Цици Дангарембга
Безутешная плоть

Tsitsi Dangarembga

THIS MOURNABLE BODY

Copyright © 2018 by Tsitsi Dangarembga

First published in the United States by Graywolf Press

Cover design © KIMBERLY GLYDER DESIGN

Перевод с английского Екатерины Шукшиной

© Шукшина Е., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть 1
Отлив

Глава 1

В зеркале рыба. Зеркало висит над раковиной в углу твоей комнаты в хостеле. Из крана капает вода, в комнатах она только холодная. Ты еще в постели, переворачиваешься на спину, смотришь в потолок. До тебя доходит, что ты отлежала руку, и другой ты отводишь ее назад. Наконец канонадой булавок и иголок пробивается боль. Сегодня собеседование. Тебе надо быть в форме. Ты приподнимаешь голову, опять опускаешь ее на подушку. Наконец стоишь у раковины.

Там на тебя, разинув рот, глазами в иссиня-красных глазницах смотрит рыба с обвислыми, будто под весом чудовищной чешуи, щеками. Ты не можешь на себя смотреть. Тебя раздражает капающий кран, и ты заворачиваешь его, прежде чем отвернуть опять. Извращение. Кишки вспучиваются от тупого удовлетворения.

– Привет-привет!

В дверь стучит женщина.

– Тамбудзай, ты идешь?

Это одна из тех, что живут с тобой в хостеле, Гертруда.

– Тамбудзай! – зовет она. – Завтрак?

Шаги удаляются. Ты представляешь, как она вздыхает, может, хоть чуть-чуть расстроившись, что ты не ответила.

– Изабел! – опять кричит она, переключившись на другую постоялицу.

– Да, Гертруда, – отвечает Изабел.

Грохот дает тебе понять, что, когда чистила зубы, ты не уследила и задела локтем зеркало. Или это оно тебя задело? До конца непонятно. Ты ничего не почувствовала. Точнее, ты не можешь прийти к определенному выводу, поскольку реальность тебя изобличает. Ты пытаешься соблюдать правила хостела, но они просто смеются над тобой. Миссис Мей, сестра-хозяйка, не раз напоминала тебе, что по возрасту ты уже не проходишь. И вот теперь зеркало опять, соскочив с погнутого гвоздя, упало в раковину, в результате чего появилась новая трещина. Если оно упадет еще раз, из рамы повылетают все кусочки. Ты осторожно поднимаешь зеркало, чтобы отколотые части остались на месте, обдумывая, как будешь объясняться с сестрой-хозяйкой.

– Так как же вы умудрились? – спросит миссис Мей. – Понимаете, обстановку портить нельзя.

Сестра-хозяйка думает о тебе, так она уверяет. И часто говорит о недовольстве совета попечителей. Не тобой собственно, а твоим возрастом, так она говорит. Городской совет отзовет у хостела лицензию, если обнаружится, что в нем проживают женщины такого возраста, те, кто уже давно перешагнул рубеж, предусмотренный уставом хостела «Твисс».

Ты ненавидишь этот сучий совет.

Из зеркала выпадает треугольничек, сначала тебе на ногу, потом, оставляя темно-красное пятно, сползает на пол. Бетонный пол серо-зеленый, как грязное озеро. Ты боишься, что сейчас попадают остальные части зеркала, но они удерживаются.

За дверью, в коридоре, Гертруда и Изабел уверяют друг друга, что долго и крепко спали. К ним присоединяются другие постоялицы, и начинается нескончаемая болтовня.

Пол в коридоре блестит, хоть он не из коровьего навоза, а цементный. В рекламном агентстве, откуда ты громко ушла много месяцев назад, тебе приходилось писать туристические проспекты. В этих творениях утверждалось, что в деревнях твоей страны женщины натирают пол из коровьих лепешек до тех пор, пока он не начинает блестеть, как цементный. Врали проспекты. Никакого блеска в памяти у тебя не сохранилось. У твоей матери полы вообще не блестели. Ничегошеньки не сверкало и не искрилось.

Ты осторожно отходишь от раковины, чтобы открыть дверцу шкафа. В маслянисто-белой краске, которой замазана деревянная панель, рыба раздувается до размеров гиппопотама. Ты отворачиваешься, не желая видеть нескладную тень – свое отражение.

Из глубины шкафа ты достаешь юбку, заготовленную для собеседования, купленную, когда у тебя были деньги на приобретение примерно тех моделей с модных журнальных разворотов, на какие ты засматривалась. Тебе понравилась юбка-дудочка с парным топом. Втиснуться теперь в нее – нешуточное испытание для толстокожего животного. Молния подлыми зубчиками кусает кожу. Собеседование, куда ты наряжаешься, организовала сестра-хозяйка. С белой женщиной, которая живет в Борроудейле. Ты боишься, что на юбке останется кровь. Но она быстро сворачивается, как и вокруг красной черты на верхней стороне стопы.

Гертруда и остальные девушки шумно идут по коридору на завтрак. Прежде чем выйти, ты ждешь, пока смолкнет их болтовня.

– Ну народ! Да, вы, – бормочет уборщица, однако достаточно громко, чтобы ты услышала. – Ходят тут, развозят грязь, пол еще не высох.

Она пропускает тебя, ведро бьется о стенку.

– Что плохого сделало тебе мое ведро? – еле слышно шипит она тебе в спину.

– Доброе утро, миссис Мей, – здороваешься ты.

Сестра-хозяйка сидит за стойкой в фойе, розовая, напудренная, похожая на пушистый кокон.

– Доброе утро, Тахмбудзахи, – отвечает она, отрываясь от кроссворда в «Зимбабве Клэрион», лежащем перед ней на столе.

Она улыбается, когда ты спрашиваешь:

– Как начинается утро, мадам? Надеюсь, вы хорошо спали. И спасибо вам за все.

– Ведь это сегодня? – интересуется она, и при мысли о жизни, в которой не придется сражаться из-за тебя с советом попечителей, настроение у нее улучшается. – Ну что ж, удачи! Не забудьте напомнить обо мне Мейбл Райли. Я не видела ее ровно с тех пор, как она бросила школу, потом мы разошлись, выскочили замуж и погрузились в семейные заботы. Скажите, что я передаю ей привет. Я разговаривала с ее дочерью, она абсолютно уверена, что у вас все получится с жильем.

Тебе противно воодушевление сестры-хозяйки. Она наклоняется к тебе, ошибочно приняв блеск в твоих глазах за благодарность. Ты это чувствуешь и все-таки точно не знаешь, о чем говорит блеск, приличен ли он или ты вышла за рамки.

– Я уверена, все пройдет очень хорошо, – шепчет сестра-хозяйка Мей. – Мэбс Райли была отличной старостой. Я помладше, но она была просто чудесная.

Хлопья пудры отслаиваются от ее трясущихся щек.

– Благодарю вас, миссис Мей, – бормочешь ты.

* * *

Брунфельсия в саду хостела колышется сиреневым, белым, лиловым. Пчелы продираются сквозь воздух, вонзая хоботки в эти легкие, легчайшие брызги света.

Ты останавливаешься у куста на полдороге, чтобы не раздавить смелого счастливого жучка. За ним буйствует живая изгородь из китайской розы. Много лет назад – ты не хочешь вспоминать, сколько именно, – ты со смехом, не задумываясь, выдувала толстозадых жучков из песчаных ямок. Когда жук отлетал, ты опускала в ямку муравьев и смотрела, как миниатюрные гладиаторы сражаются и гибнут в челюстях своих мучителей.

Ты сворачиваешь на Герберт-Читепо-авеню. Мальчишки ошибочно принимают тебя за мадам и с хныканьем выпрашивают подаяние.

– Тамбу! Тамбу! – раздается голос.

Он тебе знаком. Ты жалеешь, что не раздавила жука.

Гертруда ковыляет на шпильках, за ней тащится Изабел.

– Нам по пути, – заявляет Гертруда, хотя сама себя она называет Герти. – Наконец-то нам выдался шанс пожелать тебе доброго утра и выяснить, как ты спала. Мы с Изабел идем в «Сэм Леви».

– Доброе утро, – бормочешь ты, держа дистанцию.

Они обступают тебя с обеих сторон, как полицейские. Их прыгающая походка раздражает.

– О, а я и не знала, – Изабел захлебывается в потоке слов, как будто в ее случае мысль не обязана предшествовать речи.

Это тебя немного забавляет, ты улыбаешься. Девушка приободряется.

– Ты тоже идешь в «Сэм Леви». Ты ведь так же любишь распродажи, как и мы. Я не знала, что старые любят моду.

Когда девушки распрямляют плечи, чтобы подчеркнуть грудь, сиськи у них выпячиваются.

– Я не в «Сэм Леви», – говоришь ты.

Их взгляды направлены не на тебя, девушки рассматривают машины на дороге и среднего возраста мужчин за рулем.

– Я в Борроудейл, – уточняешь ты. – Там живет моя тетя.

Девушки снова переключают на тебя внимание.

– Борроудейл, – повторяет Гертруда.

Ты точно не понимаешь, относится ее удивление к тому, что у тебя есть тетя или что твои родственники могут жить в Борроудейле. Несмотря на это, ты в первый раз за утро испытываешь удовлетворение и позволяешь улыбке подняться до самых глаз.

– А что тут такого удивительного? – пожимает плечами Изабел, поправляя соскользнувшую на плечо бретельку лифчика. – У моего бабамунини, брата отца, был там дом. Но он его потерял, потому что не мог платить. Кажется, какие-то взносы или в этом роде. И он перебрался в Мозамбик, что-то с бриллиантами, по-моему. – Она вертит носом. – Сейчас сидит там в тюрьме. Только такие и селятся в Борроудейле. Пожилые!

– А кто твоя родственница, Тамбудзай? – спрашивает Гертруда.

– Я не имею в виду таких, как ты, Сиси[1] Тамбу, – перебивает ее Изабел. – Я имею в виду по-настоящему старых.

* * *

У обочины на углу Борроудейл-роуд и Седьмой улицы толпа.

– Вабереки, вабереки![2] – благим матом орет молодой человек, сидящий за помятой дверью микроавтобуса.

Автобус резко выворачивает на обочину. Все съеживаются, втягивают руки, ноги, головы. Ты подаешь назад вместе с толпой. Секунду спустя тебя выносит вперед вместе с каким-то человеком, который локтями энергично отпихивает назад всех, кого удается. Но тревога ложная.

– Родители, вас мы не берем! – кричит, ухмыляясь, молодой кондуктор. – У нас все места заняты. Вам понятно? Заняты.

Водитель тоже усмехается. С пламенеющих деревьев на дорогу зигзагами слетают вороны и с надрывным карканьем отскакивают от облака сажи, изрыгаемого брюхом автобуса.

Скоро все опять подаются вперед. Когда водитель другого микроавтобуса жмет на тормоза, слышится скрип металла и резины. Колеса бьются о бордюр тротуара. Молодые люди локтями прокладывают себе путь и запрыгивают в салон. Ты ныряешь под чьи-то руки, между телами.

– Родители, садитесь. Садитесь, садитесь, родители! – кричит второй кондуктор.

Он телом загораживает полдесятка школьников, сгрудившихся на моторе. Ты пробираешься мимо, бедрами проехавшись по его чреслам, и от этого прикосновения тебе становится стыдно. Кондуктор ухмыляется.

– Ой, Май! Мама! – визжит девочка.

Ты наступила ей на ногу двухцветной туфлей в стиле леди Дианы из настоящей европейской кожи, эту пару тебе несколько лет назад подарила кузина, учившаяся за границей.

Из глаз девочки капают слезы. Она наклоняется потереть ногу, и ее голова ударяется о зад кондуктора.

– Ну, народ, вана хвинди, – тягуче ворчит соседка Гертруда. Одна ее нога на ступеньке автобуса. Голос сочный, уверенный. – Они ведь совсем маленькие дети. Вы когда-нибудь сами были ребенком, кондуктор? Мы называем их детьми, хотя наши дети совсем другое, чем эти козлята, – так же медленно продолжает она.

– Если вы пришли присмотреть за детьми, все в порядке, только не здесь. Хотите, чтобы мы опоздали? – кричит мужчина из задней части автобуса.

– Эй, разве она кому-то что-то сказала? – взбрыкивает Изабел, залезая следом за тобой.

Обиженные пассажиры недовольно ворчат на твоих спутниц.

– Тоже мне, девицы, сами не знают, что несут.

– Молодняк, ни в чем не разбирается. Понятия не имеют, что Бог дал им разум, чтобы думать и держать рот на замке.

Радуясь, что втиснулась на место, ты сначала молчишь.

– Может быть, наши юные дамы о чем-то попросят, – опять подает голос мужчина сзади. – Например, чтобы их чему-нибудь научили. Если им все равно, кое-кто их научит и заставит запомнить.

– Хорошо бы дети втянули ноги, – говоришь ты несколько секунд спустя.

Потому что ты часть автобусной жизни.

Изабел молча находит место. Гертруда тоже перестает сражаться за детей и поднимается в салон. Заняв последнее место напротив кондуктора, она треплет по голове маленькую девочку.

– Она лучшая, – объясняет Гертруде мальчик, сидящий рядом с девочкой. – Она побежит на школьных соревнованиях. Когда она в норме, мы всегда выигрываем.

И он грустно опускает глаза.

Все неудобно. В автобусе слишком много народу, он набит битком. Мотор под детскими попами кипит. Салон заполняет запах горячего масла. У тебя из подмышек течет пот.

Скоро кондуктор уже собирает деньги и выкрикивает остановки:

– Тонгогара-авеню. Воздушные силы. Роботы.

– Сдачи, – требует женщина на Черчилль-авеню. – Я дала вам доллар.

Грудь у нее как матрас, к таким боятся подступиться даже мужчины.

– Пятьдесят центов, – упорствует пассажирка, глядя вниз на молодого кондуктора.

Она одна из тех, кто смеялся шуточкам молодежи.

Кондуктор хмурится.

– Где я возьму вам сдачу, мамаша?

– Что, ни у кого в автобусе нет пятидесяти центов? – не унимается женщина, вылезая из автобуса. – Я не могу оставить здесь мои пятьдесят центов.

Но кондуктор стучит в крышу, и автобус отъезжает. Женщина исчезает в выбросах черного газа.

– Ай-яй-яй! Она разве не слышала, что сдачи нет? – говорит мужчина сзади. От удовольствия рот у него становится похож на месяц.

* * *

Твои соседки по хостелу вылезают у магазинов Борроудейла.

Ты доезжаешь до полицейского участка Борроудейла и идешь между заправками «Бритиш петролеум» и «Тотал сервис». На обочине снимаешь туфли леди Дианы и, вытащив из сумки черные тапочки на резиновой подошве фирмы «Бата», запихиваешь туда лодочки.

Ты боишься, что обитатели фешенебельного предместья увидят тебя в парусиновых туфлях, особенно поскольку хорошую обувь ты спрятала. Поэтому, добравшись до дома номер девять по Уолш-роуд, где живет вдова Райли, и не столкнувшись ни с кем из знакомых, ты испытываешь облегчение. Ты садишься на сточную трубу у забора, чтобы засунуть ноги обратно в лодочки. Сначала видишь губы и приходишь в ужас. Когда отекшие ноги втискиваются в туфли леди Дианы, ты вскакиваешь. Губы округляются в ухмылку вокруг желтых зубов. Они принадлежат мелкому лохматому терьеру.

– Тяв! Тяв! – визжит пес, в бешенстве от твоего присутствия.

– Ты кто? – звенит в утреннем воздухе высокий голос. – Ндиве ани? – повторяет женщина. Обращаясь к тебе, она использует единственное число, фамильярное обращение.

Так как хоть сколько-нибудь стоящий человек – число множественное, в вопросе о твоем достоинстве женщина единодушна с собакой.

– Даже не думай шевелиться или подойти ближе, – предупреждает она. – Если он до тебя дотянется, то съест. Стой там!

На ее слова собачий хвост взмывает в воздух и молотит вверх-вниз у самого забора. Морда у терьера в пене, язык высунут. Время от времени он отбегает и скачет вокруг идущей от дома женщины. Полная яйцеобразная фигура выныривает из-за колючих кустов дакриодеса и ковыляет по кирпичной дорожке.

– Стой, где сказала, – говорит она.

Приближаясь к тебе, женщина развязывает тесемки хлопчатобумажного фартука и тут же завязывает их потуже. Терьер косится одним глазом на нее, другим на тебя и утихомиривается, теперь издавая лишь горловой рык.

– Что надо? – спрашивает женщина, глядя на тебя через забор. – Спроси у местных садовников, – продолжает она, не дав тебе ответить. – А как спросишь, так узнаешь, что я с тобой еще довольно ласкова. Предупреждаю тебя для твоего же блага. Вот порасспросишь садовников, узнаешь, скольких из них потрепало – и все это мелкое животное.

Она продолжает изучать тебя. Ты на нее не смотришь. У женщины такой внушительный вид, что ты опять превращаешься в деревенскую девочку перед мамбо[3] или старейшиной в деревне.

Твое молчание умягчает служанку.

