Юрий Ефименко
На Пути к Человекии
В мире Я, МЫ и ОНИ

Люди всегда были и ещё долго будут таковыми, с проживанием в них сразу двух начал и выражений: на поверхности — конкретного, до коликов в животе, во всём исторически очерченного имярека и в глубине своей — родового, стержневого именно человека, кто прибавляется с веками! И не по своим бы углам — непременно во взаимодействии и взаимовлиянии. А при лучшем раскладе — во взаимозаботе и взаимоподдержке! Это наше устройство. Всех до единого. Кроме психиатрично неисправных бедолаг. Но и тех, мёртвоживущих, кто невозвратно и бездарно растерял себя в пустой суете житейщины. А на замусоренной и выжженной пустоши уму и душе не произрасти. Это аксиома!

Именно так непросто сотворяется и действует Я. Такова естественность нашего бытия. Как сокровенный, никем не слышимый разговор с собой, спор или совет с совестью (необязательно «угрызения») — с беспокойным и настойчивым собеседником в сознании. Беседа не всегда приятная, отчего, глядишь, не желая её, мы раздражённо подавляем родового человека в себе, а то и гоним его со всеми острыми замечаниями и пожеланиями в самый дальний угол, откуда и воплю не донестись. А он рано или поздно выбирается и оттуда и спрашивает уже по гамбургскому счёту.

Но каждый из нас содержит ещё и Мы — влиятельную силу выбранного для себя круга людей с багажом их пристрастий и взглядов, кто тебе ценен и близок. Это Мы может совпасть с теми, в ком крепок родовой человек с его мудростью и опытом. У таких в трудные минуты наверняка найдешь крайне нужные ответы на свои важные вопросы. А может ограничиться лишь теми, от кого тебе только выгода для благоденствия. Но такие Мы и легко предают. Из выгоды же.

Как раз от этого выбора зависит содержание чуждых нам Они, — с кем бывает серьёзно, а то и резко сталкиваемся на перекрёстках жизни и судьбы.

В моих записях современник и родовой человек вместе присматриваются ко всему миру в самых разных его проявлениях и пределах. Но и друг к другу!

Да простится мне (небесами, коль уж не людьми!) та или иная нескладность, угловатость суждений! Исчерпывающая правота в коренных истинах нам ещё не дана из — за нашей начальности. Тем более с точки зрения возрастающих умом, душой и совестью Мы. Это Они уж так любят судить обо всём и всех только категорично и безаппеляционно.

Без претензии на разрешение всех вопросов мне всё же позволено задаваться ими. Но и без страха за своё небезупречное, бывало и противоречиво проживавшее, а всё же упорно и всю жизнь вочеловечивавшееся Я.

Наша психотерриториальная и умственная разделённость на Я, Мы и Они не представляет собой ничего оригинального даже для нашей предтечи — живой природы. В одном и том же виде животных (у тех же собак и кошек) нетрудно различить свою психологическую типологию — из — за разности характеров, привычек и склонностей. Мы — законное продолжение. Только и всего.

Качественно и категорично нас выделяет поиск истин и берегов собственной, человеческой, жизни, личной и общественной. А за этим стоит наивеличайший в мире инстинкт — развития! И, конечно же, наш коренной атрибут. Без его глубокого осознания и безусловного признания мы (вы!) — никто.

Как заметил давным — давно один из мудрейших (по — прежнему малоизвестных!) американцев Юджин Дебс: «Всякий может быть никем, но чтобы быть кем — то, нужно быть человеком».

Я размышлял над этим всем без претензии на необычные открытия и особые откровения. Просто сделал свой шаг.

Пусть другие пойдут дальше!

Пролистал прошедшие дни, прошедшие времена — лепет, лепет. Особенно о профессиях. Всё это ерунда, не стоящая внимания. Твоя профессия — Человек. Остальное уже подробности.

Юношеский дневник 1962 г.

Меня интересует человек в ряду цивилизаций Бесконечности.

Записи 1974 г.

По — настоящему я знал за собой одно влияние — человечества. Остальные не слишком в счёт.

Записи 1987 г.

И всё — таки моя жизнь была посвящена человечеству. Этой великой нашей Космической реке — рождённому и призванному жить в космосе и космосом Человечеству, упорно и неотступно, вопреки всем бедам и негодяям всех народов и веков, сходящемуся в свою законную цельность. Доподлинно человеку с именно его обществом, мне не перепавшим, но рождающимся на глазах.

И тому дальнему свету, который выводит нас на верную дорогу. С доброй памятью обо всех известных и безвестных людях, кто крепили нам в сознании глубинно человеческие потребности, умения и ценности своей жизнью и смертью.

