Елена Терехова
И все в шоколаде

Пролог

Полумрак чердака не мог помешать им. Мешало лишь время – точнее, его полное отсутствие. На все – про все у нее есть лишь минут двадцать – полчаса, пока спит младшая дочка, потом она должна будет вернуться домой и перевоплотиться из ненасытной страстной тигрицы в образцовую жену и мать семейства. При встречах на улице, в магазине, на почте они даже не поздороваются – так, кивнут друг другу, словно абсолютно посторонние люди, а она даже умудрится при этом опустить пушистые ресницы и слегка покраснеть. Сама невинность, трепетность, нежность! Никто и никогда не догадался бы, глядя со стороны на эту миловидную скромную женщину и этого малопривлекательного мужчину, какие страсти бушуют у них за чердачным окошком в доме по соседству.

Задернуты шторы, зажжены свечи. Тени, искаженные пламенем, растекаются по стенам и потолку. Их тела переплелись в замысловатый узор, который под силу прочитать только им двоим. Она горяча и порывиста, она играет в их отношениях ведущую роль. Она приходит после короткого звонка, проводит с ним несколько страстных минут, потом молча приводит себя в порядок и исчезает на несколько дней, чтобы потом неожиданно появиться в его жизни и так же исчезнуть.

Он начинал тяготиться такими отношениями. Она ему нравилась, очень, возможно даже, что он испытывал к ней и более глубокое чувство, но оставался где-то глубоко внутри животный страх – страх разоблачения. Не очень-то хотелось стать объектом для досужих сплетниц. А такой вариант не исключался. Казалось, она совсем забыла об осторожности, забыла о том, что живет в деревне, где каждый человек на виду. Забыла, что у них обоих семьи, дети, родители, в конце концов. Ее ничто не волновало. Он пытался поговорить с ней на эту тему, решить этот щекотливый вопрос раз и навсегда, хоть как-то упорядочить их тайные встречи, но она ничего не желала слушать. Голос разума у нее отключался напрочь, стоило лишь подключиться голосу страсти.

В постели она была потрясающа. Таких женщин он не видел даже в кино. Она расцветала, таяла в его объятиях, от ее поцелуев он приходил в себя лишь спустя несколько часов. Ее бархатная кожа пахла горьковатыми духами, волосы отливали краснотой в отблесках свечи, а глаза искрились в полумраке, словно голубые топазы. Королева! Таким женщинам во все времена поклонялись, о них слагали стихи, из-за них дрались на дуэлях.

Он молча наблюдал, как она заплетает в косу свои прекрасные волосы, надевает платье, застегивает замочек на босоножках. Еще мгновение – и она исчезнет в дверном проеме.

– Когда я увижу тебя?

– Я позвоню, – она даже не повернула головы и тихо вышла из комнаты.

Он не знал, сколько дней ему придется провести в ожидании этого звонка, но готов был ждать хоть вечность ради этих двадцати минут.

Она шла через огород к дому. Дома были только двухгодовалая дочурка, которая в это время всегда спала, и свекровь, принявшая по обыкновению «на грудь». Она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Ей под силу сейчас были и конь на скаку, и горящая изба. Сейчас, пройдет вот только несколько минут, и сказка превратится в рутину. Она снова из королевы превратится в Золушку – кухня, огород, корова, уборка, дети, муж, огнедышащий перегаром дракон в виде свекрови. Ладно, пустяки; станет совсем тяжко – лекарство от тоски всегда под рукой: один звонок, и курс терапии обеспечен. Ни алкоголь, ни сигареты, ни наркотики – ничто не вернуло бы ей душевного равновесия. Она давно принимала только одно лекарство – секс, но оказалось, что зависимость от него ничуть не меньше, чем от героина, однако завязывать она не собиралась.

Вот и дома. Тишина. Заглянула в комнату: малышка спит и посасывает губку во сне. Свекрови тоже не видно. Она прошла на кухню и принялась за приготовление обеда. Скоро старшие девчонки придут из школы. День вошел в привычное русло.

Глава первая. Шубаново, наши дни

Ранняя осень всегда неслышно входит в нашу жизнь. Сначала несмело стучатся по утрам в окна туманы, потом начинает желтеть листва, но тоже осторожно, как бы крадучись – там листик золотым лучиком мелькнет в кроне деревьев, там покажется, а вскоре и все деревья сплошь покрыты рыжими прическами. Постепенно жухнет трава, и поваляться на ней в лучах солнца уже не тянет – от земли исходит прохлада и сырость. Пройдет совсем немного времени, и начнутся непрерывные дожди, переходящие в снежные хлопья, а там и зима. Снова зима, на долгие месяцы. Сейчас еще тепло, солнышко из последних сил пытается порадовать бабьим летом, но осень, осень уже совсем близко. В воздухе ощущается ее присутствие, в плывущих куда-то по своим делам облаках, в улетающих за горизонт стаях птиц.

На сельских просторах осень еще более живописна и прекрасна: она чиста своими убранными и вспаханными полями, прозрачна легкой дымкой над крышами домов, она безмолвна над жемчужными переливами реки. Самое прекрасное время года, время увядания и подготовки к новой жизни. Но только не эта осень. Эта осень была полна боли, отчаяния и слез.

Тело Марины Морган нашли в зарослях крапивы местные ребятишки. Они тут же помчались к участковому, и уже через несколько минут весть о страшном преступлении разнеслась по сельским улицам. Самым трудным в этой ситуации было обеспечить охрану места преступления. Зеваки напирали со всех сторон, и пока из города приедет оперативная группа, вся территория вокруг может оказаться вытоптанной, словно прошло стадо буйволов. Участковый, капитан полиции Алексей Филиппов, по мере возможности отгородил территорию и в ожидании коллег из райцентра начал опрос. Пока все было безрезультатно. Да и как иначе: будний день, люди на работе, те, кто дома сидят – домашним хозяйством занимаются, некогда за другими следить, своих дел хватает.

Убитая лежала в неглубоком овражке на пустыре в позе выброшенной тряпичной куклы. Белая шелковая блузка с изящными пуговицами в виде раковин; юбка, плотно облегающая стройные бедра, разрез сбоку высоко распахнулся, обнажая кожу. Сквозь ткань блузки просвечивал шикарный кружевной бюстгальтер – даже не нужно быть специалистом, чтобы понять, что этот предмет интимного женского гардероба стоит немалых денег. Маникюр на ухоженных руках новомодный, с рисунком, тоненькое обручальное кольцо на среднем пальце правой руки. Ушные раковины тонко очерчены, уши проколоты, но сережек нет. Длинная изящная шея тоже без украшений. Ноги не отличаются особой стройностью, но педикюр практически безупречен, если не считать некрасивых косточек, покореживших большие пальцы. На одной ноге этот недостаток скрывает шикарный тонкий чулок с кружевной резинкой, второй такой же завязан вокруг шеи пышным бантом. Туфли-лодочки на высоченном тонком каблуке – один надет на ногу, другой валяется рядом. Заморосивший вдруг дождь намочил растрепанные каштановые волосы убитой и ее тонкую блузку. Ткань начала прилипать к телу, практически обнажая грудь. Филиппов едва успел прикрыть тело принесенной кем-то простыней, как небесная морось превратилась в проливной дождь. Казалось, сама природа делала все для того, чтобы это, и без того неожиданное, дело, стало еще и запутанным – глина в овражке практически моментально размокла, потекла ручьями, размывая все вокруг.

Филиппов пытался разогнать любопытных, но люди все не уходили. Даже проливной дождь, совсем не отличавшийся теплыми струями, не мешал односельчанам. Никто не тронулся с места. Участковому оставалось лишь материться вполголоса.

Дикий крик разорвал тишину:

– Мариночка, доченька моя!!! – только этого не хватало! Участковый обхватил пожилую женщину за плечи, стараясь не пропустить ее на место преступления, но она с нечеловеческой силой вырвалась и упала на тело дочери. – Девочка моя, да кто же с тобой так? За что? Люди, за что? – женщину с трудом оторвали от тела и увели в сторону. Подоспевшая соседка, поселковый фельдшер, поставила несчастной матери успокоительный укол и увела к себе домой, боясь оставить без присмотра.