– Даже меня и то цапала, нга[4], как будто сожрать хотела. – Она становится любезнее. – Так чего тебе? Мадам Мбуйя[5] Райли сказала, что кто-то пришел. Тебя прислала дочь бабушки Райли?

Ты киваешь, настроение у тебя поднимается.

– Вдова не очень-то со своей дочерью, – говорит служанка. – Мадам дочь Эди все время врет. У нас все хорошо, у мадам Мбуйи Райли и у меня. Я здесь работаю, и нам никого больше не надо.

Ты достаешь из сумочки маленькую рекламу, которую дала тебе миссис Мей.

– Я пришла на собеседование, – объясняешь ты. – У меня есть рекомендации.

– Это тут не работает. – В глазах у служанки вспыхивает искра подозрительности. – И собеседований тут никаких нет. Попробуй дальше по улице. Там нужны работники в огороде. Картошка, может, батат. А на той стороне разводят цыплят.

Теперь твоя очередь прийти в бешенство.

– Я здесь не для того, чтобы искать подобную работу. У меня назначена встреча, – медленно выговариваешь ты.

– А зачем нужно собеседование? – ухмыляется женщина. – Ведь для работы, правда? Ты со своим враньем сюда не пройдешь.

Пес рычит.

– Только попробуй войти, – продолжает служанка. – Потому что этот пес полоумный. Все собаки мадам Мбуйи были такие, с самой войны. А сама Мбуйя Райли такая же, как собака, если не еще хуже. Так что иди-ка себе!

Змеи, те самые, о которых тебе часто рассказывала бабушка, когда ты была маленькая и спрашивала ее о том, о чем не могла спросить мать, змеи, которые обвивают матку внутри, при упоминании о войне распяливают челюсти. Содержимое брюха сползает вниз, как будто змеи, открыв рты, его отпустили. Матка превращается в жижу. Ты стоишь, совсем обессилев.

В сетке плюща, который душит здание в конце дорожки, разверзается дыра. Разговаривающая с тобой женщина делает шаг вперед и крепко хватается за штакетины забора. От нее исходит тревога, сильная, как дух предков.

Приближается вдова Райли, женщина, с которой ты пришла встретиться. На спине у нее горб. Кости и кожа хрупкие, ломкие, прозрачные, как раковины. Нетвердой походкой она идет по кирпичам дорожки. Собака взвизгивает и вприпрыжку бежит навстречу хозяйке.

– Что я теперь скажу мадам? – вдруг доверительно, будто подруге, шепчет стоящая перед тобой женщина. – Смотри! Она уже решила, что ты родственница. Моя. Нам не разрешается, категорически, даже когда мы уходим. А сейчас хуже всего, потому что до выходных мне не уйти.

– Собеседование. На проживание, – шепчешь ты в ответ. – Где-нибудь жить.

Ты в таком отчаянии, что голос забивается высоко в гортань.

– Она будет кричать, – шипит служанка Мбуйи Райли. – Она будет твердить, что я привожу сюда свою родню, чтобы ее убить. Когда приходит ее дочь, они так и говорят. С самой войны. Только в этом они и единодушны.

– Тут есть коттедж. Сестра-хозяйка сказала, что она договорилась. Не дорого.

– Ты слышишь, что я говорю? Совершенно невозможно, когда она кричит. Мне приходится ее кормить, иначе она закроет рот и не возьмет еды. Прямо как ребенок! Уходи.

В конце дорожки тявкает собака. Хрупкая белая женщина оседает на землю. Ее голова в нимбе мягких белых волос лежит на кирпичах огромным одуванчиком. Она протягивает руку к тебе и к женщине в форме.

– Ну вот! – хнычет служанка. – Теперь мне придется наклоняться и нести ее, а у меня спина разламывается.

Она спешит по дорожке, бросая тебе через плечо обидные слова.

– Уходи отсюда, от девятого дома. Потому что не уйдешь – я открою ворота, и даже если тебе удастся справиться с этой, не поможет – я отвяжу большую.

Женщина наклоняется к своей хозяйке. Мелкий терьер скулит и лижет вдовью руку.

Глава 2

Мужчина отворачивается от окна, чтобы заговорить с тобой.

– Ой, отец, я не хотела вам мешать.

Все расстояние от вдовы Райли ты прошагала в туфлях леди Дианы. Ты шла быстро, не очень понимая, почему так важна скорость. Асфальт был горячий. Ноги твои опухли и покрылись волдырями. В автобусе, который везет тебя обратно к хостелу, ты стаскиваешь туфли леди Дианы и ищешь тапочки, несколько раз задев соседа, один раз оскорбительно близко к паху.

– Вы бы подождали, – советует он. – Лучше просто посидеть, что бы там ни было. Как все остальные.

– Туфли, – уклончиво говоришь ты. – Из Европы. Не те, что здесь. Они не так быстро разнашиваются. Перед выходом из дома мне нужно было надеть что-нибудь местное.

Это тот ответ, которого он заслуживает. Пассажир уныло привалился головой и плечами к окну. Это не мужчина, думаешь ты, с ним покончено.

– Так, значит, откуда вы едете, ваш дом? – спрашивает он. Его голос дрожит от пробудившегося интереса, который он пытается скрыть.

– Да, – врешь ты.

– Участки там!.. – вздыхает он. – Стоишь на одном конце и не видишь границ другого. Абы кому такое не достанется.

Ты улыбаешься в знак согласия.

– Вы что-то выращиваете на продажу?

– Да, – отвечаешь ты, уверенно кивнув.

– Здорово, – опять вздыхает мужчина. – Значит, правительство начало выделять людям земли, которые, мы думали, только для европейцев.

– Это участок моей тетки. Ей выделил работодатель. Сам он уехал в Австралию.

Мужчина кладет руки на колени и смотрит на них.

– И что же вы выращиваете?

– Я по георгинам, – с гордостью заявляешь ты. – Только я и умею. Она так не могла, моя тетка. Тут нужны мозги и умение говорить людям, что нужно делать. Так что мои сказали: Тамбудзай, ты училась, возьми участок, пока с ней не случился удар или еще что, пока она не ушла туда, куда другим путь заказан.

– Ах, садоводство! – Голос мужчины дрожит от восторга, который он теперь не скрывает. – Когда-нибудь я тоже этим займусь, – обещает он, приободряясь. – Только у меня будут фрукты. Людям всегда нужно наполнять желудок, а наполняя свой желудок, они будут наполнять твой.

– Желтые. И розы. Они называются чайные розы.

– Ага! – кивает он. – Я когда-то работал в оранжерее. Там были чайные розы. Я их опрыскивал.

– Голубые. Мои розы голубые.

– Голубые, – повторяет мужчина. Энергия опять будто вытекла из него, и он снова привалился к окну. – Надо же! Я таких никогда не видел.

– Швеция, – уточняешь ты, испытывая облегчение от того, что вставила конкретную деталь в весь тот вздор, который городишь. Ты словила момент славы в рекламном агентстве, где разрабатывала рекламную кампанию для шведской фирмы, выпускающей сельскохозяйственное оборудование. – У меня в Швеции куча клиентов. Они покупают желтые и голубые. Цвета той страны. Я посылаю их по воздуху, – закругляешься ты, воображая, что в один прекрасный день это станет правдой.

– Я мог бы быть садовником. У вас еще есть вакансии?

– А, я вас запомню. Сейчас их правда очень много.

– Если бы не Эль-Ниньо, – вздыхает мужчина. – Вода и ветер ничего не оставили на жизнь, большинству из нас.

Твой спутник просит ручку и царапает номер телефона своего соседа в углу старого рецепта, который вытащил из кармана. Ты берешь клочок бумаги.

– Пано! Армадейл! – кричит он.

– Здесь! Армадейл! – передает кондуктор водителю.

Сойдя, человек опускает плечи и неторопливо уходит. Ты бросаешь записку под сиденье. Залезают люди. Ты переползаешь на место кандидата в садовники и прислоняешься к окну. Автобус останавливается на углу хостела. Ты позволяешь ему везти тебя дальше.

* * *

Рыночная площадь – конечная остановка автобуса. Между лотками валяется банановая кожура, сальные упаковки из-под картошки. Полиэтиленовые пакеты надуваются, как брюхо у пьяницы. На разбитой мостовой спиралью завивается апельсиновая кожура. Какой-то мальчишка сосет пакетик, будто это материнская грудь. Второй выхватывает пакетик. Первый падает и остается сидеть на крошащемся тротуаре. Рукав его куртки – рваная махристая ветошь. Он трепыхается в желобе. Под тканью маленькие дамбы из использованных презервативов и сигаретных окурков собирают густые лужи угольно-черной воды.

Вереница автобусов. Твой наконец-то сворачивает на остановку. Из окон летит бататовая кожура и конфетные фантики. Мужчины и женщины сердито бурчат и разбегаются. Пассажиры ползут к выходу, и одна женщина замечает:

– Они разве не видят, что идет наш автобус? Чего тут стали? Почему не убрались с дороги?

Те, кто ждет очереди сойти, пригибаются. Люди в очереди на вход начинают ругаться.

Кондуктор спрашивает, куда тебе ехать. Ты вздрагиваешь, и он напоминает:

– Хеленсвиль.

Ты тихонько хихикаешь. С твоим образованием ты знаешь, что предместье называется Хеленсвейл. Долина Елены.

– Хеленсвиль, – повторяет кондуктор, не выказывая нетерпения, которое должен испытывать. – Автобус возвращается туда.

Он выпрыгивает и начинает орать на пассажиров:

– Родители! Кто хочет ехать, просто садитесь. Едет только тот, кто едет.

Ты проскальзываешь к открытой двери автобуса. Потом, передумав, ползешь обратно к окну. Потом опять передумываешь и застреваешь посередине сиденья; ни там ни сям, в месте, где нет необходимости ни решать, ни действовать.

Залезают несколько пассажиров.

– Мы едем к магазинам и полицейскому участку! – кричит кондуктор.

Одна женщина оборачивается и шипит на мужчину, чтобы он перестал к ней прижиматься. Мужчина хохочет.

Выплевывая газ, подходит другой автобус. Все откашливаются и, когда воздух опять становится чистым, таращатся на молодую женщину, которая прокладывает себе путь к автобусу мимо лотков с фруктами и овощами.

Девушка разряжена, на высоченных каблуках, несмотря на булыжники и трещины мостовой. Она выпячивает каждый кусочек своего тела, который может выставить на всеобщее обозрение: губы, бедра, груди, ягодицы; очень эффектно. Ее пальцы заканчиваются заостренными черно-золотыми ногтями. В руках у нее несколько пакетов с кричащими названиями – «НЕОН» и других бутиков, выведенными огромными зазубренными буквами. Она неторопливо покачивает пакетами, как и телом.

Ты смотришь на нее, как и все остальные, смутно узнавая. Молодая женщина направляется к автобусу. Она идет фаша-фаша[6], все части ее тела двигаются с уверенностью женщины, которая знает, что она красива. Толпа сдвигается и перестраивается. Мужчины в автобусе и на улице резко выдыхают. Женщины тускнеют. Ты тоже мнешься. Когда ты наконец узнаешь подошедшую девушку, дыхание останавливается у тебя в горле. Это твоя соседка по хостелу, Гертруда.

Она хватается за железный каркас автобусного сиденья, чтобы протолкнуться в салон. Имея за плечами немалый опыт, она во избежание нежелательных взглядов заводит пакеты за спину. У нее соскальзывает рука, и она хватается за дешевый материал, обтягивающий сиденье автобуса. Обивка лопается, выплюнув фонтан губчатой резины. Гертруду отбрасывает назад.

– Колени! – ревет ей хриплый голос. – Сведи колени!

Толпа взрывается хохотом.

– Вот ведь рыбка. Показывает свой ротик, будто вынырнула из воды! – кричит мужчина.

Гертруда пытается незаметно одернуть платье и вдруг оказывается на земле. Из-за пакетов она шлепается со всей силы. В другой ее руке, словно петля поручня, зажат клочок набивки сиденья.

Толпа зыбится, колышется, гудит, жужжит от удовольствия. Веселье клубится энергией. Оно сметает тебя с сиденья на землю, в самую давку. Толпа гогочет. Ты тоже. Гогоча, ты становишься все больше, больше и думаешь, что ты уже больше себя самой и это здорово.

Какая-то женщина потирает руки и для удобства переносит вес с одной ноги на другую.

– Эй, водитель! – кричит один мужчина. – Разуй глаза, посмотри, что она делает с твоим автобусом.

Он стучит по стеклу водительской кабины и в преувеличенном негодовании хватается руками за голову. Ты вместе со всеми смеешься, наблюдая этот спектакль.

– Просто езжай, мхани[7], езжай. С такими вечно проблемы! – визжит молодая женщина, замотанная в красно-зеленое одеяние Апостольской пасхальной секты. – Вечно проблемы, – повторяет она, проталкиваясь мимо всех к автобусу.

– Проблемы! Проблемы!

Толпа подхватывает мысль и изблевывает ее из своей утробы. Как облегчение от рвоты, когда наружу извергается то, что было заперто. Обретя нежданную свободу, толпа напирает вперед.

– Кто-нибудь, раздвиньте ей ноги, – говорит другой мужчина. – Сделайте это за нее, раз уж она сама не хочет.

Толпа подхватывает новую придумку. Ты швыряешь слова Гертруде и по всему рынку:

– Раздвиньте! Раздвиньте!

Из мусора в желобе мальчишка выхватывает початок кукурузы. Он летит по воздуху серпом и, когда чуть не попадает в голову Гертруды, прихватив несколько прядей ее стопроцентно бразильских кудряшек, у всех в животе распускается удовольствие.

Гертруда подается вперед и, опираясь ногами на ступеньки автобуса, не думая о длине юбки, карабкается вверх.

Все смеются, водитель автобуса усмехается.

– Что с тобой такое? С каких пор голым разрешается ездить в автобусе?

Рабочие неподалеку прохлаждаются у строительных лесов и, прилаживая на голове защитные каски, наблюдают. Их смех не несет ни угрозы, ни радости, ни ненависти, ни желания. Они фыркают так, что нутро их может выдать что угодно.

Одна глотка, состоящая из множества, издает вой предвкушения.

Гул разжигает желание водителя увидеть еще что-нибудь.

– Давай, давай! Моя машина хочет ехать! – кричит он Гертруде. – С приличными пассажирами! А как это возможно, если она набита голыми женщинами?

В тебе и в толпе клокочет напряжение. Над тобой висит твой смех. Наверху, там, где уже ничей, он трещит и сверкает зигзагами молний.

– Вот ведь! – не унимается водитель, рассматривая Гертруду. – Кто тебе сказал, что мой автобус спальня?

Теперь все громко обсуждают отверстия в женском теле твоей соседки. Перечисляют предметы, которые в них уже вставляли или следовало бы вставить, а также размеры аналогичных полостей, принадлежащих родственницам заложницы. Кто-то заявляет резким голосом, что она только переводит кровь, позоря борьбу за освобождение, которую ведут и в ходе которой погибают сыны человеческие.

Мальчишка опять наклоняется к желобу. В бутылке, которую он швыряет, отражается солнце.

– Да кто она такая? Пусть получает! – вопит недокормленный ребенок.

Дуга, по которой летит бутылка, оказывает магнетическое воздействие. Ее энергия дает тебе силы. Ты на пике торжества. Ты добираешься до верхней точки траектории бутылки, как будто поднимаешься на горную вершину. Толпа на Рыночной площади со стоном поднимается в выси вместе с тобой. Чудо, которое соединило всех.

Соседка мотает головой из стороны в сторону. Ей отчаянно хочется убежать.

Рабочие медленно идут к Гертруде, и, когда проходят мимо толпы, кое-кто за спинами женщин суеверно потирает себе ширинку. По верху плывет, стелется туманом томное желание. Ты вцепляешься в сумку, желая убедиться, что туфли леди Дианы на месте.

Тебя вместе с толпой несет к соседке. Она сучит красивыми ногами и изо всех сил пытается сесть в автобус. Кондуктор, не пуская ее, расставляет руки и ноги по четырем углам дверного проема. Водитель нервно водит челюстями. Он не хочет, чтобы все это безобразие творилось у него в автобусе.

– Помогите! – вопит Гертруда. – Пожалуйста, кто-нибудь, помогите, пожалуйста!

– А мы и помогаем, уж поверь, – язвит в ответ женщина.

Строитель подходит к Гертруде и, протянув руку, срывает юбку с бедер. Девушка в отчаянии извивается и на нескончаемое мгновение зависает в зеве автобуса. Когда она обвивает руками кондуктора, все шумно и раздраженно дышат.

При прикосновении молодой человек корчится. Он хочет сбросить ее, но боится оставить двери, вдруг попрет толпа.

Чьи-то руки снимают Гертруду с подножки автобуса и бросают на землю, она, потрясенная, падает мешком. Толпа делает подготовительный вдох. Вид красивой соседки наполняет тебя пустотой, от которой становится больно. Ты не подаешь назад, как хочет одна часть рассудка, а, подчиняясь остальным, проталкиваешься вперед. Ты хочешь увидеть рисунок боли, проследить ее артерии и вены, отодрать сеть ее капилляров от тела. Людская масса напирает вперед. Ты тянешься к камню. Он в твоей руке. Рука медленно поднимается.

