталась двадцатитрёхлетняя вдова Василиса, недавно окончившая филфак МГУ, и десятимесячный сын. Вдова отца Александра – сестра милосердия Марина дитя носила под сердцем. В тот миг, когда прогремел выстрел, словно почувствовала она, что мужа на земле больше нет… Марина потеряла сознание и очнулась только в роддоме, куда отвезла её чудом подоспевшая мама. Акушерка сказала, что у Марины были девочки-двойняшки, но одна родилась мёртвой… Палачи разом «ополовинили» семью…

Десятимесячным сиротой был… отец Алёны – Дмитрий Иванович, а рождённой в день убиения отца девочкой – мама – Евфросиния Александровна…

Говорить о том, какую горькую чашу пришлось испить каждой из вдов, каждой из этих семей, незачем. Выстояли, благодаря молитве, благодаря по-настоящему близким людям, не ставшим предателями.

Марине помогала её мама – тоже сестра милосердия Прасковья Ивановна (В Святом Крещении Параскева), выхаживавшая раненых ещё во время Первой Мировой войны.

В честь этой прекрасной, ставшей легендой женщины через много лет и назвали свою дочку правнук Прасковьи Ивановны Артём и супруга его Дарья…

Обе сестры милосердия – и мать Параскева, и дочь Марина – крещены были в честь Мучениц времён нечестивых языческих императоров, которых так напоминали палачи тридцатых. Только ещё хуже были – потому что, зная Христа, в одночасье от Него отреклись, превратившись в безжалостных гонителей! …

Однажды в сельскую больницу, где работала Марина, привезли очень странного и очень неприятного человека. Привезли его люди в форме НКВД. Был он, явно, после драки и в подпитии. Что с ним на самом деле случилось, никто из работавших в больнице никогда не узнал, как и его имени – люди в форме строго-настрого приказали всем лишних вопросов не задавать. Только Марина случайно узнала, причём по его же вине – когда она раны перевязывала, случайно удостоверение выпало. Марина мельком увидела фамилию, имя и отчество. Фамилия почему-то навсегда запечатлелась в памяти. Удостоверение она спешно положила в карман «раненого» – и, к счастью, никто этого не видел – иначе, могли бы в живых не оставить. А имя сам он ещё и в пьяном бреду «выболтал» – но Марину оно не интересовало. Как, впрочем, и всех остальных. (Его фамилия и имя сыграют роль через много лет – но об этом не сейчас). Тогда же присутствовавшие в больнице медики лишь выполняли свой профессиональный долг. Они должны помогать всем – в том числе и пострадавшим в пьяной драке озверевшим хамам, не ценящим ни свою, ни чужую жизнь. Вынуждена была оказать привезённому помощь и Марина. Как только «побитый» немного «отошёл», вести себя он начал очень развязно, угрожая, что может посадить и даже расстрелять любого. А потом стал приставать он к Марине, угрожая тем, что у неё, как у вдовы священника, и у ребёнка её будущего нет, если только «не будет дурой» и не «найдёт себе покровителя при власти»…

И что-то ещё – какой-то бред о том, что в случае чего со своей женой он и развестись может, потому что женили его «насильно» – «на сносях была»… И велел молодой вдове подумать до утра…

Когда-то много веков назад языческий император предложил юной красавице – христианке Марине стать царицей, иметь богатство, если она от Христа отречётся. Марина предпочла мученическую смерть…

И через шестнадцать веков вдова убиенного священника Александра – сестра милосердия Марина тоже не захотела осквернять себя блудом, поганить душу свою связью с палачом. И в мыслях не могла допустить она осквернения христианского брака, осквернения памяти погибшего за веру мужа, погибшего за веру отца. (Об отце мы тоже скоро узнаем)… Ведь такие, как этот самодовольный хам из НКВД, разом лишили Марину и мужа, и отца; сделали её и маму вдовами; лишили отца её маленькую Фросю, оборвали ещё не начавшуюся жизнь второго младенца! Это они разрушили любимый храм в селе – храм, в который стекались за десятки километров к чудотворному Образу Матери Божией! Такие, как он, надругались над святынями по всей Руси, вырывая и топча души людей!!! А теперь этот преисполненный самодовольства палач, осквернитель, упиваясь неограниченной властью, ещё и к вдове мученика свои грязные, обагрённые кровью невинных жертв руки протягивает! Память об убиенных за веру родных ногами топчет! …

Как мы помним, в семье и мысли ни у кого не возникло отречься от т.н. «врагов народа» – от самых близких людей! Будь Марина одна, она бы тоже, не задумываясь, пошла на смерть, как та, в честь которой была крещена. Но двухлетняя дочка, но мама…

К счастью, «ухажёр» заснул – и Марина, улучив момент, побежала домой к маме и маленькой дочке – к счастью, мама в ту ночь была не на дежурстве…

Глава шестая. За веру убиенные.

