Никита Рязанцев
Апокалипсис Всадника

Я искра в бесконечности светил. Я сделаюсь звездой. Я знаю, кто я есть, куда иду – я знаю.

Хосе Лопес Портильо. «Пирамида Кетцалькоатля»

Лучшие книги, понял он, говорят тебе то, что ты сам уже знаешь.

Джордж Оруэлл. «1984»

Все вы, населяющие вселенную и живущие на земле! смотрите, когда знамя поднимется на горах, и, когда загремит труба, слушайте!

Исаия (18,1)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАТРИЦА

Матрица повсюду. Она окружает нас. Даже сейчас она с нами рядом. Ты видишь ее, когда смотришь в окно, или включаешь телевизор. Ты ощущаешь ее, когда работаешь, идешь в церковь, когда платишь налоги. Целый мирок, надвинутый на глаза, чтобы скрыть правду.

The Matrix

1. Начало

Среднее максимальное давление прикуса взрослого мужчины – около семидесяти килограммов. В особо запущенных случаях все сто сорок. Клац-клац-клац, кастаньетами отбивают дробь зубы. Нервный тик. Бух-бух-бух, топают ботинки по лестнице. Сорок четвертый размер, рост сто восемьдесят, вес семьдесят два. Плоскостопие. Широкоплеч, но сутул.

Разжиженный свет поэтажных светильников ковыряет трещины в потолке и надписи на заляпанных краской стенах. На подоконниках лестничных пролетов мерзнут запыленные фикусы, сухие алоэ и обозленные суровым северным климатом кактусы. Я спускаюсь с десятого этажа прямиком в преисподнюю. На самом дне, там, где стиснули челюсти и спят друг на друге вповалку реликтовые скелеты почтовых ящеров, за запертой дцать лет назад темной клетью, где томятся в вечной тоске и неволе ведра и швабры, за девятыми вратами типового многоэтажного ада номер четырнадцать меня ждет тот самый. Мой лучший друг, Онже. Он всегда появляется вовремя, мой старый добрый злой гений.

Прежде чем отворить дверь и шагнуть в пропасть двора, черным квадратом намалеванного в овраге между проспектом Вернадского и Кравченскими прудами, я уже знаю, что меня ждет на выходе. Ночь, редкий свет фонарей и стоны осеннего ветра, сдирающего с деревьев последние лохмотья летней одежды. Длинные тени скрадут площадку возле подъезда, но засиженный мухами светильник над притолокой вырежет из монолита тьмы известково-бледное лицо Онже. И начнется конец.

В конце будет слово. Слово будет у Бога. И это слово будет ЧТОРАЗОМПУГЛЫ.

***

Куплена пару недель назад по доверенности, онжина волга выглядит неброско, но хитро. Тудымские номера, антенна для спутниковой связи, на лобовике висит пропуск в закрытый дачный поселок. Государственный триколор и золотое тиснение с волшебными буквами «Управление Делами Президента».

– Кто такие? – сощурившись, Онже наблюдает за жизнью двора сквозь лобовое стекло. Из моего подъезда гуськом выпадает стайка сисястых коммандос в полной боевой выкладке. С десантной сноровкой они набиваются в салон тонированной «шестерки». Таджикские секс-работницы обитают здесь не менее полугода, человек двадцать в одной квартире. Пока одна половина ездит по клиентам, другая принимает гостей на дому.

– Так-так, а это кто? Сутеры? – почти не глядя Онже сноровисто забивает косяк ганджубасом. Мелкого зеленого крошева в боксе хватит на пять-шесть папирос. – А это? «Мамка» ихняя?

На этот раз Онже ошибся. Это Гадкая бабка. Время час ночи, но старая милицейская лазутчица упорно пасет свою собачонку. С интересом вглядывается в недра проституточьего транспорта и с подозрением посматривает в нашу сторону.

Гадкая бабка выводит гулять свою шавку по пятьдесят раз на дню. Когда бы ты ни вышел на улицу, когда бы ни возвратился домой – в семь утра, в полчетвертого пополудни, в три часа ночи, – она подстерегает тебя возле подъезда и фотографирует взглядом профессионального сексота. Раньше Гадкая бабка пыталась допрашивать меня прямо в лифте: откуда я пришел, к кому направляюсь, и вовсе – зачем я. Когда старушенция примирилась с тем, что в этом доме я живу лет пятнадцать, то стала подозревать во мне шахида безмолвно.

– Гадкие бабки – это общегосударственный эксперимент, понимаешь? – ухмыляется Онже. – Их еще при совке вывели как вирус в пробирке. Со времен товарища Кобы эта мутка пошла: в каждый подъезд внедрить по профессиональному стукачу!

В исполнении Онже доля правды всегда разбавлена юмором в разных пропорциях, чтобы можно было в любой момент «съехать на шутку». Так легче выжить, если постоянно общаешься с людьми, готовыми в любой момент тебя схавать за неосторожно оброненное словцо.

Сам я сам ничуть не верю, что Гадкие бабки, как прежде, на службе: режим давно рухнул. Лишь в силу привычки они подглядывают из окон или бродят возле подъездов, кутаясь зимой и летом в бесформенные польта на чебурашьем меху, пряча вывалянные антенны седых волос под байковыми платками и изучая жизнедеятельность окружающих сквозь увеличительное стекло бифокальных очков. Пользы от их наблюдений нет даже участковому, иначе жилые дома не превращались бы на глазах в публичные.

– А как думаешь, почему участковый в этот бордель не влезает? – закончив манипуляции, Онже передает мне туго набитую папиросу. Взорвав косячок, я лениво распластываюсь на сидении и вытягиваю конечности, насколько позволяют размеры салона. Не дожидаясь моих вариантов, Онже сам отвечает:

– Мусора весь этот бизнес контролируют, понимаешь? Главные сутенеры практически все отставные мусорилы. А действующие сотрудники их крышуют. Тему конкретно под себя подмяли. Кто под ними работать не хочет, тех рейдами накрывают. А по телику потом распинаются, мол тут притон накрыли, там накрыли, понимаешь? А реально по Москве таких бардаков – тысячи, и все под ментовской крышей.

Мои соседи, недовольные тем, что родной подъезд превратился в притон, о том, что рассказывает Онже если и не знают, то наверняка догадываются. Однако чем расстраиваться по бесполезному поводу, куда надежней, спокойней и добропорядочней усесться вечерком перед вральником и пустить томную слюнку, глядя сериалы про честных ментов и талдыча древнее советское заклинание «моя милиция меня бережет».

– Весь криминальный бизнес конкретно силовики поделили, – констатирует Онже. – Казино, автоматы, шпилевые, вся игровая тема – под гэбэ. Контрабанда и конфискат – под таможней. Наркота под ОБНОН. Ну а че по мелочи, погрязнее – бедламы там всякие, шлюхи, этим мусорская шелуха занимается, понимаешь?

Некогда мне довелось пообщаться с парой-тройкой людей, уволившихся из милиции. Целенаправленно устроившись в органы правопорядка, на новой работе ни один из них не протянул дольше года. О своем неудавшемся опыте недотепы отмалчивались. А если удавалось разговорить, рассказывали забавные вещи о неофициальной служебной обязанности вымогать взятки у задержанных, крышевать лохотроны и доить мелкую уголовную шушеру, чтобы затем относить фиксированную долю начальству. О зарабатывании «палок» путем подбрасывания задержанным героина в карман и освобождении от ответственности вымогателей, мошенников и насильников.

– О, так меня ж тут вообще по беспределу приняли! – вворачивает Онже. – Жиндоса помнишь? Совсем, мразота, совесть сторчал. Один кон кричит мне: подвези к барыге за «белым». У меня в машине жена с ребенком сидит, а он свои наркоманские движения мутит. Ну ладно, мало ли, вдруг сгодится еще на что-нибудь? Короче, я сдуру подписался. Подвозим его, стоим у подъезда, ждем. Так вот прикинь, этот футсан выходит, и пакован с герычем мне на приборную доску кидает. Я ему кричу: слышь, запрет на карман тусани, нехера ему тут лежать! Он типа не отдупляется. Я уже конкретно на него наехать собираюсь, и тут боевик начинается: три машины с разных сторон зажимают в тиски. Маски-шоу на капоте, на багажнике, чуть не на крыше, один из пээма сквозь лобовое стекло в меня целится. Короче, на глазах у всего района нас ОБНОН принимает!

Сделав озабоченный вид, я бормочу в ответ что-то сочувственное. Мол, неудобно-то как, испорченное реноме.

– Да ладно тебе «неудобно»! – хохочет Онже. – Это же и хорошо, что все видели! Больше бояться будут!

Доставив задержанных в отделение, менты принялись шить дело всей троице по статье «незаконное хранение и распространение». Возникшие из ниоткуда врачи взяли у Онже и его беременной женушки кровь и мочу на анализ. А через пять минут вынесли из соседней комнаты заключение: у обоих в крови якобы нашли героин.

– Я уж думал, сейчас на централ не в кипиш так по-семейному заедем, но подфартило конкретно. Там один пацанчик свои терки решал, и за нас с Викой вписался. Присел мусорам на уши по юридической теме, и те мне для начала телефон вернули. Короче, я дядьке отзваниваюсь по зеленой, кричу: выручай, тут мусорская подстава! В оконцовке нас с Викой вытаскивают и делюгу заминают.

Я интересуюсь судьбой Жиндоса.

– Нагнали сразу под подписку о невыезде, а потом окрестили на год условно, ты понял?

В любом районе у оперов есть «кумовские» наркоманы. Когда нужно посадить определенных людей либо просто добрать план до нормы, они отправляют кумовскую утку к местной шпане. Дальше – дело техники. Операция задержания, менты зарабатывают «палки», кумовка почти сразу выпускается на свободу, а ее «подельники» получают тюремные срока разной длительности.

– А на рэкете как одно время ловили, помнишь? – спрашивает Онже и, передразнивая кумовку, переходит на блеяние. – Ребяяяята, мне должоооок не отдаюююют!

Один мой лагерный кент заехал на восемь лет как раз по такой схеме. Шапочный знакомый обратился к нему с просьбой убедить должника вернуть деньги за солидный процент. Когда бывший десантник явился в дом к должнику с двумя сослуживцами и, играя мускулами, потребовал исполнить кредитные обязательства, в квартиру ворвались «маски-шоу». Тем же вечером, в криминальной хронике по вральнику суровый диктор похвалил милицию за пресечение деятельности организованной преступной группировки. «Вовремя получившие оперативные сведения» менты заработали палку за раскрытие очередного тяжкого преступления. Шапочный знакомый стал свидетелем по делу о вымогательстве, подставной должник – потерпевшим. Что до горе-рэкетиров, эти отправились за решетку.

– Хорошо, хоть по изнасилованию подставлять перестали, – хмыкает Онже. – Сколько судеб из-за этих профур поломалось!

Тут милиции и делать ничего не надо: кумовская профура засылается в нужную компанию, подворачивает кому-то из шпаны, а с утра бежит в отделение и рисует заяву. В тот же день вся компания садится за групповое изнасилование на семь-восемь лет общего режима. А «правоохранители», сдав отчетность и получив квартальные премии, с чистой совестью отправляются по домам.

– Ага, – скалится Онже. – Жрут водку, трахают жен и смотрят сериалы про себя честных.

Таких случаев – не единицы и не десятки, их тысячи. На «Матроске» одновременно со мной сидел паренек, замешанный в похищении и убийстве коммерсанта, по совместительству депутата Госдумы. Все подельники – ранее судимые, тертые калачи. Дело темное, без улик и вот-вот развалится. Только благодаря признательным показаниям можно довести разбирательство до суда. Как «первохода», менты начали ломать на признание самого младшего. Били, пытали, угрожали. Видя, что не сдается, пригрозили прямым текстом: если не дашь показания на подельников, посадим в тюрьму твою мать. Парень не поверил, и подмахнуть сочиненное следаками «чистосердечное признание» отказался. А спустя несколько дней, во время повторного обыска по месту жительства подозреваемого, опера «обнаружили» у его матери несколько боевых патронов. О том, что пожилая женщина отправилась в следственный изолятор по обвинению в хранении огнестрельного оружия, ее сын узнал из криминальной хроники по телевизору.

– Странно, что не наркотики, – Онже в задумчивости почесывает небритый, с рыжиной, подбородок. – За оружие обычно бомжей закрывают.

Одно из первых моих впечатлений по заезде в «Матроску» – сборная хата. Фильтрационная камера, где распределения по режимам дожидаются несовершеннолетние, взрослые-первоходы и преступники-рецидивисты. Последние с интересом присматриваются к вновь прибывшим, дают советы и рекомендации малолеткам, выманивают что-нибудь из одежды у взрослых. «У тебя что, болезный? Патроны?» – интересуется высохший от многолетних отсидок, с прочифиренными зубами зек у бездомного, подбирающего сигаретные бычки с заплеванного арестантами пола. Бомж, бесформенная груда тряпок и немытого мяса, опухшее от побоев и пьянства лицо, понуро кивает.

Когда чиновники спускают ментам приказ очистить город от неприглядного социального элемента по случаю какой-нибудь проверки или визита высокопоставленной делегации, тюрьмы и зоны пополняются сотнями бомжей. Поскольку для оформления по хулиганке нужны потерпевшие, а для «изъятых» патронов достаточно пары испуганных слепоглухонемых очевидцев, всех несчастных гребут по одной и той же статье. Бездомное вооруженное формирование.

– Это полицейское государство называется, понимаешь? – резюмирует Онже. – Мусорам все карты в руки дали, вот они и беспределят где могут. Если так взять, то мусоров, которые меня в первый раз принимали, надо было вместе со мной закрывать – за тяжкие телесные по предварительному сговору группы лиц!

С малолетки Онже выпустили под подписку о невыезде по состоянию здоровья. Больше полугода он был прикован к постели, поскольку опера так переусердствовали, проводя с ним воспитательную работу ногами, что повредили позвоночник. Благодаря личной фортуне и усилиям медиков Онже оклемался и со временем поднялся с постели. Его подельнику повезло меньше: в лагерь юный грабитель отправился пожизненным инвалидом.

– Ладно, братан, не будем о грустном! Давай лучше о насущном потолкуем! – Онже пресекает тему широким жестом. Его лицо лучится добротой и снисходительностью. – Ты чем вообще занят на данный момент?

Если говорить честно, то я занимаюсь тем, что сижу в немыслимой жопе. Кругом тупик, долгов как репьев, кризис переходного периода из жизни в посмертье непозволительно затянулся. Но я отвечаю сухо и сжато: ничем. Институт бросил перед самым дипломом, с работой тележурналиста недавно расстался, а все что надумал на будущее – так это заработать денег, расквитаться с кредитами и рвануть на родину предков на вековечное ПМЖ.

– Да, братиша, я тебя понимаю! – поддакивает Онже. – Мы с тобой люди южных кровей, и нам мерзнуть тут нехера. Но, слышь, а лаве-то ты где поднимать собираешься? Само собой в руки не свалится, надо темы мутить, понимаешь?

Онже осторожно подбирает слова, делает долгие интервалы, и лицо его украшается сектантской улыбкой.

– Знаешь, а у меня тут тема нарисовалась вообще ништяк. Мы с Семычем автосервис на Рублевке под себя взяли. Николина Гора, кругом маслокрады жируют, криминала ноль, а лавандос реальный можно поднять, если как следует взяться. Чуешь, к чему веду?

Куда клонит Онже, я понял еще в тот момент, когда услышал в телефонной трубке его голос. Онже готов замутить любую движуху, организовать какой угодно бизнес, только бы при этом не рисоваться в официальных инстанциях и в глаза не видеть никаких документов. Для этой части работы ему нужен кто-то, кто в ладах с бумагой и в дружеских отношениях со словами и цифрами.

– Мне наколку дал тот же пацанчик-юрист, что в мусарне меня отмазывал, – делится подробностями Онже. – Место отличное, но только децл запущенное. Там дуремар старый сидит, с антикварными драндулетами возится, а нормальный сервис замутить мозгов не хватает. В аренду сдавать не хотел: думал, придут чурбаны и все отожмут. Короче, подкатил я к этому дедку, ляси-тряси, говорю: мы, дедушка, люди простые, небогатые, а главное – свои, русские! Причесал, что мол, париться ему с этим сервисом больше никогда не придется, а только купоны стричь. Ну а мы с Семычем из этого колхоза типа мастерскую Форда забубеним! И представь, этот зимагор мало того что повелся, так еще цену назначил от вольного – штука в месяц. Прикалываешь? Штука баксов – за автосервис на Рублевке!

Веселый Гандж раздается тягучим теплом по моим внутренностям. Встревоженными осами роятся в голове кусачие воспоминания о наших прошлых встречах и расставаниях с Онже, но сизый дымок их выкуривает из гнезда моей памяти. С беспокойным жужжанием тревоги разлетаются прочь, ускользая сквозь щелки приоткрытых окон. Снова рука об руку, снова как не расставались, снова вселяется в меня непоправимая самоуверенность: все будет превосходно.

Я расслаблено покуриваю в приоткрытое окошко. Снял ботинки, развалился на сидении, уперся коленями в бардачок. Мой старый друг Веселый Гандж мерно качает мне голову в такт музыке из магнитолы. Прикрыв глаза и стараясь не выдавать нетерпения, я молча жду, пока предложение прозвучит в конкретной и недвусмысленной форме.

– Короче, так-то у нас все нормально: я движения пробиваю, Семыч по работе процесс контролирует, только вот с официальной стороной пока не очень все зашибись, понимаешь? Мы с Семычем давно уже терли, что когда подраскрутимся, я тебя по-любому в замут подтяну, так что он в курсе. Короче, мы тебе предлагаем в эту нашу тему включиться, как смотришь?

Стараясь изобразить глубокомысленное раздумье, я выдерживаю паузу и нехотя роняю: надо взглянуть. Онже незамедлительно устраивается вполоборота ко мне, и, добиваясь окончательного согласия, атакует ураганной скорости аргументами:

– С криминалом сами договоримся, с мусорами через родню мосты наведем (у Семыча есть подвязки), и начнем конкретно дела делать. Только надо прокубатурить замут так, чтобы на масштабный уровень как можно скорее выбраться, понимаешь? Если как в том году по серьезному возьмемся, уже через пару лет в шоколаде будем!

Все та же короткая стрижка, те же лагерные прогалины меж зубов, разноцветные глаза и въедливый взгляд со скрытой недобрецой, Онже болтает без умолку. Слыша его ежеминутные «понимаешь», я силюсь отгадать, отчего на меня так гипнотически действуют его слова, его голос, само его присутствие рядом? Не оттого ли, что вдвоем легче совершать выбор, воевать с недругом-роком, влезать в неприятности и выкарабкиваться из них наружу?

– Братан, нам скоро по тридцатнику стукнет, а мы все в нищете влачимся! Сколько еще терпеть? – распаляется Онже. – Нет, я не спорю: в том году в блудную лукались, не просчитав все ходы заранее. Я сам много думал за эти темы, и понял, что рано мы с тобой в ту струю полезли. Даже не то чтобы рано, а просто не вовремя! Мне так видится, судьба нас к чему-то другому готовила, потому и обломы раз за разом происходили. Мол, рано вам, ребята, на уровень выходить: не все еще приобрели в плане опыта, не везде пообтерлись, и в тему вольетесь не раньше, чем готовы будете. Мы с тобой достаточно говна в жизни хапнули, должен же быть и на нашей улице праздник?.. Кстати о праздниках, мы завтра шашлыки делаем. Семыч со своей будет, мы с Викой, мастера наши придут. Со всеми перезнакомишься, заодно и на движняк наш посмотришь. У тебя на завтра дела есть какие-нибудь?

У меня вообще неладно с планированием. Я как пионер: всегда готов вступить в партию, отдать салют Мальчишу и вломить пизды буржуинам. Да хоть сейчас!

Довольно оскалившись, Онже заводит машину. Улыбка и на моем лице становится шире и шире. Давно пора выплыть из этой депрессивной заводи. Я стану для Онже лодкой, а он будет мне парусом. Лишь бы задул спутник-ветер.

По вымазанной липким медовым светом ночной трассе мы летим прочь от московской кольцевой. Направление: запад. Невзирая на малочисленное движение и позднее время суток, Онже умудряется лихо подрезать соседние машины. Скорость сто сорок – сто шестьдесят, и законопослушные водители в испуге шарахаются от нашей бешеной волги. Онже водит автомобиль как гонщик из компьютерной игры: у него бесконечное число жизней, и потому терять их не страшно. В прошлом году он ездил на старой восьмерке с отвалившимся креплением двигателя, без водительских прав и документов на машину, почти всегда укуренный в коромысло, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. И так каждый день, отчего-то никогда не попадаясь гаишникам.

Растомленный накатившим блаженством от ганджа, помноженного на замаячившие в жизни ориентиры, я откровенно изливаю товарищу свои беды. Рассказываю про затянувшийся сплин и обнаруженную в душе пустоту, про неудавшийся переезд в Абхазию и про КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ то, что у меня положительно сдают нервы. Четко и по-деловому Онже раскладывает мои проблемы по полкам. Сходу диагностирует одни как требующие безотлагательного решения, другие как несущественные или несуществующие.