С таким преступлением участковому уполномоченному Филиппову еще не приходилось сталкиваться. За десять лет его службы всякое происходило – село есть село. Мужики пьют горькую, жен и детей поколачивают, между собой разборки разные бывают, порой и кровопролитные – то кулаком кому нос сломают, а бывает, и ножом пырнут. Но так жестоко убить женщину, да еще и намек на изнасилование… Только этого еще не хватало! Взрастим, не дай Бог, на бескрайних просторах Ленинского района своего Чикатило! Послышался шум приближающихся машин. «Слава Богу, опера приехали!» – участковый с облегчением вздохнул. Он понимал, что расслабляться еще совсем не время, но теперь хоть начнется работа, действие какое-то, а не стояние столбом у мертвого тела.

Из служебной машины вышла моложавая женщина средних лет с темно-синей папкой в руках. Ее туфли моментально утонули в глине, но она даже не обратила на это внимания.

– Здравствуйте. Я следователь ОВД по Ленинскому району Шувалова Галина Викторовна.

– Участковый уполномоченный, капитан полиции Филиппов. Алексей Ильич, – представился участковый.

– Что ж, начнем, – Галина Викторовна присела на принесенный ей складной стульчик, накинула на голову прорезиненный плащ и подала знак ожидавшим экспертам и криминалистам. Работа закипела. Щелкал фотоаппарат, шелестели страницы заполняемого ровным почерком протокола осмотра места происшествия. Стояла мертвая тишина, прерываемая лишь репликами эксперта и мерным стуком дождевых капель. К счастью, дождь пошел на убыль, и сквозь тучи начало робко проглядывать осеннее солнце.

– Павел Семенович, предварительно что можете сказать о причине смерти? – эксперт уже накрыл тело простыней и распорядился, чтобы его погрузили в спецмашину.

– Скорее всего, асфиксия – все признаки налицо, как говорится; но подробности – так сказать, для протокола, сами понимаете – только после вскрытия.

– Хорошо, – Шувалова закрыла папку. – Алексей Ильич, – это уже участковому, – где я могла бы расположиться для опроса?

– Идемте в мой кабинет, там все необходимое для работы есть. Я уже кое-кого опросил, пока вас ждал, – он протянул Шуваловой несколько заполненных листов, – результат, правда, нулевой. Никто ничего не видел и не знает.

– Что ж, нулевой результат – тоже результат. Вы сами-то знали погибшую? Что можете о ней рассказать?

– Не могу сказать, что был знаком близко, но знал неплохо. У нее ведь тут практически вся родня проживает. Сама она в Междугорске проживала, а вот три года назад повторно замуж вышла, купили тут с мужем дом и переехали. Оба работали в селе – она бухгалтером в фермерском хозяйстве, он там же механиком. Потом она в декретном сидела с ребенком – у них дочка родилась, – а он от фермера уволился и сейчас в Ленинске работает. Сначала был механиком в какой-то автомастерской, а потом в шахту пошел. Вроде, «СУЭС». Семья большая, детей кормить надо. В Прагу вот ездил недавно на обучение, от предприятия посылали. Марина после декрета дочку в садик отдала, на неполный день, а сама бухгалтером перевелась сюда к нам, в поселковую администрацию. Тихо жили, не скандалили. Она всегда вежливая такая, тихая, скромная. Он, правда, грубоват и нелюдим, с местными не очень ладил, но на рожон не лез, в конфликты не ввязывался. Девчонок Марининых от первого брака растил. Тут, правда, подробностей не знаю: сор они из избы не несли, как он с детьми ладит – не ведомо.

– Родни, говорите, у погибшей здесь много. Кто именно? – Шувалова что-то быстро записывала на бумаге.

– Мать с отчимом, сестра-близняшка, Наталья – она у нас в отделении «Сберопербанка» работает, двоюродные тетки. Если надо – списочек я вам набросаю, – Филиппов посмотрел на часы. – Скоро дети из школы придут, и мужу ее я позвонил – он должен подъехать. Вы сюда их пригласите или проводить вас к ним домой? Посмотрите на месте, чем и как они жили?

– Конечно, по адресу поеду – там ведь тоже осмотр надо произвести, с домочадцами пообщаться, – Шувалова задумалась. – Не вяжется у меня пока ничего, слишком мало информации. Запросы надо бы сделать по прежнему месту жительства и работы – что там о погибшей люди скажут, телефон надо просмотреть, сотового оператора побеспокоим насчет биллинга. Ладно, – она встала, – пошли, капитан. Трудное дело нам предстоит – опрашивать родных.

Дом Марины и Андрея Морганов находился в центре села, на улице Новоселов. Кирпичный, добротный, с синей металлической крышей и высоким забором, он выделялся на фоне других построек. Усадьба за забором тоже оказалась не маленькой, все чисто, уютно – настоящий немецкий «орднунг». Полицейские вошли во внутрь. Тишина стояла просто пронзительная – казалось, что внутри дома образовался вакуум.

– Хозяева, – окликнул Филиппов, – дома есть кто? Двери нараспашку у вас. – Тишина. Они прошли дальше, и в угловой комнате услышали приглушенный всхлип.

Три девочки сидели, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на вошедших полицейских. Старшая на вид была совсем взрослая, внешне необыкновенно похожая на погибшую мать. «Это, наверное, старшая – Ирина, семнадцати лет. Потом Екатерина, одиннадцати и Варвара, двухгодовалая кроха», – вспоминала слова участкового Шувалова. Удивительно, но даже малышка вела себя очень тихо и смирно, словно осознавала, что произошло что-то непоправимое. Старшие девочки были очень бледные, их глубокие голубые глаза были полны слез и такой невообразимой тоски, что у Шуваловой сжалось сердце.

– Здравствуйте, – сказала она. Девочки кивнули. – Вы одни дома? Взрослые есть кто-нибудь?

– Они на летней кухне все, – прошептала Ирина, – вышли, чтобы Варю не пугать, – она беззвучно затрясла плечами, и из огромных глаз полились слезы.

– Капитан, оставьте с детьми кого-нибудь из наших и пойдем, пообщаемся с родственниками, – Шувалова, осторожно ступая, прошла к двери.

Летняя кухня находилась за домом, почти в огороде. Слышался разговор, плач, спор о чем-то. Дверь была открыта нараспашку. Шувалова первая вошла в помещение и огляделась. «Неплохая кухня – да это, по сути, отдельный дом, здесь жить можно: просторно, уютно, мебель удобная, не новая, но вполне приличная». За большим столом сидело человек десять мужчин и женщин разного возраста. Галина Викторовна оглядела присутствующих. Женщина с короткой стрижкой – просто одно лицо с погибшей – видимо, это и есть близняшка Наталья; правда, в ней запросто могло поместиться две Марины. Пожилую женщину с отсутствующим взглядом она еще не видела. Скорее всего, это свекровь погибшей, Валентина Тихоновна, мать ее мужа. Муж – вот этот лысеющий рыжеватый мужичонка, маленький и щуплый, с красными глазами. Так. Что же, работа есть работа.

– Здравствуйте. Меня зовут Галина Викторовна Шувалова, я следователь ОВД по Ленинскому району. Мне нужно будет задать вам несколько вопросов по поводу случившегося. Вы все, я так понимаю, родственники погибшей, – она взглянула в бумаги, – Морган Марины Борисовны, – присутствующие закивали. – Что ж, значит вы, как никто другой, знали ее, знали, чем она живет, знали ее друзей и врагов. Я прошу вас поделиться со мной этой информацией – может быть, она поможет нам в работе.

– Да не было у нее врагов, – тихо проговорил Андрей Морган, – недоброжелатели были, завистники, а врагов не было. Она настолько светлый человек… была… никто и никогда не причинил бы ей зла.

– Увы, кто-то все же причинил. Соберитесь с силами и подумайте, что в последнее время происходило с Мариной Борисовной – может быть, она ссорилась с кем-то?

– Был один человек, с которым она была постоянно на ножах, – неожиданно звонко прозвучал голос Натальи. – Этот человек, эта женщина, Марише всю кровь попортила, постоянно вмешивалась в ее жизнь, говорила про нее гадости, в Интернете странички взламывала. В общем, Мариша ее ненавидела от всей души – думаю, что и она в этом не отставала. Но ненависть ненавистью, а убить…

– Кто эта женщина? – Шувалова приготовилась записывать.