Жизнь, посвящённая выходу людей из рабства во всех его видах, начиная с тягостнейшего и презреннейшего — невежества!

Записи 2006 г.

И, должно быть, по чтению давних своих дневников с мечтой и тоской о Человекии вдруг догнало это чувство: заснуть бы и проснуться, а вокруг умные, деятельные, жизнерадостные и жизнелюбивые, совестливые люди!..

Заснуть можно и придётся всё равно. Проснуться не удастся.

А ведь будут, будут такие времена и с такими людьми, за кого не станет ни горько, ни стыдно. Деятельные, умные и порядочные до такой степени, что самому среди них иным не стать и не быть.

Записи 2011 г.

ЧАСТЬ 1. ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

В семидесятые

В семидесятые, откуда ожидалось стартовать в великое будущее всей планете

Я признаю только одну национальность — человек.

Всё остальное — от стадности, существующей и поныне. Но уже сегодня это начинает ломаться.

(1973 г.)

Я остался прежним: хочется всего — всех женщин мира, всех дорог, всей славы, всей радости и всех скорбей, знать всю правду и всю ложь, все трудности и победы. Весь мир! Всё хотя бы по мигу. И не надо никаких вечностей, бесконечной жизни.

Чтобы знать жизнь. И говорить себе честно — Я есмь Человек!

(1973 г.)

Мы. Никуда не уйти от самой несусветной трагичности нынешних отношений между нами, людьми: как много нас ещё разделяет, как мало связывает, и при этом как глупо теряем друг друга!

(1974 г.)

Я выпал из времени. Ради другого времени и оттого что — безвременье.

Первопричина: жить, как заставляют окружение и обстоятельства, отказываюсь, а той жизни, что моя, — нет.

И разом встало всё на свои места, потому что живу не там, где нужно, не с теми, с кем обязательно стоило бы (просто с кем — то кручусь, связываясь жизнью), не мой ритм, не мои нужды. Оттуда и душевная чахотка с сонливостью чувств и одурелой элегией мыслей. Но всё есть, и всё могу. Да ещё и лучше. Ни черта не ушло и даром не пропало.

(1974 г.)

Я иду к тому, от чего так отговаривают. Уж сколько доброжелательных копий сломано об меня, а всё возвращаюсь к себе — и в который раз! — учусь сначала.

Да ещё и воинствующий упрямец — других в свою веру обращать.

Ах, чёрт возьми, ведь простая вещь: не в том настоящая сила и настоящая правильность (искусство жить!), чтобы не иметь падений и поражений, а в том, чтобы после них вставать и шагать дальше. И не расставаться с собой, чем бы ни заманивали, как ни сбивали бы с ног.

(1974 г.)

Я чувствую себя иногда инопланетянином. Посреди того, что бегает, шумит и живёт вокруг. Во мне совсем иные миры. Они вспыхивали у нас в разные времена, в разных землях. И чувствую поныне (как и в шестнадцать лет!) не одиночество, а точную причастность к гигантски мощным цивилизациям. Бесконечно ли дальним, близким. Всё едино: я один из Них. Так кто же?

(1974 г.)

Я и Они. Чёрт возьми, не могу не работать! Не могу, не умею лениться. Но всё понуждает к лентяйству и безделью. Валяешься, как хорошая техника на складе, пока окончательно не проржавеешь и выбросят вон. Ты ценность, а всё впустую — боятся применить. Или предлагают знаменитое — забивать гвозди микроскопом. Не могу ни то, ни другое. Самоубийственно.

(1975 г.)

Мы. Человеческого! Очень человеческого! Совсем человеческое, до конца человеческое!

В себе, в жизни, в мире! В работе, в мыслях, в чувствах! В отношении к букашкам, во взгляде на закат! В разговорах, в походке, в манере есть, в желании дышать и быть! В автобусе, на улице! В искусстве! В мечтах, желаниях и половом влечении — всюду человеческого! Как можно больше человеческого! В умениях, знаниях! В улыбках и слезах, смехе и горе! Непременно одно человеческое!

Иначе нельзя!

По миллиметру в день, в год, но обязательно всё больше и больше!

Иначе ну никак же нельзя!

(1975 г.)

Я. Но если чего и хочется уж очень, так вот: больше всего хочется выучить всех людей доброму, упругому, сильному человеческому языку всего — превсего — любви, дружбы, дела, радости, грусти, движения, покоя, дня, ночи. Выучить такому языку, который каждому даст главное — умение во всём и всегда быть человеком и жить по — человечески (а не людски, «как все»). Есть такой язык.

(Из письма Ю. Ф. Красавиной в Пятигорск)

(1979 г.)