Толпа опять рычит. Теперь от разочарования. Возле Гертруды стоит мужчина и набрасывает ей на ягодицы потрепанную брезентовую куртку. Это водитель другого автобуса. Солнце отражается от его зубов и темных очков. Он оборачивается к толпе с видом сочувствия. Гертруда изумленно поднимает на него вытаращенные, ужасно белые глаза и, словно осознав это, отворачивается.

– Тамбу, – шепчет она, найдя тебя глазами.

Ее рот сплошная яма. Она затягивает тебя туда. Ты не хочешь, чтобы она тебя там похоронила. Ты опускаешь взгляд, но не двигаешься, потому что, с одной стороны, ты зажата толпой. С другой, если ты вернешься в одиночество, то упадешь внутрь себя, туда, где нет места, чтобы спрятаться.

– Помоги мне, – просит Гертруда.

Продолжая мягко улыбаться, молодой водитель что-то шепчет Гертруде и снимает футболку, чтобы та сыграла роль ширмы. Гертруда поднимает клочки своей юбки из грязи и обвязывает вокруг бедер. Надевает и застегивает куртку, прикрыв грудь.

Толпа опять приходит в бешенство, на сей раз при виде благородства. Мальчишка швыряет банку из-под колы. Она попадает в зад молодому человеку и откатывается, но тот делает вид, что не замечает, и протягивает Гертруде руку.

– Молодой человек, вы не могли найти поприличнее? Судя по вашему виду, вам это вполне по силам! – будто злобный дух, кричит какая-то женщина.

– Или держи своих шлюх дома, – говорит один из строителей.

– И позаботьтесь, чтобы она не задерживала людей, которые не хотят ничего видеть, которые просто хотят ехать туда, куда едут, – ворчит какой-то мужчина.

– Хорошо, я ей скажу. Я позабочусь о том, чтобы она все услышала. – Молодой человек улыбается, держа руку твоей соседки в своей. – Сиси, ты ведь их слышала? – спрашивает он у нее.

Гертруда встает. Голова ее опущена, она дрожит и не отвечает. Строитель громко кричит голосом, в котором слышится отвращение:

– Теперь, когда ты в приличном виде, почему не садишься в автобус?

Горе затопляет лицо Гертруды. Другой мальчишка, когда она забирается в автобус, равнодушно швыряет в него пластиковую бутылку.

– Эй, иве, ты что, не знаешь, чей это автобус? Ты знаешь, что я с тобой сделаю, если поймаю? – рычит водитель на парнишку.

Тот улепетывает, сверкая зубами и поддерживая трепыхающиеся на коленках драные шорты. Камень скатывается у тебя с руки.

Глава 3

Вечером хостел как будто еще плотнее скрестил руки, отгораживаясь от тебя. Ты чувствуешь это, когда заходишь в столовую и видишь Гертруду. Она сидит за столом со своей компанией, члены которой обсуждают последнюю помаду и соревнуются, кого из них больше любят или над кем меньше издеваются их парни. Ты никогда не садишься с ними за стол.

Лицо Гертруды похоже на рельефные карты, над которыми ты корпела в школе на уроках географии. Горы и русла рек наляпаны или вычерпнуты порезами и синяками, следами ног – босых, в сапогах, с железными набойками. Вечерний свет бросает тени на кожу, утолщая вздутия отеков, углубляя раны.

Изабел проводит тыльной стороной пальца по ее щеке, нежно, с такой бережностью, что наверняка коснулась лишь волосков на лице. Гертруда скулит и хватает Изабел за запястье; даже ласковое касание для нее это слишком. Какое-то время они сидят, взявшись за руки. Все пять забывают о желтой подливе, стекающей с сытного коричневого пудинга в тарелках, что перед ними.

У тебя дома говорят: никто не теряет аппетит из-за чужих проблем. И тебе не терпится приняться за еду. Ты пробираешься к белым девушкам, которые сидят чуть подальше, ближе к буфетам. За болтовней они поливают соусом из бульонных кубиков кусочки ростбифа в горшке и вареную картошку. Ты проходишь мимо, и Гертруда с соседками по столу вздергивают на тебя подбородки и наклоняют головы набок, как если бы это была одна женщина.

Когда ты отходишь на несколько шагов, они снова поворачиваются друг к другу, с резким шипением втягивая воздух сквозь зубы.

Пять.

Это твоя мысль.

Против рынка. Пять. Против города, народа. Планеты. Женщины. Пять. Чего, по их мнению, они могут добиться? Они могут шипеть, сколько душе угодно.

Когда ты идешь обратно, неся поднос с наставленной на него едой, на тебя пялятся десять глаз. Ты сидишь одна, подставив им профиль, демонстрируя, что их глазам до тебя не дотянуться. Потом они уходят, и ты возвращаешься к буфету, следя за тем, чтобы идти медленно. Накладываешь на тарелку еще мяса и картошки и еще одну двойную порцию пудинга. Проходишь мимо пустого стола, за которым сидели соседки. На том месте, где лежала рука Гертруды, смазанная кровь. Жевать и глотать; жевать и глотать. И ты жуешь и глотаешь, пока не звонит колокольчик, означающий, что обед окончен. Официанты в комбинезонах цвета хаки собирают поцарапанные тарелки, ставят их на тележки и отвозят. Молодой человек стоит на страже у входной двери, выпуская последних обедающих и не впуская опоздавших. Ты коротко ему улыбаешься и начинаешь гонять языком застрявший в зубах кусочек хряща.

– Манеру! Добрый вечер, добрый вечер, тетушка! – уважительно кивает он, распахивая тебе дверь.

– И привет вашей семье. Всем у вас дома, – говоришь ты, пожелав ему хорошего вечера.

Юноша широко улыбается, обещая передать привет.

Ты осторожно пересекаешь фойе, чтобы не спугнуть миссис Мей, и с облегчением вздыхаешь, когда ее склоненная голова не поднимается от кроссворда.

– Что ты тут стоишь, – произносишь ты, остановившись у дверей в свою комнату.

Ты не потрудилась интонировать фразу как вопрос. Почему везде надо ставить вопросительные знаки? Сегодня столько всего произошло, а тебя никто ни о чем не спросил. Кроме того, ты точно знаешь: ты не хотела делать того, что делала на рынке. Не хотела, чтобы так случилось; никто не хотел. Ни один человек. Просто так вышло, миг безумия.

– Так ты тут устроила на меня засаду, – говоришь ты Изабел.

Она ждет тебя в тени колонны. Твои губы раздвигаются в подобии улыбки. Тебе нравится, что девушка чего-то от тебя хочет. Это наделяет тебя двумя родами власти. Первый происходит от ее желания. Смешна женщина, которая чего-то хочет и бегает туда-сюда, чтобы раздобыть необходимое. Второй род власти, проистекающий из первого, твое право ей отказать.

– Мы должны тебе сообщить, – начинает Изабел тихим, дрожащим голосом. – Ей очень больно. Она стонет! Это не ерунда. Ты должна оплатить такси. Мы отвезем ее в больницу.

В глубине коридора Гертруда открывает дверь и просит Изабел перестать.

– Если что-нибудь случится, если появятся с расспросами ее родственники, тебе придется заплатить намного больше. Возместить ущерб, – угрожает Изабел.

– Все в порядке. Оставь ее, Белла, – говорит Гертруда. – Рейчел дала мне панадол.

– Хм-м, – сопишь ты, доставая из кармана ключ от комнаты. – Да что с тобой? Убирайся! Чего ты здесь торчишь, как будто у нас есть темы для разговоров? Кто тебе сказал, что виновата я?

* * *

На следующий день ты извиняешься перед миссис Мей за то, что запорола собеседование у вдовы Райли. Ты просишь хозяйку откладывать для тебя ежедневный «Клэрион», чтобы просматривать объявления о сдаче комнат в аренду.

Хозяйка не против. Она каждый вечер запихивает макулатуру в угол стойки. Ты убеждаешься, что быстро найдешь газету, опередив других жильцов.

«Большая комната. Хозяйка – богобоязненная вдова».

Объявление бросается тебе в глаза через несколько дней.

«В большом, симпатичном, ухоженном доме. Для непьющего, холостого, богобоязненного молодого джентльмена».

Ты предлагаешь Богу сделку в вопросе о твоем поле и, молясь, звонишь из телефонной будки.

Набрав указанный номер, во время разговора ты умалчиваешь о том, что у тебя нет работы и ты уже не первый месяц только и делаешь, что молишься.

– У меня есть родственники, которые говорят, как вы, – решает вдова после нескольких минут разговора и спрашивает, откуда ты родом.

– С гор, – отвечаешь ты. – Маникаленд. Мутаре.

Это правда, и вдруг кажется, что сказать правду было правильно.

В день встречи ты находишь дом и с грохотом стучишь в ворота. Вдова выходит не сразу. Но даже тогда первым делом ты обращаешь внимание на ее голос.

– Мваканака! Мваканака Мамбо Джизу. Ты благ, благ, Царь Иисус! – рычит устрашающий альт.

Солнце отсвечивает от миллионов зубов, так тебе кажется. Они очень широкие и очень острые. Ты улыбаешься, подавляя инстинктивное желание уйти. Вдова распахивает ворота и жестом предлагает тебе войти.

– Добрый вечер! Я так рада, так рада, так рада, что вам нравится мой дом, – заявляет потенциальная хозяйка.

После рукопожатия взгляд ее скользит по твоим пальцам без украшений. Ты сплетаешь их за спиной, жалея, что не подумала купить на рынке якобы обручальное кольцо.

Вдова наклоняется вогнать болт высоких железных ворот обратно в землю. За несколько минут она во второй раз прилагает физическое усилие, и, когда выпрямляется, на носу у нее выступает пот, пот стекает из-под красно-зеленого нигерийского платья. Она обмахивается. На толстой золотой тесемке вокруг указательного пальца неуклюже вертится стадо гиппопотамов. На среднем пальце поблескивает громоздкий изумруд. На безымянном пальце другой руки раздулась пара широких, но тусклых обручальных колец. В углубления украшений въелась грязь. Все их нужно чистить.

– Да, чудесно, что вы позвонили и пришли, – продолжает вдова, устремляясь обратно по дорожке. – По телефону нужно быть осторожной, я должна знать, откуда человек. Сегодня нельзя верить всему, что говорят.

Она идет медленно, в разношенных сандалиях с заостренными носками – мода, диктуемая Нолливудом[8]. Ты понимаешь, что над тобой нависла опасность: не дай бог ты ее обгонишь. Ты прилаживаешься, чтобы быть в полушаге позади.

– Вы, конечно, слышали, что наступают последние дни, – не унимается потенциальная хозяйка. – Так говорят все великие пророки. Да, время наступило, потому что сейчас, в наши ужасные дни, получаешь ли ты что-либо взамен, когда даешь? Никогда. Только теряешь. Отдав все, остаешься ни с чем.

Ты открываешь рот и опять его закрываешь, с облегчением догадавшись, что твой ответ не имеет никакого значения.

– А мне, хоть я и вдова моего мужа, – вещает хозяйка, – вы даже не представляете, что мне говорят те, кто сюда приходит. Что они хотят работать или иметь какое-нибудь жилье. Только на самом деле все пытаются выяснить, что у меня есть, и думают, как это украсть. Используют разум, данный им Богом, чтобы не приумножить, а преуменьшить те крохи, которые оставил мне ВаМаньянга[9]. Я стараюсь приумножать, сделать больше, ведь Библия утверждает, что именно так нужно поступать, когда отошел хозяин. Но эти только хотят, чтобы то, что я имею, стало меньше.

Теперь ты часто дышишь и глотаешь слюну, которая вдруг стала горькой. Ты понимаешь, что боишься ее и не знаешь почему. Смеешься над собой, что оказалась такой робкой.

– Но вы ведь сказали, что какое-то время жили в Хараре. – Вдова идет дальше. – Мисс Сигауке, я не хотела расспрашивать вас по телефону. Неважно, сколько всего принесли белые люди, кое-что и вслух-то нельзя произнести. Но вот вы здесь, и это чудесно. Скажите мне, вы работаете?

Что-то тебя выдало, никаких сомнений, даже несмотря на туфли леди Дианы, присланные тебе кузиной, и опять вкупе с юбкой и подходящим топом из прошлого, которые ты надела на встречу.

– Работаю? Конечно. Я не из тех, кто сидит сложа руки. Я труженица, настоящая, – отвечаешь ты, отогнав мимолетное сомнение. – Труд знаком мне с самого детства.

– Чудесно.

– После работы на поле в детстве я преподавала – временно. А теперь работаю в рекламном агентстве «Стирс, д’Арси и Макпидиес». Вы его знаете. «В долине Меда, где растут самые лучшие свежие плоды». Один из моих слоганов. Вся Зимбабве знает.

Ты напеваешь старые стишки, думая о том, кто же теперь пишет им тексты.

– О, вы там работаете? – восклицает потенциальная хозяйка, на секунду задумавшись и узнав мелодию.

– Я между преподаванием и кое-чем получше, – уверяешь ты ее, когда становится ясно, что именно это она хочет слышать.

– Большая компания! Что вы там будете делать? – выпытывает вдова. – Вы будете сочинять песни?

Сгладив резкость в голосе, ты объясняешь:

– Слова.

– О, вы поете слова! Как я. В церкви я одна из лучших запевал в музыкальной группе поклонения.

По мере приближения к дому вдова интересуется твоим моральным обликом. Ты замужем? В гражданском браке? Как-нибудь еще? Или собираешься замуж? Есть ли у тебя друзья мужского пола? Возможно, кто-то захочет тебя навестить? Это не разрешается. Поскольку, вопреки тому, что ты услышишь от соседей, здесь не бордель.

Ты бормочешь какую-то чушь, что не очень часто ходишь в церковь, предпочитая уединенную молитву.

Вдова Маньянга отвечает, что в делах молитвы она настоящий боец, и перечисляет людей, которых исцелила, и чудеса, которые сотворила. Ты поднимаешься по щербатым каменным ступеням и, пройдя в ржавеющую железную дверь, оказываешься на темной веранде.

– Заходите, мисс Сигауке. – Вдова открывает вторую дверь. – Вы попали в дом, где живут богобоязненные люди. Видите, вот? – Она склоняет голову.

У ближайшей стены, покрытой запузырившейся краской, несколько столиков. На каждом телефон.

– Вот. – Вдова останавливается и, опираясь на один из столов, поднимает с пола моток кабелей. – Плоды откровения.

Пыль забивается тебе в ноздри. Ты чихаешь, извинившись за аллергию.

– Откровение было не мне, – продолжает вдова. – ВаМаньянге. Моему мужу. Покойному. Но оно пришло, когда мы молились вместе. Поэтому откровение ему было благодаря мне.

Рассматривая дом, ты киваешь, и тебе удается своим видом выразить одобрение, поскольку обстановка у вдовы, хоть и сомнительная, куда предпочтительнее твоей.

– Телефоны, – с удовольствием объясняет миссис Маньянга, – одно из множества дел, над которыми трудился мой муж, когда меня оставил. ВаМаньянга был не как другие мужчины, что вы! Он помогал студентам университета, ведь после того как ему было откровение, что он призван кому-то помочь, он не знал кому. И поэтому я решила ему помочь. Я сказала, ВаМаньянга, студентов становится все больше, потому что правительство обучает молодых людей. Так разве не тут ты можешь помочь? Разве не тут мы можем помочь? Да, это была я. Я это сказала!

Ты стоишь в темном, заставленном помещении, а хозяйка ищет нужный ключ на железном кольце размером с небольшой бубен, которое вынимает из складок платья бубу.

Первый ключ заедает.

– Не волнуйтесь, – успокаивает она. – Ни о чем не волнуйтесь. Все двери в прекрасном состоянии. ВаМаньянга хотел, чтобы все было так. Чтобы все было в прекрасном состоянии. Так он хотел.

После коротких поисков она вставляет другой ключ. Замок щелкает. Тяжелая тиковая дверь открывается.

– Благодарю тебя, Бог, – провозглашает, проходя вперед, твоя потенциальная хозяйка.

За дверью она останавливается, чтобы сориентироваться. Гостиная долго стояла запертой. Пахнет плесенью.

– Да, благодарю, благодарю тебя, Бог, – декламирует она, – за тот дар, что я имела, за прекрасного мужа.

Комната забита всякой всячиной, как в комиссионном магазине: разномастные столы, кофейные столики из Тонги, в пионер-стиле, капско-голландском, из старых колониальных шпал, а также парочка таких, что можно приобрести на обочине у торговцев и лозоплетельщиков, на них разного рода статуэтки. Тяжелые кресла, диваны, обтянутые кожей антилоп куду пуфы занимают оставшееся пространство. Проходя вперед, хозяйка опирается рукой на спинку стула и подводит тебя к креслу, которое при касании извергает облако пыли.

– Да, каждому, у кого есть соответствующий дух, было ясно, что необходимо повиноваться божественным указаниям, мисс Сигауке, что наши молодые люди, обучающиеся в университете, нуждаются. У скольких из них есть машины? У большинства нет. Так неужели же большинство не страдает? Разве я не права?