– Алена Терехина, вторая жена Маришиного бывшего мужа. Я с ней лично не знакома, но, по Маришиным рассказам, баба она безбашенная, с головой у нее полный бардак.

– У вас есть ее координаты?

– У дочек спросите – они иногда к отцу в гости ездят, ну и с этой курицей тоже общаются, куда деваться. У них и адрес, и телефон должен быть. Только они с мужем в Междугорске живут, машины у них нет, вряд ли она здесь была.

– А, может, наняла кого, – подала голос молчавшая до сих пор свекровь, – с таких людей станется. Вы проверьте ее – мало ли что, может, она и детей извести собирается; зависть, черная зависть, что все у Марины с Андреем ладилось, все складывалось, а ей достались только ошметки Маринкиной жизни. Ее ведь даже родня мужа до сих пор не принимает, хоть и живут они уже много лет, и сына она родила, наследника, а все равно никем там не стала.

Женская часть родственников погибшей начала наперебой клевать Алену Терехину, которой, по их общему мнению, Марина с детьми была комом в горле. Шувалова по опыту знала, что женская ненависть может вылиться в масштабные бедствия, но что должно было стать для Терехиной толчком, чтобы, прождав пять лет, приехать за тридевять земель убивать бывшую жену своего мужа? Нет, это вряд ли Терехина – слишком все очевидно. Проверить, конечно, стоит: надо будет с Междугорским ОВД связаться, пусть опросят бывших родственников.

– Андрей Владимирович, – обратилась Шувалова к вдовцу, – мне необходимо осмотреть вещи вашей жены, телефон и компьютер. Вы проводите меня в вашу комнату? – Морган закивал лысеющей головой и, протиснувшись между родственниками, направился к выходу. Шувалова и Филиппов последовали за ним. «Неказистый мужичок, но руки сильные. Такой тип людей непредсказуем. Могут любить без ума, могут ревновать так, что Отелло покажется пушистым котенком, могут и руки-ноги переломать. Зайдет ли дальше?» – Шувалова пока не знала ответа на свой вопрос.

– Я любил ее. Очень, – вдруг произнес Андрей, словно читая мысли Шуваловой. Он стоял к ней спиной и даже не повернулся, произнося эти слова. – Я ради нее отказался от собственных детей, от самого себя. Бросил все, чем жил большую часть своей жизни, чем дорожил. Все положил к ее ногам. И она меня любила, я знаю. Что бы там ни говорили. Вы думаете, я не слышал, что говорили о нас? – он повернулся и посмотрел прямо в глаза Шуваловой. – Все, почти все, говорили, что мы не пара, что не смотримся вместе – то ли дело ее бывший, высокий и красивый! А что он ей дал? Сломал жизнь своими пьянками, и все. А мы, находясь рядом, исцеляли души друг друга. Вот, смотрите, – он жестом показал комнату, в которой они жили с женой, – здесь был наш маленький мир. На этой полке журналы и выкройки, в шкафу семейные фотографии, компьютер у нас запаролен, пароли все в записной книжке. Он сел на край двуспальной кровати, застеленной красивым пушистым пледом, и закрыл ладонями лицо.

– Мы в последнее время так скучали друг по другу: я работал допоздна, она за день по нескольку раз звонила, интересовалась – как я, что я. Даже когда в командировки уезжал, а это не просто междугородние какие-то поездки – я в Чехию дважды ездил, так она не жалела времени и денег, часто мне звонила. Иначе, чем «Солнышко», и не называла… Рассказывала, как дома дела. Мы ведь и не ссорились почти, так только – спорили по мелочам, в основном из-за детей; я ведь отчим, сами понимаете, а девки взрослые уже, вот и происходили нестыковки разные, но Мариночка умела все сгладить.

– Скажите, Андрей Владимирович, а куда Марина Борисовна собиралась сегодня? Она была нарядно одета, макияж, волосы завиты.

– Не знаю. Обычно в выходные мы с ней ездили в Междугорск – там мы встречаемся с людьми, близкими нам по духу.

– То есть? Объяснитесь.

– Видите ли, и Марина, и я, и наши самые близкие друзья – мы староверы-инглинги. Вы бы сказали – сектанты, но я предпочел бы другое слово – язычники. Мы празднуем старые славянские праздники, соблюдаем обычаи, читаем «Веды» и стараемся воспитать наших детей по заповедям предков.

– Только сектантов мне не хватало, – проворчала Шувалова. – И что же, чем взаимосвязаны, по-вашему, эти события? Марина Борисовна без вас собиралась посетить… э-э-э… религиозное мероприятие?

– Нет, у нас в селе и в ближайших местах язычников нет, да и мы сами предпочитали общаться со своими знакомыми людьми, с нашими братьями и сестрами. Я к тому говорю, что наряжалась она и красилась по большим праздникам, событиям даже. Вот что-то вроде поездки в Междугорск. В обиходе она соблюдала традиции, была скромна в одежде, не красилась, волосы не крутила. Не знаю, не могу даже предположить, – он замолчал.

– Скажите, а ваша жена не вела каких-либо записей? Ну, так бывает, когда женщина подолгу находится одна и ей не с кем поделиться своими мыслями, – Филиппов перехватил одобрительный взгляд Шуваловой – молодец, мол.

– Нет, у нее не было склонностей к ведению дневников, если вы это имеете в виду. У нас никогда не было секретов друг от друга, я знал о ней все, – видно было, что Андрей слегка обескуражен и даже немного оскорблен подобным предположением.

Осмотр помещения не дал ничего. Чисто убранная комната, уютно обставленная, светлая и просторная. Фотографии, картинки, книги… Оригинальная ваза с букетом искусственных цветов на подоконнике. Цветы в горшках, цветы в кашпо… Большая кровать, застеленная пушистым покрывалом, прикроватный столик с ночником в ажурном зеленом абажуре, детская кроватка с огромным улыбающимся медведем у стены, персиковые занавеси на окнах, большой платяной шкаф. Шувалова открыла дверцу – аккуратно сложенное стопками постельное белье на полках, пушистые банные полотенца, на вешалках платья, пиджаки, юбки – ничего экстравагантного или вычурного, все элегантно, просто. С чисто женским любопытством Галина Викторовна рассматривала полочку с обувью. Туфель было пар десять, разного фасона, цвета. Чуть дальше прятались ботильоны, ботиночки, полусапожки и сапоги. Хозяйка любила красивую обувь. «Куда вот только в ней ходить в деревне, где нет ни хороших дорог, ни тротуаров? А ведь и в свое последнее путешествие потерпевшая отправилась в изящных туфельках на шпильке… А это у нас что?» – внимание переключилось на верхнюю полку шкафа – здесь в ряд выстроились сумки и сумочки. Немного, штук семь-восемь, но все броские, интересного фасона. Заметно было, что предпочтение отдавалось небольшим изящным сумочкам типа клатчей, с тоненькими ремешками или цепочками. Их было целых пять, одна богато украшена стразами – явно для вечернего платья.

– Мариша очень любила красивую обувь и обожала сумочки. У нее почти под каждый наряд своя пара туфель и сумочка. У нее тонкое чувство стиля и потрясающий вкус… был, – Андрей Морган произнес это тихим голосом почти в ухо Шуваловой, и она, слегка вздрогнув от неожиданности, вдруг осознала, что подзадержалась у шкафа. «Еще подумает, что я тут Нарнию ищу», – виновато подумала она, закрыла шкаф и занялась дальнейшим осмотром.

– Все настолько прозрачно, что даже не понятно, откуда взялся труп, – рассуждала Шувалова, возвращаясь в кабинет участкового. Завтра придет результат экспертизы, тогда уже нам будет на что опереться, будем знать, с какой стороны к этому вопросу подойти.

– А что с этой Терехиной? – Филиппову эта версия казалась притянутой за уши.

– Знаешь, я услышала одну такую фразу от сестры покойной, что Терехина вела на Морган досье. Ну, прям шпионский боевик какой-то! Надо же, «досье», хе-хе… Надо бы изъять у нее эти записи, если они существуют, – как знать, может быть, свет в конце тоннеля появится с самой неожиданной стороны. Перечитаю еще разок собранный материал да сделаю парочку звонков.