Я. Меня винят в том, что постоянно разбрасывался. Но именно такой интерес — к тысячам и миллионам дел, мыслей, событий и людей — и позволил мне, в ущерб насущным делам, разобраться и понять главное: что же есть человек. А вслед за этим уверенно распознать, что же такое и его жизнь, её истоки, зачем и кому принадлежит.

Человек и жизнь как извечные истина и тайна Вселенной!

(1980 г.)

Я и Они. Ан нет! Когда работаю, только и чувствую себя человеком. Кто же тогда в другое время? Ваш современник. Что же, он не человек? Ах, как далеко ему ещё до человека!

(1980 г.)

В восьмидесятые

В восьмидесятые, повеявшие надеждой и тревогой

Я не фанатик бесконечности.

Но и я законная её часть. Речь не о бессмертии. Я умру. К тому же дурно устроен: болею, суечусь по дурацким физиологическим поводам и мелким житейским причинам. А всё же и я — производное бесконечности. Как одна из точек, которые и складывают бесконечную линию.

(1981 г.)

Я никогда не стремился истребить в себе живого человека. Мне только важно было — и по — настоящему! — не дать времени, ещё достаточно худому, вырастить во мне раба. Я был и буду ещё нелеп, неуклюж, неудачен, но никогда — несвободным человеком, сотворением эпохи, и ничего более.

Человек — стремительный творец мгновенной бесконечности! А бесконечность не имеет зависимостей.

(1983 г.)

Я. Как только прикасаюсь к космосу — оживаю! Будто сиюминутность, суета и узкое земное бытие мертвят, сушат, калечат ум и чувства!

(На полях книги А. Д. Урсула «Человечество. Земля. Вселенная»)

(1984 г.)

Я и Мы. Как людей хочется! Людей — чтобы приходили, приезжали, толклись, жили в доме свободно, с доверием и заботой друг о друге; чтобы рассказывали, спрашивали, привозили вести из других земель и других жизней; чтобы смеялись, ставили сами себе чай, читали допоздна, мылись, укладывались спать — побыли бы рядом хоть день — два открыто, смело, легко и с добротой в каждом слове, взгляде и движении!

Где они? Жаль, что не живу в Москве. Сколько бы их уже перебывало!

(1986 г.)

Я действительно не знаю другого Учителя, кроме человечества. Ушедшего, нынешнего и будущего — равно. Я вышел к нему сам. И очень благодарен тем не очень многим из встреченных людей, кто вольно или невольно поддерживали во мне привязанность именно к этому Учителю, а не пусть и к более удобному в общении и надёжнее воздающему за успехи в учёбе.

Человечество, особенно такое, какое ещё есть, ничем не платит. Может быть, только памятью. Да и того не нужно. Есть куда более прекрасная и превыше всех в мире награда — побыть самому, хоть год, хоть день, но в полной мере человеком. Совершеннее счастья нет в нашей жизни и не может быть!

И даже на Дальнем Востоке я хочу жить среди человечества и ради него же всего прежде.

(1987 г.)

Я с детства был непокладистым у всех доставшихся систем (структур!), лишь внешне мирясь с ними, с возрастом несговорчивым даже там, где раздавались выгодные подряды, приличные места, звучные награды. Останавливали скрытая нечестность, а то и зримая бессовестность поступков, которыми надо было это оплатить.

Но признавать свою жизнь нелёгкой, судьбу — неустроенной, себя — несчастливым не могу. В голову не приходит!

Не во всём и весьма не всегда был прав в прожитом и нажитом. Хуже — вредил себе не по одним пустякам, а то и трусил, зная, как мало сил или желания, азарта или надежды. Но всё же удерживал в себе не очень — то порой ясно ощущаемую (да простится столь громкое слово!) цитадель человечности, выстроенную во мне добрыми и светлыми людьми всех эпох и народов, добытую самими знаниями, а равно — солнечным светом, далью дня и глубиной ночи.

Это сейчас я хорошо знаю: я отстаивал в себе человека!

(1987 г.)

Я. Если от моего счастья не становится лучше другим — это всего лишь тупое, равнодушное благоденствие.

(1987 г.)

Я истосковался по людям, кто вменил себе навечно в высшую человеческую обязанность — думать! До чего надоело толкаться среди безголовья и бездумья и кофием себя подхлёстывать да невнятно обнадёживать, что время ещё есть и призовёт оно однажды! Всё лишь разновидность злостного самоубийства. Жить хочется с толком и в полноте человеческой пользы от себя. В душевном здравии работника человечества, а не задавленным окрестными традициями, правилами и усилиями официальных граждан, маловразумительным даже для себя самого имяреком.

Иллюзия деятельности, достаточная для процветания посредственности, — мучительная смерть нормально развитому уму.

(1987 г.)