Вдова опускается на диван. Ты наклоняешься к ней, теперь она тебе интересна. Страдают! Уже не дети, но еще не старые: вдова дала определение твоей проблеме. Это утешает и вместе с тем тревожит: неизвестный тебе человек видит твою ситуацию насквозь, вертит ее и так и эдак, препарирует.

– Да, мисс Сигауке, вы понимаете. – Интерес к ее словам воодушевляет вдову. – Посмотрите на себя. У вас есть диплом. – И она опять переключается на студентов, призывая тебя посмотреть на них в свете христианства. – Подумайте о несчастных молодых людях. Мы собираемся на наши женские встречи, и, когда слышим, как в наши дни многие девушки из университета проявляют слабость, у нас разрывается сердце. Я уверена, в ваше время так не было.

Ты киваешь, еще считая себя девственницей, хотя была пара случаев, вселяющих сомнения: если ты в силу обстоятельств вставляла тампон, чтобы не забеременеть, это считается?

– Но сейчас, – продолжает вдова, – молодые в ваших колледжах ложатся со всеми подряд. И поскольку университет там же, где эти девушки, я буду матерью несчастным студентам. Да, сказала я, я буду за ними ухаживать.

По ходу беседы ты узнаешь, что ВаМаньянга, который имел тогда много других деловых интересов, не торопился приступить к действиям по результатам откровения. Май Маньянга же, которая за несколько месяцев до того получила повышение из секретарш в супруги, не хотела упускать момент. Преисполненная энтузиазма, в задней части участка на два гектара она немедленно положила бетонную плиту. Там все еще стоит кусок гофрированного железа, прибитый гвоздями к низенькому столбику и извещающий, что плита должна была стать «Студенческим поселением СаМаньянги». Примерно тогда же, когда фундамент зданий был залит ядом от термитов, чтобы будущие арендаторы могли свободно общаться, Май Маньянга основала таксофонное общество, оборудование которого теперь в беспорядке валяется на веранде.

– Ах, бедные студентки. – Потенциальная хозяйка качает головой и погружается в воспоминания. – Какой тяжелый для них удар! Разве могли они себе представить, что моего мужа вот так у них отнимут? Когда не было никаких проблем. Никаких. Ни в чем. Мы как раз собирались взять студенток. Таким женщинам, как вы, мисс Сигауке, это пошло бы только на пользу. И они были бы в безопасности. ВаМаньянга никогда не бегал к таким, которые чуть что ложатся. Нет, такого ВаМаньянга никогда не делал, не то что другие мужчины, так что можно было спокойно взять студенток.

Ладони у тебя становятся липкими. С тревожным чувством ты пытаешься понять, начинается ли разговор или уже закончился. Под тесной одеждой у тебя капает из подмышек, и в то же время хочется, чтобы вдова говорила дальше, отодвигая момент принятия решения: годишься ты или нет.

– Ах, да, вы узнали, – каркает она.

Ты увиливаешь от прямого отрицательного ответа:

– Красивая фотография.

Снимок, на который упал твой взгляд, стоит в самом центре вдовьего застекленного шкафа. Его окружают полушария, заполненные водой с крошечными хлопьями и макетами башен разных европейских городов.

– Вы видите? Сходство? Конечно, видите. – От жары вдова обмахивается рукой в кольцах. – Вы понимаете, кто это, я уверена.

Пока ты молчишь и выдавливаешь вежливую улыбку, чтобы не вляпаться с неподходящим ответом, вдова поднимается с дивана и идет мимо бронзовых, латунных, медных статуэток, наставленных на маленьких столиках.

Стеклянные дверцы шкафа упираются и дрожат, но, немного потрясшись, покоряются ей. Вдова убирает две толстые китайские чашки с блюдцами и часть сервиза, занимающего верхнюю полку вместе с серебряным чайным сервизом, от налета превратившимся в медный. Под кургузым чайником, в покрывшейся зелеными пятнами металлической рамке из олова с шахты Камативи, стоит фотография, которую вдова велит тебе узнать.

Он гладко выбрит, со светлой кожей, среднего роста, в безупречном костюме с петлицей и носовым платочком в нагрудном кармане. Портфель держит выше, чем обычно держат, когда стоят. Он схватился за него обеими руками, как будто сначала сидел, затем его попросили встать, но портфель он решил оставить на той же высоте. Он вцепился в него так крепко, что на тыльной стороне ладоней выступили жилы.

Она же кокетливо улыбается в объектив. Пухлые пальцы лежат на руке, которая держит портфель. Другой рукой она легко опирается на спинку деревянного стула, где отблескивает новенькая сумочка из искусственной кожи под питона. На ней туфли на платформе и платье-балахон, цвет которого на черно-белом снимке не определить. По обе стороны и на полках внизу фотографию окружают разнообразные безделушки: кошечка из розового кварца без одного уха, одинокая толстая кружка из местечка под названием Кингс-Армс, медные таблички с изображением протей, антилоп, глориоз – цветов Родезии, а также таблички, извещающие о годе, месте проведения и тематике множества конференций, в которых участвовал мистер Маньянга.

Вдова обходит допотопные часы с тяжелым ходом маятника, но идут они неверно. Поставив чашки на большой обеденный стол красного дерева, она заявляет, что сделает тебе чай. Ты ей нравишься. Несмотря на отчаянную нужду в благодеянии, сердце у тебя опускается. Змеи в животе принимаются зевать. Такое ощущение, будто сокращается матка. Сомнения в том, нравишься ли ты этой женщине, усиливаются, поскольку понятно: в тебе нет ничего такого, что могло бы сойти за обаяние. Тебя заливает презрение ко всему. Оно залегло под выражением лица, с каким ты смотришь на женщину, которой нравишься. В то же время восхищение ею, той жизнью, что она себе устроила, растет, и ты улыбкой отгоняешь недоумение.

– Мои так их и не добили. – Вернувшись, вдова ставит на стол бывалый поднос из рафии, груженный эмалированным чайником, сахарницей и молочником.

Она наливает тебе освежающий напиток и кивает на самую нижнюю полку, где стоят шесть одинаковых раскрашенных стопок, блестящих, поскольку с них регулярно вытирают пыль.

– Все тут. Все целы, хотя мы и ставили их на все наши большие семейные праздники, – с гордостью уточняет миссис Маньянга. – Сейчас я достаю их, только когда приезжают мои сыновья. Но разве они часто приезжают? Нет! Таковы сыновья. Так ведут себя молодые люди в наше время. Даже не навещают мать!

В чашку, которую протягивает тебе вдова, ты наваливаешь ложек пять сахара. Энергия вливается в тело, и ты понимаешь, что осилишь путь обратно до хостела.

Ты хочешь еще горячего, сладкого чая. Однако стоит тебе поставить чашку на стол, как вдова приступает к осмотру дома. Она отдергивает толстую импортную занавеску из фиолетового атласа, чтобы показать заброшенный бассейн, кафельная плитка которого почернела от тины.

– Теперь, когда мальчики уехали, им никто не пользуется, – говорит она. – Разумеется, плавать мы учили их здесь.

Должно быть, кухня еще совсем недавно была хороша. Ты узнаешь, что изначально ее отремонтировали под наблюдением мистера Маньянги. Он признавал кафель только из одного места в мире – Италии – и только одного цвета – золотисто-охристого. Но с его смертью начали отскакивать плитки. Потом бетон. В грязных трещинах поселились полчища тараканов. По почерневшему засохшему растительному маслу носится ящерица. У тебя чешутся руки, и хочется как следует отдраить тут все химией.

– Вот эта комната, – сообщает вдова, когда ты заглядываешь в еще более затхлое и душное помещение, нежели то, что оставила, – должна была стать первой, которую я сдала бы студентам. Я согласилась с моим мужем, когда он сказал, что, прежде чем правильно вести бизнес, нужно подготовить пилотный проект. Я не хотела противоречить ему и его откровению. Я сказала, что ничего не знаю про пилотные проекты, но Бог знает. Я просто приказала своему материнскому сердцу молчать. Вы ведь знаете женское сердце? Оно хотело делать намного больше для студентов.

Вдова быстро обходит крошечную комнатку, указав на окно, угол которого выходит на двор, хотя бóльшая часть смотрит на гараж. Она нахваливает старый кофейный столик, задняя часть которого подперта стопкой журналов «Перейд», и кивает на вешалку, спрятанную позади желтеющих занавесок розового атласа, за которыми колышутся клубы паутины.

Вдова извиняется за то, что заставила тебя ждать в конце сада.

– Подумать только! – восклицает она, переживая за тебя. – А ведь у меня есть садовник. И я постоянно ему плачу. Вовремя! Ни одного месяца не прошло, чтобы я не заплатила. Хотя я все знала, когда его нанимала. Но что я могла поделать с этим сердцем, женским сердцем? Каждая женщина в душе мать, мисс Сигауке. А всякая мать еще и женщина. Поэтому я сказала: давай я буду тебе платить, хотя он самый настоящий бродяга.

Ты молчишь, возобновляя сделку с Богом, а заодно взывая к предкам.

– Я сказала ему сегодня утром: сходи, когда она придет, я жду посетителя. Но он рано ушел, потому что сегодня суббота, и по его милости мне самой пришлось открывать ворота. Я сказала, дождись мисс Сигауке. Нужно было сказать, что придет еще несколько мужчин.

С облегчением узнав, что никаких мужчин нет, ты улыбаешься чуть шире. В голосе Май Маньянги, однако, звучит сожаление.

– Поэтому я всегда, всегда рада людям из сельской местности. Из засушливых мест, где никогда не бывает дождей. Такие люди понимают, когда Бог дает им что-то хорошее. Потому что они воистину знают, что такое страдание.

Вдова оценила тебя высоко. Она отдает себе в этом отчет. Ты тут же соглашаешься на ее условия, поскольку о том, чтобы вернуться в отчий дом, в родную деревню, не может быть и речи.

Она предлагает тебе подсоединить один из телефонов с веранды, она, дескать, будет рада, что откровение, данное Богом ВаМаньянге, наконец исполнится. Арендная плата уже слишком высока, поскольку ориентирована на зарплату молодого специалиста. Ты отказываешься от телефонной связи, хотя вдова подчеркивает, что по такой цене очень выгодно. Бредя обратно к дороге, ты уверяешь себя, что когда-нибудь как-нибудь доживешь до такой роскоши и телефон будет стоять около кровати. К моменту, когда ты голосуешь автобусу, ты пообещала себе уже три телефона: на кухне, в гостиной и в спальне будущего дома. Сидя в микроавтобусе, ты размышляешь о четвертом – в ванной.

Глава 4

Переезд к вдове оказался большой ошибкой. Когда ты заезжаешь, в комнате пахнет еще хуже, чем раньше.

Миссис Маньянга вьется вокруг тебя. Заметив твой сморщившийся нос, она восклицает:

– Да, мисс Сигауке, ваш бог благоволит вам. Теперь вы дома. Какое великое для меня, бедной вдовы, благо оказать кому-то такую милость!

Из течи на крыше залило матрас, грибок пухом покрыл ткань и потолок. Неужели хозяйка не видит?

– Теперь все миленькое, свеженькое. – И, заведя руку за вешалку, она снимает несколько нитей паутины. – Там была такая маленькая дырочка, вроде той, что тут на крыше. Просто из-за ветра слегка отошла плитка, но решив, что кто-то будет здесь спать, я, как видите, все починила. – Вдова стряхивает с рук пыль. – Знаете, мисс Сигауке, я все еще ищу девушку. Скромную девушку, которая могла бы помогать мне по дому. Там, в моем доме. Единственное место, где мне нужна чья-то помощь. Здесь я проветрила комнату. С тех пор как вы зашли в эту дверь, окна были открыты каждый день. И я сама каждый вечер приходила их закрывать, потому что, понимаете, когда у вас есть что-то хорошее, люди только и думают, как бы все украсть.

Хозяйка с гордостью извещает тебя, что снимала атласные занавески и стирала их собственными руками.

– Видите ли, Бог благ. Я вдова, и сыновья мои разъехались. Но мне дается столько сил. Не для себя, для других. Бог по-прежнему одаряет меня силой!

Ты не можешь понять, радоваться или нет тому, что после ее ухода остаешься одна.

– Мваканака, Мамбо Джизу, – слышишь ты, как напевает вдова, идя по двору к своему дому.

Раскладывая вещи по грязным ящикам, ты клянешься, что, когда придет время уезжать, ты не пойдешь по вдовьей дорожке, как пришла – ни с чем.

* * *

Основное время ты проводишь, сидя на кровати и размышляя об очередном просчете, думая о том, как уже ненавидишь свою комнату. Правда, иногда прикидываешь, как можно подавить растущее ощущение рока. На случай, если вдова спросит, ты стараешься изобрести правдоподобное объяснение тому, что не ходишь на работу, которая, как ты заявила, у тебя есть. Трое соседей не прибавляют тебе уверенности в собственных силах. У всех у них есть работа. Лучше не сходиться. Под этим ты понимаешь, что шапочно знакомиться не стоит. Ты выдумываешь способы не сталкиваться с ними, особенно с мужчиной из соседней комнаты, который меняет девушек чаще, чем трусы. Тихая женщина встает первой, обычно до петухов, чтобы ей хватило горячей воды. Долго моется. За ней идет крупная женщина. Мужчина в главной комнате встает последним, потому что у него собственная ванная. Сборы тебя будят; когда они уходят, торопясь на автобус, ты больше не можешь заснуть, потому что думаешь об их конторах, договорах и зарплатах.

Изредка ты осмеливаешься выйти подышать воздухом в сад или посидеть на пеньке – спиленной жакаранде у ворот. У ворот ты превозмогаешь себя. Вдруг деревенское воспитание становится преимуществом.

– Привет, как прошел день? Как вообще, как там, откуда вы идете? – приветствуешь ты прохожих.

Ты так редко говоришь, что пугаешься звука собственного голоса, и поэтому не улыбаешься. Люди тоже не улыбаются. Иногда не отвечают.

Раз в неделю ты ходишь за покупками в крошечный супермаркет, имеющий такой же аховый вид, как и ты. Выйдя со двора, ты стараешься придать походке пружинистости, чтобы идти, как женщина, у которой на дне сумки туча долларовых банкнот. В магазине это притворство тебя душит, как будто ты надела слишком тугой корсет. Сделав покупки, ты не хочешь выходить на улицу, потому что сумка топорщится от дешевых пластиковых бутылок, малюсеньких пакетиков и крошечных коробочек. Растительное масло, глицерин для кожи, свечи на случай отключения электричества, спички – все кричит о твоей бедности.

Ты складываешь запасы в углу кухонного серванта, подальше от продуктов других жильцов. Ты копишь еду точно так же, как сбережения из рекламного агентства, что хранятся на счету одного строительного общества, по принципу «меньше значит больше»: меньше есть значит меньше тратить, в итоге у тебя больше наличных. Больше денег на ежемесячных банковских выписках со счета значит больше времени, чтобы привести в порядок свою жизнь. На завтрак жидкая кукурузная каша, практически несъедобная, так как на вдовьей плите невозможно толком ни варить, ни тушить. На обед ты ту же кашу загущаешь в угали[10]. Чтобы полакомиться, начинаешь таскать листья – пару в день – со вдовьего огорода.

Все остальное время ты сидишь у окна, уставившись мимо когда-то младенчески-розовой, а теперь желтеющей ткани на неаккуратный хозяйкин газон. Когда становится нестерпимо скучно, ты чуть сдвигаешься, чтобы в поле зрения попала плита, которую мистер и миссис Маньянги заложили на месте будущего студенческого поселения. Иногда за бетоном ты видишь призрачный силуэт вдовы, она ходит взад-вперед по гостиной.

Ты беспокоишься, как бы не начать подумывать со всем этим покончить, ведь делать тебе нечего: ни дома, ни работы, ни прочных семейных связей. Такие мысли погружают тебя в болото, пенящееся чувством вины. Тебе не удалось ничегошеньки из себя сделать, но ведь матери, погребенной в нищей деревне, еще тяжелее. Как ты, получив такое образование, можешь думать, что тебе труднее, чем ей? Матери, которая уже и не женщина почти и настолько замордована жизнью, что попыталась опереться на вторую дочь, а ведь той самой нужна опора, после того как она потеряла на войне ногу, а теперь добывает пропитание для двух порождений освободительной борьбы, твоих племянниц, которых ты видела всего раз, когда они едва умели ходить. С дядей, который вмешался и, чтобы оградить тебя от судьбы матери, отправил в школу, произошел несчастный случай. Став инвалидом Независимости, он сидит в кресле-каталке: во время оружейного салюта в ходе первых празднований в него попала шальная пуля, угодившая в тонкую мембрану у позвоночника. Ты заставляешь себя не думать об отце, одна мысль о котором приводит в отчаяние. Единственная, кто мог бы помочь тебе и родным справиться с трудностями, – кузина Ньяша. Но она уехала за границу. Последний раз ты слышала о ней, когда она прислала тебе туфли, слава богу, это было тогда, когда почта еще не столько воровала, сколько переправляла бандероли. Ты не помнишь, чья очередь писать и даже отправила ли ты ей благодарственное письмо.