Отец Марины – кузнец Николай тоже был расстрелян – без суда – просто за то, что церковным старостой был, за то, что вместе с батюшкой пытался помешать разрушению храма, осквернению икон. В тот роковой день закончилась служба – народ почти вышел. Несмотря на неимоверные старания активистов-безбожников, этот сельский храм в Честь Матери Божией – Ея Чудотворного Образа Неопалимая Купина не пустовал. Тянулись люди к Святыне! А теперь ещё и в нескольких соседних сёлах святыни были порушены – и шёл сюда народ как к последнему оплоту…

Николай собирался подойти к батюшке с каким-то вопросом, как вдруг в храм ворвалось трое или четверо нетрезвых хамов – в шапках, с винтовками. Выкрикивая богохульные речи, направились осквернители к иконостасу – и штык одного из них был направлен на находящийся рядом Чудотворный Образ Богородицы…

Батюшка и церковный староста преградили палачам путь. Как любой кузнец, обладал Николай недюжинной силой. Не раздумывая, что будет дальше, с лёгкостью отбросил он слуг дьявола к двери. (Храм был не очень большим). От неожиданности и будучи не совсем трезвыми, не устояли они на ногах и вылетели на улицу. В этот миг батюшка, понимая, что Час пробил, снял Главную Святыню, чтобы спасти, уберечь от осквернителей… И батюшка, и староста хорошо понимали, что озверевшие богоборцы очень скоро придут снова. Увидевшие происходящее прихожане вернулись, тоже сознавая, что Господь дарует последних несколько мгновений – возможно, для того, чтобы уйти в мир иной истинными христианами. Батюшка и староста, мысленно прощаясь со всеми, велели жёнам своим поскорее унести и спрятать Чудотворную Икону Богоматери, Иконы Спасителя и Святителя Николая! Чудом успели…

Очень скоро – не больше чем через полчаса богохульники действительно вернулись – только теперь набежала их целая чёртова дюжина. Были среди них и комсомольцы-активисты – известные в селе лентяи, дебоширы, пьяницы и развратники. К тому же – вооружённые…

Старосту выкинули из храма, как вещь, как мешающуюся под ногами дворовую собаку, и один из осквернителей, ещё не так давно снимавший перед Николаем шапку, теперь в упор в него выстрелил… А следом «выволокли» за одежду и избитого батюшку и без суда повезли на полигон смерти, что рядом с селом Бутово…

Все же защитники храма – а таких среди односельчан было большинство – «получили» пулю или прикладом…

Тем сельским батюшкой-мучеником был… зять убиенного Николая – муж Марины – Отец Александр…

А иконы всё-таки сохранили. В тот роковой день, когда большинство жителей села – настоящие русские мужики погибли как мученики, палачам было не до того, чтобы ещё и дома обыскивать. Да и напились по обыкновению сверх всякой меры …

Через много лет, когда у Марины будут уже правнуки, храм в селе восстановят, освятят – и Чудотворные Образы займут своё законное место. На освещение Храма-Мученика приедут четыре поколения семьи! А сколько на Руси таких храмов-мучеников, ныне, Слава Богу, воскресающих! …

Глава седьмая. Великой скорбью сплочённые.

Теперь же мы снова вынуждены возвратиться к событиям того вечера, когда в больницу приехали «люди» в форме НКВД. Запыхавшись, вбежала Марина в дом – и сразу всё рассказала матери. Тогда, мгновенно собравшись, побросав половину вещей, отдав кота и собаку сердобольным соседкам-вдовам, у которых два года назад, как и у двух сестёр милосердия, отняли палачи – безбожники мужей и сыновей, ушли Пелагея Ивановна, Марина и маленькая Фрося под покровом ночи – пока искать не начали. А спрятанные в доме Иконы Марина и Прасковья Ивановна, конечно, с собой забрали – не для того же, рискуя жизнью, сохраняли, чтобы осквернителям достались, если дом обыскивать станут…