За окнами надувает щеки ледяной московский октябрь, но память рисует мне картину теплого южного вечера на берегу горной речушки, всего месяц назад. Игральные карты и гадалкин перст, указующий на пикового короля: «Не опускай руки и жди его появления. Скоро вся твоя жизнь повернется на сто восемьдесят градусов».

2. Онже

Теннисный корт пансионата «Поляны» застлан июньским солнцем. Работники президентской администрации играют в большой ельцинский спорт. Вууу-вууу, со скоростью пушечных ядер пролетают над сеткой мохнатые шарики ядовитых расцветок. По белым шортам и теннискам раздаются мокрые пятна честного административного пота.

– Знаешь, чего я хочу? Воспитать сына настоящим мужчиной. Передать ему все свои знания, научить всему, что мне известно. Чтобы он был как машина, готовая сломать любого, кто мешает ему в жизни пробиться!

Это вторая по счету фраза, услышанная мной от Онже сразу после знакомства. У него еще нет сына, ему самому четырнадцать, но Онже разбавляет выдумки фактами по принципу один к трем, отчего даже вымысел сходит за правду.

Онже рассказывает про хулиганское детство на улицах древнего города в далекой горной республике. Отец бросил их с матерью прежде чем сын пошел в школу. Карманные кражи, мелкие аферы, знакомство с наркотиками, – нам есть, чему поучиться друг у друга. Будто знакомы невообразимо давно, мы сразу открываемся нараспашку. Каким-то наитием чую: каждому из нас не хватает тех качеств, что легко обнаружить в другом.

Онже представляет меня своему приятелю из «Полян». Типичный сангвиник, Лелик травит бесконечные анекдоты, заряжает атмосферу вздорным весельем и отчего-то величает знакомца иначе, чем тот мне представился. Вскоре выясняется, что родственники называют моего нового друга одним именем, приятели другим, а в свидетельстве о рождении значится третье. «Она же Элла Кацнельбоген, она же Клавка-Помидориха, она же…», – уловив эхо из знаменитого кинофильма, нового товарища я окрещиваю по-своему: Онже.

Из коренных обитателей блатного пансионата в нашей троице только Лелик. Его папа-банкир живет с семьей в одном из коттеджей, арендуемых «Инкомбанком» для членов высшего руководства. Онже с матерью обитают в административной пристройке: получив статус беженцев, они временно поселились в «Полянах» по протекции номенклатурного работника, Онжиного дяди.

После маминого «ЗАБЕРИЕГОСДЕЛАЙЧТОНИБУДЬ» я окопался у Врайтера. Врайтер снимает в пансионате номер для себя и своей новой семьи, а в свободное от отдыха время обезжиривает крупный бизнес, делая разбогатевших колхозников депутатами Государственной Думы. Пока родитель проводит избирательные кампании, я проникаюсь атмосферой больших денег, шикарностей, красивостей и беспечностей Бабловки в компании новых друзей. Втроем мы бродим по дому отдыха и его окрестностям, по госдачам и пансионатам, в изобилии окопавшимся по обе стороны Рублево-Успенского шоссе. Делим сообща музыку, бабки, вещи и выпивку, к которой пристращаемся с отчаянной удалью.

За бухлом мы обычно спорим о жизни. Я механически повторяю за Врайтером священные мантры представителя middle: надо упираться, стараться, развиваться, и всего своими силами добиваться.

– Да хули «упираться», надо отрываться! – отмахивается мажор и сибарит Лелик.

– Да нет же, вы оба не правы. – Презрительно ухмыльнувшись, подключается Онже. – Не упираться надо и не отрываться. По жизни нужно подниматься. Конкретно переть в горочку, а если кто под ногами мешается – давить. Но только делать это следует вместе, иначе самих подавят, понимаешь?

Эта манера у Онже – заканчивать фразу вопросительным «понимаешь» – зарождалась в те годы, чтобы впоследствии произрасти в неукоснительную привычку.

Мы с Онже себя не обманываем: в Рублево-Успенском раю мы пассажиры случайные. Пройдет немного времени, какой-нибудь поворот судьбы, и мы вновь окажемся чужеземцами в этой стране Эльдорадо. Дальнейший путь по укатанной родительскими деньгами трассе предстоит разве что мажору-Лелику. Лелик же стремится к нам всей душой, доказывая себе самому, что он такой же простецкий пацан, как мы с Онже.

– Я вам охуенный фильм покажу, как только батя в загранку свалит! – Лелик подпрыгивает от нетерпения. Когда банкир отправляется в Лондон, мы втроем с комфортом располагаемся в папином коттедже. Пьем коктейли из папиного бара, курим «гостевые» некурящего папы сигары, жрем папин хавчик. И смотрим по видику «Однажды в Америке». Лелик фанатично требует тишины. Грозится поставить тречасовой фильм с начала, если мы вдруг что-то упустим.

***

– Первым делом надо скентоваться с местной братвой, чтобы просто начать работать, – прокладывая глубокую раннюю складку на лбу, вразумляет нас Онже. – А там, как движуха пойдет, можно начинать и свой кусок отламывать!

Кучерявые светлые с рыжиной волосы накоротко острижены. Массивный нос выдается над полными губами. Неопределенного цвета глаза с хищной желтинкой во взгляде осматриваются по сторонам, вызывая на беспроигрышные «гляделки» других посетителей бара в «Полянах». Славное лето давно закончилось, но по старой памяти мы встречаемся загородом: напиваемся и буяним на сроднившихся нам Рублево-Успенских угодьях.

Пересмотрев все части «Крестного отца», «Пулю», «Путь Карлито», мы понимаем, что заниматься рэкетом еще рановато: не тот возраст и не те силы. Значит, необходимо искать пути к наладке наркотрафика: подминать под себя районных барыг, перехватывать их источники снабжения, контролировать ход бизнеса и прикарманивать бабки.

– Нам хотя бы один пистолет нужен! – поддает в топку жару раздухарившийся Лелик. – Ножи – хуйня, от них страху нет!

Устроенный помощником в банке, Лелик получил возможность безнаказанно тырить для нас деньги у своего папаши. Имея беспрепятственный доступ в кабинет отца и подобрав правильную комбинацию сейфового замка, Лелик наткнулся на объемистую пачку «зеленых», припрятанную папой на элитных шлюх и другие представительские расходы. На украденные бабки мы гуляем в столичных барах, кутим в ресторанах и помаленьку прикупаем себе бандитскую экипировку.

***

Зима, белесая стынь за окном, лай ворон. В комнате зябко, но в жилах бесится кровь, разгоряченная обильной дозой спиртного. Опустошенные бутылки коньяка, портвейна, винища валяются на столе, на полу, на диване вперемешку со школьными учебниками. На моей кровати Лелик ебет в жопу свою одноклассницу. Пьяная в хлам, готовая трахаться с кем угодно и куда скажут, она успела заблевать мой красивый плед с задумчивым тигром и нахулиганить в подъезде. Соседи притихли. Они знают, что над головой – шалман.

Одно время здесь жил Врайтер с новой супругой. Будучи удачлив в вопросах недвижимости, он не теряет надежды вымутить арендуемую однушку в собственность. Чтобы хата не пустовала, в нее вселился сынуля, подрастающий алкоголик и вполне сформировавшийся распиздяй.

Несколько дней каникул мы не вылезаем из дома. Все что нужно для жизни, припасено загодя. Стол заставлен грязной посудой, клеенка измарана винными пятнами, в облаках повисшего на кухне кумара буйствуют пьяные дрозофилы. Магнитофон лязгает и громыхает «Металликой» и «Сепультурой», на смену металлистам приходит Цой: «Тот, кто в пятнадцать лет убежал из дома вряд ли поймет того, кто учился в спецшколе».

В отличие от убежавших из дома приятелей, меня с натяжкой можно причислить к бегунам из песни. Я учусь в языковой школе и никуда не бегаю. Разве что сную с места на место: вняв жалобам соседей, Врайтер отфутболит меня к дедушке через каких-нибудь пару недель.

«БАХ-БАХ-БАХ-БАХ», – чьи-то нетерпеливые кулаки грохочут по входной двери.

– Все, пиздец, мы пропали! – верещит Лелик, выглядывая в окно из-под занавески. Перед дверью подъезда журчат моторы двух автомашин с номерами серии «М-ОЦ». На таких ездит охрана – личная папина и всего «Инкомбанка». Все до единого, по словам Лелика, бывшие сотрудники спецподразделений.

– Это что у тебя тут? Наркотики? – крепкий увалень прислонился к стене ванной комнаты и многозначительно принюхивается к ведру с грязным бельем. Несколько человек бродят по квартире, заглядывают по углам, открывают шкафы и тумбочки. Леликов папа, в бронежилете на случай нечаянной пули от десятиклассника, засел в кухне.

В ведре нет ничего кроме моих грязных носков и трусов. Хотя, если кому нравится нюхать, чем не наркотик?

– Смотри, умник, – хмурится увалень, – в следующий раз мы у тебя там героин раскопаем.

Друзей растаскивают по домам. Оставшись один, я врубаю телик и дожидаюсь очередной серии «Горца». Я смотрю его каждый вечер. Дункану Маклауду похуй спецура, удостоверения и бронежилеты. Достал меч – голова с плеч. ШМЯК! Все просто.

***

Сквозь пьяный угар огни новостроек льются из окон снопами ярких и остро отточенных кинжальных лезвий. Улица пустынна, безлюдна, ночна и небезопасна для одиноких прохожих.

– Тебе в ебло шмальнуть или в кишки? – Онже зло цедит сквозь зубы. На свою голову докопавшиеся до малолеток взрослые парни мнутся, топчутся с ноги на ногу и нехотя вытаскивают лопатники из карманов. Онже помахивает «фигурой» перед носом у одного из растерянных молодцов. Я стою рядом, сжимая в ладони складной нож с лезвием-щучкой. Юридически подкованный Лелик советовал втыкать в ногу, чтобы самому не напороться на серьезную уголовку.

***

Предутренний час, тихая улочка, каменный ящик погрузившейся в сон восьмиэтажки. Призывно манит подъезд.

– Че, сука, денег хочешь? Пешком нам предлагаешь идти? Не видишь – малолетки сели, пропили все! Теперь сам гони бабки, осел ебаный!

У меня в руках точная копия итальянской «беретты», дуло ствола направлено в живот перепуганному мужику. Пистолет газовый, но водила об этом не знает. Онже со смехом успокаивает таксиста. Тот окаменел, боится сказать лишнее слово. Горемыку ждет дома семья, нас с Онже – вино и обсуждение планов на будущее.

Я только что поступил в институт. Лелик заканчивает последний класс школы. Онже навек забросил учебу еще пару лет тому как. Периодически мы листаем уголовный кодекс и со смехом подсчитываем: сколько нам причитается, если суммировать все. Причитается много. От этого мы испытываем нечто наподобие гордости.

***

– Ваши документы! – милицейский патруль тормозит нас на обочине улицы. Мы с Онже из-за чего-то рассорились и за руганью не заметили, как к нам со спины подкрался бело-голубой уазик. Ментов привлекла объемистая спортивная сумка Онже: тот снова свалил из дома, на этот раз навсегда.

Белые мокрые мошки беззвучно роятся в воздухе. Вступает в силу зима и опостылевший холод. За поясом у Онже пятизарядный револьвер с боевыми патронами. У меня на ремне, в пластиковом футляре, подарок Лелика: боевой морпеховский нож с четырнадцатисантиметровым лезвием.

Можно ли назвать это чудом? Обшмонав обоих с головы до ног, менты ни на что не натыкаются и отпускают нас восвояси. В шоке от стресса, в изумлении от чуда, мы решаем: нужно срочно зайти в церковь. Нас Бог уберег, не иначе. От чего-то непоправимого уберег, не иначе.

***

По телефонному звонку я срываюсь на место, где мы обычно встречаемся: «у стены».

– Онже менты приняли! – таращит на меня глаза Лелик. В его горле клокочут и застревают подробности.

Мы с Онже так и не сходили в церковь. Так и не сказали боженьке спасибо за чудодейственную отсрочку. Бомбя со случайным кентом несговорчивого водилу, Онже выстрелил тому в голову. Водила в реанимации, Онже на малолетке в областной тюрьме. Дозвонившись до следователя, я выясняю, что картинка тянет на «потолок» по тяжелой статье, и увидеть друга в ближайшие десять лет мне улыбнется навряд ли.

***

Лекции, экзамены, рок-концерты, гантели и штанги, двухпроцентный кефир и первая в жизни работа, романы в жанре саспенс и книги по дзен-буддизму, первый дневник. Многочисленное пустое слепляется в нечто цельное и осмысленное, а затяжная зима сам-на-сам беременеет Светлым Будущим.

В один из чудных апрельских деньков, когда солнышко стягивает с улиц запачканное слякотью одеяло, а на деревьях проклевываются первые почки, словно солнечный удар или вспышка молнии – на мгновение жизнь вдруг озаряется всеми красками. В течение невообразимо долгого мига я испытываю невыносимое счастье от внезапного осознания своей юности, перспектив и возможностей. Все-все-все в моей жизни будет как никогда замечательно, неповторимо и вовсе не как у всех прочих!

Я парю на волнах этого экстаза целую вечность: ровно семь дней. Ведь одновременно с почками на деревьях вспучились, разбухли и заколосились на правовом поле кадавры моих злодеяний.

***

– Часик в радость, братиша! Я уж думал, друг друга и не признаем! – Онже улыбается до ушей. Одетый кое-как, отвыкший от воли, безденежный, он выглядит молодцевато и жизнерадостно как в прежние времена. Только хитрый лагерный прищур коверкает впечатление, да прочифиренные зубы чернеют во рту безобразными кавернами.

За кружкой пива в ближайшем кафе мы вкратце делимся событиями прошедших лет. Заведение выбрано безошибочно: пыльная зелень портьер, щербатые кружки, мясные блюда третьего разогрева и равнодушная ко всему живому обслуга. Идеально для тех, чья молодость прошла мимо.

Пока я сидел под следствием, Онже «нагоняли на волю» под подписку о невыезде. Умудренный тюремным опытом, тот воплотил в жизнь подростковую нашу мечту, сколотив на районе приличную шайку под руководством авторитетного вора в законе. Вчерашние малолетки пробавлялись угоном машин, крышеванием коммерческих точек и мелким рэкетом. Наладив конопляной наркотрафик из одной солнечной республики в столицу, Онже поднял немалые бабки и даже умудрился отмыть их через собственное кафе.

На суде сорваться не удалось. Несмотря на деньги и связи, Онже впаяли приличный срок. Когда тот заехал в лагерь, на свободе все развалилось: шпану попринимали менты, бизнес умер, наркотраффик закончился.

Мажор Лелик ломанулся от Онже на пятой скорости, едва увидел того на свободе. Испуганный нашей участью, тот выбросил из головы хулиганские замашки, вернулся к нормальной жизни и стал слушаться папу. По примеру Лелика под крылышком у родителей спрятались от нас большинство прежних знакомцев.

– Ты как вообще думаешь жить, че сам себе прикидываешь? – интересуется Онже, вперяя в меня прозорливый взгляд опытного сидельца.

Я поднимаю глаза горе, стараясь придать им мечтательное выражение. Вместо солнечных бликов, однако, в них отражается свет люстры из поддельного хрусталя. Опасаясь, как бы мои слова не прозвучали столь же фальшиво, я говорю другу о беспрерывном поиске духовного Пробуждения. Я отказался от прошлого, примирился с настоящим, отучился загадывать наперед. Мошенничать, красть, грабить и угрожать я больше физически не могу. Что-то качественно переменилось, пока я находился в лагере, наблюдая за другими людьми и изучая кривые линии их загубленных судеб, занимаясь самообразованием и с каждым годом все глубже погружаясь в религию.

– Да вообще нахуй он нужен, этот криминал! – охотно соглашается Онже, мелко и часто кивая. – Сейчас еще можно бабки чистым путем заработать, нам бы только напрячься. Ну, разве что изредка закон нарушить придется!

***

На протяжении нескольких лет мы то сходимся вместе, то разбегаемся порознь, то неразлучны неделями, то не слышимся месяцами. Каждый раз перед возникновением Онже мне снятся большие жирные крысы. Раз за разом Онже всплывает передо мной как Летучий Голландец, чтобы небрежно бросить «нахуй криминал!» – и тут же влить в серую вену моей размеренной жизни адреналиновый впрыск уголовщины.

Как говорят «строгачи», после пяти лет тюрьмы у человека происходят необратимые изменения сознания. Он привыкает мыслить по-лагерному. И если зона – общество в миниатюре, то Онже и саму жизнь общества научился рассматривать как одну большую «черную» зону. Лагерь, в котором правит бал тот, кто хитрее, наглее, смелее, дерзче, сильнее. Теперь, уже со знанием дела, Онже стремится сожрать любого, кто глупо подставится и выгадать то, что плохо лежит. Где возможно – подводит, разводит и околпачивает, где можно – пудрит мозги и хитрит, где есть шанс – наезжает, пугает, давит силой и грубостью.

Пока я работаю торговым представителем, изо дня в день стаптывая ноги о твердокаменный наждак столичных проспектов и улиц, Онже быстро, последовательно, и почти что законно становится хозяином продуктового магазина, цементного завода и строительной компании, а затем с той же немыслимой скоростью их обанкрочивает. Онже алчно хватается за любую подвернувшуюся возможность для бизнеса, но все потуги впустую.

– Да не дают нормально делами заниматься, понимаешь! – ярится Онже. – Только-только запах денег почувствуешь, как тут же подкатывают, ксивы под нос суют, объясните да предъявите! Палки в колеса ставят и под себя загрести тему пытаются. Легче бросить все и послать, понимаешь?

Кто-то из социальных психологов подразделил людей на три группы: победителей, непобедителей и побежденных. Первые всегда добиваются поставленных целей и выигрывают вне зависимости от обстоятельств. Последние сдаются прежде, чем приступить к делу. Самая глупая и безнадежная категория в этой классификации – вторая. Имея все шансы решить поставленные жизнью задачи, непобедители сдаются через час после первых успехов или за минуту до окончательного триумфа. Поодиночке мы с Онже принадлежим к этой бессмысленной категории, но объединяясь, словно по волшебству становимся триумфаторами, бесконечно уверенными в собственных силах, способностях и возможностях.

– Братан, мы лямку только вдвоем потянем, понимаешь? – в неисчислимый раз Онже подбивает меня на сотрудничество. – Надо из говна выбираться, а то так вся жизнь вхолостую пройдет!

Иногда я почти готов поверить, что очередное объединение не потянет за собой душный шлейф «преступных деяний», как это прозывается на языке прокуроров и судей. Но даже когда криминальная атмосфера не создается Онже или его окружением намеренно, проблемы с уголовным законодательством приходят в нашу жизнь сами. Иной раз на нас нападут безмозглые гопники, а менты, забрав всех скопом, начнут шить нам с Онже хулиганку просто по факту того, что мы одержали верх в битве. В другой раз недавние компаньоны оказываются перевертышами, и устраивают нам разборки с бандиским участием. И каждую нашу встречу Онже выкладывает подробности о несвоевременной гибели кого-то из его прежних дружбанов и партнеров. Как само собой разумеющееся. Этот упал в яму и переломал все кости, того застрелили, третий и вовсе вышел за пивом и никто его с тех пор больше не видел.

В последний раз Онже нарисовался, когда я проклинал свою бестолковую жизнь за решение устроиться на работу в универсам эконом-класса. Грязь, зловоние, крысы на дебаркадере и в гондолах с товаром, ленивые грузчики и обозленные жизнью бедняки-покупатели, пятнадцатичасовые рабочие смены и перспектива обручиться с каторжным магазинным трудом на пожизненной должности заведующего, – от всего этого я непосильно устал.

– Выбирайся из этой западни, братка, – подмигивает Онже. – Есть одна тема! Я тут на Николиной горе грузовое такси замутил: заказов до ебеней, конкуренции ноль. Ну, почти ноль. Кое-кто мешает, конечно, но мы их конкретно задавим, понимаешь?

Электромагнитное поле, спаивающее нас в один мозг, включается сызнова. Как всегда в содружестве с Онже, круг моего общения резко меняется. На месте друзей и знакомых по институту и прежним работам, материализуются ранее судимые лица, общения с коими я старательно избегал все эти годы. Как опытный хамелеон я быстро подстраиваюсь, и спустя считанные дни демонстрирую окружению не только жаргонную речь и характерное поведение, но и способность воспринимать действительность сквозь призму готтентотской морали. Добро все то, что сулит благо для нас. Зло – все, что нам мешает.

День за днем мы пашем на благо своего предприятия. Уже вскорости приобретаем небольшой автопарк, а на одном из забытых богом заводов арендуем офис и ангары под стоянку и ремонтный цех.

Затем выясняется непредвиденное. Зная мое нежелание ввязываться в откровенную уголовщину, Онже утаивает от меня организованный параллельно с грузоперевозками наркотрафик. А заодно и свою личную программу по насильственному искоренению реальных и потенциальных конкурентов с поля экономической борьбы за выживание предприятия.

Вскоре во мне поселяется предчувствие чего-то неотвратимо убийственного. И, как это было много раз прежде, в воздухе, которым я дышу, разливается устойчивый запах говнища. В первые годы взаимодействия с Онже я никак не мог уяснить, откуда этот запах берется. Принюхиваясь тут и там в поисках навозной кучи или неприметного нужника, я списывал свои ощущения на ганджубас либо на издержки пасторальных Рублево-Успенских пейзажей. И лишь в этот раз стал догадываться, что едва уловимое фекальное амбре, сопровождающее все наши с Онже похождения и передвижения, не имеет ничего общего с физиологией: так пахнет сера.