Глава вторая. Былинный Урал

Люда была еще маленькой, когда услышала разговор своей матери с бабушкой, и он запал ей в душу, как страшная сказка. Она долго не решалась расспросить мать поподробнее, но когда мать сама посчитала, что время пришло, она поделилась с дочерью мистическим составляющим их семьи.

«Это было давно, еще была жива моя прабабушка, – начала рассказ мама, – вот с нее-то и началась вся эта история. Прабабушка была очень красивая, еще в детстве на нее обращали внимание, а когда она стала превращаться в девушку, то расцвела окончательно…»

Рудничный поселок, в котором жила семья Дарьи, был одним из десятков, построенных здесь, на Урале, еще во времена промышленников Демидовых, и что самое интересное, жизнь в них словно остановилась – все порядки, заведенные еще в семнадцатом веке, продолжали действовать, да и жизнь людей существенных изменений не претерпела: грязь, нищета, болезни и ранняя смерть от тяжелой и вредной работы.

Отцу Дарьи повезло несказанно: обратила на него внимание хозяйка местных приисков. Что там между ними было – никому не ведомо, да вот только жизнь семейства сурового и крепкого мужика поменялась в корне. Назначили его помощником управляющего, и оказалось, дело он свое знает хорошо, в каждой мелочи разбирается, недаром же и отец его, и дед в этих краях здоровье свое сгубили. Уже через год стал Матвей Кузьмич управляющим, а жена и дети переехали в новый дом и холстяные сарафаны и рубахи сменили на атласы и шелка. Шику столичного, конечно, не обрели, в обществе не светились – Кузьмич считал, что нечего со свиными рылами по калашным рядам тереться, – но сытный кусок на столе теперь каждый день имели, и можно было сынов обучить да в люди вывести, а дочек удачно взамужи пристроить.

Так и текла жизнь. Дарья в большой семье последышем была, шустрая такая девчонка получилась, востроглазая, расцветала с каждым годом, да и как иначе? Ей-то уж куда сытнее и веселее жилось, чем братьям и сестрам в ее годы. Конечно, сиднем не сидела – не принято это было, но дом помогала матери вести, с девчонками местными в тайгу ходила по грибы да ягоды, посиделки уличные любила да хороводы Купальские. С этих хороводов, собственно, все и началось.

С подружкой своей самой задушевной Полинкой – той, у которой бабка повитухой была – решили они венки, на Купалу сплетенные, пустить не по большой воде, где все девки местные ворожили, а дойти до Каменного ручья, который у самого большого утеса начинался. Это место считалось запретным, колдовским, легенд много с ним связано было, но втихушку сюда все ж похаживали девицы местные, загадывали желания и оставляли дары Хранителю. Говорят, что желания сбывались, да вот только Хранитель хитер больно: если плохо желание продумаешь и проговоришь, так перевернет его исполнение, что хуже уж придумать нельзя.

Вон, слухи ходят: Васька-рябая с Угольев загадала, чтоб не было у ней на и без того плоском, как блин, лице рыжи да веснушек. Сбыться-то сбылось, да вот только красоты не прибавило: на заводе, где она работала, пожар случился, ей лицо опалило – теперь и рябин нету, а счастья от этого тоже не прибавилось. Все парни местные, включая жениха, неказистого сутулого Гришку, стали ее стороной обходить – так в девках и осталась. Говорят, с утеса этого прыгнуть хотела, да на глаза местной ведьме попалась. Та девку с камней стащила, у себя заперла, какими-то отварами поила да судьбу ей разложила по полкам, подсказала в ученицы идти к златошвее – мол, руки у тебя золотые, вижу, как сияют, золотом тебе шить предстоит и будет твой труд искусный славиться за тридевять земель. И ведь славится! Такая страхолюдная девка, а всего за несколько месяцев ремесло освоила, которому люди годами учатся, из поколения в поколение навыки передают, и ей теперь заказы и от богатеев местных приходят. А уж их храмов – так чуть не по всему Уралу.

А полгода назад приехала барыня из самого Санкт-Петербурга, заплатила за Ваську огромные откупные и увезла ее с собой. Недавно мать Васькина весточку получила, что дочь ее в Петербурге мастерскую открыла, подмастерьев набрала и заказы принимает со всей столицы от господ на расшивку мундиров да парадных платьев золотой и серебряной нитью. К письму прилагалось десять рублей серебром. На эти деньги можно было купить лошаденку, корову или пяток свиней, коз или овец – к чему душа ляжет, а уж кур – немерено или ржи целых три четверти (шесть пудов!)

Дашка решила, что непременно воспользуется Каменным ручьем. Желание свое она сто раз обдумала и в голове прокрутила. Конечно, одной страшновато было идти на утес, но Польку уговорить большого труда не составило – у той тоже было одно заветное желание, которое без чертовых чудес вряд ли сбылось бы: уж больно хотелось девчонке избавиться от отчима, мужичонки хилого и дрянного, до такой степени испоганившего ей и матери жизнь, что хоть из дому беги. Мать Полинки, побывав во вдовьей доле, больше для себя такой судьбины не хотела и вцепилась в этого сморчка мертвой хваткой, исполняла все его капризы, кусок, что повкуснее, ему отдавала, двух сыновей родила, а он знай себе вино хлещет, руки распускает да грозится уйти – вон сколько баб вокруг, мечтающих о женском счастье. И это счастье? А мамаша, дура бесхребетная, в ногах валяется, волком воет и еще больше его облизывает. Вот Полинка и решила: пусть он кому другому подарок в виде себя преподнесет, а матери она сама помогать станет – и братьев поднимут, и не хуже других заживут, все-таки на дворе вот-вот двадцатый век наступит!

Накануне Дашка позвала Полинку к себе ночевать, и вот незадолго до полуночи девчонки сбежали из дома и стали только им одним известными тропками пробираться к утесу. Кругом непроглядная темень, ночь полна какими-то таинственными звуками, стрекотом, хрустом веток под ногами. Девчонки вздрагивали от каждого шороха, даже порой от собственного дыхания, но упорно продолжали идти вперед.

– Если мы сейчас струсим, – уговаривала подругу, а может быть, больше саму себя Дашка, – то ждать придется еще год, а за это время все что угодно может произойти. Нам с тобой уже по четырнадцать лет, не сегодня-завтра меня отец, а тебя отчим засватают, за кого им в голову взбредет, и все – жизнь закончилась, будем сиднем сидеть в чужих домах да исполнять волю мужей и свекровей. Нет, такого случая может больше и не быть!

До места, где они собирались спустить на воду венки, оставалось пройти совсем немного, когда девчонкам показалось, что за густыми ветвями мелькают языки пламени.

– Что это? – переполошилась Полинка, схватив за руку подругу.

– Тихо! – шикнула на нее Дашка, сама перепуганная до смерти. – Неужели папоротник расцветает? Мы с тобой прям в лапы к нечистой силе идем!

– Нет еще полуночи, – прошелестела белыми губами Полина, – похоже, это костер. Наше место кто-то еще облюбовал, чтобы желание загадать.

– Давай подойдем поближе, посмотрим, – решилась Дашка.

Девчонки, стараясь ступать как можно тише, подошли к таинственному месту. Действительно, на поляне горел небольшой костерок, возле которого сидела немолодая женщина, завернутая в большой темный платок. На голове у нее была старинная «сорока», а в руке, одетой в длинный расшитый рукав, виднелась трубка, из которой вился сизый дымок. Женщина была спокойна и неподвижна, словно изваяние, лишь изредка она совершала монотонное движение, чтобы приложиться к своей трубке да подкинуть очередную веточку в костер.

– Это же ведьма! – вырвалось вдруг у Полины едва ли не против ее воли.

– Кто здесь? – произнесла женщина спокойным и даже мелодичным голосом. – Идите сюда, не бойтесь! – девчонки словно под гипнозом двигались на огонь. От страха они не могли даже дышать.

– Кто вы и что вам здесь нужно? – продолжала ведьма, сверля подружек черными глубокими глазами.

– Мы из низовья, из поселка, – трясущимися губами прошептала Дашка. Она крепко вцепилась в ледяные руки Полинки и чувствовала, что той тоже достаточно лишь секунды, чтобы броситься наутек.