Я не просто битый — из группы чрезвычайно повышенного риска!

Мои товарищи во все времена и у всех народов либо вынуждены кончить жизнь самоубийством, как Гаршин или Маяковский, либо досрочно гибнут от инфаркта, либо спиваются, сходят с ума, сламываются необратимо, либо проваливаются в яростное увлечение какой — нибудь философской крайностью.

Всё, как в штрафной роте, — немногие благополучно дотягивают до срока.

(1990 г.)

Я — атеист уже потому, что мне тесно в любой из религий. А исповедовать все вместе в лучшей их части не дозволит ни одна, ни один из их священников и правоверных!

(1990 г.)

В девяностые

В девяностые — разгромные

Я не нашёл своей родины среди доставшихся людей во всех уголках Отечества и в странах, где побывал. Возможно, она возникала в прошлом. Возможно, всё в будущем. Если я человек, то привязанность к земному небу, к воде, далям, степям, к живой застылости гор не отменяет чуждости большинства встреченных людей. Только проблески! Эта чуждость — в неодолимой разности языка. Принимая их язык, я начинал терять себя. Пытаясь обучить своему, изначальнейше открытому для тепла и света, доброжелательному, я ещё больше изматываюсь в безнадёжных тратах. Всё так, будто моей родины на этой планете и вовсе нет.

И время от времени так безумно хочется вернуться на другую, где в порядке вещей ум и совесть. Где не убивают, не насилуют, не грабят и не воруют, не бьют, не издеваются, как и не продаются, не унижаются. И не расчеловечиваются.

(1991 г.)

Я. Хочется простоты от искренности. Искренности — от глубины. А глубины — от человечности. Но человечность и есть искренняя глубина, которая выбирает простоту человечности, и прежде всего — во взаимоотношениях с самим собой.

И подлинно человек глубок, искренен и прост. Это его верный признак!

(1993 г.)

Я изо дня в день думаю о беспросветном негодяйстве, которое мы устроили людям вместо поворота к более человеческому будущему.

И не подаю нынешним нищим. Даже в тех случаях, когда жалость подталкивает руку. Настоящие нищие должны восставать, а не унижаться, объединяться и отстаивать своё человеческое достоинство. Всеми способами, вплоть до крайних, если степень отчаяния безгранична.

И тогда я всё отдам их общему делу, потребуется — и жизнь!

Я готов от всей души помогать людям, но не подавать им случайно милостыню.

Современная Россия, какой её изобразила на наших душах взошедшая над нами власть, гнилостна и преступна изначально; в заявленных принципах — права силы вне всякой морали, а значит, унижения, униженности и униженных.

(1993 г.)

Я, разгадав главные тайны человечества, всё же потерял интерес к окрестным людям — прочитываются тотчас и насквозь. А встречный и привычный неинтерес их ко мне тем более не прибавляет охоты.

И только в редкие минуты и под редкие встречи вдруг оживаешь, радуешься кому — то и вглядываешься в него, но чтобы рано или поздно остановиться со своей искренностью — из — за неизбывности и бездарности расстояния между нами.

(1993 г.)

Мы. «Равных стартовых возможностей» в природе нет. Абсолютный вымысел и сугубо политическая дурь, подхваченные у нас радикалами — псевдодемократами. Более ничего.

В живой природе никакого равенства и не может быть. А вот мы имеем полное стартовое равенство в возможности стать человеком, раскрывая весь потенциал своих способностей и вырастая до личности — до истинно человеческой высоты в самом себе.

Наше равенство — в честности перед собой и другими. И в заботе друг о друге, коль на это способны уже организованные насекомые (К. Ф. Кесслер, зоолог, 1879). А всего важнее — в признании друг в друге именно человека, а не конкурента или просто арифметическое наличие.

Сфера стартового равенства для человека — человечность. Всё иное — злостное надувательство. Или кликушество.

(1993 г.)

Они. Жизнь человека и в ХХ веке была только декларативной ценностью.

В нём легко было сбросить ядерные бомбы на города, стерев сотни тысяч жизней, а следом со всем пылом подписать Декларацию прав человека и неистово винить других в слезах хоть одного ребёнка, но не замечать, как в двух шагах фанатики разбивают головы детям о стены, ещё и способствовать собственными действиями тысячным жертвам среди детей от голода и болезней.

Это был век психически больных политиков и душевно нездоровых идеологов, кто не принимали и не собирались принимать человеческую жизнь за высшее измерение и цель социально — экономического прогресса, только спекулировали ею или вынужденно шли на уступки требованиям развития человеческого общества.

(1993 г.)

Я открыл для себя человечество. В его непрерывном движении, в изменениях и накоплениях, в развитии от чрезвычайного прошлого до немыслимого будущего.