– Братан, ну и что мне теперь делать прикажешь! – сердится Онже. – Вот нахуя были эти старания? Мы же вместе мутить тему начали, как мне теперь одному выкручиваться?

Проходя мимо, соседи бросают в нашу сторону опасливые короткие взоры, пытаясь исподтишка разглядеть, от кого разносится по двору ураганный мат, разбавленный уверенной феней. Мы сидим в машине возле моего подъезда, и я только что сообщил Онже, что полностью выхожу из замута. Доля криминала в бизнесе уже зашкаливает за все допустимые мною пределы, а ряд предзнаменований указывает на дурной исход всей задумки.

Последней каплей стал телефонный звонок от матери. Ночь за ночью ей мерещился странный сон, будто она ищет меня в Подмосковье, но не может найти. В ночь звонка ей явился финал сновидения: на пути матери предстал Онже в облике Дьявола. А затем она обнаружила и меня, бездыханное тело.

– Нам нельзя сдаваться, братан! – кипятится Онже. – Все твои чуйки – тупо эмоции. Ты же сам видишь, как мы в горку поперли! Стоит нам только взяться как следует, и мы вдвоем весь этот ебаный мир уделаем, понимаешь?

Онже отчасти прав. Едва мы с ним беремся за что-нибудь, и Фортуна делит с нами кров и стол. Благоприятно складываются любые, даже самые неоправданные обстоятельства. Но с той же неотвратимостью, раз за разом, скапливаются над нашими головами черные тучи – некая абстрактная пагуба, готовая вылиться в конкретные беды.

– Ну и как думаешь, откуда это говно берется? Что за силы нам мешают нормально делами заниматься? – уже спокойней, усталым голосом справляется Онже. Подавленный, он нервно курит одну за одной, глядя на равнодушные окна соседних домов.

Мы впервые подняли эту тему вслух. Уже невозможно деликатно замалчивать, нельзя ее избегать. Восполняя друг друга, мы с Онже увеличиваем свои силы и разумы многократно. Но вместе с ними множится в нас и нечто злое, зловещее. Я пытаюсь донести Онже мысль, что Карма с процентами платит по всем счетам. И, сея зависть, обман и насилие, мы по какой-то немыслимой невезухе пожинаем первые всходы еще до того, как взойдет основной урожай.

Онже намерен закрыть предприятие и выбыть прочь из столицы. Устал обламываться, терять, огорчаться, разочаровываться в себе и в других, рваться к победе и падать задолго до финиша. Словно Сизиф, он катит валун своей многострадальной мечты по кручам жизненных тягот, но срывается книзу, едва замаячит перед глазами покоряемый пик. Пройдет еще год, прежде чем Онже снова отважится сделать мне предложение подставить плечо под бремя этого груза.

3. Бабловка

Насмешливым языком змеится под колесами лента неправдоподобно гладкой шоссейной дороги. По обе стороны трассы выросли гряды каменных стен. Обувной подошвой их топчет рифленое тучами небо. Сами того не заметив, мы где-то пересекли незримую государственную границу и оказались в другой, сказочно благополучной стране, жители которой старательно прячутся друг от друга. Рублевка – единственное место в Подмосковье, где ни с одной точки земной поверхности нельзя увидеть линию горизонт: ее всегда скрывает чей-то забор.

Ограждения тянутся беспрерывно, перерастают одно в другое. Три метра вышиной, пять метров, семь метров, десять! Каменные, железные, гранитные, бетонные, из крепчайшего пластика, истыканные камерами слежения, затянутые колючей проволокой, сплошные и неприступные. Прячутся за оградой жилища: дворцы для хозяев, домики для прислуги, приземистые сараи рабов и кирпичные будки охраны. Мы с Онже проносимся по магистральному трубопроводу денежной канализации нашей страны. Финансовая жижа из всех естественных и сверхъестественных источников сбирается и направляется сюда силами профессиональных сантехников. Путевые ответвления уводят потоки денежных средств с Рублево-Успенского шоссе в резервуары закрытых дачных поселков.

Здесь нелегко увидеть машину отечественного производства. Лишь днем, да и то изредка, по проезжей части Рублевки скромно плетутся старые совдеповские рыдваны коренных местных жителей. Простые люди доживают свой век в обшарпанных многоэтажках, в ветхих бараках и древних избушках, жмущихся друг к другу по спичечным городкам окрестных районов. Зрелого возраста алкоголики и юные наркоманы, старики у которых жизнь позади и дети, у которых нет будущего, – все они обитают в тесных квартирках, ходят за продуктами в свои не изменившиеся с совковых времен сельпо, работают от зари и до смерти на своих неинтересных работах.

Всего в двух шагах от их обиталищ расселилась вся российская элита. Отгородилась от остальной России крепостями заборов, автоматическими воротами, предупредительными знаками и документальным свидетельством частной собственности. Депутаты, министры, судьи, прокуроры, адвокаты, банкиры, предприниматели, бандиты, продюсеры – все, кто положил жизнь на борьбу за желтый металл, зеленого цвета бумагу и черные нули на электронных счетах, селятся здесь. Для них выстроены специальные рестораны, где чашка эспрессо стоит от пятисот рублей и выше. Для них действуют специальные рынки, где банка сметаны продается за пятьдесят долларов, а при покупке двух мешков картошки покупателю вручается бутылка шампанского Cristal. Для тех, кто завален деньгами по горло, по ноздри, по маковку, кто не в состоянии проблеваться сожранным и неперевариваемым количеством рублей, долларов, евро – для них этот район и задуман. Здесь все высшего класса, лучшего порядка, самое качественное и самое дорогое. Государство в государстве. Бабловка.

– Отметим встречу? – подмигивает Онже, выруливая на автостоянку. Над паркингом нависает, сияя неоном, громадина торгового центра. Подобно огням верхней палубы на круизном лайнере, вставшем на дрейф посреди зыбкой черноты океана, сверкает в ночи вывеска: «НАШ УНИВЕРСАМ».

«Добро пожаловать!», – словно повстречали хороших знакомых, с порога нам умиляются охранники и менеджер зала. «Здравствуйте!», – расплываются в широкой улыбке лица консультантов. В ночной час кроме нас с Онже в магазине нет покупателей, но заботливые продавцы приветствуют нас в каждом отделе.

Торговые площади блистают фантастической чистотой. Матовая побелка стен в бархатном свечении ламп дневного света создает ощущение беспочвенной радости. Убранство торговых залов (язык не повернется назвать его скучным, пахнущим потом и машинной смазкой термином «оборудование») располагает к намерению покупать и тратить без счета. Коммерческое целомудрие излучают надраенная напольная плитка, аккуратные стеллажи, ровными армейскими рядками выложенные товары. Нам улыбаются этикетки, яркие ценники, красочные таблички отделов и даже бэджики на груди персонала. Сам персонал сияет опрятностью рабочей одежды и просветленными лицами: нам здесь рады.

Вся эта синтетическая стерильность и жизнерадостность по контрасту вызывает у меня постылые воспоминания об универсаме «Помойка», где я оттарабанил полтора года жизни. Перед глазами всплывают грязные прилавки, расшатанные металлические стеллажи, стертое линолеумное покрытие. Кислый душок от позавчерашнего оливье в салатном отделе и смрад умерших своей смертью кур из отдела кулинарии. Горы списания и просрочки, царящее повсюду зловоние, въевшаяся в рабочую спецовку грязь и пойманные на себе крысиные блохи.

Задроченные и злые, тамошние покупатели толпятся меж рядов дешевизны, ругаются друг с другом и с персоналом, придирчиво выбирают между тем что вкуснее, полезней, питательней – и тем, что дешевле на четыре рубля. Выкапывают из распродажных сеток копеечные носки и футболки из вредной для кожи синтетики, фуфлыжные китайские электрочайники и пластиковую посуду из непищевых полимеров. Сметают с полок бомж-пакеты с рисовой лапшой и крахмальное говнецо в стаканчиках, соевую тушенку от «Главпродукта» и дерюжную туалетную бумагу третьего цикла переработки. В это время жирные крысы курсируют по складским помещениям, а ватаги бомжей атакуют дебаркадер, грубо отталкивая друг друга в момент, когда товаровед скидывает им с разгрузочной платформы отрепья гнилой капусты, битые яйца, потраченные грызунами сыры и просроченные упаковки с бакалейным товаром.

В «НАШЕМ» все по-другому. Изумительный блеск отовсюду, кондиционированный воздух с добавлением ненавязчивых ароматов, а красивые упаковки уложены с толком, с чувством и со всею любовью, которую только можно купить за приличную по российским меркам зарплату. Ни грубой охраны, ни пьяных грузчиков, ни обозленных своей жалкой жизнью посетителей. Никаких признаков антисанитарии, гниения или порчи, словно доступ сюда закрыт даже пыли.

Пройдя к алкогольному отделу, мы с Онже не сговариваясь замираем подле высокого стеклянного шкафа и несколько минут созерцаем его недра в благоговейном молчании. Здесь хранится самое дорогое пойло, которое я когда-либо видел. Одна бутылка – сто пятьдесят тысяч рублей. Одна бутылка – триста тысяч рублей. Одна бутылка – четыреста тысяч. Одна бутылка – я протираю глаза. Это же сколько нужно зарабатывать, чтобы позволить себе пить по вечерам коньяк за полмиллиона?

– Работать на него ты всю жизнь заебешься, – констатирует Онже. – Чтобы двадцать косарей грина за пузырь ноль-семь выложить, бабки не зарабатывать нужно, а поднимать, понимаешь?

На самой нижней полке соседнего шкафа, в пяти сантиметрах от уровня пола мы находим пятизвездочный «Арарат» для бедных. Сунув пузырь подмышку, я любопытничаю ассортиментом. Перебираю бутылки, рассматриваю этикетки. Блестят, сверкают – пыльку сдули, начистили стеклышки. Веселый Гандж озорства ради толкает меня под руку. Одна бутылка падает и с тонким хрустальным звоном вдребезги разбивается о натертый кафель.

– Че, валим уже? – Онже сгибается пополам от смеха. Его, кажется, тоже неплохо взяло.

В «Помойке» охрана то и дело задерживала покупателей. Чаще всего за кражи, но иногда за отказ оплатить разбитый товар. Не знающие своих прав и привыкшие к произволу людей в форме, посетители позволяли бывшим ментам шмонать их карманы, добровольно отдавали свои паспорта в чужие руки, оплачивали поврежденные ненароком покупки.

В «НАШЕМ» все по-другому. Откуда-то из-за стеллажей материализуется в воздухе сухонькая уборщица и, мило нас поприветствовав, начинает наводить благолепие стерильной впитывающей тряпицей.

Пока Онже придирчиво выбирает курево с прикассовой стойки, я изучаю аппетитные внутренности ближайшего холодильника. Около каждой кассы стоит высокий холодильный шкаф, досыта обожравшийся черной икрой. Поллитровые банки, литровые, двухсотграммовые, совсем крохотные, и огромные – на несколько килограмм – черной икры.

– Типа конфискат! – подмигивает мне Онже. Кассирша, заглянув в наши нищебродские лица, поджимает губы.

Знаем этот конфискат. Делая один из телесюжетов для программы «Вчерась», я общался с представителями темного икорного бизнеса. Икру – красную, черную, паюсную, зернистую, какую угодно, – возят в столицу вагонами. Меньшую часть товара распространяют по обширной сети частных клиентов, а львиная доля уходит крупным заказчикам. Основные потребители продукта – казино, рестораны и буфет Государственной Думы.

– Закусив черной икрой, депутатам как-то веселей законы придумывать, понимаешь? – ухмыляется Онже.

Официальный промысел осетровых рыб в стране временно запрещен: браконьеры поставили индустрию на грань экологической катастрофы. Запрет повышает цены настолько, что обыватель едва ли способен хоть изредка полакомиться деликатесом. Зато те, кто не зарабатывает деньги, а поднимает, вполне могут позволить себе приятную мелочь: закусить осетровой икоркой коньячок за двадцать тысяч долларов.

– Да и мы можем, – со злостью откликается Онже. – Мы с тобой хуже что ли? Или рожей не вышли? Если мозги включим и пахать как следует начнем, еще не то сможем себе позволить!

«Спасибо за покупку! До свидания! Заходите еще!» – напевает нам вслед кассирша.

***

– Я тут кого только не встречал! – выруливая с парковки, Онже перечисляет мне известные всей стране имена актеров, политиков и шоуменов, которых он видел разгуливающих по «НАШЕМУ» с корзинками и тележками. – Тут контингент подбирается специфический. Мол, тут все наше, а там, за кольцом – ихнее, понимаешь?

С каждой новой фамилией мне делается все горчей и тоскливее. Ядовитой окисью вспенивается из нутра застарелый люмпенский рвотный позыв классовой нетерпимости и страстного желания взорвать к ебеням всю эту зажравшуюся элитную свору. Слишком жирно устроились!

– Разве ты сам не хотел бы устроиться так же? – педагогическим тоном осаживает меня Онже.

Вопрос не в том, хочу я этого или нет. Проблема в другом: я так не умею. Не знаю, как это делается. И до сих пор не уверен, стоит ли этому выучиться.

Некогда мне подсунули писанину одного американского дельца японского происхождения, и по ее прочтении я чувствовал себя так, будто меня обкормили червями. Роберт Кийосаки описывает отношение к деньгам по двустороннему принципу: с одной стороны их всегда не хватает, а с обратной их вечный избыток. Пока ты воспринимаешь деньги с ущербной позиции – неважно, каковы суммы твоих расходов и накоплений. Потребности твои множатся и растут соответственно заработку, всегда чуть-чуть его обгоняя. Тебе все время не достает денег на самое в данный момент необходимое, и следовательно – ты по-прежнему беден. С обратной стороны денег так много, что их необходимо постоянно во что-то инвестировать, хотя бы затем, чтобы оправдать их бессовестное количество. В этом случае не ты пашешь за деньги, но сами деньги принимаются работать на твое процветание, обогащая тебя с каждым днем, месяцем, годом. Отсюда Кийосаки выводит один из фундаментальных экономических принципов своей теории: «Богатые делаются еще богаче, а бедные неуклонно беднеют».

– Правильно мужик рассудил! – одобрительно крякает Онже. – Жизнь не равна, и с этим нужно считаться, понимаешь? Не мириться, братан, а просто взять на ум, что неравенство есть, и что оно справедливо как силы природы. Сильные выживают и укрепляются, а слабые хиреют и вымирают. Если наверх не стремиться, рано или поздно опустишься ниже плинтуса, и никто руку помощи тебе не протянет. Не мы такие, жизнь такая!

Жизнь такая, какой мы делаем ее сами, возражаю я Онже. Сначала Роберты Кийосаки определяют бытие масс сообразно своим представлениям, а уж потом массовое сознание отражает, как в кривом зеркале, неприглядное общественное бытие. Вместо золотой середины – жутковатый золоченый Телец, которому поклоняются все без исключения, по какую бы сторону денег не находились. Просто одни вынуждены быть покорными рабами этого идолища, а другие его ревностными жрецами.

– Ну, как бы с одной стороны ты прав, – соглашается Онже, – одним подфартило наверху родиться, а другие всю жизнь на дне копошатся. Но тут уж как выпадет: орел или решка, понимаешь? А с другой стороны, сколько людей из грязи наверх подымались! Особенно когда в государстве перемены мутятся. Помнишь, как в девяностые капиталы сколачивались? Мы-то с тобой опоздали на эту волну, каких-то пары-тройки годков не хватило. Но шансы все равно есть! Просто и нам надо искать такую возможность: как оказаться там, по «ту» сторону денег, понимаешь?

Мне посчастливилось в свое время пообщаться с парой миллионеров. Что более важно, я их успел увидеть до того как. В течение нескольких лет эти люди сказочно разбогатели: фактически из ничего сделали себе колоссальные состояния, обзавелись банковскими группами, холдингами, заводами, торговыми центрами, поднялись из серых низов в поднебесные выси финансовых небоскребов. Долгое время мне не давал покоя вопрос, как им это удалось. Дельцы – да. Хваткие – да. Не дураки – да. Притом что с образованием уровня средней школы. Но таких людей, не дураков и с амбициями, до ебаной жопы. Почему же тогда столь немногим удается выскочить из-под гнета классовых ограничений и шагнуть в правильный социальный лифт, возносящий своих пассажиров на «ту» сторону денежных знаков?

– Да нет здесь никаких тайн, братишка, – улыбается Онже. – Просто не всем дано поднимать бабки. Это все фуфел – то, что ты здесь по обочинам наблюдаешь. Вот я тебя завтра в один поселочек свожу, – Онже кивает на пропуск, приклеенный к лобовику, – там все куда махровей устроено. Ну а самые мохнатые так забурились, что ты и близко к ним не подступишься. Вон, глянь!

Справа от нас высится исполинских размеров забор, сложенный из щитов какого-то турбокосмического рода пластмасс. Все, что за ним виднеется, это верхушки мачтовых сосен. Ограда тянется сотни метров, прежде чем на повороте дороги прерваться каменными вратами, выложенными крепостной аркой. К арке пристроено здание охраны, вдоль шлагбаума прохаживается часовой.

– Это только первый пункт контроля, внешний, – поясняет Онже. – Дальше еще один, посерьезней, с досмотром транспорта и проверкой документов. А внутри поселка постоянно отряд ОМОНа дежурит. У них тут круглосуточный пост: им государство за это деньги башляет, да еще те, кто живут здесь, приплачивают. Таких людей ты в открытую не увидишь, они вообще по магазинам не ходят. Зато одним телефонным звонком лимон за лимоном себе на счета кидают. И мы бы так могли, понимаешь? Надо только включать мозги – и работать, работать, работать!

Онже с остервенением колотит ладонью по рулевому колесу. «Включать мозги» – одно из его излюбленных выражений. Всю жизнь, из года в год Онже выводит мозги на новые мощности, включает и включает, добавляет току и добавляет. Он уже как машина, каток, готовый проехаться по всем одушевленным и неживым препятствиям, столько лет отгораживающим его от момента триумфа, экстатического мига, когда весь мир, наконец, падет у его ног.

– Я когда по юности здесь развернулся, мне с одним типом выдалось пообщаться, – рассказывает Онже. – Молодой делец, грамотный, очень серьезным людям вел бизнес. Так вот он мне и объяснил тогда: в сутках двадцать четыре часа, и надо восемь из них посвятить сну, а шестнадцать работе. И тогда у тебя МОЖЕТ БЫТЬ что-нибудь и получится, понимаешь?

Возможно, Онже прав, и все что нам мешает сколотить состояние, так это лень и боязнь взяться за дело, которое потребует всецелого напряжения внутренней энергии. Если проблема только в этом, тогда нет никакой помехи. Не умеем – значит, не поздно научиться. Главное – хотеть. Как гласит какой-то древний рекламный слоган, хирургически врубцевавшийся в память, «Из ста процентов выигравших сто процентов сделали попытку сыграть».

– Хочешь, я скажу, в чем твоя проблема? – деликатно прокашлявшись, Онже бормочет сквозь насмешливую полуулыбку. – Живешь ты бесцельно, ни к чему не стремишься. Пока в твоей жизни реальная цель не появится, ты так и будешь на депресняках сидеть, тоскуя по ушедшему поезду. Ты в лагере разве часто на депрессухе торчал?

В лагере некогда предаваться унынию. Все что там ни происходит, что ни случается, – служит как бы промежуточным этапом между жизнью «до» и «после». Вся жизнь подчинена единственной цели: выйти на волю. На фоне тюремных стен внешний мир представляется полным неисчерпаемых возможностей. Кажется, стоит освободиться – и все ограничения тут же развеются будто морок. На фоне этой мечты ты относишься ко всем невзгодам как к походному рюкзаку, сбросить который сумеешь, едва добравшись до дома.

Тем грустнее и жестче разочарование, ждущее человека по выходу из тюрьмы. Словно аквариумная рыбка, выброшенная в море, бывший заключенный вдруг отчетливо сознает, что воля, с надеждой на которую он жил столько времени – всего лишь свобода в пространстве. Нигде не найдется клея, чтобы соединить вместе осколки разбитой некогда жизни, либо инструментов, чтобы склепать себе новую. На воле вдруг выясняется, что у тебя нет ни образования, ни опыта, ни профессии. Что все, на что ты можешь рассчитывать – это черная низкооплачиваемая работа. Что социализацией твоей жизни не озаботится ни государство, ни общество, ни даже старые друзья и знакомые, отшатывающиеся от тебя в испуге, будто от зачумленного. Тебя готовы принять только родители, а также приятели из бывших сидельцев – такие же безнадежные.

С жадностью глядя на жизнь, которая минует тебя в каждой проходящей мимо красавице, в каждом заносчивом и благополучном мажоре, – все, что ты можешь, так это завидовать, заглядываться и ненавидеть. Объединившись с теми, кого знал по зоне, ты рано или поздно покатишься единственной оставшейся для тебя тропкой, бросив обретенную волю под ноги правоохранительным органам, так и ждущим шанса, чтобы вновь ее растоптать. Либо год за годом, месяц за месяцем будешь барахтаться в топи жизненных тягот, пытаясь выбраться, выскочить, выплыть из-под гнета роковых обстоятельств. И каждый день размышляя над тем, каким бы ходом текла твоя жизнь, не сверни ты с ровной дороги в самом начале. С ужасом и отвращением ты с каждым годом сознаешь все отчетливей, что тюрьма не прекратилась и здесь. Лишь из камеры в камеру, этап за этапом, из централа в централ ты снуешь по прожаркам и сборкам одной Большой Транзитной Тюрьмы, из которой нельзя убежать и нет надежды освободиться досрочно.