Ты растеряла университетских друзей, потому что не могла поддерживать их образ жизни и не хотела, чтобы над тобой смеялись. Спустя годы, после внезапного ухода из рекламного агентства ты отдалилась и от бывших коллег. В первые дни пребывания у Май Маньянги ты истязаешь себя мыслью о том, что, кроме самой себя, тебе некого винить в том, что ты лишилась статуса составителя рекламных текстов. Тебе следовало бы потерпеть белых людей, которые ставили свое имя под твоими слоганами и стишками. Ты проводишь много времени в сожалениях о том, что исключительно из-за принципа сама вырыла себе могилу. А возраст не позволяет тебе надеяться на место в этой сфере, так как в творческих отделах теперь работает молодежь с прическами ирокез и пирсингом в бровях, языках и пупках.

* * *

От гнетущих мыслей ты отвлекаешься в воскресенье, спустя несколько недель после заселения, когда по вдовьему гравию шуршит разбитая синяя «Тойота».

В облаке выхлопных газов она останавливается у навеса на несколько машин точнехонько так, чтобы никто больше заехать не мог.

Оторвав взгляд от журнала, который ты прихватила в рекламном агентстве и читаешь уже в сотый раз, в проеме водительской двери ты видишь мускулистые ноги. Длинная мускулистая рука змеей тянется к задней двери и шарит в поисках ручки, наконец дверь открывается.

Выпрыгивают полдюжины детей.

– Мбуйя! – вопят они.

Дети прилагают все усилия, чтобы разорить вдовий огород. От их прыжков крошатся грядки, рвутся ветки виноградных кустов.

– Эй, ну ты посмотри, что делается! Вот подождите, кто-нибудь увидит, что вы творите, – кричит их отец, быстро выходя из машины. – Будет вам такая взбучка, ввек не забудете. Если бабушка не захочет, уж я постараюсь, будьте уверены.

Дети смеются, визжат и припускают быстрее, замолотив кулаками по вдовьей двери.

– Мбуйя! – опять кричат они, когда дверь открывается и вдова приглашает их в дом.

Их приезд дарит тебе возможность поразмыслить о мужчине. Вполне себе средство для достижения другой жизни, по которой ты тоскуешь, прочь от этого нигде, от этих дней, разверзающихся позади тебя пустотой. Ты не думаешь о любви, ты одержима лишь одной мыслью: что джентльмен может дать тебе, как вдовий сын может послужить гарантией, что ты не рухнешь окончательно.

Ты глотаешь слюну, выступившую во рту, как будто ты куснула лимон, и тут с другой стороны машины открывается дверь и выходит женщина.

– Я не останусь в машине, – заявляет она. – Говорю тебе, не останусь.

Конечности у мужчины слишком длинные. Они двигаются, как лента конвейера, будто хрящи и связки на несколько размеров больше, чем кости. Шагая, он ставит огромные ноги на гравий. Вытирает ладони о мятую рубашку. Потом прислоняется к машине и мрачно закуривает сигарету.

– Сегодня я с ней поговорю, – упорствует женщина. – Что бы ты там ни бубнил, я это сделаю.

Ты черпаешь со дна презрение, мучившее тебя все недели проживания у вдовы. Насмешка мужчины, грея душу, набирает язвительности, а из тебя сочится яд, он мешается с его, и все обрушивается на женщину.

Мгновение спустя у ворот раздается шум. Лязгают болты, и к дому с грохотом подъезжает длинный низенький «Фольксваген Пассат».

Мужчина и женщина забывают о своих распрях, разворачиваются к подъезжающей машине, и их лица прорезают улыбки.

– Ларки! – кричит мужчина с длинными конечностями тому, кто приехал.

Он отшвыривает сигарету и делает шаг вперед.

Женщина капризно скрещивает руки на груди и обтянутыми джинсой ягодицами прислоняется к «Тойоте».

Ларки опускает стекло и в приветственной улыбке обнажает все зубы.

– Эй, Прейз, – ухмыляется он, кивнув на синюю «Крессиду». – Так это она? Та самая отличная штука, о которой ты мне рассказывал?

Второй тоже ухмыляется, но от волнения губы его раздвигаются слишком широко.

– Новая, – решает Ларки, выходя из машины и еще улыбаясь во весь рот. – Хлам, брат! Зачем бросаться деньгами, завозить японский металлолом?

У женщины опускаются плечи. Ларки протягивает руку. Братья стукаются плечами.

– У меня все в порядке, братишка. – Ларки оборачивается убедиться, что его всем слышно. – Знаешь, я приехал на другой, номер три. Чтоб было на чем ездить, когда другие ломаются. Мать детей катается на «Мерседесе». Я предпочитаю «БМВ». Но не на выходные. Больше никаких японцев, – хвастается он. – Только настоящие. Немцы.

– Япония тоже не плоха, – возражает Прейз. – Даже лучше. Они знают, как мы ездим.

– Ты как, Бабамунини? – вмешивается женщина.

– Но ты все делаешь правильно, – еще громче хвалит брата Прейз, чтобы заткнуть ее. – Надеюсь, я увижу твою третью, если она правда так хороша, как ты утверждаешь.

– Приезжай! Приезжай, посмотри сам, – смеется Ларки. – Не тяни. Пожарим мяса. Обязательно привози детей.

Мужчины сжимают кулаки и со смехом машут ими.

– Отлично, мупфана[11]. – И Прейз, опять обнажив все зубы, поворачивается к женщине.

– Бабамунини! Бабамунини! Мне нужно тебе кое-что сказать, – начинает она.

Обхватив себя руками, она чешет плечи, потом опускает их, потому что она безнадежна, из тех, кто жалуется на своего мужчину его младшему брату.

– Мбуйя, сюда, сюда! Мне, мне! – доносятся детские голоса.

Когда вдовья дверь открывается и дети вываливаются на крыльцо, крики становятся громче.

– Мваканака! Мваканака! Ты благ, Царь Иисус! – разносится голос вдовы по полудню.

– Май[12], не дай этому стаду порвать тебя в клочья. Мы идем. – И Ларки с деланой улыбкой проходит вперед.

Ты на пробу отодвигаешь занавеску.

– Чем вы там занимаетесь? – спрашивает вдова. – Как насчет того, чтобы наконец со мной поздороваться, Прейз, Ларки? Дети, по крайней мере, знают, как себя вести, поздоровались с бабушкой.

– Идем, Май. Уже идем, – отвечают братья. – Мы ведь приехали. А значит, хотим тебя повидать.

– Ну-ка, дети, догадайтесь, что у меня есть, – предлагает вдова.

У нее что-то в руках, что-то маленькое, пакет.

– Сосиски! – визжит один из малышей.

– Красные! – кричит другой.

– Кто хочет сосисок? – в полный голос выпевает вдова, как будто находится на женском собрании.

– Ини! Я, я! – вопят внуки.

Дети принимаются сосредоточенно кусать, жевать, и гам стихает.

– Как вы тут? Как Майгуру? – Ларки почтителен к брату. Понизив голос, он спрашивает: – Что с нашим младшим? Ты сказал Игнору, что мы хотим его видеть?

– Отлично. А как вы все? – Прейз чешет голову. – Наш младший? Да, а где он? Ты не позвал его?

Ларки подтягивает на боксерский живот шорты неоновых цветов.

– А что я? Это малыша Игнора нужно спрашивать, почему его нет. При чем тут я? Как будто не ты старший, не тот, кому полагается все устраивать. – Ларки подпускает в голос резкости.

Прейз достает из пачки еще одну ментоловую сигарету и смотрит на рассыпающееся хозяйство. Изо рта у него вырывается дым.

– Ладно, чем там занят Игнор, что ему помешало? – спрашивает Ларки.

Прежде чем предложить брату курево, Прейз опять чешет макушку. Ларки берет сигарету. В небо поднимаются голубые колечки.

– А теперь вы будете вести себя прилично! – рычит Прейз на детей. – Вот что вы сейчас будете делать. Я вам тысячу раз твердил.

Мужчины становятся рядом и для тех, кто на крыльце, делают отцовские лица.

Воспользовавшись тем, что они отвлеклись, женщина в джинсах отходит от «Тойоты» Прейза и вклинивается между ними – чисто, как нож.

– Просто посмотри на меня, Прейз. – Она проходит вперед, чтобы вдова ее увидела. – Сегодня уже слишком, мне плевать. Я знаю, она не обращает на меня внимания только потому, что ты ей что-то сказал. И сейчас она поймет, что у нее есть еще одна муроора, еще одна невестка. Сегодня после обеда я поговорю с твоей матерью.

Вдова Маньянга решительно отворачивается от группы у гаража.

– Я сказал тебе, не сегодня, – оборачивается Прейз к женщине.

– Лжец! – шипит та и с угрозой поднимает палец и начинает раскачиваться на каблуках. Ее тело увлекается ритмом. – Ты мне врешь и сам знаешь это, Прейз Маньянга. Я только не понимаю зачем. Прейз, зачем ты мне врал? Когда говорил «в следующий раз»? А теперь, в присутствии твоего брата, твоей матери да и твоих детей ты выставляешь меня на посмешище. В следующий раз, в следующий раз, в следующий раз, – повторяет она, все повышая голос. – Ты опять будешь врать и отрицать это? Ты все время мне врешь. Поэтому твоя семья меня игнорирует.

– Майнини, я рад видеть тебя здесь. Счастлив видеть моих добрых друзей, вот и все. – Ларки протягивает руки, чтобы обнять ее. – Ну перестань, ты правда этого хочешь? Быть такой несчастной? Когда мой старший все так здорово придумал и собрал нас здесь?

– Какой? – спрашивает женщина, пригнув голову, как бык перед нападением, но потом взяв себя в руки. – Какой я не должна быть? Я единственная, кто не должна какой-то там быть?

Она оттягивает вниз губу, а когда дальше уже невозможно, дает Ларки возможность обнять себя. Тот ведет ее к своему «Пассату», и когда они садятся в машину, позволяет ему похлопать себя по спине. Пыхтит мотор. Ты чуть улыбаешься, рассудив, что эта женщина не будет сильной соперницей.

– А кто хочет то, что у меня есть? – кричит детям Май Маньянга, зажав в одной руке еще одну упаковку с венскими сосисками, а в другой короткий ножик. – Да, Прейз, а в чем дело? Ты разве не сказал Игнору? – отвернувшись от детей, спрашивает поющая в церковном хоре хозяйка так громко, что слышно на соседнем участке.

– Спроси у Ларки, – отвечает Прейз.

Вдова вскрывает ножом вторую упаковку сосисок.

– Только не говори мне, что ты ничего не сказал моему сыну, – снова начинает она, раздав внукам сосиски.

– Не волнуйся, Мбуйя Маньянга! Мы тоже хотим полакомиться всей той вкуснятиной, что ты наготовила. – Прейз скрещивает руки на груди. – Как только приедет тот, о ком ты вспомнила.

Ты слушаешь, представляя, что, уладив дельце, станешь членом семьи.

«Фольксваген» Ларки все-таки не уезжает из «маленького дома» с несчастной женщиной, женщиной его брата, так как к навесу ползет рыжая, плоская, как жаба, машина. Ты понимаешь, что это лучшая из трех, потому что, когда она останавливается, пнув бампер «Пассата», уровень шума в саду остается прежним.

– Эй, мхани, Игнор, веди себя прилично. – Ларки высовывает голову из окна.

– Да никаких проблем! Разве это проблема, Ларки? Прейз? – пожимает плечами третий мужчина, с улыбкой выходя из машины.

Двое других с тоской смотрят на его машину.

Игнор кивает на дом матери, но Прейз берет его за руку и тянет к себе, пока их головы не соприкасаются.

Дети размахивают сосисками и стараются откусить друг у друга.

– Я еще принесу. – И, на ходу подобрав пустые упаковки, вдова Маньянга кричит: – Что, так и не поздороваетесь с матерью, хоть Игнор и приехал?

– Иду! – кричит в ответ Игнор.

Дети бегут в дом за вдовой. Ларки выходит из машины. Мужчины обнимаются и кивают головами.

Женщина отходит от «Пассата» к «Порше». Игнор залезает обратно в машину и через пару минут опять вылезает, к большому твоему удовлетворению, без спутницы.

– Большой мой брат, – говорит Игнор, выйдя из машины, – скажи мне, в каком помойном ведре ты откопал свою женщину.

– Какой еще большой брат? – огрызается Прейз. – Что ты там несешь про помойное ведро?

– Нужно смотреть, где водится рыба, – пожимает плечами Игнор. – Можно обойти все водоемы. Но обойти еще не значит наесться. Друзья мои, что это? Ты смотришь или ты ешь?

Прейз чешет голову.

– Как она? – спрашивает Игнор, смотря в сторону вдовьего дома.

– Довольна, – отвечает Ларки. – Сначала накормила внуков. Теперь вот ты приехал.

С заднего сиденья своей машины Ларки вытаскивает картонную коробку. Прейз из своей достает ящики с колой, фантой и имбирным пивом «Стоуни». Сыновья Маньянги сидят на плите и смотрят на вдовий огород. Они попивают из бутылок и, когда уровень жидкости опускается, добавляют крепких напитков.

Ларки спрашивает Игнора про адвоката.

Игнор подливает себе немного и отвечает:

– Камуриво.

Они говорят об адвокате. Твои мысли обращаются на двухлетней давности журнал из рекламного агентства, который лежит у тебя на коленях.

– А риелтор? – спрашивает Ларки.

Ты сравниваешь свою нынешнюю компанию, журнал в жирных пятнах, с мужчинами, которые один раз уже вступили в наследство и готовятся вступить еще раз.

А Игнор тем временем мнется, не предлагая, однако, ответа.

Ларки встает с бутылкой в руке и смотрит на плиту, покосившийся забор, все бóльшую запущенность.

– В том-то и беда, – начинает он после паузы. – Я ведь говорил тебе, когда Баба умер. Я говорил, что нам надо заняться участком, иначе он сгниет. Что-то отсюда можно выжать.

В его движениях, когда он заговаривает о доме матери, печаль. До тебя доносятся слова «кухня», «выброшенные деньги». Скоро Игнор начинает смеяться. Прейз растерянно качает головой.

– А черный гранит, которым они непременно хотели выложить бассейн? – Голос Ларки повышается и дрожит. – Я говорил им, я сказал, Май, Баба, начните с уроков. По плаванию. Не с бассейна! Так надо начинать. Но наши родители, разве они кого-нибудь слушают? Сколько раз я его чинил? Мне надоело смотреть за этим домом, а сама она ничего не может для себя сделать!

– После аварии я помогал с ремонтом машины, – качает головой Прейз. – Нехорошо тебе, Ларки, заявлять, что все делал ты.

– Дом! – весело восклицает Игнор и объясняет, что надо знать нужных людей и заняться подписанием бумаг.

– А если она сейчас не подпишет, что будет? – интересуется Прейз, почесывая затылок.

– Вот он… – Ларки кивает на Игнора. – Он сказал, что его связи все сделают.

– А покупатель? – Прейз разворачивается и потягивается.

– Если у нас будет покупатель, – отвечает Игнор. – Прейз, что ты собираешься с ней делать?

Дети, которые опять вышли на крыльцо, допивают газировку и кидают банки в дерево гуавы.

– Может, стоит еще подумать, – пожимает плечами Прейз. – Она сдала маленькую комнату. Квартирантка отказалась от телефона, но по крайней мере выложила трехмесячный депозит.

Когда до тебя доходит, что квартирантка, о которой они судачат, это ты, у тебя перехватывает дыхание. Мысли разбегаются, появляется одна, следом за ней другая, смутная. В груди стучит сильнее, один удар – надежда, другой – еще большее разочарование. Ты хочешь, чтобы все было по-прежнему, чтобы вообще ничего не происходило.

– Давайте избавимся от телефонов, – предлагает Игнор. – Они дадут кое-какие деньги. Я найду, кто их купит.

– Она все еще талдычит про телефонный бизнес, – качает головой Прейз, в отчаянии прищелкивая языком. – Хочет выписать родственницу, чтобы та помогла ей вести дело.

– Продать, – твердо повторяет Ларки. – Иначе мы все разоримся.

Ты делаешь медленный вдох, медленный выдох и решаешь, что для тебя не имеет никакого значения, кто купит дом. С женщиной в джинсах покончено, она вручила тебе сыновей Маньянги доступными и желанными для реализации только что задуманного тобой проекта остановить закручивающуюся вниз жизненную спираль. Их жен не видно, а это означает, либо что мужья не слишком высокого о них мнения, либо что у самих жен мало времени на мужей. С такими женщинами будет нетрудно потягаться. В конечном счете, поместив тебя в правильную семью, жизнь оказалась к тебе милостива. Первой мишенью ты выбираешь Ларки, он самый сильный.

Не подозревая о том, какую участь ты им уготовила, мужчины заканчивают разговор. Когда отец и дядья от плиты идут к дому матери, дети радостно кричат.

Ты проскальзываешь в ванную, откуда вдовий двор видно лучше, но, когда устраиваешься подсматривать, входная дверь закрывается, после чего видно только тени, по-разному и с разной скоростью движущиеся за занавешенными окнами.