В городе приняла их младшая сестра мамы – тётя Ксеня – тоже сестра милосердия. Наверное, помогать людям было в этой семье Богом данной традицией, Богом данным призванием…

В конце предшествующего года – самого страшного, самого кровавого на «пике» репрессий, сгинул в сталинских застенках муж Ксении Ивановны Матвей Алексеевич – военный инженер – герой Первой Мировой войны, на которую пошёл добровольцем, едва исполнилось восемнадцать!… За что казнили героя Отечества и прекрасного специалиста?! По большому счёту – за дворянские корни – во время очередной «зачистки»… Не уничтожили после октябрьского переворота – нашли через двадцать лет… Чудом жертвой не пала и вдова…

На момент расстрела было герою войны сорок два…

А в начале того же года погиб в Испании сын Георгий, собиравшийся идти по стопам отца. С трудом дождавшись восемнадцатилетия, потребовал молодой человек отправить его добровольцем… Награда нашла героя посмертно…

Сына Ксения родила в девятнадцать лет – в годы Гражданской войны. Что-то пошло не так – и мальчик чудом выжил, чудом родился без изъянов. Только больше детей быть не могло…

Теперь же осталась она совсем одна! На всём свете была у неё только семья старшей сестры…

Принесённые сестрой и племянницей Иконы Ксения Ивановна надёжно спрятала…

Бог миловал – сбежавших Марину и Прасковью Ивановну искать не стали – не до них было. Как оказалось, угрожавший Марине развратник (мы уже говорили, что у него были жена и маленький ребёнок и что жениться его по той самой причине заставили) своего «сотрудника» в пьяной драке убил – распутную, нетрезвую «комиссаршу» после застолья «не поделили». Пришлось как-то дело решить, вернее – «замять»… Потому и о Марине забыли, и дом опустевший обыскивать не стали…

А Марина и мама её, и тётя снова работали медсёстрами – кто перевязывает раненых и помогает оперировать, нужен всегда – при любой «политической обстановке». А потом и тем более необходимыми стали – война началась....

Глава восьмая. В скорбях друг друга нашедшие.

Незадолго до Великой Победы увидел молодую вдову Марину находившийся в госпитале раненый лётчик Фёдор. Был он на четыре года моложе. Пообщавшись с Мариной совсем недолго, ощутил Фёдор с сестрой милосердия – так называли Марину многие – удивительную душевную близость. Именно благодаря ей, как всем говорил потом Фёдор, не стал он никому не нужным калекой, не потерял ногу.

Рассказал Фёдор Марине и свою историю: в семнадцать лет он тоже чуть не был осуждён за то лишь, что не донёс на друзей, критиковавших власть и лично «товарища Сталина». (В том же окаянном втором году «пика» сталинских репрессий). Спасло чудо – юноша так до конца и не понял, как это произошло. Однако после чудесного спасения стал Фёдор тайно в храм ходит– в один из немногих уцелевших…

А потом началась война – Фёдор и друзья его пришли на призывной пункт одними из первых – защищать Родину, а не ставшую похожей на кровожадного дракона власть! … На войне, как известно, атеистов нет. Наверное, потому и вернулись домой Фёдор и друзья его, хотя не раз смерти в глаза смотрели – иногда с очень близкого расстояния. И полученные раны безногими, безрукими, прикованными к креслу или потерявшими рассудок инвалидами молодых людей не сделали. И то главное – на чём, как на прочном фундаменте, жизнь наша строится, открылось для молодых воинов со всей ясностью! … После войны стали они всё чаще посещать знаменитый Храм Богоявления в Елохове, в который Фёдор тайно ходил ещё перед войной…

Тогда же в госпитале предложил Фёдор Марине стать его женой. И ни к чему были разные «увещевания» некоторых «доброжелателей» – что кругом полно моложе и без детей.

И что она вдова «врага народа»…

И во «времени на раздумье» у встретившихся после стольких испытаний и сумевших сохранить душу свою, у смотревших не раз и не два смерти в самые глаза её, нужды не было. Господь соединяет людей не ради выгоды, не ради «удобной» жизни. В годы испытаний открывается многим истина сия с особой ясностью. Остаётся главное – а незначимое отсеивается. Видно, «измерение» уже иное – духовное…

А на следующий день пришла Победа! … Фёдор и Марина сразу же расписались – и принял он семилетнюю Фросю как дочь. А, на Покров, как было издавна заведено на Руси, – вернее, на следующий день – тайно обвенчались супруги в тот самом Соборе небесно-голубого цвета, что в Елохове.