– В побег отсюда никак невозможно, братан! – назидательным тоном внушает Онже. – Там ведь тоже хватает архангелов, понимаешь? Поймают – и обратно на кичу, только уже на строгий режим и с красной полосой в личном деле. И будешь с шести до полуночи каждые два часа отмечаться на вахте, флажки напротив фамилии переставлять. А освободиться раньше срока – это ты зря не мечтай. Для этого на путь исправления надо встать, а ты же, братан, не святой, я правильно говорю? Там, наверху, такие порядки, что каждый должен свой срок отмотать от звонка до звонка. Ну, на крайняк амнистия выйдет или по актировке уйдешь. А лучше всего вообще не загоняйся об этом. Просто выбери себе цель, как ЗДЕСЬ выжить, и все напряги сами собой рассосутся, понимаешь?

Три мечты, три желания, три горных пика светили мне все прошедшие годы, но так и остались на недосягаемой высоте. Счастливая любовь не складывается – и, вероятно, не сложится, покуда я вязну в трясине финансовой скудости и душевной хандры. Для серьезного творчества мне не хватает усидчивости и внутреннего порыва. А на поиски духовного Пробуждения я некогда забил крепкий болт. Это не про таких отщепенцев как я, метающихся из крайности в крайность и не умеющих двигаться по ровной стезе. Так может хватит рыться в себе, в поисках несуществующих кладов? Легенды про спрятанное в сердце сокровище могут и лгать.

– Вот! Вот! Вот! Вот! Надо включать мозги – и работать, работать, работать! – снова заводится Онже, будто выжимая невидимую педаль газа. Все что ему осталось, это переключить скорость и отпустить сцепление, чтобы живым болидом промчаться по гоночным магистралям российской рыночной экономики. Он может, он хочет этого, он прирожденный шумахер. Но ему нужен штурман, и поэтому я сижу здесь, путаясь в картах и не в силах решиться на участие в гонке.

Из кабины летающей сковородки волжского автозавода мы с Онже засматриваемся на гряды выстроившихся вокруг резиденций. Они будто сошли с обложки гламурных журналов или из фильмов про людей, воплотивших в жизнь самую практичную и приземленную американскую грезу. IF YOU’RE SO SMART – SHOW ME YOUR MONEY! – подмигивают нам видеокамеры наблюдения, кукарекают с крыш особняков декоративные флюгерки-петушки, шелестят по-английски газоны с анемичной ненатурального цвета травой.

Маячками святого Эльма огни красивой обеспеченной жизни ориентируют наш с Онже дальнейший маршрут. Мы летим в другую, параллельную реальность, обитатели которой живут вдали от неприглядной землянской действительности, отделенной от них загадочной лентой Мебиуса-Кийосаки и непреодолимым пространственно-временным континуумом кирпичных заборов. Что нас ждет в этой параллельной реальности, пока сложно представить. Но природная интуиция шепчет мне в ухо: вас ждут УМОПОМРАЧИТЕЛЬНЫЕ открытия.

Зеленая магистральная туба шоссе сменяется розовато-красной трубкой проезда, а та вскоре плавно перетекает в изгибающуюся кофру проулка. Мы, наконец, останавливаемся подле узорчатых лаковых ворот, воткнутых посреди резной деревянной ограды.

На моей памяти Онже всегда селился в самых захудалых дырах, какие только можно снять на Бабловке за пятьсот-шестьсот баксов в месяц. Преимущественно, дачи обедневших деятелей советской науки либо домики ветеранов Афгана. Заброшенные хозяевами лачуги, на которые тошно смотреть в блеске окружающего великолепия. Но ЭТО???

– Да нет, ты че! – смущается Онже, глянув вслед за мной на домину, гордо вздыбленную над высоким забором. – Этот дом хозяйка за пять штукарей грина в месяц сдает. А сама живет вместе с нами вооон в той халупе. Мы на первом этаже, она на втором. Жадная как завхоз в козлином отряде: копейки лишней не упустит. Только денег поднимет, сразу новую хату на районе отстраивает под сдачу, понимаешь? Сама в говне жить готова, только бы к сокровищам своим не притронуться!

Пока мы загоняем машину за ворота и продираемся в темноте по участку, Онже сетует на хозяйку. Та неделями не вывозит канализацию, чтобы за вывоз платили одуревшие от вони жильцы, требует дополнительных плат за парковку машины на ее участке, пользование посудой и холодильником, а дома разводит такой свинарник, что при всем внешнем лоске жить приходится в изрядно гнусных условиях.

Время к утру. Накатывает усталость, и мы откладываем все разговоры назавтра. Стараясь не потревожить спящую онжину супругу, мы проникаем в жилую комнату, где Онже наощупь разбирает мне куцее прокрустово кресло, на создание которого (судя по его длине в разложенном виде), советских мебельщиков вдохновляли гравюры на тему средневековых дознаний. На этом пыточном инструменте мне придется провести еще не одну душную ночь, прежде чем я надолго потеряю сон и желание спать.

4. Пристанище

Здешняя кухня напоминает мне мою комнату в периоды затяжных осенних депрессий. На полках бардак и срач, мойка забита грязной посудой, на сломанном пластмассовом крючке висит черное от грязи зеленое полотенце. Ко всему прочему в доме едва уловимо разит выгребной ямой.

Стараясь ничего не касаться пальцами, я разгребаю завалы на полке тыльной стороной ладони в надежде отыскать банку с кофе. Забодяжив стакан растворимой бурды, сую в зубы сигарету и выбираюсь на крыльцо – для того чтобы с размаху опизденеть от увиденного. Передо мной расстилается сельская Украина в масштабе примерно один к миллиону. Слева колосится соломенной крышей беленая мазанка с ажурными окошками-кругляшками. Напротив нее выстроен скотник в том же народном стиле. В скотнике бродят цесарки и куры, а матерый длиннобородый козел глубокомысленно ссыт себе на морду, свесив рогастую голову меж передних конечностей. По правую руку, за фальшивым колодцем из тесаного камня, тянется деревенская изгородь с обильно нанизанными на прутья чугунками, котелками и плошками. Обернувшись на домик, я вижу добротную хату, украшенную национальным орнаментом и увешанную предметами древнего хохлятского обихода. По логике вещей ко мне сейчас должна подойти официантка Олеся, но нет. Вместо Олеси мимо крыльца прошмыгивают два таджика, одетые в резиновые сапоги и драные ватники. Скорчив по умильной гримасе, раскосые и чумазые лица подобострастно меня приветствуют.

– По ходу, местные обожранцы сами себе могилу копают, – гудит в ухо выросший из-за спины мефистофелем Онже. – Представь, если кто-нибудь этих чуреков на них однажды натравит? Их здесь уже целая армия! Только они по норам сидят и снаружи редко показываются.

Таджики, каста рублево-успенских рабов, занимаются всем. Строят дома, возделывают сады, стелют газоны, вскапывают огороды, таскают тяжести, откачивают канализацию, выносят мусор, выгуливают собак, присматривают за хозяйством, бегают по мелким поручениям и еще многое-многое еще.

Вслед за Онже из дома возникает неопрятная женщина затруднительного возраста. Спутанные сальные волосы обрамляют восковое лицо украинской миллионерши. Общее впечатление довершают замусоленный домашний халат, несвежее полотенце на костлявом плече и рваные тапки.

– Леша, ты канализацию смотрел? – вопрошает хозяйка. Домашний раб по имени Лутфулло отзывается на кличку и семенит к дачной клоаке. Порыв воздуха доносит оттуда негигиенический аромат, удивительным образом резонирующий со сладким пением «поющего ветра», подвешенного к воротам участка.

– Это я из Нидерландов привезла, – хвастается Галина Альбертовна. – Долго выбирала, и вот этот, наконец, выбрала. Представьте: как только повесила, тотчас плохие люди начали стороной мой двор обходить. А то раньше такие арендаторы попадались – ужас! То бандиты, то еще какая мафия: приедут, и ну давай со всех сторон укрепляться, чуть не вышки с пулеметами строить!

– Ну, теперь-то рядом с вами приличные люди живут, порядочные? – покашливая в кулачок, дабы не расхохотаться в лицо хозяйке, приторно справляется Онже.

– Да, теперь проблем никаких, теперь все нормально, – женщина улыбается, мистически поглядывая в мою сторону. – Дело в том, что эти звуки порождают вибрации на уровне тонкого мира, а на астральном плане злые духи не переносят подобных вибраций…

– Да все понятно с вибраторами, – вклинивается Онже, демонстративно постукивая по наручным часам. – Вы нас извините Галина Альбертновна, нам на движуху выпасть пора!

***

Мутное бельмо осеннего солнца глядит на нас сквозь дряблые веки старчески седых облаков. Тенистую улочку с обеих сторон укрывает от ветра частокол синих разлапых сосен. Повинуясь указателю «Автосервис «Николина Гора» – 50 метров», мы сворачиваем налево и въезжаем в тупик, упершийся, как водится, в чьи-то милитаристского вида стальные ворота. Напротив приземистого одноэтажного здания, растянувшегося вдоль тупичка, высится невзрачный забор. За прогнившими досками виден неухоженный садовый участок и типовая советская дача.

– Там дуремар наш обитает со своей старой клячей. А вот тут мы расположились! – Онже выруливает к главному входу, жестом предлагая мне осмотреться.

Строение оказывается рядом гаражных боксов и мастерских. Узкий проем между зданием сервиса и дуремарским забором заполонило автомобильное кладбище. Громоздятся развалины лупоглазых мотоциклеток, каркасы автомобилей тридцатых годов и один похожий на колхозный сарай грузовик довоенных времен, прикорнувший вечным сном на подпорках из кирпичей.

– А что делать, братан, выкинуть мы их не можем: не наши, понимаешь? – негодует Онже. – Их в чувство приводить – дороже встанет, чем потом кому-нибудь сбагрить!

Синеватые лампы дневного света иллюминируют сумрак моторного цеха. На нас оборачиваются пасмурные лица, заляпанные машинным маслом.

– Опять менты с утреца приезжали! – вместо приветствия ухмыляется главный мастер.

– Чего хотели?

– Кого-нибудь из начальства видеть, тебя или Семыча. Я сказал: хрен их знает, куда запропастились. Семыч уехал, а этот другой, говорю, здесь вообще не работает.

– Правильно! – кивает Онже. – Кто приезжал?

– Да все те же опера, что и раньше.

Вполуха прислушиваясь к разговору, я прохожусь по цехам и изучаю потенциальное рабочее место. Автосервис создает впечатление запущенности. На стенах и воротах размещены стенды, оформленные в лучших традициях советских учреждений: пестрят изображениями автомобильных кишок и диковатыми комиксами на предмет техники безопасности. Хозяйских рыдванов в гараже больше, чем автомобилей клиентов. В соседнем боксе стоит полый каркас наглухо убитой «восьмерки»: в прошлом году Онже выжал из нее все автомобильные соки. В главном цеху посверкивает отовсюду пахнущий смазкой инструмент, покрытые слоем масла детали и аппараты неведомого мне назначения.

Впрочем, мастерам все знакомо и родно. Словно хирург и его ассистенты, они оперируют арсеналом замысловатых орудий, ковыряясь в развороченном чреве очередного механического пациента. Целители то и дело перебрасываются таинственными словами и условными знаками, подобно членам оккультной ложи, в которую неофитов принимают лишь после долгих многоуровневых проверок на профпригодность.

Я пробираюсь в камору, примостившуюся впритык к моторному цеху. Продавленный диван, заваленный мелким инструментом шкаф, на стенных полках теснятся инструкции и технические пособия по автоделу. Стол завален ворохом бумаг, пепельницами из обрезанных пивных жестянок и преющими в целлофане пищевыми продуктами. Кассовый аппарат задушен собственным шнуром и похоронен под промасленной мешковиной. Пару минут я с любопытством рассматриваю прикнопленную к стене ветхую фотографию: человек в кожаном автомобильном шлеме на фоне допотопного автозавра.

– Это дед нашего дуремара, он автолюбитель чуть не с пятнадцатого века, – зайдя в помещение, комментирует Онже. – Как думаешь, можно эту фишку в рекламных целях использовать? Мол, старые тачки собираем, новые крадем и пихаем?

Онже, как ему свойственно, технично уводит тему в нужном ему направлении. Между тем как меня сейчас больше заботит другое: я снова слышу о каких-то проблемах с милицией.

– Да не нравится этим гандонам, что мы делом тут занялись! – Онже злеет, вмиг стирая с лица выражение северокорейского оптимизма. – У них свой автосервис на районе, понимаешь? Мы им теперь как гемор на жопе, вот они нас и пытаются выдавить. Наезды вообще без повода устраивают. Бумаги более-менее в порядке: предприятие, аренда, все на Семыча оформлено. Я здесь вообще не фигурирую. Числюсь чернорабочим на подхвате, и все мастера наши в курсе: если мусора приезжают, интересуются – те им отвечают, что я вчера уволился, понимаешь?

По словам Онже, менты устраивают регулярные шмоны и гнобят приезжих мастеров за просроченную регистрацию по месту жительства. Уже распугали половину клиентов и укрепили старика-собственника в намерении вытолкать арендаторов в шею. Онже поспешно заверяет, что эти проблемы не заслуживают беспокойства: Семыч грозится уладить их через родственников, а кроме того, не раз упомянутый пацанчик-юрист обещал чем-то помочь.

– Он на каких-то нереально крупных людей работает, они такие заморочки могут решить с полпинка. Но насчет этой темы пока что конкретно не разговаривали: парень в запарах, даже с документацией помочь нам не может. Но только, говорит, НАДО, чтобы кто-то конкретно этим вопросом занимался, понимаешь?

Вслед за Онже в каморку норовит протиснуться семейная пара. У грузного усача из нагрудного кармана пиджака выглядывают две стодолларовые купюры, будто их кто сунул ему на чай. Как объяснил мне впоследствии Онже, у нуворишей, едва пересевших с тракторов на джипы, подобная мулька заменяет эстетические архаизмы типа носового платка или гвоздики в петлице. Пока парочка требует с Онже дополнительных скидок, а тот пытается их выдворить восвояси, я просиживаю диван, уставившись в черно-белое лицо вральника.

– Ну, как тебе в целом тут? – интересуется Онже, избавившись от приставучих клиентов. Я пожимаю плечами: для Рублевки – плоховато. Из рук вон.

– Так другие не лучше! На Рублевке до сих пор ни одного техцентра не существует, ни магазина автозапчастей, понимаешь? Машины продаются, а ремонтировать негде. Нам клиенты через одного жалуются, что им в хуево-кукуево ездить приходится то за техосмотром, то запчасти прикупить. А машины какие заезжают – обратил внимание? Ремонт скоро сделаем, потихоньку малярку наладим, шиномонтаж, аэрографию со следующего месяца делать начнем – и кусок хлеба с маслом нам обеспечен! Нам бы только с учетом порядок навести: составить документацию, забить все данные в компьютер – есть же для этого программы специальные?

Вокруг нас понемногу скапливаются мастера. Делая вид, будто не прислушиваются к разговору, кипятят себе чай, мажут плавленым сыром горбушки и с интересом пялятся в выключенный телевизор. Сделав умное лицо, я сижу с видом приглашенного специалиста и деловито киваю на онжины реплики. В какой-то момент на собравшихся падает квадратная тень: живой стенкой замуровывает дверной проем кряжистая фигура Семыча. Окинув помещение мерзлым колючим взглядом, он хмурится:

– Ну и хули вы тут расселись, ебать-колотить? Заняться нечем? Сколько эта бэха еще висеть будет? Почему лексус до сих пор снаружи стоит?

– Перекурить нельзя? – огрызаются мастера, невесело возвращаясь к работе.

Семыч постоянно бубнит, и через каждое слово «ебать-колотить». Мат его, однако, не портит: он как-то вяжется с его невысокой коренастой фигурой. Этакий шкафчик из плотных сортов древесины, низкий лоб, куркульи румяные щеки, Семыч натура основательная как слоеный пирог.

С чувством исполненного долга директор занимает свободное место рядом с нами. Все втроем мы с максимальным комфортом распластываемся на диване, вытягиваем ноги и сыто закуриваем.

– С этими фраерами надо договора замутить жесткие, чтобы не расслаблялись, понимаешь? – наклонившись к моему уху, вполголоса нудит Онже. – Я вообще как думаю сделать: когда все формальности устаканим и по инстанциям проедем – тебя сюда посадить, чтоб ты за этими пепсами косяка давить мог. И сразу тебе, братан, говорю: на равных с ними общаться не вздумай! За пределами автосервиса мы и налить им можем, и раскурить их не в падлу, а вот на работе их субординировать надо в хвост и в гриву с утра до вечера, понимаешь?

Позевывая от холода и хронической тягучей бессонницы, я закидываю руки за голову и с удовольствием релаксирую. Здесь я вне досягаемости для обрыдлого шума, гама и суеты большого нелюбимого города и для проклятых банковских кредиторов, целенаправленно и систематически сводящих меня с ума по домашнему телефону. Здесь никто не будет компостировать мне мозг, гонять почем зря или нагружать массой бредовых заданий. Теперь я буду просиживать за компьютером целыми днями, делая в свободное время наброски для задуманной некогда сатирической антиутопии с рабочим названием «Улей».

– Поедем-ка, по району прокатимся, – хлопает меня по плечу Онже. – Надо тебе акклиматизацию на местности провести!

***

Повизгивая покрышками, Онже разгоняется по второстепенной дороге, радуя возможностью поглазеть на основательно подзабытые рублевские территории. За выцветшими морями лугов открываются взору архипелаги коттеджных поселков, островки домов отдыха и скалистые рифы госдач. Проезжая мимо обширных поместий, Онже с гордостью профессионального гида просвещает меня по поводу их обитателей. Здесь живет академик такой-то, там видный политический деятель, а тут криминальный авторитет с Алтая.

– А теперь представь, братиша, что мы здесь однажды поселимся! С одной стороны губернатор края, с другой судья, с третьей блатной. Разве плохо по воскресеньям в личной баньке с такими соседями попариться? Судью подпоить, под губернатора хорошую девочку подложить, авторитета ганджем путевым раскумарить!

Ни дать ни взять, Тридевятое Царство. На взгорках окопались крепости феодальных замков рублево-успенской аристократии. Под уклон холмиков кучкуются особняки поскромнее: всяко-разно купцы, опричники, жрецы культа. На равнине селятся в стандартных однояйцовых коттеджах в меру разбогатевшие граждане полиса, манагеры по развитию и директора по девелопменту.

Онже указывает на массивные двустворчатые врата, коими замыкается барская усадьба титулованной государевой болонки. Семейство этих пустобрехов живет на Рублевке с незапамятных времен, передавая по наследству от отца к сыну высокое общественное положение, всенародную любовь и золотую миску с серебряной конурой. Вся страна восхищается Мигалковыми за два их главных отличительных свойства: способность ярко проявить себя в сфере искусств и за собачью преданность действующей государственной власти. Если в России правит православный царь-батюшка, дед-Мигалков служит государю верой и правдой. Если к власти приходят богоборцы-большевики, Мигалков-папа воспевает в гимнах тоталитарный режим и губителя миллионов жизней. Если наступает полная демократия, и олигархи со спецслужбами сажают на трон какого-нибудь карликового доберман-пинкертона, Мигалков-сынуля признается в беззаветной любви к новому «национальному лидеру». А в это время папаня в третий раз за свою долгую подхалимскую жизнь переправляет государственный гимн в соответствии с новыми веяниями.

Не важно, кто правит страной: монархисты, коммунисты, фашисты, онанисты, дебилы, преступники. Да даже если к власти вдруг придет мой друг Онже, Мигалковы будут первыми, кто выстроится в очередь у его кабинета с высунутыми языками в поисках свежей политической жопы. Ну и, конечно, с новым вариантом старой песни о главном: «По веее-чным завеее-там товааа-рища Он-же».

Мы останавливаемся перед автоматическими воротами, с которых кричит на нас грозная надпись капслоком: «СТОП! ПРЕДЪЯВИ ПРОПУСК!» Из кирпичного строения, обвешанного телекамерами как репей колючками, выходит рослый охранник. С недоверием покосившись на нашу «волгу» и придирчиво глянув на бумагу с допуском, он нажимает кнопку дистанционного пульта.

– Вот сюда, родной, никто посторонний близко не подкатит. Местной охране по барабану, какая у тебя машина и кем ты себя назовешь. Есть пропуск – проезжаешь, нет – тусуешься. А будешь буровить, силой прорываться, так тебя пропустят, но на обратном пути отряд СОБРа накроет. Я эту тачку у одного типа купил, который кой-кому из местных по работе помогает в некоторых щекотливых вопросах, понимаешь? Он мне пропуск по наследству подогнал, а так мы бы вообще хрен сюда сунулись! Чурбанов – и тех как скот в кузовах перевозят, и выйти они из поселка уже не могут, пока их хозяева тем же макаром назад их не вывезут.