И это открытие не относится ни к особой отмеченности свыше, ни к личному героизму. Человечество давно сложило и продолжает складывать необходимые для того знания. Их стоит лишь честно и бережно взять в руки, ощутить их прочность, тепло и энергию.

Как минимум, дело собственного желания. Но, в сущности — наша обязанность по всем технологическим меркам, если генеральным условием прогресса считать не изобретение новых машин, а самого человека с его качествами: добрый или жестокий, способный или ограниченный, нравственно крепкий или моральный калека, озабоченный нашим вочеловеченно общим движением вперёд или удобно свалившийся в придорожную индивидность.

Открытие для себя человечества даёт силу и радость, которые сохраняются во мне даже при боли и переполненности горем из — за смерти близкого человека, как и при полном отчаянии от массового скатывания в скотство собственного народа.

Всё просто: узнав человечество, я открыл и человека в себе!

(1993 г.)

Я и Мы. Извольте: да, я — инопланетянин. И не один. Но характер и выражение нашей инопланетности заключены лишь в том, что нам явственно ощутимы и совершенно близки далёкие люди и жизнь родной планеты, будто бесконечно удалённой Земли с запредельным для воображения современников человеческим укладом и наполнением. Той, где живётся толково, радостно, со светлым взглядом при полном богатстве и в действии способностей, с ощущением своей нужности и ценности для всех. С глубоким и тёплым чувством хорошо прожитого дня и с улыбчивым ожиданием следующего.

С великой соединенностью в мощно творящее «мы», распространённое и на собратьев, живых существ нашей планеты, как и на тех, кто проживают за её пределами на бесконечных космических дорогах.

Мне ясно слышны их дальние голоса и видны очертания мыслей и чувств, их дел, контуры их жизни и планов.

Но и в прошлом у нас было немало соратников, кого удалось уже распознать и сберечь, разыскав во всей сумятице и задымлённости прошлых веков.

Мне нелегко живётся сегодня и здесь. Но жизнь — не в тягость!

Я прообраз подлинно человека, лишь его конспект для действительно человечества.

(1995 г.)

Я хорошо понимаю и чувствую, что рождён и выращен космосом.

Понять, ощутить разумом и чувствами, вобрать в сознание навечно и прописать психологически в себе великую истину, что доподлинно и всеобъемлюще нашей Родиной всегда был и будет космос, причём уяснить и принять это в масштабах планеты миллиардами людей — значит сделать величайший из скачков в нашем развитии (всяколично и общественно!), в самопознании с обнаружением в себе колоссальнейших богатств нашей космично определённой природы. Природы физиологической, чувственной, умственной, нравственной. В раскрытии её в нашей всеобщей жизни и в личных способностях и возможностях. Да и таких, что ещё никому и не снились. С простором для всех наших сущностных сил.

(1996 г.)

Мы ещё лишь в зародыше. Наши действительные возможности и способности, заложенные в нас всем Космосом, а не отдельно взятой Солнечной системой, в абсолютном объёме и значении ещё ждут своего часа, но уже упорно, настойчиво стучатся в нас, отыскивая малейшую щель, чтобы вырваться наружу диковинными феноменами, малообъяснимыми способностями, поразительными проявлениями.

Человеку ещё предстоит дорасти до собственной, полноценно космической природы.

(1996 г.)

Я не хочу быть ни за какие коврижки ни вождём, ни лидером, ни президентом, ни как бы гением — мне с детства хотелось и хочется быть человеком! И не «просто человеком», а на любом месте собственно человеком во всей его доподлинности.

И сегодня это самое нелёгкое из дел. Вершина, куда забраться до нашевековых пор стократ сложнее, чем на вышеперечисленные высотки. А если оказывался на какой — либо из принятых или принимаемых за таковые возвышенностей, то всего лишь благодаря обстоятельствам, отливам и приливам окрестного житейского моря, а не по обострённому желанию вскарабкаться повыше, чтобы устроиться получше — со всеми удобствами для раздутого самолюбия и самолюбования.

(1996 г.)

Мы. Свежий воздух в доподлинно человеческом обществе должен быть не на уровне вершин, а всюду, где дышит человек. Так и тепло со светом должны принадлежать не десяти процентам, хорошо устроившимся при их источниках и хорошо обеспеченным гражданам хорошо «развитых» стран (что за «развитие» на жестокости и бессовестности!), — это собственность человечества, общепланетное достояние и навсегда принадлежит лишь космосу!

Человечески достойную жизнь должны иметь все (в том категорично и суть подлинных прав человека!). Устраивать, достраивать и переустраивать всю социально — государственную систему для обеспечения такими возможностями каждого и всех — вот задача времени и человеческой (а не скотской!) власти!