Фёдор – Фёдор Петрович после ранения летать больше не мог – и стал работать водителем скорой помощи – очень хотелось ему людям помогать…

Через три года в семье было две дочки – Евфросиния и Евдокия. Были они настоящими сёстрами – и никогда не задумывались, почему отчества и фамилии разные. И папу Федю Фрося очень любила…

И ещё – всех по-хорошему удивляли имена сестёр, в которых словно звучала овеянная легендами сама Древняя Русь – «Русь былинная», как скажет потом поэт. (Прекрасная Юлия Владимировна Друнина)…

Полюбить вновь не значит забыть – тем более подвиг мученичества. О гибели своего отца – священника и деда – церковного старосты Фрося знала от мамы и бабушки – и скорбную память эту вместе с ними хранила. И Фёдор не мог, не смел никого ревновать к этой Памяти Мучеников! К тому же – сам мог на «лобном месте» оказаться…

Глава девятая. От рода данное.

А теперь снова обратимся к старшему поколению – Марининой маме – Прасковье Ивановне и тёте – Ксении Ивановне. Без лишних слов: солдатская песня времён Первой Мировой войны «Милосердная сестра» про таких, как они! И награды у Милосердной Сестры Пелагеи и Милосердной Сестры Ксении были…

К Ксении Ивановне мы вернёмся чуть позже, а пока обратимся к её сестре, к очень нелёгкой судьбе родителей Марины Николаевны.

Доброволец – кузнец Николай с сестрой милосердия Прасковьей познакомился на фронте, когда, раненый, в лазарет попал. И вскоре они обвенчались – во время испытаний, «на переломе» вся суть человека как на ладони – а потому и размышлять незачем и некогда…

После, когда охватило Россию повальное безверие, всеобщее безумие, такие, как Николай Михайлович и Прасковья Ивановна, оставались настоящими русскими православными людьми. Как тот мужик-ямщик, которому открыл Господь суть с Россией происходящего, показав бесов, поющих: «Наше время – наша воля». (Это немного по-разному описано в двух книгах С.А.Нилуса: «Великое в малом» и «Сила Божия и немощь человеческая»). Дочь их Марина родилась в самом трагическом году – ещё до дьявольского переворота, но в России, уже «обезглавленной». А в течение четырёх последующих лет два сына Прасковьи Ивановны и Николая Михайловича умерли, едва придя в этот обезумевший мир. Один прожил час, другой – полчаса… А про трагедию, что произошла в конце «окаянных» тридцатых, мы уже знаем.

Если бы не сплочённость матери, дочери и маминой сестры, если бы не удивительная стойкость этих прекрасных, истинно русских женщин, если бы не искренней верой дарованная духовная сила, никогда бы не выстоять им в этом аду! Месяца за два до конца войны Прасковья Ивановна, которой было тогда сорок восемь, встретила пятидесятилетнего вдовца – военно-полевого хирурга Илью Егоровича. После сложнейшей операции, благодаря которой раненого, можно сказать, из когтей смерти вырвали, хирург и операционная сестра разговорились. Оказалось, что было у них много общего…

Прекрасный врач Илья Егорович незадолго до войны тоже попал в «маховик» безжалостной «машины» НКВД. Год отсидел он по обвинению в умышленном убийстве на операционном столе секретаря райкома, хотя случай был изначально безнадёжным. Отсидели и все, тогда оперировавшие. И самое главное: никто не стал предателем, никто не обвинил другого в «заговоре против секретаря райкома», хотя именно признания «заговора» ждали от них – да не дождались. Если во главе «царь Ирод», то всегда «дрожит» он за свою незаконную власть, ежечасно боясь быть свергнутым, и приносит в жертву страху своему тысячи жизней – и младенцев, и взрослых! …

Но обвинение каким-то чудом всё же «развалилось» – и доктор Илья «со товарищами» был отпущен. А вскоре – война…

Илья Егорович потерял всех. Жена его, тоже работавшая в госпитале, погибла при обстреле. В сорок третьем разбился во время боевого вылета старший сын, а через год погиб в танковом сражении младший…

Общее дело, общие потери соединили не молодых уже людей. Дети и внуки Прасковьи Ивановны стали для Ильи Егоровича настоящей семьёй. Фрося называла его дедушкой Ильёй…

И вскоре – на Петров день, как говорили в народе, обвенчались Илья Егорович и Прасковья Ивановна в Обители Игумена Земли Русской – Преподобного Сергия Радонежского. И не только они…

Но прежде, чем продолжить, хочется кое о чём вспомнить – вернее, – постараться кое-что ещё раз осознать. Понятно, что время Победного мая сорок пятого было ещё «официально безбожным» – да только перед лицом смерти, когда атеистический бред, как туман, рассеивается, многие, моля о спасении, «давали обещания» Богу. (Сейчас об этом не знает разве что самый ленивый).