Разведочным катером в чужой акватории наша волга пробирается по фарватеру главной улочки поселения. Словно перископы подводных лодок или глаза кальмаров-мутантов, камеры слежения – микроскопические и огромные, спрятанные и напоказ – неприветливо поглядывают на нас из-за каждой изгороди.

– Здесь на одни заборчики минимум по поллимона баксов уходит! – заявляет Онже с пафосом жителя провинциального культурного центра, нахваливающего достопримечательности любимого города.

Я не нахожусь что ответить. То, что я вижу за этими заборами, повергает меня в шок, затем в трепет, наконец – в религиозное преклонение. Я слышу свой голос со стороны (я ору!) – а ведь те, кто остался в «той» жизни, даже не видят! Живя в своих многоквартирных гробах, пользуясь грязными скотовозами, вкалывая в своих затхлых конторах – они даже не знают! Не-по-доз-ре-ва-ют-что-мож-но-жить: ТАК!

– То, что ты видишь – не предел, – с варяжской суровостью заключает Онже. – Можно стремиться и к большему. Нет, нужно! Но пока что нам хватит и того, чтобы постараться попасть сюда. Нужно злить себя, понимаешь? Когда мы разозлимся, то из кожи вон полезем, чтобы себя сделать. Не бабки сделать, это не главное, но себя самих, понимаешь?

Выехав за пределы поселка, Онже прячет машину в одном из закоулков под сенью раскидистых, в дремучие советские годы насаженных лип. Растекшись по сидению и уперев колени в приборную доску, я счастливо улыбаюсь. Внутренние весы качнулись. Чаша моей души стремительно погружается в жизнь, в которой не будет больше такого омерзительного понятия, как пустые карманы. Пусть нищенствуют другие. Те, кому не повезло приехать сюда и посмотреть на то, что я увидел своими глазами.

– Взрывай, братан! – улыбается Онже, передавая мне забитый косяк. Наше топливо для мозгов. Единственное пьянящее средство, которое заставляет смотреть на жизнь более трезво.

5. Матрица

Заиндевевший от ранних холодов крутой бережок Москва-реки глух и безлюден. Природа вылиняла и поблекла как на обесцвеченной временем почтовой открытке. В холмик над рекой врос мрачный в неоготическом стиле замок красного кирпича, принадлежащий, по слухам, ельцинской дочке. Его печальные башенки, выступы стен и сточные трубы облепили черные кляксы ворон. Три сидящие на корточках фигуры, мы зябнем под пронизывающим октябрьским ветром.

– Ой, ну прям будут мусора нас прослушивать! – издевается Семыч.

– Береженого бог бережет, понимаешь? – в джинсовой рубашке поверх летней майки Онже начал трястись от холода едва выбравшись из машины. – У меня, братцы, на такие дела чуйка.

С утра мы с Семычем валандались в автосервисе. Вернувшись с деловой встречи, Онже без объяснения выманил нас обоих на улицу, вывез подальше от трассы и выгнал прочь из машины. Даже укутавшись в куртку, я стремительно вымерзаю: кусака-ветер пробирается за пазуху через ворот и дерюжным языком лижет ребра.

– Вот что, парни! То, чем мы до сих пор занимались, только прелюдия. Теперь у нас есть шикарная возможность для дальнейшей движухи – мохнатая лапа!

Козырнув оборотом из культового романа Марио Пьюзо, который в отрочестве мы прочитали каждый раз по пятнадцать, Онже потрясает расставленной пятерней. Пылают глаза. Онже намеренно тянет время, испытывая удовольствие от единоличного обладания неким важным секретом.

– Кекс, с которым я славливался, работает на государственную структуру. Контора. Генеральские звезды. И эти люди готовы взять нас под свое крыло, если мы согласимся работать на их условиях, понимаешь?

Я уточняю, идет ли речь о лубянской конторе.

– Круче, – жестикулирует Онже. – Военная спецура. Эти ребята светиться не любят, но темы под себя гребут не хуже гэбэшников, понимаешь?

– Ну? – хмурится Семыч. – Нам с этого какой понт будет?

– Самый конкретный. Они предложили нам крышу, понимаешь? Любые наши проблемы они могут решать моментально. Мусора, криминал, налоговая, чиновники, кто угодно – в два счета.

ЩЕЛК! – Онже демонстративно щелкает пальцами. У меня вдруг засосало под ложечкой. Крыша, могущественные покровители, решение всех проблем – ВОТ ОНО. Где-то на горизонте сознания распаляется солнце: рассвет.

– Ну и во сколько нам это встанет? – выказывает прагматизм Семыч.

– Да пока вообще ни во сколько! – заливается радостным смехом Онже. – Наш сервис – это для них ни о чем, только как начальный этап деятельности. Там схема другая: они крышуют бизнес и смотрят, как идет работа. Если все на мази, и навар есть, тогда они сами подгоняют новые темы и вкидывают в них свои башли. И там уже не на какие-то ссаные тыщи долларов, там счет на лимоны идет, понимаешь? Они с этих бабок будут сливки снимать, а мы по вторяку вдарим!

Покопавшись в мобильнике, Онже предъявляет нам с Семычем дисплей. Контакт нового абонента гласит: «Морфеус».

– Этот тип знаете как деятельность ихней структуры обрисовал? Говорит: это Матрица. Вот как хошь, так и понимай! Он мне сразу затер: можешь считать, что вы на пороге Матрицы. Перед вами, мол, две таблетки – красная и синяя. Глотаете синюю – до свидания, мы вас не знаем и вы о нас не слыхали. А если красную схаваете, все для вас переменится так, как ни в каком Голливуде не нарисуют!

– Че, прям так и сказал? – отчего-то расстроившись, Семыч потирает короткую толстую шею.

– Пока мы согласие не дали, он всех подробностей не объяснил, понимаешь? Намекнул только, что все происходит не совсем так, как мы себе это представляем – в бизнесе, в политике, да вообще где угодно. Типа, кто сам по себе что-то мутит, тот всегда в пролете. Но есть некие силы, которые всем у нас заправляют и дают нужным людям возможность подняться. Короче, братцы, мы теперь можем к этим силам на хвоста конкретно упасть!

Картинка перед моими глазами поплыла, как если бы на старом советском телевизоре сбилась настройка антенны. Сделались ярче цвета, резче звуки, и даже вся задубелая слякоть вокруг мгновенно преобразилась, перестав напоминать фотообои из дедушкиной комнаты. Предчувствия, интуиция, ожидания и надежды слепились в ком убежденности: нам необыкновенно свезло.

– Пацаны, долго думать не получится: не замуж зовут. Предложение прозвучало, и теперь только от нас все зависит. Обсуждаем, принимаем решение, озвучиваем. Если ставим на красное, уже сегодня встречаемся с Морфеусом, тот объясняет схему, и начинаем работать. Если нет, то они не навязываются. Ну, че решаем, парняги?

– Слышь, да погоди ты решать! – окрикивает его Семыч. – Мы только тереть начали, а ты уже соглашаться торопишься. Откуда ты знаешь, что это не фуфел, что они реально проблемы могут разруливать? И что они вообще те, за кого себя выдают, ебать их колотить!

– А им тут трындеть нет резона, понимаешь? – с жаром парирует Онже. – Разводить нас им понту нет, потому как хрен ли с нас, голожопых, взять? А формально повод к разговору был – мусорские наезды. С чего меня вообще тот пацанчик-юрист с ними свел? Морфеус базарит, что мусора для них вообще не проблема. В течение дня такие вопросы улаживаются и больше не возникают. Нужно будет – вообще весь отдел выебут, оперов к черту разгонят и начальника снимут, понимаешь?

– Да лучше все мирно порешать, как собирались, – ворчит Семыч. Его отец, знакомый начальника местного отделения милиции, выяснил, что тот вообще не в курсе беспредела со стороны оперов. День-два, и проблема, по заверениям Семыча, будет решена бескровно и почти что безденежно.

– Да что нам крови бояться? – расходится Онже. – Мирно если решать, у нас с мусорами потом другие заморочки могут возникнуть. А не с ними, так еще с кем-нибудь. Это же Россия, родной! Здесь если утром не съели, значит вечером выебут! Нам по-любому нужно было за что-нибудь зацепиться.

– А вдруг нас потом работа под этими кексами не устроит, тогда что? – вцепившись в череп квадратными как консервированные сосиски пальцами, Семыч яростно скребет коротко стриженный затылок. – Если мы сейчас эту твою красную таблетку схаваем, разве потом отказаться не сможем?

– Мля, пацаны, ну я как вы, конечно! – выходит из себя Онже. – Хоть сейчас ему наберу, скажу: не обессудь, брателла, мы тут променьжевались, очканули по-децалу, работать с вами боимся. Дескать, вдруг потом херня вылезет. Я вас почему на терки и выцепил: надо решение конкретное принимать! Морфеус мне прямо сказал: либо одно – либо другое, третьего не дано. Да только с чего нас этот расклад должен не устраивать, я не пойму? Нам все карты в руки дают! Говорят: работайте, пацаны, мы вам знамя неебательское вручаем, хуй кто вас тронет! Ты что думаешь, братка?

Онже знает, к кому обратиться за моральной поддержкой. Осторожный и рассудительный Семыч в заведомом меньшинстве. Я его убеждаю: такой шанс дается раз в жизни. Хотели в струю попасть – вот она струя. Хотели в гору вскарабкаться – вот реальный путь на вершину. Нужны нам наезды, проблемы, заморочки с каждым чиновником от пожарника до депутата? Вот универсальное решение всех проблем. Нечего тянуть, надо жрать красную!

Семыч со вздохом пожимает плечами: что я, сам по себе? Как вы – так и я. Онже светлеет лицом. Довольно хлопнув себя по коленям, он семенит к «волжанке», открывает багажник и извлекает из загодя купленного ящика с готическим шрифтом три запотевших пивные бутылки. Мы чокаемся, коротким немузыкальным звоном отмечая принятое решение.

– Да, и еще, пацаны! – припоминает Онже. – Морфеус мне прокинул, что уже не раз так случалось: люди вместе работают, слаженно, а потом как на уровень выходят и лавандос прет, начинаются непонятки. Один другого подставляет, другой первого заказывает, третий вообще на лыжи встает и в теплые страны шурует. Так вот Матрица такие игры не терпит. Они нам всем предложение сделали, а значит на всех вместе рассчитывают.

– Ну и че ты нам-то эту байду втираешь? Мы нормальные, небось, люди! – раздражается Семыч.

– Вот и я ему также объяснял, понимаешь? А тот смеется, говорит: все так думают, пока реальные бабки в руках не появятся. Так что, пацаны, давайте прямо сейчас в этом вопросе точку поставим. Решили вместе, значит и до конца идем вместе!

Мы с Семычем поднимаем бутылки. Стекло коротко звякает, КЛИНК-КЛИНК переводится железнодорожная стрелка. Новые рельсы, новый поезд, новое направление.

***

Компания «Сикось-Накось», пятидесятый этаж центрального офиса. Телефонный звонок: «Михаил Батькович, у Вас очень ненадежная крыша, скоро начнет протекать. Рекомендуем Вам поменять хозяев и начать работать с нами».

Олигарх поправляет на носу очочки в тонкой оправе белого золота, и голосом благовоспитанного еврейского мальчика вежливо говорит в трубку: «А не пойти ли вам на хуй, уважаемые господа?»

Через месяц еще звоночек: «Михаил Батькович, Вы нас крайне огорчили. Не будете ли Вы так любезны отдать Ваш процветающий бизнес нашим проверенным людям и продернуть куда-нибудь в Лондон? Или в Хайфу. Вслед за другими равноудаленными многоуважаемыми господинчиками».

Олигарх вертит очки в тонких музыкальных пальцах, покусывает дужку матовым фарфором зубных протезов, протирает швейцарские линзы батистовым белоснежным платочком и нежно так выдыхает в трубку: «А не пойти ли вам еще разок на хуй, уважаемые господа?».

Отделанный малахитом президентский кабинет, генерал-директорский стол, олигарх и злосчастная телефонная трубка мешаются в пучеглазом калейдоскопе событий. По многочисленным этажам главного ходоркофиса рыщут стаями похожие на болотных чертей люди в масках и камуфляже. Вчерашний магнат равноудаляется в комфортабельный екатерининских времен санаторий с трехразовым питанием и окнами в шашечки. Телевизор озабоченно квохчет о банкротстве мощнейшего нефтяного концерна страны. Глава Союза предприимчивых промышленников, крепкий внушительного вида старик с фантастически честными для своей работы глазами, заявляет с телеэкрана прямо и недвусмысленно: «Я знаю, кто хочет обанкротить «Сикось-Накось». Мне известны эти люди и силы, которые за ними стоят. Но называть имен я не буду по одной простой причине: у меня есть внуки. И я хочу, чтобы они жили».

Олигарх едет по этапу в колонию и усаживается прострачивать мундиры и шапки на электрической швейной машинке. Крупнейший в мире газово-нефтяной концерн распродается с молотка и после символического торга переходит в активы подконтрольной государству компании. Обыватель переключает охочее до сенсаций внимание на кстати подоспевшие пожары, вовремя обнаруженные схроны боевиков и нескончаемые перезахоронения какой-то великой княгини. Глава союза предприимчивых промышленников вскорости умирает, но его внуки, хвала Создателю, живы. Впрочем… кто знает?

***

На замерших улицах чернеет полночь. Наша волжанка припаркована вплотную к милицейскому райотделу. Гнутый фонарь голубит кирпичные стены, треснувшую табличку у входа и почетную доску «Их разыскивает милиция». Со стенда смотрят на нас изуродованные компьютером физиономии. Милицейский фоторобот устроен таким загадочным образом, что даже при попытках составить портреты Эйнштейна, Моцарта, Ганди он выдает только уголовные рожи, на каждой из которых пропечатано по три ходки на строгий режим.

– Ну вы, конечно, место нашли для раскурки! – усмехается Морфеус, смачно затягиваясь косяком.

– А тут безопаснее всего! – парирует Онже, вручая мне по кругу второй штакет и сдавленно сипя после затяжки. – По низу передавай.

Лет тридцати с крошками, наш куратор одет дорого, но неброско. Черные волосы и глаза, породистое лицо, бархатный баритон, Морфеус излучает в пространство вальяжную самоуверенность, свойственную очень небедным людям. Его тюнингованная япошка стоит бок о бок с нашим рыдваном.

– Ну так что, архаровцы, отбираем у ментов автосервис? – вразвалку расположившись на заднем диване, Морфеус кутается в сизых перьях конопляного дыма.

Схема работы – найти действующее перспективное предприятие, прикинуть какой-никакой бизнес-план и натравить Матрицу на владельцев, нам пока что в диковинку. Чтобы менты у нас что-нибудь отнимали – бывало, а чтобы наоборот – не припомню.

– Там вся тема оформлена на жену одного из бывших сотрудников, но бабки на карман падают действующим операм, – рапортует Онже. – Работают, конечно, вчерную, вообще ничего не фиксируют, но… мусора вряд ли мирно отступятся.

– Ну вы как дети, ей-богу! – умиляется Морфеус. – Отобрать не проблема. В ближайший понедельник придет к ним проверочка из налоговой. Опечатают компы, изымут документацию, прикроют лавку на какое-то время. Потом стрясут штраф и проверка на этом закончится. А на следующий день придет новая комиссия: от земельного комитета, от экологов или от антимонопольной службы. И так их будут ебать проверками каждый день, пока не свернутся. Ну месяц, ну полтора – сколько они протерпят? Для Матрицы разницы никакой. Мы им и три месяца подряд веселую жизнь можем устроить. Когда поймут, кто их прижал, сами рады будут отделаться.

– А если на принцип пойдут? – хмурится Семыч.

– Если совсем деревянные окажутся, серебряную пулю на шею повесим и до свидания. Что значит: какую? Серебряную.

– Слышь, Морфеус, да нас же тут мусора возненавидят! – не без злорадства хихикает Онже. – Не успели отдел разогнать, как еще бизнес отбирают!

Разборка с местным отделением милиции проходила одновременно с двух флангов. Сначала, в компании Онже и Семыча, туда нагрянул полковник из Конторы. Представившись Семиным дядей, наехал на начальника РОВД и пообещал пристальное внимание к его работе со стороны милицейского Управления собственной безопасности. Начальник устроил перед всей троицей показательное строевое выступление сотрудников, долго извинялся, а в конце беседы заверил, что подобных происшествий больше не повторится. Тем же вечером мент отзванивался Семычу и слезно жаловался: ему до пенсии осталось всего несколько месяцев, а тут его под монастырь подводят. Оказалось, не успел он отойти от утреннего визита, как раздался звонок из областного Управления МВД. Начальнику сделали смачный разнос по поводу наездов на никологорский автосервис и назначили внеочередную проверочную комиссию.

От греха подальше, подсевший на валидол ментовской начальник устроил основательную чистку кадров. Двое самых зарвавшихся оперов были с треском уволены из органов, кое-кого перевели в соседний район, остальные отделались выговорами и китайскими предупреждениями. В телефонном разговоре с Семычем пожилой волкодав умолял: если случится что угодно, нет – ЧТО УГОДНО, обращаться непосредственно к нему и никого больше не подключать, а он клянется всецело следить за нашим покоем.

– Еще бы! Они перед Конторой знаете как ссут? – довольно осклабляется Морфеус после пересказа событий по версии Онже. – На любого из них в милицейском эс-бэ досье содержится, где все их косяки перечислены. Даже многолетней давности, о которых те и думать забыли. А мы в любое время к этим досье доступ имеем. Кого требуется прищучить, можно сразу по нескольким статьям в оборотни записывать. Так что насчет мести и тому подобного можете не волноваться: если сейчас вас за километр обходят, потом вообще как от огня шарахаться станут.

– Что там Анатолий Никитич? – изобразив почтение, любопытствует Онже. Промеж собой, нового теневого руководителя мы называем Полковником или просто Полканом.

– Интересуется, когда вы по программе работать начнете. Хули вы в своем сервисе закопались? Надо делами заниматься, а вы резину жуете.

– Да мы не жуем, – оправдывается Онже. – У нас идей-то немеряно, но охота ведь как следует подготовиться! Просто по всем позициям затруднения, на все про все ни времени не хватает, ни лавандоса. Ты ж знаешь, мы пацаны не сильно образованные – институт Воровского, факультет карманной тяги. А чтобы минимальное финансовое обоснование составить и перспективы прикинуть – это спецов нужно приглашать, бабок отваливать, понимаешь?

Отсутствие лишних денег – извечная головная боль. Работа сервиса едва превышает пределы самоокупаемости, и любая непредусмотренная трата оборачивается дырами в бюджете и ощутимыми финансовыми затруднениями. Ко всему прочему, после милицейских наездов часть работников разбежалась, а те, что остались – расслабились. Стоит день не проконтролировать, и работа встает, либо мастера тихой сапой ремонтируют машины себе «на карман».

– Ваша вина! – отрезает Морфеус. – Что за ситуация – три человека начальства, а разобраться не можете на предприятии? Завинтить гайки, всех выебать. Станут борзеть – гоните вон. Незаменимых людей не бывает.

Тормознув жестом открывшего было рот Онже, Морфеус менторски продолжает:

– Работайте поэтапно. С текущим вопросом разобрались, тогда уже генерируйте ваши идеи и чего хотите делайте. Один проект подготовили, предложили, осуществили – только тогда беретесь за следующий. Людям результат нужен, а не дрочилово. Если вы один сервис не тянете, что вы со вторым делать будете? Мы в вас бабки просто так, без гарантии, вкидывать не собираемся. Делайте деньги, другого от вас ничего не требуется.

В первую нашу встречу Морфеус отметил особо: минимальный пакет инвестиций со стороны Матрицы не опускается ниже планки в сто тысяч долларов, поэтому мы должны рассматривать серьезные, полномасштабные проекты. Если мы хотим и дальше развивать сферу автосервиса, то для начала необходимо спланировать строительство современного техцентра, которого на Рублевке до сих пор нет, а затем заняться диверсификацией бизнеса: наладить сеть автосервисов, автомоек, автомагазинов и всего прочего, на что, благодаря патронажу Матрицы, нам будет заведомо обеспечена монополия на районе.

– А пока не раскрутимся, можно будет как сейчас работать – «в черную»? – интересуется Семыч.

– Да хоть в зеленую! – отмахивается Морфеус. – Я устал повторять: нет для вас налоговой, нет ментов, нет чиновников. Кто на предприятие со своими претензиями ни сунется, делаете звонок – и проблема решается. Помех для роста у вас вообще не существует, вбейте себе это в голову. Я, например, свою фирму за полтора года на уровень поднял.

Морфеус занимается строительным бизнесом. На районе у него несколько объектов, где сотни людей возводят торговые центры, спортивные комплексы и жилые дома. Глянув на масштаб его деятельности, мы с Онже закусили губу от восторга и зависти. Начальники объектов и бригадиры обращаются к директору с боязливым почтением. Вяло отмахиваясь, тот относит их подобострастие на счет огромной зарплаты, несопоставимой по масштабам с теми грошами, что получают за свою каторгу гастарбайтеры, составляющие армию рядовых тружеников капиталистической стройки. По словам Морфеуса, общий объем вложений в новые предприятия со стороны одной только Конторы превышает миллиард долларов в год, и задача осваивать эту цифру возложена на таких как он «эффективных инвесторов».