– Присаживайтесь к костру, погрейтесь. Может, чаю хотите? Он у меня особенный, на травах, – женщина все еще не отводила от них взгляда.

– Благодарствуем, – Дашка начала немного приходить в себя, – мы только венки хотели на воду спустить, и все – нам домой надо успеть вернуться, а то папка осерчает и так нас обеих выдерет, что мало не будет.

Девчонки все еще с некоторым трепетом присели у огня. Веночки, которые сплели вечером, начали увядать, а восковые церковные свечки, воровским способом прихваченные из дома, практически все растерялись по дороге – впрочем, достаточно будет и по одной. И костер кстати – не придется чиркать спичками посреди леса.

– Вижу, подружки вы закадычные, – усмехнулась ведьма, – да вот только не бывает ее, женской-то дружбы. Всегда так: одна ведет, а другая ведется, да и мужчины часто рушат то, что женщины дружбой называют.

– Мужчины? Батька мой никогда ничего против Полинки не имел, да и ее отчим в эти дела не лезет, – начала было Дашка.

– Помолчи! – рука с трубкой ткнула девчонку почти в лицо, – при чем тут сродственники ваши? Я про парней ваших речь веду. Скоро это случится – разойдутся ваши пути, а наши еще пересекутся. А желания ваши сбудутся, слово в слово, только счастья они не принесут ни вам, ни другим. Если кинете венки в костер, то судьбу свою поменяете, все сызнова начать сможете, а нет – ваше право.

– А желания, правда, исполнятся? – широко открытыми глазами Дашка смотрела на женщину, сидящую напротив нее. Ничего другого она уже не слышала.

– Правда, я ж сказала.

– Спасибо вам, мы тогда пойдем – время венки на воду спускать.

– Может, все же передумаете? Судьба – она такая, спешности не любит.

– Нет, я точно не передумаю, – настаивала Дашка, – для меня это очень важно и ждать еще год – терять драгоценное время. Да и кто знает, что будет через год? А ты чего стоишь? – пихнула она локтем молчавшую Польку. – Пошли, а то так и до петухов прогуляем, батька нам за это косы выдерет.

– Ты слышала? Счастья наши желания ни нам, ни другим не принесут, – бормотала Полина. – Может, и правда, передумаем?

– Ты за тем, чтобы передумать, в такую даль шла и страхи терпела? – воскликнула бойкая подружка. – Как хочешь, жги свое желание и терпи отчима до конца дней. А я к ручью. Спасибо вам, добрая женщина, за совет! Прощайте! – Дашка двинулась к утесу. Полинка, пометавшись несколько минут между подругой и костром, побрела вслед за ней.

Ведьма спокойно, даже не двинувшись с места, проговорила:

– Не прощайте, а до свидания. Свидимся еще.

Бабку Стефанию местные знали хорошо. Кто-то даже поговаривал, что ее знали не только они, но и их деды и прадеды, мол, ведьма она и есть ведьма, живет вечно, грешными душами силы себе прибавляет. А грехи у людей берутся от гаданий и обрядов всяких, за которыми бабы да девки в ее логово бегают. Сказки, конечно. Никакой вечной Стефания не была – так уж вышло, что поселились в этих краях три поколения женщин Хмелевских, полячек, бежавших в Россию от гонений на своей родной земле. Бабка Стефании, Ядвига, была озлобленной на весь мир: ее, довольно состоятельную женщину, лишили всех прав на деньги, доставшиеся от покойного мужа, а когда король отказался принять прошение о пересмотре дела, она публично прокляла и его, и весь королевский род. Спасло несчастную только бегство – так и оказалась она в чужой стране с маленькой дочкой Боженой. Католичке сложно было прижиться в православных общинах, да и скверный характер мешал налаживать отношения, вот и поселились они на отшибе, недалеко от леса. Бабка неплохо гадала на картах, увлекалась астрологией, знала толк в травах – этим и кормились они с дочкой. Несмотря на страх, который она вызывала у местных, дом ее не пустовал – всегда находились те, кто хотел узнать свою судьбу, просто выговориться или исцелить свои недуги силой трав.

Постепенно люди привыкли к новеньким, даже нашелся жених для Божены – приглашенный на завод инженер-иноземец. Правда, супружеская жизнь оказалась недолгой: стараясь наладить контакты с местными воротилами, слабохарактерный инженер пристрастился к вину и был убит в пьяной драке. Божена с дочкой Стефанией и небольшими накоплениями, оставшимися от мужа, вернулась к матери, а после смерти Ядвиги продолжила ее ремесло, передав затем его своей дочери.

Стефания никогда не была замужем, хотя красотой обладала необыкновенной, но и чутье на людей у нее было прямо-таки звериное: стоило ей своими черными глазами впериться в лицо человека, как ей становилась понятна вся его суть. Мужики вились вокруг нее, как пчелиный рой: кто в любовницы звал, кто в содержанки, были отважные, которые и жениться готовы, но Стефания слишком рьяно отстаивала свое право на свободу, и пользовались ее благосклонностью лишь единицы – те, кого она сама выбирала. В конце концов от нее отступились. Мужская братия кляла непокорную польку, а та лишь ухмылялась и на ночь даже двери в своей избушке не закрывала – настолько не боялась никого, да и парочка старинных пистолетов, висящих на стене, поговаривали, всегда была почищена и заряжена.

Впрочем, назвать ее небольшой домишко избушкой тоже язык не поворачивался: снаружи все, как у всех, в сенях – полумрак и везде, где хватает глаз, виднеются пучки ароматных трав, а вот внутри – другое дело. Две маленькие комнатки, такая же крохотная кухонька, но справная беленая печь, до блеска начищенная посуда. Выбелены также и стены, на окнах чистые крахмальные занавеси, посреди – круглый стол, покрытый скатертью с кистями, посудный шкаф сияет в лучах солнца, пробивающегося в окно. Заходишь в этот дом, и словно ты не в логове ведьмы, а практически в барских хоромах. В поселке бабы, привыкшие жить в нищете и всегдашнем беспорядке, робели, переступая порог.

С женской частью рабочих окраин Стефания всегда была приветлива, но не лебезила и в случае чего могла дать отпор любой нахалке. Сюда суждено было еще вернуться и Полине, и веселой беспечной Дарье.

– Вода – матушка, как ты светла и величава, как даруешь ты силу земле и всему, что на ней растет, так даруй ты и силу моему заветному желанию, пусть оно исполнится по воле твоей, – шептали девушки, опуская венки с зажженными свечами в быстрые воды волшебного ручья. – Пусть будет так, как я скажу, отныне и вовеки веков! Пусть никого в округе не будет красивее и желаннее меня – да так, чтобы все парни с ума сходили от любови ко мне, и могла я одним взглядом зажигать их сердца, – шептала вослед своему венку Даша.

– Пусть исчезнет из нашей жизни мой отчим, и никогда больше не объявится, и никто его следа не найдет. Да будет так, – робко повторяла Поля. А ветер вслед за водой уносил их слова, и слышали их травы, деревья и звезды в небе.

Уже роса легла, когда девчонки возвратились домой. Они упали в постели и уснули так крепко, что их с трудом добудились к завтраку. Усталые, но довольные тем, что их желания исполнятся, они расстались. В самом деле им встретилась лесная ведьма Стефания или приснилась – об этом они думали еще несколько дней, но постепенно жизнь вошла в привычную колею, ничего не менялось, и подружки стали даже забывать о походе к утесу, пока не всколыхнула их поселок весть о пропаже человека.

Встрепанная и босая, к Дарье примчалась Полина – глаза, словно блюдца, а в них всего понамешано: и радость, и страх, и что-то еще такое, первобытное.

– Дашка, отчим мой пропал, – выпалила она, схватив подругу за руку и увлекая ее за сарай, – вчера ушел в рюмочную со своими дружками, и больше его никто не видел. Мать к уряднику бегала, тот сказал обождать пока – мол, погуляет да объявится, не впервой. Да только в том все и дело, что такого раньше не было. Зенки зальет, лыка не вяжет, а все домой ползет: пусть в огороде, пусть на крыльце спит, но все возле дома. А вчера перед уходом на мать наорал: щи ему пустые да кислые, тарелку в стену швырнул и вон со двора. И все.