«Обещали» и наши герои – и лётчик Фёдор Петрович, и военврач Илья Егорович, и те, с кем мы ещё очень скоро встретимся. Нет, не стать иноком или священником – у каждого своя «ниша», как сказал, вернее, – показал Святитель Филарет Московский, явившись во сне одному из Оптинских Старцев, – но жить по-христиански, помогать людям и соединиться в Боге с той, которая будет послана…

А потому снова возвратимся в Петров День Победного Сорок Пятого в Обитель Игумена Земли Русской – Преподобного Сергия Радонежского.

Тогда же – вернее, вместе с Ильёй Егоровичем и Прасковьей Ивановной обвенчалась там и ещё одна не очень молодая пара. Сестра Пелагеи Ивановны – Ксения Ивановна сочеталась пред алтарём с товарищем убиенного мужа – Григорием Васильевичем – тоже военным инженером…

Глава десятая. Спасённые любовью.

А теперь мы снова вынуждены перенестись на несколько лет назад – в те «дьявольские» годы, когда под покровом ночи, как разбойники, врывались в дома «тройки» и уводили. Уводили нередко навсегда. И сами же над невиновными «суд вершили»…

Мы помним, как приняла Ксения Ивановна вынужденных бежать сестру и племянницу с маленькой дочкой и как спрятала спасённые храмовые иконы. И как потеряла она в один год двух самых близких людей – сына и мужа… А теперь о Григории Васильевиче…

За ним «пришли» вскоре после казни Матвея Алексеевича. Жена его сразу же подала на развод и от мужа «отреклась»!

Детей у Григория Васильевича не было – а была «за плечами» трагедия. Сначала, в отличие от своего друга, он довольно долго не мог найти спутницу жизни – может быть, оттого, что неосознанно искал похожую на Ксению Ивановну – а такая женщина никак не встречалась. Наверное, многим невольно вспоминается хорошо всем известный, прекрасный фильм «Офицеры»?! Нет, здесь было всё немного по-иному. Отношение Григория Васильевича не было просто чувством к женщине – был, если угодно, «пример», «идеал» семьи, к которому он стремился. И такие, как Ксения Ивановна, невольно вызывали чувство благоговения, желание перед ней преклониться. А другого отношения к женщине ни Григорий Иванович, ни Матвей Алексеевич, как истинно русские офицеры не приемлели.

И вот однажды именно Ксения Ивановна познакомила Григория Васильевича со своей совсем юной сотрудницей Клавдией, такой же чистой и светлой. Была Клавдия моложе будущего супруга на семь лет. Кажется, мечта сбылась…

Нет, в Клавдии своей Григорий Васильевич не разочаровался – только беда случилась…

Пришло жене время рожать – поехали в больницу…. Но то ли врачи проглядели, то ли жуткие условия начала двадцатых… Родившаяся дочь прожила четверть часа – и саму Клавдию надо было спасать. Может быть, спасти бы и сумели, да только Клавдия Прохоровна, увидев мёртвого ребёнка, словно потеряла смысл жизни и через час скончалась сама… Через два месяца ей исполнилось бы двадцать…

В одночасье Григорий Васильевич потерял и смысл, и счастье. Он часто видел во сне супругу и дочку – сначала новорожденную, а потом она словно «подрастала»… Спасала только поддержка друга и его жены… Прошло лет семь… Одна бойкая девица, моложе лет на двенадцать, комсомолка-активистка, дочь какого-то партийного вождя, сама стала проявлять повышенный интерес к умному и красивому офицеру. Матвей Алексеевич и Ксения Ивановна, увидев потенциальную невесту, потом осторожно намекнули другу, что девица эта производит впечатление примитивной, ограниченной, а ещё очень меркантильной. Да он и сам видел, понимал, что слишком далеко ей до таких, как Клавдия, как Ксения Ивановна – только…

«Проявил слабость – отвечай – а не убивай за свои ошибки невинного», – так решил Григорий Васильевич, когда она заявила, что «ждёт» ребёнка. И словно «похоронил» надежду вновь встретить женщину, перед которой можно преклониться… Свадьба была безрадостной…

Уж как водится, соблазнила порядочного человека – и своего добилась, только ради чего?!