(1996 г.)

Я. И не случайно (заслышав «Экспромт») так люблю Шопена: как будто и сам в чрезвычайном далеке от родины — от иной, не окровавленной и не загаженной жестокостью и малоумием мерзавцев на каждом перекрёстке планеты.

(1996 г.)

Мы. Три великие красоты человеческого мира и жизни: отчётливо знать и, главное, радостно чувствовать, что мы — жители космоса; вочеловечиваться и свободно жить среди свободных же умом и душой людей, находя и признавая их, где бы ни находились, — у чёрта на куличиках или в дальнем прошлом, как и в любом будущем; ощущать, открывать и переживать бесконечность красоты даже в самом наиокрестном мире.

(1996 г.)

Я был создан, рождён и рос для жизни человеческой, достойной человека в проявлениях и нуждах его ума, души, совести, в его деятельности и переживаниях, в его интересах и радостях.

Полно же! В ныне убогой до зоологичности жизни всему этому места нет и не может быть. И ничего она не вызывает, кроме желания восстать!

(1996 г.)

Они. Cовременный человек уже должен бороться бы с космическими силами и сложностями, а не с насекомыми, начиная с вшей.

(1997 г.)

Мы сегодня, заглянув в былые века, можем разглядеть лишь отдельные яркие личности, начиная с признанных героев и гениев, кого можно смело отнести к планетарным фигурам — к Человеку всея Земли. И, прежде всего, по строю их души, вочеловеченному устройству в точном соответствии с формулой В. Кюхельбекера («Мыслящие люди являются всегда и везде братьями и соотечественниками», 1821) и утверждением Д. Веневитинова («Каждый человек есть необходимое звено в цепи человечества», 1824).

Завтра, всматриваясь в отчётливые дали будущих времён (непроницаемые лишь для невежд), можно увидеть: планетарная основа в человеческой природе станет нормой. Именно в этом суть и цель сознательного выбора и направления нашего развития в третьем тысячелетии. И есть надежда — именно эта эра выберет и более верное летоисчисление, начиная с точки отсчёта, чем сугубо религиозная традиция топтаться на рождении Христа.

Человек всея Земли, сохраняя богатство коренных признаков происхождения, всё более и более будет становиться обыкновением, а не исключением.

(1997 г.)

Мы и Они. Большинство свободу понимают и принимают в самом простом из вариантов: свобода от чего — то.

Когда действительное содержание: свобода — чего, чему, для чего — то. Свобода высоким устремлениям, совестливой деятельности. Свобода выбора — судьбы, ответов, знания, надежды, веры. Свобода мысли, мечты, творческих намерений и действий, радующих достижений. Свобода становиться и быть именно человеком, тем более не только благодаря обстоятельствам, ныне почаще вопреки им.

Вся истина в том, что большинство людей ещё остаются так и не раскрытыми во всей глубине своих личных человеческих талантов и свойств, сырьём истории, но не её деятелями. Вот и официально, на всё человечество заявленные «права человека» не более чем элементарные условия его проживания с первейшими обязанностями государственной власти по отношению к своим согражданам.

Действительные права ЧЕЛОВЕКА начинаются со свободы его человеческого вырастания и совершенствования!

(1997 г.)

Мы. Войти в человечество, а не числиться в нём внешне, войти в общество, истинно человеческое, уходящее во всё более вочеловеченную даль, можно только с доказанными умом и совестью, а не с намёками или заявлениями о них, пусть ты трижды завален по макушку почестями и наградами (к тому же — от власти, коль отчеканенных наград народа не существует до сих пор!).

(1997 г.)

Я. И открылось: моя тюрьма — вся планета. Лишь в одном свободен был и буду до последней гаснущей искры сознания — в признании великой человеческой культуры, накопленной, выстраданной миллионами людей всех народов и времён. Именно она — внепланетна!

Потомкам это ещё не скоро осознать, но они непременно поймут и примут её за главный пропуск в космос, за главную космическую дорогу. К другим, к братски разумным существам.

(1997 г.)

Мы. А верно же — есть Высокие светлые дороги, на которые мы смотрим из наших смрадных, пропахших горем, слезами и кровью ущелий, где пробираются, идут или ползут лишь одиночки; остальные копошатся, выгребая себе какие — то норы или выстраивая золоченые лачуги. Смотрим и не верим, что они есть. Видим, со страхом или последней надеждой чувствуем их и не можем разглядеть доподлинно, ясно, умно. А разглядев же, не умеем уверенно выбираться наверх, чтобы пойти по ним, по высоким светлым дорогам со счастливой улыбкой, с распахнутой для доброты и ума душой и с гордо поднятой головой. Идти и знать — ты взаправду человек, а не вошь, которую с презрением давят сильные и жестокие, и не навоз для власти, как и не самовлюблённый глупец с забитыми мусором мозгами.