* * *

Дни растягиваются в недели, ты ждешь возможности подловить хозяйского сына. Поскольку она не представляется, ты, лежа на кровати с провисшим матрасом в розовой комнате с рюшами, еще раз взвешиваешь свое положение и, дабы максимально увеличить шансы на успех, избираешь более мудрый подход: обработать каждого наследника поочередно, начиная со старшего. Ты мечтаешь о доме, где поселишься в будущем, где не будет ни розовых рюш, ни желтых кухонь. Сердце и разум устремлены на черный гранитный бассейн, ты хочешь гарантий, что он тебя дождется. Ложь наконец станет правдой. Ведь уходя из рекламного агентства, ты сказала коллегам, что кто-то прошептал: «Ты!», и ты выходишь замуж.

Глава 5

Энергия, подпитывавшая хозяйку, после приезда сыновей, уходит. В последующие недели она реже выходит из дома, не появляется в гостиной, которую с такой торжественностью показывала, а сталкиваясь с тобой во дворе или в коридоре, реже заговаривает о сыновьях.

Вдова пытается петь свои гимны, но голос ее слаб. Звуки вытекают, как усталый поток заиленной реки. Ночью она маячит негнущейся тенью в передней комнате, так как ей нестерпимо больно сидеть, а когда свет гаснет, певческие усилия сменяются молчанием или тихими стонами. Через несколько недель рука у нее оказывается забинтованной и на перевязи. Ты отводишь глаза. Никто в доме ничего не говорит, но, увидев это, ты дрожишь.

Внезапно ставшая молчаливой вдова несколько раз застает тебя в саду. Ты объясняешь, почему берешь ее овощи. Она почти не слушает, устремив взгляд на плиту, где сидели ее сыновья, а когда ты замолкаешь, собирает с толстого основания растения охапку желтеющих листьев и, протянув ее тебе, как можно мягче предлагает тебе время от времени собирать листья, прежде чем садовник все окончательно запустит и превратит участок в джунгли.

«Время от времени» скоро превращается в каждый день. Ты продолжаешь лакомиться хозяйкиным урожаем, испытывая все меньше угрызений совести, вплоть до того дня, когда слышишь в доме два сердитых голоса. Вдова уже давно выходит во двор не чаще раза в неделю, не сидит на солнышке у входа. Ссора разрастается и разносится, как счастливая песня, хотя ее участницы от души рвут друг друга на части и дикими голосами оповещают о своем негодовании всю округу.

– Телефоны – старье, – твердит женщина, с которой ругается хозяйка.

– И что? Ты приехала сюда учить меня, как мне вести мои дела? Телефон – это телефон. Где ты видела там срок годности?

– Я здесь, не потому что ты меня звала, – говорит посетительница. – И не потому что хотела приехать. Люди, которые меня послали, сказали: поезжай, присмотри за ней. Они не сказали: поезжай и сделай так, чтобы она потеряла все, что ей оставил ее муж. Потому что она занимается ерундой!

– А ты бы не хотела, чтобы я все потеряла, – отвечает вдова. – Я и не собираюсь. Это мои дела. Я тоже на это работала. – Негодование в ее голосе потрескивает в воздухе, требуя покорности. – Пока ты здесь, будешь делать то, что я тебе говорю. В противном случае убирайся обратно в деревню, откуда приехала.

При упоминании деревни колется иголками страх, недавний ужас оттого, что ты недостаточно сделала, чтобы обеспечить себе нормальную безопасную жизнь. Ты гнала его слишком долго – всю сознательную жизнь. Но теперь, у Май Маньянги, он тебя одолел. Ты ругаешь себя, что не сделала ни шага в сторону Прейза, чтобы реализовать стратегию начать со старшего. Из-за твоей пассивности сыновья Маньянги могут продать дом раньше, чем ты устроишься, и тебе придется съезжать. Ты подбадриваешь себя, проклиная будущую свекровь. Клянешься себе, что тебя не запугает рассыпающаяся на глазах бабулька. Какие еще нужны доказательства? Ты давно могла бы стащить все ее овощи, сварить их на ее собственной плите и съесть на ее кухне – она бы ничего не заметила. Зато, во исполнение планов, тебе нужно быть осмотрительной с посетительницей. У нее в запасе множество способов повлиять на вдову и поставить крест на твоем проекте стать почтенной дамой.

– Я не уеду. Тема закрыта. – Голос посетительницы уже спокойнее. – По крайней мере, приехав сюда, я выбралась из деревни. Найду, чем заняться, пока тут все не наладится. Но не трать время, даже не уговаривай, я не притронусь к этим телефонам.

С гостьей ты сталкиваешься после обеда.

– Мваканака, Мамбо Джизу! – Вдова появляется, когда ты варишь собранные утром овощи. – Васикана! Девочки! – зайдя в коридор, Май Маньянга громко зовет квартирантов. – И брат Шайн тоже. Я хочу видеть вас всех.

Ты не слышишь реакции других жильцов и тоже предпочитаешь отмолчаться. После ссоры с гостьей хозяйку переполняет энергия.

– Я уверена, что все четверо тут, – заверяет она спутницу. – Поэтому мы и договорились, что ты приедешь в субботу. Берта! Мако! – опять кричит она, уже громче от огорчения, что приходится столько раз звать квартирантов в присутствии гостьи.

Шаги останавливаются у двери в коридоре. Стук, ответа нет.

Хозяйка и ее спутница возвращаются по коридору, дав тебе возможность прошмыгнуть на кухню.

– Добрый день, Май Маньянга! – восклицаешь ты, подсластив голос, как обычно обращалась к сестре-хозяйке в хостеле. – Вы что-то хотели?

– А, Тамбудзай, – отвечает вдова, – вы, должно быть, гремели кастрюлями на кухне и не слышали, как я вошла.

Хозяйка указывает на женщину рядом с собой.

– Я привела свою родственницу, хочу представить. Чтобы никто не пугался и не звал полицию. Чтобы не было разговоров, что появился кто-то странный. И делает странные вещи. Пусть все соберутся и поздороваются с ней.

Берта, крупная женщина, которая моется позже тихой соседки, приоткрывает дверь и протискивается в узкую щель, чтобы не пустить Май Маньянгу.

– Это Кристина, дочь моего брата, – заявляет хозяйка, с гордостью делая акцент на слове «брат». – Того, кто был первым в нашей семье. Это его дочь. Да, дочь первенца моих родителей. Ее отца убило. Мы уже думали, что милостивый Бог провел его через войну, когда столько умирало, и тут его убили то ли солдаты, то ли товарищи. Все зовут ее Кири.

Хозяйка ненадолго умолкает, ее перенесло к брату. Ее слова разверзают пустоту, откуда выходят твои родные – раненые и мертвые. Ты издалека смотришь на свои воспоминания и в конце концов отворачиваешься от них.

– Да, – через какое-то время продолжает вдова. Тело ее дрожит. – Хоть мой брат и пережил войну, чудовище, которое рыскает вокруг, просто выжидало. Оно опять встало и сглодало его там, в Булавайо.

Через минуту Кристина пожимает всем руки. Все рассыпаются в любезностях.

– Как же так, Тете?[13] – спрашивает Кристина, когда церемония знакомства окончена. – Заявляешь, что кто-то приехал, и говоришь только о его отце. И о том, о чем никто здесь не может рассуждать здраво.

Следует неловкое молчание, поскольку все вы – дети миролюбивого народа. Вы не поминаете разногласия граждан и то, как их чудовищная бойня заваливала телами шахты заброшенных рудников и сволакивала эти тела в железнодорожные вагоны подобно нанесенному ветром мусору.

– Ты хочешь сказать, что я никого не звала братом, Кири? – спрашивает вдова тоном, который способен парализовать мысли у любого. – Да, если бы не тот ураган, что принес этих ндебеле, у меня был бы человек, к кому обратиться за помощью в наши скверные времена, такие скверные, что и сказать-то нельзя. Разве ты сама, Кири, не была бы другой женщиной, женщиной, у которой есть отец?

Потом Май Маньянга вспоминает, для чего все собрались в гостиной, и обиженно спрашивает:

– Ладно, а где еще девушка, Мако?

Хотя вдова произносит «Мако» громко и все ждут ответа, его нет.

– Что происходит? – опять спрашивает хозяйка. – Я слышала ее шаги, когда постучала, и решила, как хорошо, воспитанная молодая женщина. Приводит себя в порядок, перед тем как выйти к нам.

– А что Шайн? – спрашивает Берта, все еще загораживая дверь. – Май Маньянга, ведь так звали молодого человека?

– Вы меня знаете, – важно продолжает Май Маньянга, не обращая внимания на Берту. – Я не болтлива. Но все зовут меня воином молитвы. Если что-то не так, этой Мако следовало бы сказать. Только и всего. И я преклоню перед ней колени.

Берта сильная, таких габаритов, что здравомыслящие мужчины спасаются бегством, если она ими, не дай бог, недовольна; женщина, которая часто повторяет, что она окаменела и перешла границу женственности, поскольку слишком о многом приходится говорить. Она тихонько хихикает.

– Пусть Шайн знает, что к вам кое-кто приехал. – Она хихикает еще тише и бессмысленнее. – Он должен знать. Мы не хотим ничего, чего не хотите вы, Май Маньянга.

Грудь соседки поднимается и опускается. Ты размышляешь, не засмеяться ли вместе с ней, но решаешь этого не делать.

Май Маньянга возвращается в коридор.

– А-а, вот наконец и Мако! – восклицает она, когда скрипит дверь четвертой соседки.

Вдова улыбается, так как высокого о ней мнения. Мако именно такая, какой и полагается быть квартирантке с договором – вовремя вносит арендную плату, никогда не оставляет свет или воду, не включает громкую музыку.

Мако так и не выходит, хозяйка не понимает почему. Берта обходит вдову и ее гостью.

* * *

Когда ты впервые, через несколько дней после переезда к вдове, увидела соседку Мако, у тебя аж губы задрожали от презрения. Она, должно быть, жила у вдовы Маньянги в лучшие времена, так как сам воздух в комнате провонял бесконечной враждебностью и невезением.

– Макомбореро, – ответила она, когда ты представилась. – Макомбореро. Ты ведь знаешь, что это значит? Поэтому называй меня просто Блессингс.

– Я Тамбудзай. Здравствуй, Блессинг, – сказала ты.

Тихая квартирантка покачала головой, уточняя:

– Блессингс-с-с!

– Тамбудзай, надеюсь, вы с Мако найдете общий язык. Она работает юридическим секретарем в министерстве юстиции, – заметила тогда Май Маньянга.

– Пока меня не называют юридическим придурком, – сказала соседка, – я не жалуюсь. Хотя разве все мы не придурки, что работаем там, в министерстве?

В углу послышался шорох. По потолку пронеслись маленькие когтистые лапки.

– Если хотите, называйте это работой, – еще раз пожала плечами Мако, не обращая ни малейшего внимания на грызуна, и последние остатки энергии отхлынули из ее голоса. – Что такое работа? Если это работа, она должна приносить тебе какой-то доход. Так разве не дурость, что ты продолжаешь туда ходить, хотя доход, можно сказать, никакой? Потому так и говорят. Юридический придурок. Все мы, те, кто там работает, все понимаем, хотя никто и не говорит, но мы слышим.

Во время ее монолога из-под полиэтиленового пакета в углу выскочила серая крыса. Коготки оставили следы в грязной вате, которую она грызла. Пакет упал, выставив на обозрение красную слипшуюся массу. От отвращения у тебя прервалось дыхание, и ты поняла, почему в комнате молодой женщины пахнет еще хуже, чем в твоей.

– Храню, чтобы сжечь, – бесстрастно закончила соседка.

– Да, вам следует знать еще кое-что, – повернувшись к тебе, сказала хозяйка. – Если сломается один из туалетов, платить придется больше.

После такого знакомства ты игнорируешь просьбу Мако звать ее Блессингс, как, впрочем, и все в доме. От нее удушающими волнами, такими же ужасными, как и отвратительный запах, исходит неудача.

* * *

Теперь, спустя несколько месяцев после того знакомства, Мако, когда все вошли, обеими руками закрывает дверь. Когда щелкает замок, юридический секретарь принимается рыдать. Она падает и съеживается на полу. Короткое, тощее тело извивается, скрюченные руки обхватили голову, пальцы вцепились в клок тряпки. Она похожа на зонгороро[14], которую тычут любопытные дети.

– Встань! – грубо приказывает Берта без всякого выражения на лице. – Что ты тут устроила пфику-пфику, хнык-хнык? – резко продолжает она. – Хватит уже. Иве, встань и объясни, в чем дело.

Хозяйка глубоко дышит, будто собирается запеть. Берта быстро, без усилий передумывает.

– Ладно, выбрось из головы. – И, склонившись к поверженной секретарше, она поднимает ее.

– Нет, мне просто хочется умереть. Больше я ничего не хочу, – не в силах остановить рыдания, твердит Мако. – Что мне делать? – Она пытается вырваться из сильных рук Берты и лечь обратно на пол.

Берта крепко держит ее.

– Все кончено, – всхлипывает Мако.

– Шайн! – восклицает Берта. От ее голоса отлетает негодование, и он зависает где-то между отвращением и веселостью.

– О-о! О-о! – еще громче рыдает Мако, подтверждая подозрения Берты.

Гостья пристально смотрит, но молчит.

– Шайна нет, – удивляется хозяйка. – Он не вышел, когда я позвала его.

После чего присоединяется к Берте, советуя Мако утереть лицо.

Добрый совет не достигает цели, Мако продолжает задыхаться в соплях и слезах. Вдова поясняет Кристине:

– Ее зовут Макомбореро.

Кристина молча кивает. Вдова хлопает гостью по плечу, дав знак уходить. Май Маньянга идет чуть быстрее обычного, но в остальном спокойна, как будто не случилось ничего особенного. Захлопывается дверь. Ты, Берта и Мако остаетесь одни. Сейчас другое время месяца, и завеса гнили, которую ты почувствовала в первый свой приход, несколько рассеялась.

– Шайн, – опять пустым голосом говорит Берта.

Мако рыдает и соскальзывает обратно на пол.

Берта становится над ней, уговаривая ее перестать сокрушаться и взять себя в руки.

Ты идешь к двери. Берта тоже разворачивается уходить, с болью глядя на слабость Мако.

– Раковина, – всхлипывает Мако, только чтобы вы не оставили ее одну.

Ты останавливаешься, положив руку на ручку двери.

– Щетка так громко скребется. Потом надо смыть водой и опять скрести. Я ничего не слышала, – скулит Мако. – Я не слышала, как он подошел.

Берта возвращается к кровати и опять втаскивает на нее Мако.

Плечи юридического секретаря вздрагивают, голос дрожит. Она с трудом рассказывает, что Шайн выскользнул из своей комнаты.

– О, почему я такая дура? Почему я его не слышала? – рыдает она, истязая себя самообвинениями. – Я думала, он просто вышел. Почему я ничего не сделала?

В слезах соседка объясняет, что начало ее конца было положено именно тогда, когда она ошиблась. Она наклонилась, отчищая щеткой внутреннюю поверхность раковины. Шайн подтянул ее и завел ей колено между ног. Она уверяет, что больше ничего не было, она повторяет это опять и опять, прерывая невыносимый рассказ о случившемся только для того, чтобы сообщить тебе, что она знает, ее мучение не прекратится, так как теперь, когда все случилось, она не знает, как остановить либо свою медленную смерть, либо соседа, который стал ее причиной.

Переехав к Май Маньянге, ты накрепко забыла сцену на рынке. Однако сейчас вспоминаешь Гертруду. На Мако мешковатые спортивные штаны и футболка с длинными рукавами – для уборки. Ты ни разу не видела ее в мини-юбке или обтягивающих легинсах. В случае с Гертрудой причина того, что случилось, была очевидна, ее видели все. И все же нечто похожее произошло и с Мако. Сердце бьется быстрее. Ты одинокая женщина. Твоя комната рядом с комнатой Шайна. После того, как он набросился на Мако, помешает ли ему твой возраст и вообще непривлекательность? В надежде на это ты отходишь от соседки, вдруг захотев очутиться подальше от горюющей молодой женщины.

– Что-то произошло? – спрашивает Берта, когда Мако немного успокаивается.

– Я же сказала, что произошло, – говорит Мако. – Он услаждал себя, стоя позади меня. А я только думала, пусть он кончит. Пусть кончит. Пусть идет. И поэтому молчала.

– И все? Тогда почему ты плачешь? – опять спрашивает Берта. – Он не угрожал тебе? Не пугал, что опять придет? Мако, спроси любую у себя на работе, да вообще любую, может, кроме нашей Тамбудзай, они тебе скажут, что такое приходится терпеть каждой.

При этих словах соседка начинает рыдать громче, и лоб Берты морщится, она не понимает. Именно тут ты осознаешь, что ничего не можешь сделать или сказать, поскольку все уже сделано. Рыдания Мако ничего не изменят. А поскольку ни ты, ни Берта не хотите рассуждать о причине ее расстройства, ты прощаешься, сказав Мако, что зайдешь, когда ей станет лучше. Но почему-то не уходишь. Мако бросается на кровать и зарывается лицом в тонкую подушку. Ты молчишь, молчит даже Берта. Она наклоняется и подтягивает Мако тренировочные брюки, которые сползли с попы.