– Его теперь полиция искать будет? – восхитилась Дашка.

– Не знаю, сказано матери: прийти через три дня, ее опросят, соседей, дружков, а там видно будет.

Отчим Полинкин так и не появился: искали его, но никто ничего толком сказать не смог; единственное люди показали, что в день своего исчезновения Петька Рохлин, пропавший, с женой своей разругался, крики и грохот вся улица слышала. Следствие было недолгим – мать Полины, Аграфену Рохлину, урожденную Силину, обвинили в убийстве мужа и отправили в уездную тюрьму, оттуда этапом на Сахалин, где предстояло ей провести восемь лет на каторге. Детей отдали под опеку бабке. Исчез отчим, как и мечтала Полина, вот только счастья это никому не принесло – права оказалась ведьма…

Прошел еще один год. Девки наши подросли да заневестились, дружба между ними продолжалась, вот только судьба складывалась по-разному. Дашку уже дважды сватали, а Полинку, дочь убийцы, обходили стороной. Дашка все хохотала, говорила, что время замуж идти не настало для нее, а Поля мечтала за первого встречного, кто приласкает, двумя руками ухватиться и не отпускать более от себя.

– Дай воды напиться, красавица, – услышала Полина насмешливый голос позади себя и вздрогнула так, что чуть ведро не расплескала. «Какой красивый парень», – мелькнула мысль, и девушка невольно залилась краской до самого платка на своей русой голове…

Молодые люди познакомились. Степан с отцом и братом приехали в эти края на лесозаготовки; поселок лесорубов был на другом берегу реки, и местные старались там не бывать – уж очень славились тамошние мужики своей силой и взрывным характером, и даже разговоры о том, что лесозаводские девки уж больно хороши, не очень добавляли уверенности. Сами соседи у рудничных бывали – правда, вели себя по-доброму, на скандалы не нарывались, девок не уводили.

Полина приглянулась Степану, между ними постепенно завязались отношения, но было все настолько невинно, что и упрекнуть молодых людей было не за что. Прогулки у реки, нежные прикосновения да поцелуи – вот и все, на что они решались. Тайные встречи бередили душу неопытной девушке, но она хранила их в глубокой тайне, даже с близкой подругой не поделилась. Так прошли весна и лето, к концу которого молодые люди уже считали себя практически семьей – волшебную ночь Купалы они провели уже «по-взрослому». Осенью было решено сыграть свадьбу.

Дарья же тем временем похорошела, да так, что бабы местные и девки зубами скрежетали от зависти, но чем больше она расцветала, тем хуже становился ее характер. Злые насмешки и язвительные замечания находились у молодой красавицы для каждого, кто смел приблизиться к ней.

– В поселке не стало парня или вдовца, который бы не посчитал своим долгом посвататься к бабушке, – продолжала рассказ мать Людмилы. – Она радовалась такому вниманию и иногда пользовалась им. Парни для нее делали все, даже порой разные глупости, а ей не приходило в голову, что своими поступками она может кого-то обидеть, кого-то унизить – она была молода и жила, не заботясь ни о чем. Отец бабушки, мой прадед, видел, что ничем хорошим это не кончится, и решил выдать бабушку замуж поскорее – боялся, вдруг позволит себе что лишнее, потом позору на всю семью не оберешься. Сговорились с одним парнем из соседнего Заречья, ни слова невесте не говоря, просватали бабушку. С этого вся беда и случилась… Был у жениха младший брат, приехал он вместе со сватами в дом невесты, да как увидел ее, так и пропал сразу; и все бы ничего, да этим братом оказался нареченный ее подруги, Полины…

Степан не ожидал такого поворота в своей судьбе. Невеста брата настолько поразила его своей красотой, что скромная Полина была забыта в один миг. Здесь же, прилюдно, не взирая на брата и всех собравшихся гостей, повалился он в ноги к отцу невесты и принялся умолять его не отдавать дочь ни за кого другого, кроме него. Скандал, конечно, получился страшный, помолвка расстроилась, братья передрались, а Дарья с каменным лицом удалилась в свою комнату и заперлась на засов. Никто и не обратил внимания на плачущую в углу за печкой Полинку. К этому времени она поняла, что станет матерью.

Несчастная девушка каждый день бегала на берег, где они встречались со Степаном, а он все не приходил. Время шло, скоро живот на нос полезет, в поселке ее так опозорят, что и свету белого невзвидишь. Что ж делать? Придется падать в ноги бабке да виниться перед ней – авось, поможет, повитуха все же – знает, что да как…

Степан стоял на краю утеса и понимал, что другого выхода для него нет. Всего пару часов назад приходил он к дому Дарьи, надеялся еще раз переговорить с ее отцом, убедить его, что лучшей партии для его дочери не сыскать, никто ее так не будет любить да пылинки сдувать, как он. Но, увы, разговор не задался. Отец, даже не выслушав незадачливого ухажера, вышвырнул его вон, да еще и пригрозил собак спустить, а та, ради которой парень со всей родней рассорился, стояла на высоком крыльце и смеялась. Как только закрылись ворота, услыхал он Дарьин приговор:

– Как он мне надоел, хуже блохи кусучей. И чего ходит, чего надобно? Гол, как сокол, валит лес, словно бобр, и будет его валить до смерти, а мне чего от этого? Ему б вон Полька подошла – тоже неприкаянная, никому не нужная…

Голос за воротами стих, а в ушах Степана он гремел молотом: «Надоел… ненужный… неприкаянный»… Утром изуродованное тело парня нашли на берегу Каменного ручья рыбаки…

Почерневшая, исхудавшая, глухая ко всему вокруг, Полина стояла у свежего могильного холмика. Вот и все. Нет в ее жизни более ничего: нет матери, которая могла бы пожалеть и поддержать; нет любимого, который давал силы жить; нет ребенка, которого она убила в утробе. И нет подруги. Девушка, возомнившая себя королевой красоты, презрительно бросавшая взгляды вокруг, была ей чужой. Это она убила Степана, это она убила его ребенка, это она отняла жизнь у нее, Полины – и значит, должна за это заплатить.

Девушка резко отвернулась от погоста и пошла по направлению к лесу.

На Покров Дарья выходила замуж. Отец расстарался, мужа ей нашел состоятельного, крепкого хозяина, жить его дочь будет в пригороде Екатеринбурга, в большом доме. А что вдовствовал до свадьбы молодой муж, то не важно – детей в прошлом браке у него нету, а значит, не бывать Дарье злобной мачехой, будет она строить свою семью, жить своим укладом. Пышная свадьба получилась, столы ломились. Пора одаривать молодых да почивать провожать. И тут прямо к столу, за которым сидели жених с невестой, подошла женщина, с головой укутанная в черное. В ней с трудом узнали лучшую подругу невесты, Полину.

– Будь проклята ты с красотой своей, и пусть сие проклятье ляжет на весь твой род по женской линии до седьмого колена! – четко, с расстановкой заговорила незваная гостья. – Пусть все женщины в твоем роду будут красивы лицом и телом, но блудливы, словно мартовские кошки: уводить будут мужиков даже у дочерей своих, не стесняясь. И рожать вам лишь дочерей, а младшим в роду дальше проклятье нести. Да будет так! – на последних словах выплеснула она прямо в лицо невесте воду из стакана, что на столе стоял, повернулась и ушла. Все гости и родственники молодых пребывали в шоке. Никто не кинулся и не остановил тронувшуюся умом девицу.

– Говорят, Полина в монастырь ушла, больше о ней никто не слышал, – закончила свой рассказ мать, – а вот проклятье сбылось. Сама Дарья несчастна была в браке: муж-то, оказывается, первую свою жену засек вожжами так, что она померла, вот и прабабке крепко на орехи доставалось. Потом муж умер, она осталась вдовой с маленькой дочкой, пару раз еще замуж выходила, еще двоих девок родила, но счастья женского так и не обрела. Моя мама, твоя бабушка, с одним мужем всю жизнь прожила, но гуляла от него страшно, ничем он ее удержать не мог – ни словом, ни кулаком, нас с сестрой народили, но счастливого детства не дали… Я – младшая в роду, Володю когда родила, думала: все, конец проклятью, но ты появилась, тебе его дальше нести. Как мы с отцом жили – сама знаешь, грешна я перед ним… Будь мудрее, девочка, есть две оговорки в родовом проклятье: если последним сын родится, то оно завершится вовсе или, если младшая женщина в роду в своем браке верность десять лет сохранит, то младшей дочери его не передаст – на ней все оборвется. Спаси себя и детей своих!..