Высокие светлые дороги, протянутые из дали в даль, где даже встречный ветер — Друг, приходят к нам издалека, пролегают над нами и уходят вновь за горизонт без конца и края.

(1997 г.)

Я из тех, кому достаётся и от правых, и от левых, от задних и передних, снизу и сверху, от чёрт его знает ещё кого и откуда. И не потому, что нахожусь в некоей правдолюбно золотой середине. Чушь! Просто по устройству человек сферичный: тот, кто живёт и чувствует себя, видит и распознаёт всё объёмно. И подвижен в объёме же.

Не стойловый, не группировочный, не лакей, не мракобес, не схимник и не идиот. Нормально живущий нормальный человек во вполне ненормальных условиях и обстоятельствах.

(1998 г.)

Мы и Они. Человечество давно выработало альтернативу всему дурному — дурной наследственности, дурному воспитанию, дурному влиянию и дурному образу жизни. Всей наличной дурости и жестокости бытия. Это — развитие в нас человеческой личности. Как процесс. И налично развитая человеческая личность. Как факт.

Принципиальная возможность стать и быть человеком дана каждому. И всегда стучится в нашем сознании, как пепел Клааса. Кроме медицински доказуемых сумасшедших (но и у тех бродит в бронированном черепе в поисках маломальской щели и возможности проявиться).

Измени человечество в одночасье нынешний вымороченный, тошнотворный и напрямую преступный уклад — мы это почувствовали бы массовым порядком едва ли не сразу.

(1998 г.)

Они. Наиболее унизительное место в отношениях между людьми — очевидное неумение и нежелание быть в добро, в радость и опорой друг другу. Столкновения, выяснения, «характеры» — всё это мусор, который они в силе и вправе вымести из своих отношений при условии надёжного осознания самое себя как человека.

(1998 г.)

Я и Мы. Всё, что я сделал и, может быть, ещё сделаю, — лишь самое копеечное прикосновение к настоящей человеческой жизни и к настоящим человеческим делам, отношениям и ценностям. Прикосновение полупримитивного существа к тонкому и сложнейшему, но не хрупкому и не ломкому, подлинно человеческому бытию, к состоянию, где место всему, кроме бездумья и жестокости, равнодушия и бесчувствия.

Всё это от нас за ещё долгими тысячелетиями, переполненными событиями, взлётами и провалами, жертвами и героями. Но мне было хорошо их видно. И в этом высматривании был далеко не одинок.

(1999 г.)

Они. Оценит ли кто — нибудь в будущем ясно и точно, во всей мере честности и ума, какой же была моя современность?

Время узаконенной жестокости (варварства, зверства) в принципах, правилах и традициях, во всём укладе «цивилизованного общества», в массово принятых и допускаемых нормах истребительных взаимоотношений, в убийственных фактах политической и экономической жизни — геноцида, голода, гнёта, гетто, в привычке к бесчеловечности в обиходе многих людей с допустимостью обилия досрочных смертей.

Время повсеместного по самые высшие институты власти мракобесия с полным невежеством правящих и повинующихся равно.

Насколько же это было время мучительных условий и препятствий для ума и совести, для глубоко человеческих начал с их предназначением к творчеству. Всё изгажено, исковеркано, искалечено, подменено пошлейшим суррогатом всех наших отношений — деньгами.

Какой же у современного человечества ещё кровавый путь за спиной! И ныне в каждом его дне!

(1999 г.)

Я с детства пробивался к человечеству. Но к именно человечеству, открытому поначалу интуитивно, а затем и знаниями. К его простору и движению, без чего не заполучить того естественного для нас и прекрасного ощущения — быть человеком! И невозможны в полном объёме ни человеческое счастье, ни сама наша жизнь.

Сегодняшнее повальное скотство что властей, что низов ничему не правило, кроме самого же скотства.

Я пробивался в человеки и в то человечество, которого на планете ещё нет. Я не мог того знать в детстве, стал смутно ощущать отдалённость цели только с годами — оглядывая и распознавая мир всё пристальнее и отчётливее. И теперь отлично знаю, сколь же далеко те люди и отношения, среди которых и хотелось бы жить.

А всё же вышел как раз на ту дорогу, что привела к человечеству и человеку.

(1999 г.)

Мы и Они. Человек, не осознающий своей человеческой природы, есть животное.

Человек, не осознающий и не развивающий в себе человеческой природы, есть животное в квадрате.

Человек, поступающий противоположно ей, — насекомое. Ниже пчёл и муравьёв.