– То есть, фактически это ты в нас лаве будешь вкидывать? – щурится Онже, демонстрируя природную сметку: с живым человеком всегда проще договориться, чем с бездушной организацией.

– Нет, – отчетливо произносит Морфеус. – Деньги в вас будет вкладывать Матрица. Моими руками. Инвестиционные средства извлекаются из моего бизнеса и передаются вам, поскольку мне вас поручили. Потом вы раскрутитесь: одно предприятие, другое, десятое. Тогда вы уже сами начнете осваивать прибыль с вашего бизнеса и вкладывать ее в новых людей. Принцип понятен?

Принцип «матричного» бизнес-строительства практически сразу вызывает у меня ассоциацию с чем-то до боли знакомым. Участник MLM извлекает доход из реализации товаров и услуг, доступ к которым получил благодаря маркетинговой сети. Привлекая к этой деятельности новых субъектов, дистрибьютор получает долю их прибыли. Когда и те, в свою очередь, обзаводятся нижним звеном, дистрибьютор становится супервайзером и целиком переориентируется на организационную деятельность, получая законные отчисления с деятельности всех нижних звеньев постоянно расширяющейся цепочки. Точней, ПИРАМИДЫ. Ее верхушку всегда и неизменно занимают организаторы идеи – они снимают сливки, возгоняющиеся от основания сетевого предприятия кверху. В середине работают те, кто успел включиться в строительство вовремя. Фундамент же составляют самые многочисленные и неудачливые: те, кто припозднился и оказался последним.

– Жду от вас смету по реконструкции автосервиса, – распоряжается Морфеус, завершая рабочую тему. – Строительство, переоборудование, вообще все расходы, включая рекламу.

– Погоди, а с возвратом какие дела? – вклинивается Онже. – Ты им объяснил, что мы пока вообще никому на карман башлять не сумеем? Вообще не та финансовая ситуация, понимаешь?

– Не ссыте, – улыбается Морфеус. – У нас принцип: от каждого по возможности, как при коммунизме. Раскрутитесь, научитесь реальные деньги делать, тогда будем как при капитализме работать. Начиная с этого времени вы должны работать так, чтобы прибыли хватало на обеспечение госслужащих достойным заработком. И скажите спасибо, что пока вам только Анатолий Никитич на шею присядет. В дальнейшем вам придется парочку генералов кормить, а у них аппетиты скромностью не отличаются.

По объяснениям Морфеуса, схема взаимодействия звеньев Матрицы проходит строго по цепочке «навигатор – куратор – исполнитель». Общее руководство будет осуществляться непосредственно через Морфеуса, но в экстренном случае мы можем связаться с Полканом по левому телефонному номеру. Симка для этой надобности причитается с нас. Хорошим тоном будет подогнать и мобилу, которую в руках не стыдно держать.

– А нельзя ему Нокию-3210 подсунуть? – морщится Семыч. Самый прагматичный, он помнит, что отсутствие лишних денег не позволяет нам делать широкие жесты. Пусть даже и для измученного низкой зарплатой государева человека.

– Сами виноваты, – насмешливо заявляет Морфеус. – Что вы еще учудили? Приезжаете на встречу с работником госструктуры – все крутые не ебаться: на иномарке, с ноутбуками, телефонами модными светите. Что за понты? Я, блин, из кожи вон лезу, чтобы объяснить людям: ребята на ноги даже не встали, кое-как крутятся. А вы тут пыль в глаза решили пустить!

– Так мы думали, надо чин-чинарем подкатить. В нормальном виде, как грится, предстать перед Матрицей! – оправдывается Онже. – Чтобы не подумали, что лохи помойные суетятся, а увидели что люди нормальные, тоже не пальцем деланные.

– Да перед кем ты в нормальном виде представать собрался? – хохочет Морфеус. – Он мусор, понимаешь? Му-сор! Просто структура гораздо серьезнее, а так все то же самое: погоны, звания, оперативные мероприятия. Для чего эти понты нужны? Надо выглядеть бедненько, скромненько – как я, например. (Морфеус демонстрирует свой простенький телефон). Видели? Без прибамбасов, даже без полифонии, корпусом гвозди забивать можно. На машину мою посмотрите. Что я, думаете, круче себе позволить не могу? Да на хрена оно мне? Люди и так знают прекрасно, какие я бабки делаю. Служивые как цацку новую видят, так у них глаза загораются как у волков. Тоже красиво жить хотят.

Выслушивая упреки, мы с кислыми лицами молчим в разные стороны. Онже смущенно улыбается себе под нос. На разборку с ментами он вырулил на новехоньком Семычевом фольксвагене, а завидев Полковника не смог удержаться от того, чтобы с академическим видом демонстративно покопаться в своем навороченном лэптопе.

– Вы что, схему до сих пор не усвоили? – издевается Морфеус. – В Матрице никому ничего не принадлежит. А кто думает, будто ему что-то принадлежит, тот сильно ошибается. Ну ладно те, кто бабки для Матрицы зарабатывает – они много чего могут себе позволить. Хочешь машину новую купил, хочешь «Челси». А служаки, они ведь зеленее танка и золотей медалей за выслугу лет ничего в жизни не видели! Стоит одному зарваться – взять машину покруче, дом отстроить повыше, с банковскими счетами где засветиться, и под него начинают копать его же коллеги!

– Впрочем, – скривив мину, продолжает Морфеус, – рано или поздно у них у всех башню на этой почве срывает. Начинают виллы себе строить, бассейны, в казино ходят как на работу. Потому как дальше им ловить уже нечего.

– А что с ними не так? Почему нечего? – деликатно интересуется Семыч.

Морфеус изучает нас по очереди энтомологическим взором, будто оценивая пределы нашей безнадежности. Отвечает со вздохом:

– Ну а куда по наступлении пенсионного возраста отправляются высокопоставленные сотрудники Конторы? Что, правда не знаете?

Не найдя в наших глазах ответа, Морфеус отгадывает загадку сам:

– В лучшем случае – доживать свой век на «красной» зоне, в худшем – занять престижное место на кладбище. Знают люди много, а пользы от них никакой. Но! Начиная с полковничьих должностей, они принимаются стелить себе соломку. Чаще всего устраивают для Матрицы финансовые поступления, какой-нибудь бизнес. Пока эти люди полезны, Матрица их не утилизирует. Поэтому сегодня практически весь крупный бизнес в стране работает на Систему. Те, кого крышуют ФСБ или ФСО – они тоже в Матрице, просто ее интересы проводят в жизнь другие структуры.

– А зачем тогда Конторе этих вот обижать? – кивает на окно Семыч. Ночь за окном пахнет стужей. Юбилейным рублем высеребрилась из-за чьих-то заборов луна, осветив сонные элитные новостройки и здание милицейского райотдела.

– Затем, что пауки сидят в банке, – сухо говорит Морфеус. – Пока есть кого жрать, пауки друг друга не трогают. Еще есть вопросы?

Воздух в машине становится сухим и колючим, а во рту у меня появляется кислый вкус батарейки «Крона». Внутренний голос, ликовавший последние дни, теперь гадливо подсказывает, что мы вступили в какую-то значительную игру, по правилам которой игрокам предъявляются более чем серьезные требования. Очевидно, что не менее серьезной будет и ответственность. Что, если вдруг что-то пойдет не так? Например, мы с чем-то не справимся? Что-то вдруг не потянем?

Морфеус осклабляется, обнажив белоснежные зубы. Его демонстративная уверенность в собственных силах, опыте и знании-о-чем-то-таком накатывает на нас волнами как марокканский хасгаш.

– Если Матрица сделала вам предложение, значит потянете.

Откинувшись на сиденье, Морфеус аппетитно закуривает и со скучающим видом отворачивается к окну. Глядя не выражение его лица, у меня по хребту пробегает юркий неуверенный холодок. В голову закрадывается подозрение, что разговор этот носит характер игры, причем игра эта доставляет Морфеусу немалое удовольствие. И символизм не случаен. Все эти словечки и позы, разноцветные таблетки и Матрицы – не на пустом месте. Метафоры будто служат для описания какой-то картины, из которой мы пока углядели лишь микроскопический фрагмент.

Меня пробирает дрожь нетерпения. Я так хочу увидеть это панно целиком, что мог бы без сожаления отдать за это удовольствие годок-другой жизни, прокрутив время вперед. Последний раз такое зудящее любопытство я испытывал в детстве, когда перед Новым Годом лазил в отсутствие родителей по ящикам стола и шкафам в поисках подарков – и неизменно их находил!

– Ладно, до скорого. В среду выходим на связь, в четверг снова встречаемся, – распоряжается Морфеус, с грацией леопарда выбираясь из машины. Вдруг, будто что вспомнив, разворачивается обратно, проникает в салон всем туловищем, и строго и отчетливо произносит:

– На случай, если кто-то испытывает ненужные иллюзии, хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Вы выбрали красную таблетку. Обратного пути нет.

6. Хлеб

Старинный городок Звенигород погрузился в сладкую дрему на безопасном расстоянии от чада и гвалта ближайшего мегаполиса. Почерневшие избы, золотые теремки и часовенки, кривые узкие улочки, патриархальная строгость и тишь застыли во времени отпечатком былинно-сказочной жизни, которую теперь чаще встречаешь на лубочных пейзажах арбатских художников, нежели в жизни. Мы газуем сквозь городишко на пятой скорости, двигаясь в расположенный поблизости монаст      ырь. Под зачин новой жизни нам с Онже требуется сходить в церковь. Мы всегда так делаем, пускаясь в новое предприятие. По правде говоря, ни разу не помогало.

– Теперь иначе все сложится, вот увидишь! – говорит Онже. – Боженька за нами смотрит, и куда лукаться не стоит – не пустит, понимаешь? Если у нас прежде обломы происходили, значит это Он от чего-то нас уберег. Рано или поздно мы бы все равно в Матрицу загрузились, либо она бы нас утилизировала мимоходом. Прикинь, если бы мы тот год продолжили под братвой работать, во что все могло вылиться?

Миновав святой источник, подле которого выстроилась целая очередь из разнокалиберных джипов, мы вскарабкиваемся на отлог невысокой горы. Одолев подъем, подъезжаем к обширному монастырскому комплексу. Высокие стены крепостной стены прерываются башенками, бойницами и огромными арками. Выглядывают из проема маковки храмов и лепнина царских палат, переделанных в совдеповские времена под музей. Под сводами арок и в альковах стен проглядывает чудом сохранившаяся старинная роспись.

– Представь, братуля: на карете вот так подъезжаешь, и холопы тебе ворота открывают, спины под ноги подставляют: «Пожалуйте, светлейший князь!» – паясничает Онже, раскрывая пассажирскую дверь нараспашку и склонившись предо мной в три погибели.

В головном храме журчат и лопаются пузырьки шепотков, шарканий, кашляний. Литургия прошла, и большая часть прихожан – такие же, как мы с Онже, случайные. В передней части храма расположена лавка с утварью, где мы отстаиваем очередь за свечами. Еще год назад свечи лежали общей кучей на железном столе при входе. Рядом помещалась жестянка для пожертвований: каждый по потребности брал и по возможности жертвовал. Теперь на каждом товаре висит бумажный ярлычок с цифрой. Очевидная суть происходящего лукаво скрывается за деликатной формулировкой на неровно обрезанном куске картона: «Ориентировочный размер пожертвований указан на предметах церковной утвари».

– Работники креста и кадила, – хмыкает Онже. – От Бога, что ли, шифруются?

Старушенция перед нами подсчитывает, сколько она сможет взять свечек, если закажет еще молебен о здравии. Развернув на ладони замызганную тряпицу, отделяет в ней никель и медь от нескольких смятых десятирублевок.

Хочешь поставить свечку? Не вопрос. Плати, бабка. Маленькая восковая – червонец, большая парафиновая – четвертак. Прибавочная стоимость составляет от одной до нескольких тысяч процентов. Это называется «торговая наценка». Хочешь записать имена умерших родственников в богослужение на Родительскую субботу? Не вопрос. Плати, бабка. Десять рублей ЗА ИМЯ – и Бог о них позаботится. А не хватит червонца на какого-нибудь ранее крякнувшего деда – не обессудь, бабка. Так дела не делаются, бизнес есть бизнес.

Изучивассортимент православных услуг я натыкаюсь на заманчивое предложение. Внеся определенную денежную сумму наличными, можно получить на руки «грамоту мецената» и удостоиться автоматического поминания о здравии бессрочно. Бессрочно – это вообще сколько? До моей смерти? До закрытия храма? До Скончания Времен?

– Пока цены не возрастут, – выказывает прагматизм Онже. – Бог – это любовь, а любовью сутеры обычно по таксе торгуют.

Тетка за церковным прилавком шипит в нашу сторону и мы затыкаемся. Набрав свечей, мы с Онже разбредаемся в противоположных направлениях. Пройдя меж колонн, поддерживающих храмовый свод, и делая редкие остановки перед образами святых, я притормаживаю у распятья. Прошу у Бога: не отвернись. Тебе лучше известно, что мне нужно и куда мне идти. Если я что-то делаю не так – не дай мне этого делать. Пусть все будет так, как угодно Тебе. Пусть так, и никак иначе.

ДЗИНЬ-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь… – я резко оборачиваюсь на струистый звон денежного водопада. Откуда здесь игровые автоматы?

Нет, примерещилось. Это опустошают хранилище для пожертвований. С громким трезвоном пересыпаются монеты из жестянки в мешок. Словно кто-то резко дернул за рычаг однорукого бандита и выиграл джек-пот.

***

В каждом цирковном храме установлены игровые автоматы. Компьютерные игры типа «Замочи Дьявола» или «Освободи Гроб Господень», а также обыкновенные однорукие бандиты. Дернул за рычаг – выпала комбинация. Три крестика – приз, четыре – суперприз, пять – Джек-пот: можно целый год ходить в Цирковь бесплатно.

Да, разумеется: посещение Циркви пчелюдьми – платное. За удовлетворение духовных потребностей Улей ежемесячно снимает с их кредитного счета религиозную десятину.

Придя в Цирковь, пчеловек может пожужжать в молитвенном хоре с другими. За кредит сверх положенного он имеет право воспользоваться дополнительными услугами: игральными автоматами, компьютерными терминалами для автоматической исповеди и вендорами, в которых вместо кофе и презервативов продаются порционные дозы Святых Даров и просфоры в «более экономичной упаковке» (ПРИОБРЕТАЕШЬ ПЯТЬ – ДВЕ В ПОДАРОК!).

***

Длинные очереди за фасованной благодатью повергают нас с Онже в уныние. Храм покидаем в угнетенном состоянии духа, как если бы нас причастили гамбургерами и кока-колой. Уже не надеясь на лучшее, но выполняя обязательную культурную программу, Онже кивает на большую церковную лавку напротив: зайдем?

В монастырском магазине продаются иконы в драгоценных окладах с духоподъемными подписями: «Господь Вседержитель – 130000 р.», «Пресвятая Богородица – 70000 р.», «Преподобный Сергий, Радонежский чудотворец – 42000 р.» Еще можно купить уцененных Зосиму и Савватия, со значительной скидкой Серафима Саровского и, по смешной цене в 10000, малоизвестную Параскеву-Пятницу.

Здесь есть все, что касается христианской тематики, и еще больше того, что никак ее не касается. Сабли-кинжалы, ювелирные украшения, знаки зодиака, рунические и эзотерические символы, кристаллы и шары для специфического использования в оккультных практиках и ритуалах. Посетители расхватывают с полок стеклянные пирамидки и малахитовые шкатулки, пепельницы и подставки, подголовники и поджопники, поющий ветер из латуни и безмолвный пиздец из капельницы. Здесь представлены товары всех ведущих предприятий православной торговли, работающих на Вавилонский Патриархат. Чего стоит один концерн «Софьино», изготавливающий для храмов России и зарубежья иконы и книги, а заодно производящий на том же оборудовании полиграфию всех видов, включая журналы, рекламные буклеты и упаковки для женских колготок!

На выходе из магазина нам с Онже приходится отпрянуть. Со скоростью метеора мимо проносится похожий на глубоководную рептилию, сверкающий полировкой американский джип. С реактивным взвыванием покрышек авто лихо притормаживает у храма, и наружу вываливается жирный поп, переругивающийся с кем-то по мобильнику:

– Мы им средства переводили равными частями, у них вся сумма уже на счете должна лежать! Если сами не могут в отчетности навести порядок – значит, пускай аудиторы из епархии приезжают и разбираются!

– Братиша, ты догоняешь вообще, чем они там занимаются? – глядя вслед удаляющемуся попу, вполголоса бурчит Онже. – Это же голимая Матрица! Вся суть – бабла накачать, понимаешь?

Прежде чем выйти за ограду монастыря, мы останавливаемся у большого ларька-теремка. Здесь Онже вознамерился купить хлеба монастырского производства, но его постигло разочарование в виде таблички с надписью жирным синим фломастером: «ХЛЕБА НЕТ».

– Ну что ж, не хлебом единым, – смиренно отзывается Онже, выбираясь из негустой очереди, сметающей из окошка палатки монастырские пончики и сухари, а на запивку кагор и крепкие ягодные наливки московского коньячного завода.

За оградой у выхода сидят рядком побирушки. С четко выработанной интонацией, каждый заунывно выпрашивает: люди добрые, помогите Христа ради!

– Здесь тоже своя мафия, – информирует меня Онже. – Абы кто в этом месте не сядет. Делятся с попами и со сторожами, понимаешь? Кто сам по себе подаяние просит – получает пизды и валит побираться на улицы, до первого встречного мусора.

О бизнес-пирамиде нищенского дела я узнал незадолго до увольнения с ТВ, задумывая сюжет на тему попрошайничества. Разумеется, тему не пропустили: зрителю неприятно смотреть на нищих, бомжей и калек. Но пообщавшись загодя с побирухами, от некоторых удалось получить информацию, что называется, из первых рук. С их невнятных и опасливых объяснений выходило, что все они сидят на зарплате. Нищим с их унизительных трудов остается грошовый фиксированный «оклад», между тем как большая часть подаяния уходит наверх. Ее делят между собой надсмотрщики, менты, а главное – те, кто организовал и контролирует весь этот бизнес.

Нищенское дело поставлено на поток столь основательно, как если бы его организацией занимались профессиональные управленцы. К примеру, убогие в переходах метрополитена каждые несколько дней меняют места дислокации. Это называется «ротация кадров по территории». А чтобы мимо хозяйских карманов не пролетало ни одной лишней копейки, побирушек приставляют смотреть друг за другом. Если кто-то начнет утаивать подаяние, на него тут же донесут собратья по несчастью, что повлечет за собой жестокие, очень жестокие, либо запредельно жестокие кары.

***

Пчелюди имеют право труждаться и имеют право трутничать. Пчелюди-трутни трутничают по праву рождения. Пчелюди-труженики трутничают сообразно своим тружданиям.

Помогать ленивым пчелюдям – предосудительно. Помогать жалким пчелюдям – нечем: финансовый и товарный оборот в Улье осуществляется по безналичным расчетам.

В Циркви, однако, действует система труженической взаимопомощи. Дабы оказать пчеловеческую помощь тем, кого Улей назначил нуждающимся, необходимо перевести средства со своего кредитного счета на счета официально утвержденных пчелюдей-неимущих. Либо на специальный цирковный счет, откуда средства будут распределяться профессиональными пчелантропами.

***

Спустившись к подножью монастырского холмика, мы заезжаем на небольшой оживленный рынок. Здесь продаются фрукты-овощи, мед, пиво, квас, вино и предметы культа.

– Квас освящен! – заверяет нас продавщица.

– А вы патриарху сколько с барышей отстегиваете? – интересуется через губу Онже, отсчитывая девяносто рублей. Обернувшись ко мне, поясняет: официальный настоятель монастыря – первосвященник РПЦ.

Свое производство существует во всех развитых монастырских обителях. Словно планетарные системы, каждая из них обрастает целой плеядой посреднических фирм-сателлитов, занимающихся извлечением коммерческой прибыли во славу Божию. С немалой наценкой и в отсутствие налогового бремени они продают через сеть храмагазинов и монастырсамов широчайший ассортимент услуг и товаров – от святой картошки до благословения пистолетов.

– Да это мы еще так заведеньице посетили: для страждущей массы, понимаешь? А в некоторых рублевских поселках уже частные храмы завелись типа «НАШЕГО УНИВЕРСАМА», – просвещает Онже. – Там чисто свои попы служат, и вход за забор только для своих прихожан. Прикидываешь, какой там навар?

«Мне, пожалуйста, десять свечек по пятьсот, здравицу за сотку грин, и, позвольте поинтересоваться, а сколько у вас будет стоить отпевание лабрадорчика?» – «А он у вас, я надеюсь, крещеный?» – «Как же, как же! Отец Феофан лично в купель окунал, нарек Богуславом, но мы его по-домашнему, Бобиком».

– Зато прикинь, братиша, какие миллиарды там наверх подымаются? – не без зависти справляется Онже. – Там баблос не хуже, чем от нефтяных концернов по карманам раскладывается. И власть тоже немереная, понимаешь?

Раскладывается – доля, делюсь я предположением. А большая часть прибыли инвестируется в новые предприятия. По принципу Матрицы. А потом влиятельные государственные структуры замалчивают безобразные скандалы, когда церковные благотворительные фонды уличают в безакцизной торговле спиртным и табачными изделиями.