Глава третья. Мыскин

Людмила была безумно счастлива. Сегодня в два часа дня у нее родились двойняшки – это двойное чудо они сотворили с Борисом, что тут скажешь: удалась поездка в Ташкент! У ее девочек будет двойной праздник, они будут самыми близкими людьми на свете. Дома их ждет – не дождется старшая дочь, Леночка. Она такая самостоятельная и рассудительная, в этом году ей исполнилось пять лет. Папина любимица, баловница. Они ждали, что вторым ребенком будет сын: Борису, как и любому мужчине, хотелось наследника, но Господь распорядился по-своему и одарил их даже больше, чем они того ожидали.

Соседки по палате смеялись, говорили, что праздновать ее Борис будет тоже вдвойне, так что в ближайшие день-два его можно не ждать, но Людмила знала, что всяческие там «проставы» (куда же без них!) все равно не пойдут для ее мужа ни в какое сравнение с дочками.

Скоро время кормления. Людмила с нетерпением ждала того момента, когда сможет прижать к себе своих крошек. «Дай им Бог более легкой судьбы, пусть у них все ладится, пусть им везет даже в мелочах и пусть не коснется их женская доля в нашем роду!»

Она села у окна и задумалась. Погода апрельская переменчива, как вся жизнь: утром лето, вечером зима, и как все сложится у ее дочерей – время покажет, но она всегда и во всем поддержит их и защитит.

Молодая женщина слабо верила во все эти мистические предсказания – она воспитывалась уже совсем в другое время, когда отрицалась церковь, высмеивались предрассудки и деревенские былины. История засела где-то глубоко внутри и дала выход себе только недавно, года два назад. Она изменила Борису с человеком, которого почти не знала – пара часов постельных утех, при воспоминании о которых до сих пор сладко ныло сердце и краснели от стыда уши. Он вытворял с ней такие вещи, после которых она посчитала его извращенцем и отказалась от дальнейших встреч. Решила вести образ жизни, за который не сможет никогда себя упрекнуть. Не удержалась. В этот раз Борис поймал ее практически с поличным, но, перешагнув через себя, простил. Она клятвенно заверила его, что такое больше никогда не повторится, и в знак любви и верности родила ему двойняшек.

«Назову старшую Натальей, а младшую Мариной».

– Кондрашова, – в палату заглянула медсестра, – хватит мечтать, кормить пора твоих карапузиков, – и на кровать к Людмиле легли два щекастых комочка. Девочки мирно спали, сморщив крошечные носики, и посасывали во сне язычки. Чтобы не путать малышек, Людмила нарисовала старшей на щечке маленькую точку «зеленкой». «Наташенька», – прошептала она. Потом наклонилась и поцеловала в лобик младшую: «Мариночка». Словно почувствовав присутствие матери, малышки начали просыпаться. Они начали потягиваться в пеленках, напоминавших кокон и открывать свои маленькие жадные ротики. Глазки у малышек были зажмурены, но это не мешало им пуститься на поиски еды. «Маленькие жадины», – посмеивалась про себя Людмила. Какие же они красавицы! Как она любила их в эти минуты – эта любовь не могла сравниться ни с чем.

Они с Борисом с нетерпением ожидали получение новой квартиры. Новой, конечно, ее можно было назвать с натяжкой: на улице Ленина новостроек не было, но все же квартира была двухкомнатная, благоустроенная, а семейство у них теперь большое, и ютиться в доме родителей, да еще с удобствами во дворе, не очень хотелось. Городок Мыскин больше походил на поселок городского типа: много домов в частном секторе, кирпичные и панельные дома в небольшом количестве, и проживали в этих домах в основном работники ТЭЦ. Борису же и Людмиле пошли навстречу и в порядке исключения пообещали квартиру в центре Мыскина.

С рождением дочек Людмила почувствовала перемены и в себе самой, и в своей семье в целом. Она видела, что все образуется, устанавливается. Фундамент их семейной жизни с мужем казался железобетонным.

Возвращение домой молодой мамы и близняшек отмечала вся улица. В те годы магазины не были изобильными, но соседи, друзья и родственники устроили молодым родителям настоящий пир и задарили их и малышек подарками. Старшая дочка, Леночка, на правах старшей сестры, помогала маме возиться с малышками, пеленать и кормить их.

Людмилу переполняла гордость за себя и свою семью. Такое событие будет еще долго обсуждаться знакомыми, а она любила быть в центре внимания. Ей хотелось одарить всех своим счастьем, особенно старшего брата, Володю. Ему не везло в семейной жизни: один брак распался, второй, хоть и гражданский, но тоже находился на грани. Людмила подозревала, что всему виной отсутствие детей – их не было ни в первой семье брата, ни в этой. Людмила подозревала, что эта проблема лежала полностью на брате, но старалась не вмешиваться, чтобы лишний раз не давить на больное место.

Время шло, малышки крепли, становились смышлеными и необыкновенно красивыми. Людмила вышла на работу – нужно было помогать мужу содержать большую семью, малышки оставались на попечении бабушек, а Леночка ходила в детский сад. И тут кровь Людмилы вновь взыграла.

К мужу в гости приехал старый приятель, он жил и работал на Севере, и вот решил навестить друзей и знакомых. Кондрашовы встретили гостя приветливо, накрыли стол, устроили праздник. Алексей Немов был мужчина приятный, веселый, много шутил, был не прочь помочь Людмиле по хозяйству, а самое привлекательное было в его рассказах о полярных ночах, романтике севера. Первую же ночь они провели вместе.

Утром Людмила не стала таиться от мужа.

– Борис, я уезжаю с Алексеем на Север. Я люблю его и последую за ним.

– Люся, что с тобой? Ты спятила? Он же мой друг! Как вы могли, вы оба? – Борис был просто раздавлен таким двойным ударом. Алексей сидел в стороне и не смел поднять на друга глаз. Люда же была непреклонна.

– Я уезжаю и забираю с собой Лену. Близняшки еще слишком малы, для них там не климат, они останутся с тобой. Позже, когда мы устроимся, я их заберу.

– Люда, ты же мать, что ты говоришь, что ты делаешь? – Борис метался по комнате, не зная, как поступить и что предпринять.

– Я приняла решение, – Людмила смотрела мужу в глаза, – прости меня, Боренька. Но я не хочу тебе врать, – она вышла на кухню, оставив мужчин одних. Она понимала, что разрушила их мужскую дружбу – не просто разрушила, а разбила ее вдребезги, но при всем при этом не чувствовала себя виноватой – напротив, она словно сбросила с себя тяжкий груз.

Хлопнула входная дверь. Людмила выскочила из кухни, и ноги ее подкосились. Алексея не было – он ушел, даже не поговорив с ней, не сказав ни слова. Борис сидел на стуле и курил. Людмила бросилась на улицу, она бежала босая, растрепанная, кричала, звала Алексея, но он только ускорил шаг и не оглядывался. Соседки ехидно посмеивались за ее спиной, встречные прохожие шарахались в стороны, видя ее безумные глаза. Наконец, догнала. Схватила за плечи, с силой развернула к себе.

– Алешенька, родненький, не уходи! – упала перед ним на колени прямо в дорожную пыль, – не бросай меня, я не смогу жить без тебя! Я не виновата, что все так случилось, поверь. Я буду тебе хорошей женой, самой верной и любящей, не оставляй меня! Куда же ты?

Он не слушал. Оторвал от себя ее руки, шепнул тихое «извини» и ушел. Она криком кричала, валяясь в пыли, рвала на себе волосы, царапала лицо.