* * *

Вечером, когда уже темно, когда ты съела припрятанную еду, потому что, как говорят у тебя дома, чужие горести еще не причина терять аппетит, а еще потому, что сегодня лучше убраться из комнаты подальше от вздохов и стонов, доносящихся из спальни Шайна, ты копаешься во вдовьем огороде в поисках овощей на завтра.

– У меня для вас посылка, – негромко говорит хозяйкина племянница.

Она сидит на крыльце так тихо, что ты замечаешь ее, только когда она этого захотела.

– Кукурузная мука, – продолжает она. – Родные думают о вас.

Слюна у тебя начинает горчить.

– Ваша мать сама ее нам принесла. Она сказала: обязательно отнесите ее точно туда, где находится моя дочь. И письмо. Она его написала. Они не видят вас, но думают о вас. Ваша мать просила меня вам передать.

Ты долго молчишь. Кристина удаляется, хотя вроде и не движется: ее фигура просто растворяется в тени.

– Ваша тетя удивительная женщина, – выдавливаешь ты. – Она так добра, в ней столько любви. Она разрешает мне брать овощи.

– Я принесу? – спрашивает Кристина. Вопрос звучит так, как будто ей не особо хочется двигаться, формальный вопрос.

– Нет нужды, – отвечаешь ты. – Зачем вам беспокоиться? Я зайду завтра утром.

Ты уходишь с огорода, прихватив меньше листьев ково[15], чем собиралась.

– Я передам моей тете вашу благодарность, – говорит Кристина.

– Благодарность?

– За овощи.

Глава 6

На следующий день ты решаешь не забирать у Кристины посылку от матери. Тебе придется постучать в хозяйкину дверь, тебе предложат сесть, завяжется разговор, это часть визита – и все будет слишком явно ассоциироваться у тебя с домом. Потом ты успокоишься и разозлишься. Или откроешь рот и слишком много выболтаешь про свою семью. Май Маньянга из первых рук узнает про постигшие ее несчастья. Она сложит два и два и поймет, что ты хоть и с образованием, но неудачница. Может последовать предупреждение, а работы по-прежнему нет.

Утро ты посвящаешь письму кузине Ньяше, которая занимается кино в Германии. В нем ты просишь совета, как уехать из Зимбабве. Ты ничего больше не хочешь, только покончить с неумолимым кошмаром каждого дня, что проводишь в своей стране, где уже не можешь позволить себе лишнюю каплю арахисового масла, чтобы сдобрить овощи с огорода Май Маньянги, или мелкое излишество в виде душистого мыла. Покончить, уехать и стать европейкой. Ты не отправляешь письмо, а рвешь его и горько смеешься над собой: если ты не можешь устроить жизнь в своей стране, как устроишь ее в другой? Разве у тебя не было возможности избегнуть бедности и сопутствующего ей краха всех мечтаний? Разве бабамукуру, дядя, не дал тебе многолетнее образование, сначала у себя в миссии, а потом в очень престижном монастыре? Все это ты похерила капризным уходом из рекламного агентства «Стирс и другие». Может, твоя судьба быть такой же нищей, как отец? Чтобы не дать угаснуть мало-мальскому уважению, которое питает к тебе вдова, которое зиждется на нескольких полуправдах и большом количестве мелкого вранья, ты не идешь к ней в дом.

Разумеется, поскольку ты запретила себе общаться с ней, племянница Май Маньянги притягивает тебя. Восхищаясь решимостью, с какой она устроила себе неплохую жизнь со вдовой, презирая ее любовь к своему дому – похороненную так же глубоко в ее сердце, как обе твои пуповины погребены в земле твоей деревни, – ты становишься жертвой самой горячей влюбленности.

Ты следишь за Кристиной из окна ванной. Гостья почти все время проводит во вдовьем саду, выполняя работу, на которую плюет садовник. Время от времени она останавливается и поднимает взгляд на маленькое окошко, как будто может тебя увидеть, затем снова принимается за работу. Временами ты поддаешься соблазну и воображаешь себя родственницей женщины, которая уверенно противостала Май Маньянге, подвиг, прежде бывший по силам только Берте. Сердце с тревогой стучится о ребра всякий раз, как ты с ней сталкиваешься, но, к твоему облегчению, она не поминает посылку. Однако со временем ее молчание начинает походить на безмолвное осуждение.

Кристина превращается в существо, которое то заходит на твою орбиту, то сходит с нее. Когда ты думаешь, что Кири за тебя, она становится солнцем, дарующим тепло и непонятную, невидимую силу; когда нет, кажется слишком яркой и сильной, молнией, только и ждущей мгновения ударить. Она работает в саду с тем же плавным спокойствием, с каким движется, появляется и исчезает, когда ей угодно. Соединяет шланги и по длинной дуге разбрызгивает капли радуги. Когда ищет что-то в гараже, выражение ее лица не меняется. Выходит, проверяет стыки шлангов. Ты завистливо смотришь, как она ловкими пальцами великодушно рвет черную изоленту и чинит шланг. С легкостью устанавливает конец шланга на самую высокую точку грядки с побегами и орудует мотыгой. Поливает душистый горошек, растущий вокруг дома вдовы. Сметает мусор со студенческой плиты. Пересаживает дерн под дерево гуавы. Кристина прекрасно справляется со всем, за что бы ни взялась. Она интересна.

Племянница Май Маньянги не потеет, ты ни разу не видишь, чтобы она запыхалась. Она все делает слишком хладнокровно, как будто ее нутро, отделившись от тела, отлетело в недоступное место. Взгляд, укрытый за доброжелательностью, витает далеко от вдовьего дома. Она устремляет его вниз, как будто, когда придет время, сольется с ним и умчится туда, где то, что она видит, совпадает с ее глубокими желаниями. Тебе и раньше доводилось наблюдать, как бывает – когда тело человека тут, а сам он где-то в другом месте. Твоя сестра Нецай, которая отправилась воевать и потеряла ногу. Когда ты сказала ей, что война закончилась, она ответила: «Да, я уходила, теперь вернулась, но я еще не здесь. Почти все время брожу там, по траве и песку, ищу свою ногу».

Ты худеешь и не знаешь, радоваться или нет. Кожа становится тусклой, как тонкая пленка, обтянувшая отчаяние. Так люди увидят, что ты дошла до ручки, а тебе не хочется, чтобы все все знали. Овощи становятся отвратительными на вкус, поскольку первым делом ты вычеркиваешь из списка покупок растительное масло, потом соль, а брать по чуть-чуть масла каждый день из бутылки Берты или Мако у тебя не хватает духа. Каждая минута из всех двадцати четырех часов издевается над тобой, напоминая, до чего ты докатилась. Хотя кажется, что это невозможно, ночи стали еще ужаснее, с тех пор как сосед Шайн практически каждый день недели приводит новую женщину.

С каждой ночью свидания в соседней комнате становятся все свирепее, как будто Шайн замеряет уровень шума, производимого его женщинами, чтобы установить своего рода стандарт. Ты бьешься, чтобы ухватить сон, а когда засыпаешь, практически тут же опять просыпаешься. Пытаешься читать или укрываешься одеялом с головой. Наконец, поскольку отдых так же не дается тебе, как и все остальное, вылезаешь из кровати и смотришь во двор, понимая, что у тебя нет мужества ни на что, чего тебе бы хотелось: ни на отъезд из страны, ни на ловлю хозяйкиных сыновей.

* * *

Однажды вечером, через несколько недель после приезда Кристины, ты слышишь, как дверь Шайна открывается раньше обычного. Кто-то проходит мимо твоей комнаты к выходу. Радуясь, что сможешь отдохнуть, ты откладываешь расползающиеся журналы и забираешься в кровать.

– Ты позвонишь мне? – вкрадчиво спрашивает женщина соседа из коридора.

– Позвоню, – уверяет Шайн.

– А если не позвонишь? Я дозвонюсь до тебя сюда? По телефону, который ты мне дал? – продолжает голос с жалостливой тоской.

– Ты боишься, что я тебя забуду? – усмехается Шайн.

– Не забывай. Я уверена, ты не сможешь забыть, после сегодняшней ночи, – подхихикнув, говорит женщина.

– Не волнуйся. – Голос Шайна темный, тягучий, как патока. – Ты не из тех, кого мужчины хотят забыть.

Ты туго завязываешь повязку на глаза и закапываешься головой под подушку.

Входная дверь захлопывается. Ноги Шайна топают обратно в комнату, потом в его ванную. Через несколько секунд шумит его душ, то и дело плюясь, поскольку городской совет не обеспечивает регулярный напор.

Ты наконец засыпаешь, и тут опускается и скрежещет ручка двери.

– Тамбудзай! Тамбудзай! – шепчет сосед.

Ты перестаешь дышать и молчишь, радуясь, что дверь заперта.

– Тамбудзай! Не волнуйся, давай просто поболтаем.

Голос Шайна просачивается в щель между дверью и косяком.

Во рту у тебя пересыхает, он наполняется песком, сердце колотится о ребра, ты не шевелишься.

– Сука, – выдыхает Шайн в безмолвие.

Ты молчишь.

– Тебя не станет – никто и не заметит, – заключает он и топает обратно к себе.

Тишина возвращается, как будто кто-то ударил кулаком. Спустя некоторое время его шаги опять раздаются в коридоре. Он выходит из дома и через несколько часов возвращается с сиплой партнершей.

Потом наступает тишина, и вдруг, оттаскивая от опушки сна, тебя пугает осторожный вопрос.

Тук-тук-тук. По твоему окну стучат ноготки.

– Ты меня слышишь? – спрашивает приглушенный голос.

В лунном свете блестят выпученные глаза.

– Ты которая? – шепчет женщина, окружающая эти глаза.

Вся в пятнах, призрачная за розовыми занавесками, поникшая фигура распластывается на окне.

– Там есть ключ? Я хочу открыть дверь. Ты должна меня впустить, – говорит она.

Понимая, что ей может быть видно в щель, ты отдергиваешь занавески, обнажив расщепленное лицо: одна половина – серебро, другая – эбен.

– Ты ведь меня знаешь, правда? – спрашивает женщина.

Ты широко открываешь глаза.

– Я была здесь на прошлой неделе, – торопится она. – У Шайна, неужели не помнишь?

Она опять стучит, настойчивее. Ты открываешь окно.

Женщина немного расслабляется.

– Они все такие? – спрашивает она, мотнув головой на оконную решетку.

Ты наконец киваешь и добавляешь:

– Кроме туалета. Но оно крошечное.

– Тогда открой мне, – просит она.

– Попробуй там, – машешь ты в сторону окон Берты и Мако и, когда она открывает рот, чтобы дальше тебя уговаривать, выдумываешь: – Я потеряла ключ!

– Псс, – втягивает посетительница воздух сквозь зубы.

Она крадется вдоль стены, топча настурции, которые усердно поливала Кристина. Скоро опять раздается стук.

Минуты идут, а ты лежишь под одеялом, размышляя, что лучше: чтобы женщины твоего соседа были у него в кровати или у тебя за окном. Когда хихиканье в комнате Шайна затихает, ты зажмуриваешь глаза, понимая, что имеешь дело и с тем и с другим. Через пару минут густой тишины из комнаты соседа доносится невнятное бормотание, за которым следует краткий выплеск шепота. Еще через несколько минут глухой стук говорит тебе, что кто-то неловко пытается открыть маленькое окно ванной.

В коридоре скрипят двери, остальные соседки выбегают в коридор.

– Чи-и? Что происходит? – Голос Мако просачивается под дверь.

– Всё эти! Вот достали! Сами же и напросились, – шипит Берта.

– Может, она ушла? – робко спрашивает Мако.

– Ага! Уйти оттуда, куда сама притащилась? – язвит Берта. – Иве, Мако, какая женщина так поступит? Если у тебя есть хоть какой-то разум, скажи мне, куда он подевался?

– Она тебя разбудила? – шепчет Мако, умиротворяя Берту сочувствием. – Она стучалась и ко мне в окно.

– А чего бы иначе я вышла? – огрызается крупная женщина. – Я сказала, девушка, перестань стучать, как будто окно твое. И разве тебе неизвестно, что это и не окно твоего мужа, спросила я. Ты только посмотри на нее, думает, что сахар покупают не в магазине на собственные деньги, а на идиотские члены Шайна.

– Они за ним бегают, – соглашается Мако тонким дрожащим голоском.

Берта с отвращением фыркает, как всегда, когда смакует чужие несчастья.

– Ха, спорю, его мать проводит жизнь в слезах, потому что ходит за полдесятком, если не за десятком детишек. Если бы я была матерью Шайна, я бы его удержала. Спустила бы, как дерьмо, и все бы кончилось.

– Тсс, – предупреждает Макомбореро. – Что, если он тебя услышит?

– Тогда и посмотрим! – гогочет Берта.

Пока соседки беседуют, в палисаднике поднимаются беспорядочные крики.

Ты медленно вылезаешь из кровати, нашаривая ногами парусиновые туфли. Не желая иметь ничего общего с этой суматохой, ты тем не менее понимаешь, что нужно быть в курсе, нужно позаботиться о своей безопасности. Рассудив, что лучше бы никто тебя не видел в заношенной ночной рубашке с оторвавшимися пуговицами, ты натягиваешь джинсы и футболку.

Когда ты появляешься в коридоре, Берта открывает дверь и выходит на улицу. Мако спешит за ней, а ты выходишь следом.

В саду хозяйка, выходя из-за дома, торопливо обматывается замбийской юбкой[16].

Она, ты, Берта и Мако сходитесь и всматриваетесь в клокастую траву. В самом центре, на пыльном пятачке открытого пространства, непрошеная гостья сражается со своей одеждой.

На ней бледных цветов блузка с вздымающимися на груди рюшами, как будто она явилась на званый ужин. Наряд завершают тонкие темные лодочки.

Она нашаривает пуговицы сначала на блузке, затем на брюках. Ты в ужасе смотришь, как она дергает молнию.

– Смотри! – кричит она. – Посмотри на меня! Я сейчас сниму одежду, Шайн, я сделаю это. И хочу посмотреть, что ты будешь делать.

– Качасу[17], – говорит Берта. – Или зед. Никогда не видела, чтобы женщина пила такую жуткую жесть.

Ты смотришь, и на глазах у тебя слезы. Безумие женщины напоминает панику, охватившую тебя несколько часов назад, когда Шайн стоял у тебя под дверью. А если бы ты была моложе? Что бы ты сделала, если бы кто-то вроде Шайна, работающего бухгалтером, обратил на тебя внимание? Резкие слова Берты звучат у тебя в ушах. Ты вспоминаешь Гертруду, камень в твоей руке, и у тебя сводит живот. Ты отходишь от Берты и своих воспоминаний поближе к Май Маньянге.

Женщина стаскивает блузку и отшвыривает ее в сторону. Та повисает на острой пампасной траве. Она шарит руками по плечам, чтобы стянуть бретельки лифчика. Пальцы ищут, ищут бретельки. Когда ей наконец удается справиться с молнией, даже Берта не фыркает, потому что исступление исходит от женщины огромными волнами, пока, как дым, не заволакивает все вокруг.

Раздраженно вздохнув, хозяйка разгоняет морок. Она смотрит на окна Шайна, где погашен свет, затем еще раз на взбесившуюся женщину.

– Шайн убрался, – ухмыляется Берта. – Давно пора.

Ты и Мако соглашаетесь, и Берта добавляет:

– Я долго ждала. Я хочу привести сюда кое-кого с работы.

Вдова Маньянга сердито шепчет:

– Что здесь делает эта малявка? – Хозяйка использует приставку «ка-», обозначая женщину Шайна мелким, пустым, не достойным внимания объектом. – Кто ей сказал, – кричит она, – что это место, куда можно вот так приходить и такое вытворять? Где она это слышала? У меня что здесь, бордель?

Берта фыркает, и в этом фырканье несколько вариантов ответа на вдовий вопрос. Ты молчишь. Мако дрожит.

Полуголая женщина продолжает кричать. Через секунду, победив молнию, она стаскивает с себя брюки, ерзая и подскакивая, как танцовщица популярного ансамбля румбы.

Берта смеется, обрывая непомерное хозяйкино негодование. Используя передышку и соображая, что можно сделать, вдова подтягивает юбку, расправляет плечи и надувает губы.

– Мария! – Вдова набирает воздуха и выбрасывает вперед правую руку.

Этот жест утешает тебя, ты рада, что стоишь рядом.

– Мария на Марита вакатаура наИше[18], – ревет вдова, впервые за последнее время в порыве праведного гнева давая волю своему голосу.

Потрясенная ночными событиями, ты тоже поднимаешь правую руку. Потом поднимаешь и вторую и машешь обеими в такт вдовьей.

– Вакатцра наИше, дай магара пано, Лазаро хааифа, – кричит Май Маньянга. – Господи, если бы Ты был здесь, не умер бы Лазарь.

Хозяйка в экстазе машет руками, подняв их над головой и вывернув ладони к раздевающейся во дворе женщине.

Мако опускает голову и, сцепив руки, шевелит губами. Ты начинаешь петь.

Берта идет поднять блузку с травы и, найдя ее, проходит вперед.