– Ну а что тут такого? – едко похохатывает Онже. – Если мы на торговле оружием бабки сделаем, а потом новый храм построим, нас ведь с тобой тоже в меценаты запишут. Это та же Матрица, только у них там не силовики наверху, а Московский Патриархат! Чем выгодно, тем и занимаются. Выгодно табаком и наркотиками – значит, сигареты и герыч, выгодно будет трансплантологией – значит, эмбрионы и почки.

Но ведь сказано в Писаниях: «Нельзя служить двум господам: Богу и маммоне»! Ведь сказано: «Легче верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие»! Ведь сказано: «Где сокровище ваше, там и сердце ваше»!

– Это для массы сказано, – кривится Онже. – Чтобы беднота этим враньем утешалась и чужим деньгам не завидовала, понимаешь? Мол, вот будет однажды Небесный Рамс, соберется братва со смотрящим, и с каждого начнут по божественным понятиям спрашивать. Если обосновку своим зехерам не дашь, получат как с понимающего и опустят ниже плинтуса – туда, где скрежет зубовный. А если ты имущество свое раздавал, каждому позволял себя шпынять и оборотку никому не давал, тогда в блатной угол подтянут и шнырем назначат, чтобы ты пахану вечно прислуживал: чифир ему подносил, фимиамы прикуривал и блатные песни под арфу лабал, понимаешь?

Отсмеявшись собственному сарказму, Онже продолжает:

– То, что к богатству стремиться нельзя – это все сказки для быдла. Ты сам посуди: если бы эти слова что-то реально значили, разве попы их не исполняли? Или Бог сам бы этого не пресек? Он же как вертухай в шнифт за тобой все время пасет и проверяет: как ты работаешь, как ты жрешь, как ты гадишь. Будешь режим содержания нарушать, он тебя на кичу закроет. А если из братвы кто нарушит, так с них взятки гладки, потому как братва администрации нужна, чтобы мужиков в подчинении держать, понимаешь? «Вся власть от Бога» – так же попы говорят?

На Онжины шутливые софизмы я не нахожусь что возразить. Если опираться на Писание, тогда словосочетание «богатый христианин» – такой же нонсенс как «целомудренная проститутка». Но я своими ушами слышал от выпускника духовной семинарии, что девять из десяти его однокашников вовсе не верят в Бога, а в семинарию пошли ради карьеры и стабильно высокого заработка.

– Я тоже много об этом думал, братан, – вздыхает Онже. – Получается, Бог как бы отдельно, а Церковь отдельно. Но ради чего вообще вера в Бога у людей поддерживается? Чтобы ими управлять, понимаешь? Чтобы сидели на жопе ровно, подчинялись правительству, зарабатывали бабки и несли их в кассу! Часть туда, часть сюда, часть в храм, часть нам.

«Заповедь на заповедь, правило на правило, тут немного и там немного», – всплывают из глубин памяти строчки из какого-то полузабытого текста. Усилия вспомнить источник ни к чему не приводят, и я продолжаю внимать филиппикам Онже.

– Все эти тексты для того и писаны, чтобы людей под ярмом держать, понимаешь? Ведь почему языческих божков в древние времена скинули? Потому что они за царей и богачей выступали, а не за всякое быдло. А в христианстве ты можешь гордиться тем, что ты нищий, убогий, и даже тем, что ты чмо! И чем больше тебя по жизни чморят, тем больше ты радоваться должен, потому как тебя за это на Небесах награда дожидается. Ну сам согласись: бред полный!

Современные жрецы культа ничем не уступают древнейшим своим предшественникам. Как и в начале христианской эры, дом божий служит прибежищем ростовщикам и менялам. Разве что торговцы за последние две тысячи лет преуспели: теперь они торгуют оптом и в розницу тем самым, кто некогда выгнал торгующих из Соломонова храма.

– Пусть бы сегодня пришел, попробовал разогнать этих торговцев, – усмехается Онже. – Как только в храм Себя-Спасителя явится, его по зеленой в ближайшее отделение упакуют: за хулиганку и разжигание ненависти на религиозной почве, понимаешь? А там его мусора так отпиздошат, как никаким римлянам и не снилось! И поедет чувак по этапу, уголовников на путь истинный наставлять.

В конце концов, кто такой этот Иисус, чтобы пресекать чужую успешную коммерцию? Разве это он раскручивал брэнд своего имени? Он, что ли, ночей не спал, разрабатывая маркетинговую стратегию завоевания мирового религиозного рынка? Он вкладывал бабки и отстраивал на месте бассейна впечатляющую мраморно-бетонную дылду с лифтами за алтарем, офисными помещениями и подземными гаражами?

Бог ко всему этому равнодушен, и никого за лицемерие не карает – то ли из собственного бессилия, то ли из лени. А быть может, Его все устраивает? Или Он, и в самом деле, давно умер, как это весьма убедительно доказывал старик Ницше? Что, если я ходил впотьмах все прошедшие годы, веря в Химеру, порожденную страхами коллективного бессознательного? Вместо того, чтобы сосредоточиться на хлебе насущном, внимал сказкам о манне небесной?

– Если серьезно поразмыслить, то мне кажется, Бог тут вообще не при делах, и ему по барабану – в церковь мы ходим или дома молимся, бедные мы или богатые, добрые или злые, – делится Онже. – Я лично верю, что Он есть, но помогает Он только тем, кто по жизни шевелиться умеет, понимаешь? Иначе все эти верующие бабки в таком говне бы не жили. Просто одни люди по жизни пашут, а другие находят возможность как ими помыкать, чтобы самим пахать не пришлось. Так что Богу богово, кесарю кесарево, а слесарю слесарево, – так же в Писаниях говорится? А небесной манки не жди: ХЛЕБА НЕТ!

7. Движ

Часто оставляя сервис на одних мастеров, мы с Онже и Семычем мотаемся по району, высматривая новые интересные темы. Питаемся раз в сутки, и чаще заботимся о том, где разжиться путевым ганджем, нежели пищевыми продуктами. Продумывая рейдерскую бизнес-программу, от неуемной алчбы втаскиваем в нее все, что только можно втащить. Боимся потерять, забыть, не успеть, это называется: жадность.

В одном из окрестных городков, в какой-нибудь сотне метров от Рублевского шоссе мы присмотрели заброшенный кинотеатр. Сразу, из ниоткуда вдруг выплыло: на Рублевке до сих пор нет ни одного ночного клуба. Осматривая помещение, мы с Онже мысленно переделываем здание под развлекательный центр для золотой рублево-успенской молодежи. Название рождается также спонтанно и без вариантов: «МАТРИЦА».

Из жесткого диска моей памяти сами собой распаковываются архивные файлы с видами пустующих теплиц, незасеянных полей, запущенных рощ и других заброшенных сельскохозяйственных угодий, которые я видел в Абхазии всего месяц тому назад. Сельское хозяйство – это миллиарды. Тот, кто успеет зарядиться в обойму сейчас, через каких-нибудь несколько лет будет гораздо ближе к вершине денежной пирамиды, чем даже наш Морфеус. И что с того, что республика никем до сих пор не признана? Россия рядышком, и запустить туда свои щупальца Матрице ничего не стоит.

– Ты все правильно говоришь, братка, но журавль в небе, а наше дело синицу как следует придушить! – пытается угомонить меня Онже. – Морфеус не зря говорил, чтобы мы рот не разевали на кусок, который не по зубам, понимаешь? Сначала чуть приподымемся, силу почувствуем, тогда нам зеленая улица будет хоть в Абхазию, хоть куда!

Неважно, чем ты занимаешься: торгуешь укропом на рынке или нефтью на бирже, заправляешь цветочным ларьком или газодобывающим концерном, располагаешь стопкой грязных червонцев или многомиллионными банковскими счетами. Задействован в Матрицу – выживаешь и процветаешь, сам по себе – захиреешь, не успев расцвести. Наверх пробиваются только те, кто узнал о существовании этой системы, и то – не своим умом, а с ее молчаливого одобрения. После легкого тычка в спину, совершаемого любым среднестатистическим Морфеусом.

Сквозь неповоротливый макет внешней действительности с каждым днем все яснее и четче проступает его потаенная суть. Громоздкий механизм формальных экономических отношений, ржавые лопасти действующего законодательства, тупые винты и скрипучие шестеренки предписаний, норм и условностей – всего лишь прикрытие, эрзац-схема. Эта наглядная технология намеренно запутана и противоречива, чтобы в ней невозможно было разобраться стороннему наблюдателю. Дергай, крути, пинай в бок исполинскую железяку – она лишь прохрипит в ответ сиплым кашлем. Не закружатся лопасти, не зачадит выхлоп, не загудит двигатель: мертв. Зато в недрах макета жужжит и потрескивает сверкучими искрами настоящая, подлинная, действующая ныне технология. Современная микросхема на силиконовом плато, испещренном кремниевыми панцирями электронных жучков. Матрица!

Зная о ее существовании и загрузившись в Матрицу в качестве активного элемента, ты можешь продвинуться из общей для большинства граждан точки ноль ввысь и вдаль по специфической системе координат, ось икс которой – деньги, ось игрек – власть. Власть и деньги разделены лишь внешне, в изъеденном ржавью макете действительности, столь же фиктивно, как и ветви управления государством. На макроуровне, где любой капитал конвертируем, будь то финансы, политическое влияние, популярность и слава, соприкасаются и сплетаются похотливыми змейками силовые линии тока общественной жизни. Централизация управления общественными ресурсами происходит на высочайшем уровне: там, где за одним столом сидят митрополиты и генералы, политики и олигархи, милиционеры и мафиози.

Но если политика, экономика, информационная сфера, сфера религии – это стороны одной большой финансовой пирамиды, тогда что же располагается на ее вершине? И если мы с Онже и Семычем займем место чуть выше основания, Морфеус выступит посередке как супервайзер, а Полковник и штабные генералы – как менеджеры коммерческих проектов единой маркетинговой сети, то… кто ее организатор и главный собственник?

– Не грузись, братан! – широкой улыбкой осаживает меня Онже. – Я по этапу с одним джусом ехал, так вот он про жидомасонов похожую пургу втирал. У него, между прочим, на этой почве крышняк рванул быстрее, чем белые в эмиграцию. Нельзя на некоторые темы сильно задумываться, понимаешь? Я сам дремучий как джунгли, и то вкуриваю, что если голову себе такими вещами забивать, то можно на Серпах очутиться или в Кащенко! Думай лучше о том, что ты увидеть можешь, пощупать, потрогать. По большому счету, наша теперь основная задача – выполнять конкретные указания Матрицы.

– Как в армии, ебать-колотить! – бурчит Семыч вполголоса. Последние дни он стал смурным и немногословным.

– Как в Матрице, – парирует Онже. – «Просто структура гораздо серьезнее, а так все то же самое: погоны, звания, оперативные мероприятия». Морфеус, кстати, тоже продуманный пассажир. То говорит о Матрице «мы», то вдруг в сторону отпетлять пытается, мол, «мусора в военной форме». Есть маза, что это все прокладоны спецовые с их стороны, понимаешь? Крючочки свои пробрасывают и смотрят, как мы их заглатывать будем. Это он, может, перед нами обычным коммерсом рисуется. А там, поди, разрешите-доложить-товарищ-полковник, агенты такие-то выбрали вариант действий номер два!

– Ведь жили спокойно, ебать-колотить! Нет, теперь агентами заделались.

– Не, а че, нормальная тема! Вообще, раз уж мы в шпионы подались, надо выработать для себя кодированную систему общения, понимаешь? Типа: агент Смит, птица залетела в гнездо, сообщите, как прошла операция!

Мы с Семычем натянуто улыбаемся. Беззаботное отношение к шуткам пропало невесть куда. По телефону говорим сжато, коротко, полунамеками подводя собеседника к сути вопроса. Обсуждая проблемы и планы, забираемся подальше от оживленных мест и выходим из машины, чтобы сидя на корточках на подмерзшем берегу сплавить негромкую речь по течению Москвы-реки. Подыскивая новое, более благоустроенное жилье, рассматриваем заведомо никчемные варианты, чтобы при наличии лишних денег снять дешевую квартирку про запас на подозрительно ожидаемый «всякий случай».

***

Благородная седина, плотная осанистая фигура и основательность движений, свойственная отставным партаппаратчикам, онжин дядя держится перед нами с чувством незыблемого достоинства. Лицо его весит тонну гвоздей, и даже восседая на металлическом ящике и стряхивая сигаретный пепел в стекляшку с семейной фотографией корнишонов, он выглядит так, словно не покидал своего кресла в Управделами Президента.

– Меня интересует один конкретный вопрос. Что – это – за люди? – утробно рокочет дядя. – Пока я не буду знать, дальнейший разговор не имеет смысла.

Приехав в «элитную» часть села Осинки Рублево-Успенского района, мы минут сорок простояли под трехметровым кирпичным забором: дожидались аудиенции. По своей доброй традиции, Онжин дядя принял нас у себя в гараже. Прежде чем впустить в дом и посадить за свой стол, дядя всегда выясняет, насколько ему интересны люди, которых иногда приводит с собой родственничек-баламут.

В позе чужеземного идола дядя внимает рассказу Онже про Морфеуса, про озвученное им предложение, про то, как мы сами влились в Матрицу. Под взглядом человека, вкусившего за свою жизнь достаточно власти, я невольно чувствую себя мелким просителем, каким-нибудь приснопамятным пэбэоюл, жалующимся на притеснения со стороны участкового инспектора или районных налоговых органов. Это при том-то, что я еще не вякнул ни слова, если не считать «здравствуйте». Онже, меж тем, описывает в подробностях, как Матрица наехала тяжелым катком на наших притеснителей и вещает об открывшихся нам перспективах.

– Достаточно, – прерывает дядя. – Я так и не понял: кто эти люди и как они на вас вышли.

Онже лукаво на меня косится. Едва ли проходит хоть день, чтобы мы сами не задались этим вопросом. Откуда «они» взялись? С какой стати их заинтересовали именно мы? Почему в данный момент, а не раньше?

Онже? Он умеет кидать, это факт. Втирается к кому-то в доверие, влезает в жопу без мыла, извлекает оттуда максимум средств, которые можно растрясти за раз, но и все. Вести серьезное дело, поднимать бизнес на макрокосмический уровень и делать телефонным звонком миллионы ему приходилось только в мечтах. Семыч? У этого кадра для крупных дел нет даже амбиций, да к тому же он темный как полночь. Я? От меня толку лишь дополнительный расход топлива: бензина, денег и ганджа. Какой с нас им толк, черт возьми?

Онже, однако, убежден, что его «поставили на карандаш» еще в юности, когда его шайка засветилась в околокриминальных делишках во всех звенигородских окрестностях, работая под знаменем крупного преступного авторитета. Наркотрафик, мелкий рэкет, перепродажа угнанных автомобилей не по летам грамотно прикрывались официальным добропорядочным бизнесом, чего не могли не отметить в компетентных органах. Когда после отсидки Онже вновь засветился в области – обанкротил бетонный завод, кинул нескольких предпринимателей, а сам организовал ряд предприятий (перекидав всех поставщиков и партнеров), напротив его личного дела могла быть поставлена некая синяя или красная галочка.

– У них же там все заточковано! – объясняет Онже. – Все наши зехера, включая малейшие приводы в милицию. А на зоне так вообще подробное личное дело на зеков составляется: история, психология, с кем контачат, интересы и склонности. «Там где надо» наши личные дела уже давно изучены. И когда мы с браткой в том году тему пробивать начали: фирму замутили, с авторитетами начали славливаться, движуху наводить по району, в органы по-любому что-то сливалось.

Учитывая заметную склонность Конторы к использованию внеправовых методов воздействия на людей и организации, вероятно и рекруты с гражданки к ним на службу подбираются по сходным параметрам. Не отягощенные излишними моральными принципами, деловые там, где нужно делать дела, и разбитные там, где нужно разбивать чьи-нибудь судьбы и головы. Желающие заниматься «чистым» бизнесом, но при этом не гнушающиеся криминальными методами его ведения. Имеющие амбиции, жадные до денег и положения в обществе, сплоченные зданием общей идеи на фундаменте дружеских отношений.

– По ходу, они сейчас проверяют, насколько мы их устраиваем, понимаешь? – подключается Онже. – Смотрят, как мы пашем, как с работниками управляемся, что для развития бизнеса делаем, как на спецовые пробивоны с их стороны реагируем, и как в сложных ситуациях действуем.

Помимо прочего, мы с Онже пришли к одному малоприятному выводу: у нас нет права на провал. Если мы окажемся для Матрицы безполезными, она нас может утилизировать как тех, кто слишком много узнал не по рангу. Чтобы заручиться поддержкой советчика, которого Онже прогнозирует в качестве серого кардинала нашего многообещающего предприятия, этим вечером мы стоим в синеватых сумерках частного гаража. По утверждению Онже, такие люди сидеть на пенсии не умеют.

– Значит, говорите, любой проект могут поддержать, в том числе в финансовом отношении? – дядя задумчиво сдвигает брови и смотрит куда-то сквозь нас. Лицо железобетонное, и до сих пор непонятно, интерес вызвала наша информация или небрежность.

Онже объясняет: в перспективе возможно подняться на любой уровень, если по ходу исполнения пьесы мы будем справляться с нехитрыми сегодняшними ролями. Как-никак, Контора ежегодно инвестирует в расширение своего экономического влияния сумму, равную бюджету небольшого государства.

– Ого! – изумляется дядя, когда Онже озвучивает заявленные Морфеусом суммы. – То есть, если иметь своей выгоды с дела всего-то процента два, а инвестиции насчитывают м-м… так… а могут они профинансировать зарубежные предприятия?

Мы уже выясняли у Морфеуса по поводу нашего интереса к Абхазии. Тот заверил, что при удачном раскладе с бизнесом на Рублевке государственные границы потеряют для нас свою значимость. Тем более что у разведчиков, по его словам, есть некие насущные интересы в бывших союзных республиках, а в этой – особенно.

Наконец в глазах дяди загорается хищный желтоватый огонек. Он вспоминает о неком своем знакомом, коллеге по государственной службе, недавно предлагавшем сказочные перспективы для бизнеса в одной разрушенной гражданскими войнами и богатой алмазами африканской стране. Будто разговаривая сам с собой, дядя задумчиво перебирает вполголоса известные ему государственные структуры, которые могли бы обладать подобной властью и средствами, как мы описали. Пауза затягивается. Глянув на Онже, я по-своему истолковываю неоднозначный жест плечами, и откровенно выпаливаю, что структура имеет отношение к Министерству Обороны.

Под гидравлическим взглядом бывшего партаппаратчика я чувствую, как мои щеки и уши наливаются концентрированной томатной пастой. Хуевый из меня агент, если честно. Болтун – находка для шпиона. И не слишком полезный для Матрицы. Таких бы к стенке и утилизировать!

– Ладно, – поднимается дядя со своего топчана, поменяв выражение лица на более благосклонное. – Чего мы здесь-то разговариваем? Пойдемте чай пить.

За его бюрократически крепкой спиной мы с Онже переглядываемся, обменявшись смешками.

***

В просторной столовой, за дубовым прямоугольным столом нас уже четверо. К разговору присоединился двоюродный брат Онже. Сливочно-свежий и прянично-румяный интеллигентного вида блондин, Вовчик не так давно стал дипломированным специалистом по аудиту и праву. С задорной улыбкой он поглядывает сквозь ботанские очки на непутевого братца и прислушивается к беседе. Онже то и дело пытается всосать его в разговор: у него свои виды на Вовчика.

– Эта шарага, из которой ты уволился – она под кем конкретно работает? – пытает Онже юного аспиранта. – Ты ведь сам мог бы ее потянуть, если тебе карты в руки подкинуть?

Собственная юридическая фирма – один из ближайших этапов нашей стратегии по превращению Николиной Горы и предместий в экономический придаток Матрицы. Свои нотариусы, аудиторы, адвокаты существенно облегчат задачу по скоростному образованию противоестественной монополии на районе.

– Наверняка эту фирму отобрать – раз плюнуть! – рассуждает Онже. – Там Матрица за неделю управится. Ну, максимум за две! Вон, у мусоров на сервисе только позавчера первая проверка нарисовалась, а они уже лавочку прикрыли и думают, стоит ли им дальше работать, понимаешь?

Дядя взирает на племянника с укоризной. Говорит: так нельзя. Отбирать все, что тебе приглянулось, не по-людски.

– Не, ну а как иначе? – изумляется Онже. – В этом мире кто успел, тот и съел, понимаешь? Не мы сейчас, так другие их потом нахлобучат. А что, разве плохо, если Вовчик директором этой шарашки станет? Уже не практика какая-нибудь, а нормальная трудовая деятельность. Будет по работе нам помогать, и мы чем сможем – тем его дальнейшему росту… так ведь, братиша?

Я на стороне Онже. Отобрать у ментов их автосервис – прекрасно. Отобрать у старого нотариуса контору – замечательно. Отобрать что бы то ни было, что необходимо нам – естественно. Это называется «право сильного».