Никто даже вообразить не мог, каким страшным чудовищем бывает человек – тем более – женщина… «Обременять» себя пелёнками и погремушками, по крайней мере тогда, в планы её не входило…

И вот, желая «ещё насладиться жизнью», подпольно от будущего ребёнка молодая жена избавилась!!! К тому же – «неудачно»! Мужу сказала, что ребёнка «потеряла» – и больше иметь не сможет. Очень уж не хотелось терять относительно «благополучную» по сравнению с большинством жизнь – ради неё и интерес проявляла, ради неё и соблазнила! Ценою жизни невинного младенца! … А ещё твёрдо знала, что при потере ребёнка совестливый Григорий Васильевич на развод не подаст – а за убийство нерождённого разведётся сразу – пусть даже ценою неприятностей на службе…

Тогда и придумала та, которая ни женщиной, ни человеком называться не в праве, всю эту постыдную историю про потерю, зная, что проверять муж не станет – он был слишком для этого порядочным! Даже «слезу пустила»!

И Григорий Васильевич поверил, потому что был так воспитан, а ещё потому, что считал: есть в жизни такое, о чём врать невозможно – кощунственно! Оказалось, возможно!… А Григорий Васильевич ждал этого ребёнка – ждал, что родившись, быть может, заполнит он этот уже начавший образовываться вакуум!!! Если бы ребёнок родился, то был бы на восемь лет моложе его невыжившей дочери, на тринадцать лет моложе Георгия – сына Матвея Алексеевича и Ксении Ивановны – но его не будет! Не будет никогда…

И начались безрадостные, пустые совместные дни… Григорий Васильевич испытывал чувство «белой зависти» к семье друга…

А дальше, как мы помним, погиб в Испании юный Георгий, вскоре сгинул в большевистских застенках главный друг Матвей. А потом пришли и за Григорием Васильевичем…

О чудовищной лжи супруги он так никогда не узнал – она от мужа отреклась и унесла с собой эту чудовищную тайну…

Только…Накануне ареста увидел Григорий Васильевич сон – светлый мальчик обращался к нему со словами: «Мама меня убила и тебя предала»…

Жена тогда в Крыму отдыхала – потому разговор не состоялся. Да разве бы она призналась?! Сон не «доказательство»!

Повторился сон и в тюрьме, когда Григорий Васильевич ненадолго сомкнул глаза накануне главного допроса…

Наверное, отречение жены полной неожиданностью для него не стало. И то, что во сне увидел, тоже… Он только оба раза подумал: «Клава никогда бы так не поступила!» Думая и об отречении, и о чадоубийстве…

Впрочем, счастья и даже внешнего благополучия у «отрекшейся» жены его никогда больше не было. Предав всех, век свой доживала она в полном одиночестве и ненависти ко всему миру. Да и рассудком ещё повредилась. Разве не «заслужила»?! …

Арестованный Григорий Васильевич мысленно готовился уже к казни – но неожиданно был освобождён по амнистии – незадолго до войны – может быть, потому, что дворянскому

сословию «не принадлежал»… Да кто же знает…

Накануне освобождения снова – в третий и последний раз увидел он светлого мальчика – только теперь тот молчал, устремив на Григория Васильевича свои огромные, словно «нездешние» тёмно-синие глаза. И был не один…

Рядом увидел Григорий Васильевич свою Клавдию – такую же прекрасную, как тогда – в начале двадцатых, и так же глаза её излучали доброту. Она лишь немного – нет, не постарела – повзрослела что ли…

А рядом стояла так похожая на Клавдию девушка – совсем юная. Григорий Васильевич сразу же понял, что девушка эта – дочь их, прожившая на земле всего четверть часа… И ещё увидел убиенного друга своего Матвея…

Были все они в белых одеждах и смотрели на Григория Васильевича с любовью, словно напутствуя, не говоря ни слова… Больше до самой кончины не снились, хотя из памяти, из сердца не уходили никогда…

Во время войны как истинно русский офицер сражался Григорий Васильевич за свою Россию, не «сводя счёты» с поломавшей жизнь властью. Офицерской чести не марая…

За проявленное мужество сразу после войны был он реабилитирован и приглашён преподавать в Суворовское училище…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.