Человек, понимающий и признающий в себе человека, и есть человек.

Человек, осознающий и развивающий свою человеческую природу, и есть истинно человек.

В этой своеобразно исходной таблице есть ответы на всё: отчего мы такие или иные, отчего наша жизнь та или другая и почему бываем легки или тяжелы на исторический подъём.

(2000 г.)

Мы и Они. Наитруднейшая из наитяжелейших заповедей на свете: МЫ НЕ ПЕРВЫЕ У ЧЕЛОВЕЧЕСТВА! Иначе говоря, до нас были люди и после нас быть должны!

Заповедь — священно нерушимое правило действий, оплаченное за века многими миллионами жизней!

Каковы же ныне наши действия в результатах? Политика измазана кровью и лицемерием, экономика — грязью и слезами, идеология — ложью и словоблудием, культура — похотью и невежеством, вера, повязанная церквями, — низостью. И как всеобщее явление — эгоцентризм, рабство, мракобесие.

Что это? Правильно — неонеандертализм!

(2000 г.)

Я всё чаще думаю не о том, как бы перевернуть мир, чтобы сделать его умным, добрым и красивым, а лишь о спасении чести современников, вымазавших себя исторически невежеством, покорностью, тупостью, а следом и продажностью, подлостью и всевозможной мерзостью на крови и горе.

(2000 г.)

Я по должностному предпочтению не капитан, хотя могу им быть, а нередко и приходилось. По характеру я — штурман, к тому же космический — могу уверенно прокладывать курс не только на плоскости, но и в объёме — во всех направлениях бесконечности.

(2000 г.)

Мы. До крайности нехорошо на душе, беспокойно, муторно. Должно быть, потому, что сейчас там, на «Курске», гибнут люди. И тяжёлое дыхание последних их мыслей доносится от Баренцевого моря даже до нас, на другом краю света!

(2000 г.)

Мы. Человек порождён не просто трудом самим по себе, а прежде всего — одолением дорог. С напряжением сил и ума. С усталостью и с разочарованиями. Но и с открытиями. С приобретением знаний и друзей. С вочеловечиванием во всём. И со счастьем становиться и радостно ощущать себя именно человеком — счастьем подлинно человеческой жизни!

(2000 г.)

Мы и Они. Человечество ещё не выбралось из эры ощутимого варварства.

За века у него было немало самоотверженных героев с попытками прорваться к свету и вывести других. Чугунные силы из исторического подвала безжалостно и как бы с неотвратимостью уничтожали их.

В ХХ веке нажитые им политический, экономический, научно — технический, идеологический и этнокультурный механизмы гарантированно дозволяли ему (по мысли ещё Аристотеля — что государство «существует ради достижения благой жизни»!) сделать мощный рывок в стартово человеческую жизнь с мерилом из первенства совести и нравственности. В эру неуклонного вочеловечивания! Не достало массовой воли. А властные и материальные возможности последователей питекантропов отбрасывали и отбрасывают его назад, заставляя проходить всякий миллиметр в вочеловеченное будущее неимоверной ценой крови и страданий.

Мировые войны. Интервенции. «Гражданские», а на деле экономические и политические столкновения, перевороты. Организованные и спровоцированные провалы, разгромы, катастрофы. Поощрение невежества, пороков, преступлений. И обилие речей, заверений, заявлений, деклараций, пактов, договоров. Всё ложь и двуличие либеральничающей публики, профессиональное лицемерие её лакеев и наёмников. Лишь постоянно возобновляемая первобытность с опорой на всё новые социально — политические технологии и научно — технические достижения.

Миллиарды людей раздавлены, унижены, искалечены, лишены человеческой природы, не допущены к развитию своих способностей и получению элементарных знаний о себе. Удерживаются в убогом, полуобморочном состоянии.

Но это уже и всё больше собственная их вина. Время восставать духом!

(2000 г.)

Они. Особая примечательность нынешнего времени — безумная, преступная невостребованность умных и деятельных людей, кто могли бы и должны всюду и везде становиться лидерами — президентами, губернаторами, главами, депутатами.

И причинность совсем не в том, что именно такие сейчас не требуются на всех вершинах и склонах власти. Наоборот — кричаще, острейше необходимы! Просто не востребованы должным образом (как лейтенант П. П. Шмидт революционными матросами!) самими страдающими при явной замусоренности, засаленности и заскорузлости их мозгов с добровольной слабостью. С их умом и душой, до земли придавленными, истребляемыми без борьбы калечащей ложью. Под коркой из невежества и примитивизма при умелом выжигании в них мерзавцами главных, сугубо человеческих начал.

(2000 г.)

ЧАСТЬ 2. ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ВЕК

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.