Если мы полагаем нашу деятельность на таких ценностях, как деньги, помноженные на власть, тогда к черту этику! Не мы выдумали эти принципы, и не мы установили их в качестве правил игры. Чтобы выжить в этом мире, сделавшись активными элементами Матрицы, нам необходимо стать частью процесса по перекачиванию денег из одного места горизонтали в другое, и по укреплению власти от одного звена вертикали к последующим. Брать при этом в расчет интересы других людей, тем более рядовых граждан, не только бессмысленно, но и опасно: так мы снизим эффективность собственной работы.

– Да хрена ли нам теперь канючить, надо силу проявлять где возможно! – убеждает Онже своего дядю, неодобрительно покачивающего седой головой. – Мы нормально за дела почему не могли раньше взяться: не было настоящей поддержки, понимаешь? А теперь вот она – ЛАПА! Что хочешь твори, главное верхних в курс ставить.

Морфеус обратил наше внимание: если будем попадаться с ганджем, или отберут права, или еще что по мелочи – в таких случаях никого подключать и даже упоминать не следует. Проще самим бабки на месте отслюнявить, потом наверстается. Но если образуются существенные проблемы с уголовным кодексом, Матрица в состоянии отмазать даже от серьезных преступлений.

– Если нас со всех сторон прикрывать будут, можно не менжеваться, когда криминальную педаль врубить надобно, – говорит Онже. – Разве плохо, если мы при волынах ходить сможем, а чуть что – и маслину в лобешник вкатить? Морфеус мне тот кон за одного типа прикалывал (по ходу, его близкий), так вот Контора его от мокрухи отмазала, понимаешь? Кекс заехал по полной программе, выложился: огнестрельное, наркота при нем, и жмур остывает. И ничего! Замяли вчистую. Потому что полезен для Матрицы, понимаешь? Так что если мы сейчас мозги включим, нам такая же зеленая улица светить будет!

По идее, когда мы выйдем на уровень, нам о таких вещах и вовсе задумываться не придется. Матрица и от знойного криминала зонтик раскроет, и от милицейских сквозняков подоткнет одеяльце. Когда сможем поднять на ноги и запустить самотеком первый всамделишный бизнес, перейти исключительно к организационным мероприятиям. Сели в машину и рванули прочь от первопрестольной в любом выбранном направлении. Север, юг, запад – какая разница? Много незанятых, неразвитых городков. Много мест, не охваченных даже такой вездесущей системой как Матрица. Имея деньги, имея прикрытие за спиной, мы будем чувствовать себя козырными тузами, где бы не оказались.

Мечты сбываются. Как в рекламе про майонез. Нас обоих разбирает воодушевление и бесконечная уверенность в собственных силах. В системе координат Матрицы нам с Онже открываются трассы, на которые закрыт путь большинству. Двигаться по ним можно нарушая все правила, с огромной скоростью и во всевозможных направлениях: они широки и просторны.

8. Батарейки

Мое «не успеем» глохнет в визге тормозных колодок. Машина останавливается у шоссейной обочины подле одинокой фигуры. В раскрытое окно врываются затравленные глаза, вокруг них вырастает широкоскулое обветренное лицо. Выслушав униженную просьбу, Онже грубо одергивает таджика и указывает ему подбородком на заднее сиденье.

Работяге не повезло. Его задержал милицейский патруль, пока тот шел из магазина к своим бытовкам, упрятанным в одном из строящихся элитных поселков. Пока менты везли в отдел, по пути им попалась компания сильно пьяных мажоров. Для лакомого куска не хватило места в машине. Таджика посчитали лишним и выкинули на обочину в нескольких километрах от того места, где изловили. Теперь ему предстоит совершить нелегкий, но увлекательный квест: по памяти найти то место, где он безвылазно проработал последние несколько месяцев.

Мы с Онже переглядываемся, обмениваясь комментариями. Каждый вечер милицейские патрули выезжают на условно законный отлов таджиков. Выискивают их как бродячих животных по рабочим объектам, по садовым участкам, по недостроенным элитным поселкам – везде, где только можно найти. Тех, у кого с документами непорядок (то есть без исключения всех), заметают в отдел. Держат там до тех пор, пока земляки не внесут калым. Слегка бьют, обирают и выпускают обратно на район. На любом человеческом языке это называется «похищение ради выкупа», но на официальном языке казенных фраз и синих печатей это называется «задержание и штраф за отсутствие регистрации».

– Не, ну кинуть-то их можно, не вопрос, – усмехается Онже, возобновляя прерванный разговор. – Что они тебе сделают: ни собственности, ни имущества – ты ж голодранец! С другой стороны, нам теперь история нужна чистая, понимаешь?

Банки взялись за меня со всей кредиторской серьезностью. То и дело звонят домой и шлют суровую корреспонденцию, грозясь судебным преследованием. Спустя пару месяцев доказывания, что я нигде не работаю и ничего за душой не имею, крупнейший заимодавец предложил мне реструктуризацию долга. Суть осталась без изменений: та же сумма, тот же безудержный процент роста, те же непомерные пени. Единственная уступка, на которую согласились мои кредиторы – рассрочка на более длительный срок.

По нашим с Онже прикидкам, вопросы с долгами удастся разрешить за каких-нибудь пару месяцев. Но чтобы подписать договор реструктуризации, необходимо разом, в течение одной недели, погасить всю сумму, что набежала за предыдущий период.

– Слышь, мы хоть правильно едем? – гавкает Онже на пассажира. Тот, оторопело сопя, трет оконное стекло рукавом куртки, будто от этого местность станет более узнаваемой. Выждав с минуту, Онже плавно останавливает машину и требует от таджика исчезнуть. Тот умоляет доставить его на место и обещает щедро вознаградить доброту.

Сжавшись под щедрым потоком брани, бедняга дергается, словно кукла под иглами для ритуальной магии вуду. Чуть не рыдая, жалуется: прежде чем выкинуть из патрульной машины, менты выгребли из его карманов все до копейки. Забрали даже сигареты, за которыми он отправился в магазин в опасное вечернее время: в час Большой Милицейской Охоты. Если мы его не подвезем, он окончательно потеряется и снова загремит в каталажку.

– Мусорская матрица подзарядилась, – Онже втапливает педаль до упора, окатив облачком выхлопных газов сутулую фигуру выставленного наружу бедолаги. – А сейчас его еще разок поимеют: тут уже московские патрули разъезжают. Вообще, он несчастное существо! Думает, будто он на себя пашет, старается чего-то там, напрягается, а реально из него всю жизнь соки давят, пока до корки не выжмут, понимаешь? Причем выбор-то небольшой: либо ты сам соковыжималкой работаешь, либо доят тебя. Матрица людей жрет, а они до самой смерти так и не втыкают, что с ними вообще происходит.

Промучившись в пробках, мы пробираемся в типовой спальный район на столичной окраине. Магнитные башни многоквартирных домов манят людей к телевизору за дозой вечерних иллюзий, из дверей универсама эконом-класса расползаются по улицам бабки с авоськами и пакетами, помойными вихрями болтаются в воздухе обрывки полиэтилена. Выйдя на тротуар, Онже о чем-то болтает с нашим барыгой и его шмарой. Укрывшись от холода в салоне машины, я копаюсь в мобильнике, перебирая контакты из телефонной книжки. Мне нужно срочно отыскать средства. Денежные.

В двадцатый раз я набираю телефонный номер Окорока. Периодически я названиваю директору телепрограммы и трамбую его вежливыми просьбами ускорить выплату денег, которые заработал еще летом. За прошедшее время зарплату корреспондентам выдавали трижды, и я каждый раз пролетал. Сегодня я не буду вежливым: пора уже требовать.

– Да, слушаю, – сочится из трубки гнусавый тенор директора.

Я объясняю: мне пиздец как нужны мои бабки, надо что-то делать срочно. Окорок бесстрастно сообщает, что мне снова ничего не начислили, и начислять, по всей видимости, не собираются.

Я зол. Очень зол. У меня сняты несколько сюжетов за последний месяц работы. Значит телекомпания должна мне денег. По моим подсчетам, они меня выручат.

Хуя. Телебог лично запретил начислять уволившимся, и мне в том числе, какие-то деньги. Он очень не любит тех, кто добровольно отказывается от счастья пахать на него, Телебог. Выходит, что он меня кинул.

– Выходит, он тебя кинул, – невозмутимо соглашается Окорок.

Я сдавливаю пиздабольник в ладони. Еще немного, и из него посыплются финские микросхемы. Давясь злобой, роняю напоследок заведомо невыполнимые угрозы (так делают все беспомощные), называю Окорока окороком и бросаю трубку в экстремальной степени раздражения.

Соковыжималка и есть. Рядовые граждане пашут, производят ресурсы и получают за свои труды вдесятеро меньше, чем обитатели вышестоящих уровней Пирамиды. Потому что мы сами – ресурс. БАТАРЕЙКИ. Каждая заключена в электронном гнезде своей индивидуальной семьи-ячейки-общества. Каждая подключена к Матрице многочисленными проводами и шлангами и кабелями трудовых, социальных, экономических, политических, и всяко-разных других отношений.

Работа – паз, который доит из человека энергию и удерживает его на одном месте. Батарейка получает зарплату за предыдущий месяц в конце следующего, а если увольняется – не получает ни гроша. Это делается для того, чтобы покинув место неволи, раб тут же оказался банкротом. Ему клещами в горло вцепятся кредиторы, тисками сдавят коммунальные службы, каменной глыбой придавит могучее чувство голода.

Протестовать бесполезно. Стоит случаям злоупотреблений со стороны работодателей всплыть в каких-нибудь теледебатах, и искусные в словопрениях политики и правоведы лицемерно переваливают вину на самих пострадавших. Мол, есть закон, существуют надзорные и судебные органы, установлен порядок заявлений, обращений, обжалований. Лживые слова звучат убедительно, но любой кто пытается защитить себя «правовыми» методиками, обречен на долгое унижение и вероятный провал. Человек годами состязается в судах и комиссиях с профессиональными юристами, теряет время, нервы, здоровье, а часто и саму возможность заработать себе на хлеб. Рано или поздно наглый раб, возомнивший себя свободным и вякнувший что-то о своих правах, вынужден будет примириться с действительностью.

В период работы в «Помойке» мне довелось однажды присутствовать при разговоре, когда один из сотрудников универсама пришел в дирекцию требовать свои деньги. Как и все его предшественники, грузчик Алмаз при увольнении не получил ни зарплаты, ни премии. При том, что проработал весь предыдущий месяц со сверхурочными. Ему выплатили «положняк», чуть больше тысячи рублей, и помахали ручкой. Не имея средств ни на дальнейшую аренду квартиры в столице, ни на то, чтобы вернуться в родную Кабарду, Алмаз прошел из кассы прямиком в кабинет заведующего. Крепкий, бульдозерной мощи грузчик угрожающе навис посреди помещения с намерением выведать, КТО похитил его деньги. КОМУ можно пойти и вот прямо сейчас вдребезги разбить голову.

В течение битого часа три человека – заведующий, администратор и я пытались объяснить Алмазу, что никому конкретно нельзя предъявить претензии, поскольку такой персоны не существует в природе. В отчаянии от нашего коллективного мямления, Алмаз начал поименно перечислять руководство сети: регионального менеджера, директора отдела продаж, президента компании. КТО?

Это система, Алмаз! – нашел я тогда отгадку. Вероятно, это был первый раз, когда я назвал действительность своим именем.

Однако сеть универсамов – огромная организация, в которой деньги обездоленных без остатка растворяются в ее безличной финансовой структуре. В моем же случае я вижу конкретную мишень: Телебог! Гнусный старый упырь, вершина организационной пирамиды телекомпании, он-то и прикарманил мои кровные денежки. Теперь купит на них несколько кубинских сигар или новые голубые кальсоны, в которых он щеголяет на еженедельных редакционных собраниях.

С позиции Матрицы он, безусловно, прав, поскольку является активным элементом системы. Я же, в бытность свою работником, служил ее питающим элементом. В глазах Телебога я выработал свой полезный ресурс. А значит, меня можно выбросить в мусорную корзину как отработанную пальчиковую батарейку. Так действует сегодня каждый собственник, так действует Телебог, так необходимо поступать и нам с Онже. Выдаивать из людей, которых мы берем на работу все соки, всю их полезную энергию, пока не настанет время от них избавиться.

Но как быть с религиозным чувством, которое слепым к объективной реальности и глухим к здравому смыслу муэдзином продолжает орать мне в ухо яростные рулады из древних Писаний? В Библии неоднократно упоминаются грехи «вопиющие к небу», и среди них то и дело встречается страшное пред очами Господа прегрешение: неуплата работнику положенной платы!

Я знаю, что Телебог прав как функционер Матрицы, но не могу сдержать гнева за то, что со мной обошлись как с разряженной батарейкой. Вглядываясь в суровое черное небо, с которого колкими дуновениями срывается ветер, я вопию: ПОПОМНИ! Пусть сигары, купленные на мои кровные, воскурятся Телебогу в едком чаду адского пламени.

«ТРАХ-ТАХ-ТАХ-БАХ!» – доносятся откуда-то раскаты отдаленного запоздалого грома, и меня перекореживает на сидении. Я то ли услышан, то ли окончательно послан.

– Нате, похаваете потом, как на жор пробьет! – сквозь приоткрытое боковое стекло в окно влезает глумливая рожа барыги. Он забрасывает на заднее сиденье коробочку с пиццей. Это очень удобно, когда твой пушер работает развозчиком пиццы.

Ежась и отдуваясь от холода, в машину заталкивается раскрасневшийся Онже. Выслушав мои возмущения, делает глубокомысленную паузу и выносит вердикт:

– Ты не о том вообще паришься, понимаешь? Решение проблемы всегда существует, и в этот раз оно на поверхности. Что нам мешает дописать в бизнес-план лишнюю строчку типа непредвиденные расходы? Если мы хотя бы сотню косарей зелени из них вытрясем, то какая разница для Конторы, если пятерку-десятку мы сразу же израсходуем на свои неотложные нужды? Нам все равно хата нужна нормальная под штаб и жилье, восьмерку на колеса поставим, ты с кредитами своими, наконец, разъебешься. Возьмем пока что из кассы, а позже нормально разрулим, лады?

Беспокоит одно: пока толком неясно, каким образом мы будем отчитываться. Будет ли Контора требовать чеков по всем произведенным расходам? И не могут ли возникнуть обстоятельства, при которых от нас потребуют вернуть часть денег или всю сумму досрочно? Особенно учитывая, что наши финансовые отношения с Матрицей не будут фиксироваться ни в каких документах.

– Я так вижу, наша задача – это сдать проект в нужный срок. Ну а дальше Матрица будет получать львиную долю с прибыли, но и нам на кусок хлеба с икоркой останется, понимаешь? – отзывается Онже. – Но ты прав, надо и с Морфеусом за все эти темы хорошенько перетереть, чтоб нареканий потом не возникло.

***

– Смотри, как пасет! – щерится Онже, едва из окна показывается любопытная бабкина рожа. – Матрице сливает информацию: мелкому щупальцу. Даже не щупальцу, а вонючей присоске: участковому. И даже не присоске!

Полночь и мелкий октябрьский дождь сделался дозорным помехой. Сразу после нашего прибытия Гадкая карацупа со своей шавкой-джульбарсом отправляются в опорный наблюдательный пункт на третьем этаже. Перечислив вельможные титулы участкового и его подопечных, Онже принимается забивать косяк, приглядывая вполглаза за проституточьим спектаклем на сцене погруженного в ночь двора перед моим домом. Мы ждем Жаворонка: она должна появиться с минуты на минуту.

Возникнув невесть откуда, к нам впритирку подъезжает слегка затонированная «десятка». Окно водителя оказывается напротив Онже, а азиат за рулем пытается вглядеться в нутро волжанки и в наши лица.

– О-па! Приколись, сутер! – оживляется Онже. Быстро и энергично он выкручивает оконный рычаг и, высунув наружу свою крупную голову, орет на весь двор. – ЗДОРОВО, ТАДЖИК!

С шумной пробуксовкой сутенер резко газует назад. Пометавшись немного по пятачку, отведенному под стоянку, он паркуется неподалеку.

– Слышь че, может разведем сутеров? – небрежно бросает Онже. – Возьмем камеру, отснимем, кинем понт, типа вы в разработке нашего нехуевого ноль-ноль-отдела. Жути нагоним, сорвем на месте сколько у них наберется, и рассасываемся по зеленой, понимаешь? Пока они крышу свою не включили!

Вдоволь позабавившись нервозным поведением водителя, мы с Онже принимаемся на ходу выдумывать методы психологического давления на сутенеров.

– Давай, братка, так приколемся: ты сзади подходишь и типа номера пробиваешь. А я в этот момент перед носом у него проеду, и по телефону как по рации буду базарить!

Онже копается в своем мобильнике в поисках нужной аудиозаписи. «Четыреста пятнадцатый, я база, ответьте!.. Четыреста пятнадцатый, почему не отвечаете, я база!» – доносится из динамика трескучий милицейский гундеж. Заранее отсмеявшись, я выхожу из салона, и мы на ура исполняем трюк. Сутенер начинает дергаться, трепыхаться, судорожно хватается за телефон и тыкает в клавиши, поминутно озираясь и что-то кому-то поспешно докладывая в трубку. Посмеиваясь над незадачливым сутером, мы принимаемся демонстративно закусывать пиццей: мол, никуда не спешим, приехали на свой пост, все в порядке.

Не успеваем съесть по куску, как во двор заезжает еще одна тонированная «Лада», одиннадцатой модели. Из нее выходит пожилой грузный мужик. Малоросского вида физиономия, усы гитлером, он подходит к таджикской «десятке» и толкует о чем-то с водилой.

– Главшпан, по ходу, – с набитым ртом шамкает Онже. – Явно мусорской породы смотрила.

Когда боевая машина путан возвращается за очередной партией десанта, Онже добавляет нам несколько минут хохота: неожиданно включив дальний свет фар, он освещает момент погрузки. Мечутся проститутки. Дергается «шестерка». Заводит машину главсутер. Мы ржем, надрываемся всей троицей: Онже, я и наш общий друг Веселый Гандж.

– Прикинь, как мы на измену их высадили! – хлопает себя по коленям Онже. – Вот так несколько дней заставить понервничать, и можно реально их нахлобучить. Хотя бы штукарей на пять, сорвать за раз – как думаешь, брат?

Всхлипывая от смеха, я могу думать только одно: положительно. Со следующей недели я с концами перебираюсь на Рублевку. Как только скатаюсь в Рязань и навещу родичей, сразу же соберу манатки и распрощаюсь с обрыдлым мне двором-ямой у Кравченских прудов, с Гадкой бабкой и со всем этим таджикским пиздопродажным бизнесом. Почему же не бомбануть напоследок?

Бледной молью в освещенный фарами пятачок перед подъездом впархивает Жаворонок. Занавеска окна на третьем этаже отдергивается в сторону: Гадкая бабка конспектирует вновь прибывших в стучальный журнал. Мы сигналим, и Жаворонок легким облачком конденсируется в машине.

Нью-эйдж толкинистка, моя последняя пассия то и дело говорит мистические глупости загадочным тоном, словно только что вылупившаяся из яйца энигма. В книжках Паланика или Кинга она подчеркивает шариковой ручкой или фломастерами строчки, касающиеся практического колдовства: мечтает заделаться ведьмой. Если я вижу сны, которые внезапно сбываются, Жаворонок тотчас относит эту особенность на свой счет. Мол, у нее пипец какая сильная энергетика: она распространяется по всему космосу и ближайшим его окрестностям с ультрапупической силищей, а все остальные люди ее только улавливают.

Онже скептически осматривает гостью: та выглядит огородным пугалом из Средневековья. Обвешана золотистыми бирюльками, деревянными гремелками, обтянута бесформенными шуршащими лохмотьями, и смотрит на нас вермишельно-протяжным взором: привееет!

– Эй-эй, детка, ты не перекуришь? – беспокоится Онже. Получив от него забитую папиросу, дельфийское пугало смачно раскуривает штакетину и втягивает в себя разом полкосяка. Жаворонок мстительно возвращает ему взгляд сверху вниз и прохладно заверяет: ничуть. Час назад уже курила, а еще съела колесо какого-то стимулятора, а еще продолжает пить пиво – вот оно, в левой руке.

Словно в отместку за нашу весельбу, в воздухе резко запахло милицией. Ярким гестаповским фонарем светит нам в лица сгустившаяся над оврагом двора ментовская газель, и мы примолкаем. Главный сутенер, словно выстреленный из пистолетного дула, выпрыгивает из салона своей «одиннадцатой». Резво просеменив вверх по дорожке, распахивает дверь патрульной машины и о чем-то минут пять говорит с ментами, активно жестикулируя и периодически оборачиваясь в нашу сторону.

– А что здесь вообще происходит? – стараясь не выдать волнения, справляется Жаворонок.

– Мусора с пизды сливки снимают, – проясняет ситуацию Онже.

Неторопливо, крадучись, патрульная газель разворачивается на нас носом и вплывает вглубь дворика. Пакован шишек у меня в кармане раскаляется докрасна. Еще немного, и задымит весь салон без помощи спичек. Веселый Гандж внезапно испаряется, а на место где он только что был, приходит его дебильная сестрица-близняшка ИИ – Истеричная Измена. Она принимается метаться внутри меня в поисках выхода. «Выбрось скорее! Выбрось скорее!» – орет мне в ухо полоумная сука, прыгая из мозгов в пятки и беспрерывно шурша целлофановым палевом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.