– Оденься, – бросает она тряпку женщине. – Всех нас позоришь.

Хозяйка перестает петь.

– Да, покрой ее, – говорит она, охладив пыл пением. – А потом пусть убирается!

Женщина Шайна встает – джинсы сползли до щиколоток, – смотрит на блузку под ногами и не знает, что делать.

– Дурочки, – язвит хозяйка. – Что этот парень может им дать? Пару туфель? Посмотрели бы на нас, – продолжает вдова. – Нужно учиться у старших сестер. Потому что заполучить мужчину в мужья – не игрушки. Это так же страшно, как война, и надо знать, как ее вести.

Размахивая поднятыми руками, ты продолжаешь петь, чтобы поддержать хозяйку. Поддержка, кажется, ее воодушевляет.

– Зачем ложиться? – пожимает она плечами, поворачиваясь спиной к женщине Шайна. – Зачем, если все равно ничего не получишь?

Раздумав уходить, вдова останавливается возле тебя.

– Стой, как стоишь, вот что я говорю, – наставляет она. – И ничего не раздвигай. Вот все мужчины хранят все, что нужно хранить. Разве не так, васикана?

Руки у тебя устали и падают вниз на бедра. Восприняв твою усталость как сигнал, вдова поворачивает к своему дому, провозглашая:

– Мы низведем огнь Святого Духа на все, что эта глупышка принесла в мой сад. Мы станем молиться о ее прощении. Помните, девочки, Царство Божие силою берется. Применим сегодня силу, моля о прощении.

– Мы хотим спать, – возражает Берта. – Кроме того, за ней, той, что там, надо присмотреть, – торопится она, не давая Май Маньянге возразить. – Она может опять начать всех проклинать, для того и пришла. Мы с Мако будем внимательно следить за ней из-за занавесок.

– Встанем на колени, – предлагает тебе вдова. – Ты и я, вместе, Тамбудзай. Помолимся об этой женщине.

Испытывая потребность помолиться, она смотрит на гравий и все-таки не становится на колени, зато набирает воздуха в легкие и еще раз громко запевает.

– Кто-то сказал, что я куда-то уйду? – кричит женщина Шайна. Ее голос становится все громче, наконец зависает в воздухе, как капризная звезда. – Ладно, присматривайте. Пойте, пойте. Как будто на меня это подействует. Никуда я не уйду.

Кристина все время сидела у ворот под деревом жакаранды так тихо и неподвижно, что ни ты, ни соседки ее не заметили.

– Эй, сестра, в чем дело? – кричит теперь хозяйкина племянница.

Май Маньянга замирает. Не обращая внимания на племянницу, она приближает губы к твоему уху и спрашивает:

– Тамбудзай, ты идешь? – И, задав этот вопрос, с важным видом уходит.

Ты спешишь за ней, радуясь, что можно улизнуть.

– Пойди скажи Кристине, чтобы она выпроводила ту женщину из сада, – говорит хозяйка. – А потом пусть запрет ворота. Нельзя, чтобы она опять притащила сюда чертей. Прийти сюда, чтобы устроить такое, – на ходу бормочет вдова. – У меня что, притон? В доме ВаМаньянги? Фу, почему она решила, что может делать у ВаМаньянги, что хочет?

Когда ты возвращаешься с инструкциями Май Маньянги, Кристина уже стоит посреди двора и понукает женщину одеться. Та дает себя утихомирить, и скоро вы втроем выходите за ворота.

– Вот. – Кристина протягивает туфли и, прислонившись к столбу, смотрит, как женщина Шайна влезает в них. – Теперь уходи и не возвращайся, – приказывает Кристина, когда та наконец оделась.

Женщина Шайна мнется.

– Уходи, – настаивает Кристина.

Пока незваная гостья, двигаясь на фоне серебряных волн лунного света, омывающих изрытую дорогу, постепенно превращается в темное пятно, Кристина стоит, как молчаливый страж. Ты отходишь к гранитному валуну под огрызенным деревом, опять не в ладах с собой, пытаясь затолкать обратно непонятные слезы.

Глава 7

Цветы жакаранды облетают на землю, их нежный сиреневый цвет теперь бледного металлического оттенка. У лунных теней края острые, будто это ножи.

Ты все сидишь на валуне под большим деревом у ворот. Кристина стоит чуть поодаль, скрестив руки, уставившись в ночь, как будто смотрит спектакль, который видела уже очень много раз.

Ты собираешься вернуться к Май Маньянге и молитвам, когда Кири оборачивается к тебе.

– Давай побежим, – еле слышно говорит она.

Эти перемены в ее настроении сбивают с толку. То она стоит с отсутствующим видом, а то вдруг оказывается с тобой – женщина такой широты, такой мощи, что вмиг может перепрыгнуть оттуда сюда силой своей воли.

Хозяйкина племянница смотрит на дом, где тебя ждет Май Маньянга. Пока ты соображаешь, что ответить на предложение Кристины, вдова сдается и сворачивает к дому. Теперь вас только двое, и ты молчишь. Тебе хочется положить голову Кристине на грудь и заплакать.

– Давай побежим, – повторяет Кристина.

Ты понимаешь, что не этого она хочет, не слез, и молча соглашаешься с ней, как всегда соглашаешься с людьми крупнее тебя. Сегодня ты уступишь, слез не будет.

– Побежим, – вторишь ты.

Ты слышишь сказанное тобой слово и злишься на себя, потому что оно ложь, подменяющая ту правду, что на самом деле тебе хочется положить голову на грудь Кристине и дать вылиться скопившейся внутри тебя воде.

Кристина поднимает верхнюю губу, заполняя пространство между вами чем-то неуловимо веселым или неприязненным. Ты не против признания, пусть замаскированного, в том, как она тебя понимает. Возможно, это миг надежды, когда тебе удастся сказать: «Мне так все надоело, что я сама себе надоела. Мне кажется, у тебя получится. Кири, ты поможешь мне?» Но, прежде чем тебе высказаться, губы опять смыкаются.

– Одни разговоры, – пожимает она плечами, дымом пустив голос в ночной воздух.

– Видно же, что ты не такая, – продолжает она через некоторое время. – Тебе что, отрезало ноги, как человеку, который был на войне, и ты даже не в состоянии забрать посылку?

– Твоя тетя зовет, – говоришь ты, чтобы прекратить насмешки.

Ты твердо, как тебе кажется, намерена воспротивиться издевательствам деревенской женщины.

– Не только твоя мать, – продолжает Кристина. – И Нецай. Только твой отец и пальцем не пошевелил. Твоя сестра помогала матери нести кукурузную муку, прыгала всю дорогу, хотя ты ведь знаешь, как она скачет на своей единственной ноге – прыг-прыг. Она тоже передавала привет. Я такая же, как твоя младшая мать. И очень хорошо знаю твою тетю Люсию. Мы вместе пошли на войну и вместе вернулись.

Ты догадывалась, что так будет. Ведь Кристина тебе чужая, и единственная причина ее связи с твоей семьей заключается в том, что они сошлись во время войны, когда тебя уже не было в деревне. Во времена раздрая пропасть между тобой и домашними расширилась. Поскольку дома было опасно, ты училась в женском колледже Святого Сердца, а каникулы проводила в дядиной миссии.

– Во время войны нас учили не быть эгоистами, – продолжает Кристина, которая вплоть до сегодняшнего вечера не проявляла большого интереса к разговорам. – Потому что там все умирали. Был один парень, он мне нравился. Его все время отправляли на фронт, пока он не погиб. Я даже тогда считала это эгоизмом. Вопреки всему, чему нас учили. Хоть мы и воевали, там было полно лжецов.

Сейчас слишком поздно начинать разговор, который ты бы завела несколько недель назад, когда приехала Кристина, – разговор о семье и ее бедственном положении, о твоем бессилии хоть как-то помочь своим, поскольку ты в городе нищенствуешь. У Кристины есть такая прослойка под кожей, которая отделяет ее наружность от нутра, не позволяет никаких контактов между человеком, каким она когда-то думала стать и каким в конце концов стала. Один не признает существования другого. Женщины, прошедшие войну, именно такие, это новый вид существ, прежде неизвестный, не вполне мужчины, но уже и не женщины. Говорят, после того как они впервые убивают человека, кровь у них перестает приливать к матке. Шепчутся, что страшное было невыразимо страшнее, когда его совершали женщины, и в знак отвращения к такому кошмару предки остановили цвет народа так же, как поступили и с женскими органами. Тебе вдруг приходит в голову, что ты намного больше похожа на Кристину, чем на Май Маньянгу, на Кристину с ее бесплодной войной, которая не принесла ничего, кроме ложных надежд и новой, более совершенной разновидности отчаяния. Только из-за бесполезного образования, подчеркивающего твое нищебродство, становится еще смешнее.

Кристина пускается бегом. В тихом ночном воздухе плывет вдовье пение. Ты бежишь за Кристиной, не ради нее, но чтобы оказаться подальше от гимнов. Уже через несколько метров разглядеть что-либо трудно. Ты еще раз пытаешься понять, что перед тобой, но видишь только ночь. Кристина выпрыгивает из-под дерева. Ты почти натыкаешься на нее.

– Вот чему мы научились, – говорит она. – Бегать не трудно. Каждому под силу. Не бежишь – не живешь. Что бы ты делала, если бы не бегала, чего, по твоим словам, ты не умеешь?

– И это после всего! – выдыхаешь ты с неприязненным восхищением. – Целый день. В ее саду!

– Я не потею, – отвечает Кристина. – Я бегаю в город по крайней мере три раза в неделю, по ночам. – Кажется, она довольна, что на тебя производит впечатление ее выносливость. – Мне необходимо. Единственный способ. Потому что в отличие от всего остального этому нет конца. Точно как сегодня в саду. – Она отворачивается, но скоро продолжает: – Из всего того, чему нас научила война, это хорошо. Есть только один вид крови, не несколько, как некоторые любят говорить. Мы видели, как она сочится из каждой раны. И даже те, кто не умел бегать, один раз увидев, понимали, как это делается. Правда, Тамбудзай. Если ты видела кровь, ты все знаешь про то, как надо бегать. – Какое-то время Кристина прыгает, как бегун, готовящийся к рывку. – Если бы мне снова пришлось выбирать, я бы никогда больше этого не сделала. Я научилась тому, что от крови надо бежать. Никто не бежит к ней, делая вид, будто это вода. Которую ты можешь куда-нибудь налить и пить. Река, текущая для того, чтобы утолить жажду, лжет, что она вода.

Она прыгает, и тень ее похожа на тень зверя. Ты прислоняешься к стволу дерева. Дыхание только начало успокаиваться, мелкими толчками, с трудом заталкивая воздух в легкие.

– Почему ты молчишь? – спрашивает Кристина, и в ее голосе слышится тяжелое разочарование.

Ты хочешь, чтобы она убежала, прочь, без тебя, чтобы ты осталась в «между», не в городе и не у вдовы. Ты не нашла слов, чтобы сказать о перевязи на руке Май Маньянги, когда увидела ее, не собираешься этого делать и сегодня.

– Так ты утверждаешь, что не видела крови в гостиной Май Маньянги? – продолжает Кристина. – И, хоть была в доме, ничего не слышала?

Когда она заговаривает об этом, тебе хочется уйти, умчаться стрелой от той сцены, свидетельницей которой ты стала в гостиной Май Маньянги много недель назад, до приезда Кристины. Ты хочешь оставить в сердце вернувшейся с войны женщины ее правду, ту, что, хоть раз увидев кровь, уже не отмыться. И все же ты начинаешь понимать, что кровь не просто умеет говорить, она не отстанет. Ты видела, как во время войны кровь хлестала из ноги твоей сестры – вскоре после того, как ты закончила школу при миссии дяди. Тогда ты бежала. И бегала от этого зрелища все годы учебы в женском колледже Святого Сердца.

– Никто ничего не слышал, – защищаясь, бормочешь ты.

Тебе хочется сесть, но тут только забор.

– Кто-то хоть что-то вообще об этом думает? – спрашивает Кристина. – O Мвариве тиитире ньяша. Господь Всемогущий, смилуйся над нами.

Боль, которую вдова Маньянга не сумела призвать на женщину Шайна, сочится через ее окно в ночь – далекое несчастье.

– Хм, один раз увидел, потом трудно всегда, – говорит Кристина. – Если ты из тех, у кого слабое сердце, сначала кровь может стать чем-то вроде ловушки. Она приковывает. И потом ты либо хочешь ее все время, либо боишься до конца своих дней.

Ты все еще дышишь мелкими глотками, с трудом. Хватая тебя за горло, под дыханием усиливается боль, так что невозможно выдавить ни слова. Ты понимаешь, хоть и немного сказала про тот вечер, все-таки слишком, и нечего даже пытаться добавить что-то еще, иначе утонешь в яме бесчестья.

– Не переживай, – успокаивает Кристина. – Не твоя вина. Вообще не вина кого-то из жильцов дома. Ей все говорили. Но моя тетя никого не слушает.

– Ванамаи, уйаи тичеме. Жены, возрыдаем вместе, – со стонами выпевает вдова. – Куна Мвари ати итире ньяша. Обратимся к Богу, воззовем к Его милости.

– Семья посылала людей сказать ей. Но она только чванилась. Твердила, что исполняет волю ВаМаньянги, ничего ей не скажи. Поскольку она была последней, кто его видел, то знает, мол, чего хотел ее муж.

– O Мвари ве, тиитие ньяша, – рыдает вдова. Голос ее вдалеке стал тоньше.

– Как-нибудь я расскажу тебе. – Посул Кристины звучит угрозой.

Вдова опять выходит на дорожку, и пение становится громче.

– Она ищет меня, – скулишь ты. – Я сказала, что приду с ней помолиться.

– Пошли, – отвечает Кристина. – Поймаем попутку до города.

– Я возьму доллар, – решаешь ты, передумав, хоть тебе и не хочется тратиться на дорогу в город и обратно.

Ты ждешь, пока Май Маньянга вернется в дом, и торопливо идешь по дороге. Оказавшись в комнате, ты подумываешь забраться в постель, но Май Маньянга опять принимается рыдать. Из тайника в ящике стола ты достаешь доллар, быстро переобуваешься и переодеваешься.

Опять очутившись на улице, ты идешь рядом с Кристиной, глядя на свою лунную тень. Она больше тебя и движет частями тела, которые у тебя неподвижны. Она бежит, когда ты идешь.

– У тети кровотечения, – говорит Кристина. – Она больна. Ее сыновья напуганы.

Ты хочешь, чтобы она замолчала, но хозяйкина гостья продолжает:

– Они делают вид, что не знают, кто все натворил в тот вечер, но это был Ларки. Разве они могут что-то делать нормально? Так почему вы все в доме врете, что ничего не слышали? Ты что-нибудь скажешь мне, Тамбудзай? Зачем молчать? Разве ты Маньянга? Тетя долго не протянет, но если сыновья прежде убьют ее, мы, члены семьи, не хотим молча смотреть. Поэтому было решено, что я поеду сюда и присмотрю, чтобы мальчики чего не учинили.

Ты втягиваешь воздух. Дым. Пряности. Кто-то из живущих на этой улице жарил или еще жарит барбекю.

Твой нос помнит тот вечер несколько месяцев назад. В главном доме сильно пахло маринованным мясом.

* * *

Тебе никогда не узнать, точно ли в тот день у Игнора, младшего, день рожденья. Но вдова и ее сыновья решили его отметить.

Май Маньянга начинает готовиться накануне. Она дважды выезжает на «Ниссане», который только что вернулся из мастерской, так что в гараже наконец-то стоит машина. Однако всякий раз, как она заливает бензин в карбюратор, изношенная труба выплевывает темные облака, как будто у машины несварение желудка. Позже утром в тот день ты идешь на кухню, надеясь, что все ушли. Ты хочешь приготовить себе кашу, но, едва войдя, раздумываешь. Берта и Мако устроились на стульях. Это последние выходные месяца, и у них на маленьком столике апельсиновый сок, маргарин и джем. А еще тосты и омлет с дольками бекона. Ты тупо смотришь на их еду, рот даже не удосуживается наполниться слюной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сестра.

Вернуться

2

Родители.

Вернуться

3

Жрица культа вуду.

Вернуться

4

Прилипчивая дрянь.

Вернуться

5

Бабушка.

Вернуться

6

Покачиваясь.

Вернуться

7

Парень.

Вернуться

8

Нигерийская киноиндустрия.

Вернуться

9

ВаМаньянга, БаМаньянга, СаМаньянга – господин Маньянга. Май Маньянга, МаМаньянга – госпожа Маньянга (или, в зависимости от контекста, мамаша, тетушка Маньянга).

Вернуться

10

Распространенное блюдо, каша или пюре на основе кукурузной муки, которое принято есть руками.

Вернуться

11

Малыш.

Вернуться

12

Мать, мама.

Вернуться

13

Тетя по отцовской линии.

Вернуться

14

Тысяченожка.

Вернуться

15

Род шпината.

Вернуться

16

Кусок ткани, обматывающийся на бедра, традиционный замбийский наряд.

Вернуться

17

Нелегальный традиционный крепкий спиртной напиток.

Вернуться

18

Сестры послали сказать Ему.

Вернуться