Борис выбежал на улицу, подхватил ее почти безжизненное тело и унес домой. «Скорая», укол, тяжелое забытье…

Третьего ноября 1978 года они переехали в квартиру под номером 1 на улице Ленина, 23-а. Жизнь продолжается…

До конца Людмила оправиться от потрясения не смогла. Она еще долгое время пребывала в депрессии, пыталась разыскивать Немова, но безуспешно. Психиатрической клиники удалось избежать, однако наблюдаться у специалиста все-таки пришлось. Спасибо надо было в этой ситуации сказать Борису Кондрашову – он оставался рядом и поддерживал жену, как мог. Родным и знакомым он говорил, что все наладилось, но что-то в нем умерло с той минуты, когда он пережил этот двойной удар; Борис начал выпивать, все меньше уделял внимание детям. Из семьи, правда, не уходил, но и не проживал в ней полноценно – был отстраненным и подавленным.

Женщина погрузилась в работу. С мужем они все более становились чужими, жили в видимости семьи. Между тем дети росли. Они держались вместе, словно чувствуя, что так легче выжить. Когда у матери начинались приступы депрессии, она совсем не замечала девчонок, и тогда старшая брала за руки младших и на попутных машинах уезжала в соседний Междугорск к родственникам матери. Брат Людмилы, Владимир Тимошенко, к этому времени женился. Он взял в жены разведенку с сыном, мальчишка был на год старше Леночки, и это был единственный шанс для Владимира стать отцом. Надежда, жена, прониклась к детям золовки и поддерживала их со всей искренностью и теплотой. Тимошенки понимали, что ничем больше не могут помочь семье Люды – только моральной поддержкой, и они старались дать девчонкам ту любовь, которой им так порой не хватало дома.

Надежда Тимошенко хоть и не была безумно счастлива от частых визитов новоявленных племянниц, но в угоду мужу всячески старалась быть приветливой и внимательной. С мужем ей действительно несказанно повезло! Первый, дай бог ему осиновый кол в спину, был большой любитель приложиться к рюмке и после возлияний помахать кулаками. Ей, в ту пору довольно хрупкой девушке, приходилось пятый угол искать всякий раз, как на дорогого мужа нападало желание воспитать в ней «настоящую женщину, жену и хозяйку дома». Погнавшись за красотой и большой, как в тот момент казалось, любовью, она едва смогла без вреда для здоровья и психики освободиться от этого брака.

Володя был совершенно другим: спокойный, выдержанный и, самое главное, очень перспективный инженер по подземной добыче полезных ископаемых. В угольном регионе, где они проживали, работа эта была не только весьма востребована, но и довольно хорошо оплачивалась. Кроме того – командировки по разным городам и республикам Советского Союза, в которые спокойно могла ездить и она. В ее жизни изменилось практически все. Теперь у нее была квартира, которую она обставила дорогой импортной мебелью, у ее сына были импортные джинсы и модный портфель – «дипломат», вожделенная мечта всех советских школьников. Они могли себе позволить поездки к морю, а самое главное, она навеки распрощалась с нелюбимой работой и профессией парикмахера. От запаха шампуней, реактивов для перманента и немытых голов ее натуральным образом тошнило. Муж чисто номинально устроил супругу на насосную станцию на своем же предприятии, и она могла теперь, не напрягаясь, много времени уделять семье и престарелым родителям. Не ладилось у них только одно: никак не получалось забеременеть. Родственники мужа постоянно подзуживали ее, старались упрекнуть, говорили, что достойна фамилии мужа лишь та женщина, которая родила ему наследника, но наследник все не появлялся, а позже выяснилось, что вина-то у них обоюдная: переболев в детстве свинкой, Володя не мог иметь детей, а она от любвеобильного первого мужа наделала столько абортов, что организм отвергал всяческую возможность нового зачатия.

Рад такому положению вещей был только Сергей, сын. Ему одному доставалось все то, что пришлось бы делить с каким-нибудь сопливым шкетом, появись тот на свет. Приезды новоявленных «сестренок» он воспринимал даже с какой-то ревностью – вот припрутся опять эти оборванки, и мать начнет перед ними приседать да потчевать, опять потом карманных денег не дождешься – все на них потратят. Втихушку он пинал мелких двойняшек и корчил рожи старшей, они плакали, ябедничали, но все равно продолжали приезжать. Постепенно он научился их полностью игнорировать: запирался в своей комнате и не выходил оттуда, пока незваные гостьи не убирались восвояси.

Он много раз слышал, как мать жаловалась родственникам на назойливых сестер и совсем обнаглевшую золовку, которая думает только о себе и не следит за своим выводком, но при отчиме она становилась совсем другой – сама забота, просто мамочка-ангел. Это был первый урок, усвоенный Сергеем Гольданским: умей создать о себе благоприятное мнение, и тогда ты сможешь манипулировать людьми. Кто ж знал, что в далеком будущем ему это очень пригодится, особенно с женским полом, до которого юный красавчик окажется уж больно охоч! Впрочем, до этого еще далеко, а пока шестиклассник Сережка, наблюдательный и совсем не глупый, растет на радость маме…

Глава четвертая. Междугорск, наши дни

Междугорск – небольшой шахтерский город на юге Сиббасса – красивый, опрятный, его за живописную местность иностранные гости именуют маленькой Швейцарией, и не удивительно. Тайга, горы, хрустальная прозрачность рек – красоты все это неописуемой. Никита Глушков – дознаватель Междугорского ОВД – родился и вырос в этом городе, любил его и не переставал любоваться его расцветающей красотой. Сегодня вот только не до красот: из Ленинска позвонил следователь с просьбой о помощи, и начальство решило, что лучшего помощника, чем Глушков, быть не может. Машину никто дать не догадался, и пришлось трястись в автобусе до самого поселка Затомский, где проживал бывший муж погибшей в Шубаново Марины Морган.

Алена Терехина, женщина подвижная и шустрая, не удивилась визиту сотрудника полиции. Их соседями по коммунальной квартире были наркоманы, и полицейские регулярно навещали как самих Мироновых, так и ближайшие квартиры. Понятно, насколько весело здесь жилось. Однако на этот раз дознаватель, старший лейтенант Никита Глушков, пришел побеседовать с самой Аленой и, узнав, по какому поводу, она опешила.

– Маринку убили? Почему же нам никто не сообщил? Ведь там дети, что теперь с ними будет? Ой, только ради Бога тише – я только что малышей уложила, – Алена проводила Глушкова в комнату, где на двуспальной кровати «валетом» сопели двое пухлых малышей.

– Милые у вас дети, – улыбнулся Никита, – дружные или дерутся иногда?

– Да по-разному. Тот, рыженький, мой внук – сноха моя оказалась наркоманкой, вот и забрали у нее мальчишку, сами пытаемся растить. Сын пока на работе, Тимоха со мной, а на выходные идет – забирает.

– Родственники погибшей в один голос твердят, что у вас были с ней неприязненные отношения. Расскажите, – сотрудник полиции приготовился записывать.

– Родственники… Да что они знают, родственники эти… Впрочем… Знаете, – Алена заметно нервничала, – если бы слова убивали, то я грохнула бы ее еще лет несколько назад, когда все это началось. Да, я не любила Маринку – даже, можно сказать, просто ненавидела. Но я не скрывала своего отношения и не делала мелких пакостей, в отличие от нее. Вам сейчас многие расскажут, насколько она была милой, приветливой, просто святой, как терпела пьянство мужа и страдала от его загулов. Так вот, это все ложь, – она встала и прошлась по комнате. – Точнее, не совсем ложь, а просто одна сторона медали. Маринка – она гулящая была, но при этом еще и умная: обставляла все так, что комар носа не подточит. Крутила, правда, только с богатенькими, мнила себя бизнес-вумен. Не думала только, что подходят они друг другу, как Гондурас и Гваделупа – богатому и состоятельному ни к чему нищая баба не первой молодости, да еще и с «хвостом» – у них малолеток предостаточно. Но на что-то, видать, все же надеялась… О том, что у нее были мужики, муж узнал только тогда, когда она уже собралась от него уходить и перестала скрываться. Позже, после их развода уже, когда я появилась, стали говорить, что это я сочиняю про нее гадости, но тут стали разные истории всплывать.

– Что-то серьезное узнали? – Глушков усмехнулся. Ох уж эти бабы!

– Заметьте, мы не стремились ничего узнавать, она сама всячески старалась показать, кто в доме хозяйка, – Алена вытащила из тумбочки серую папку. – Здесь бумаги, которые попадали ко мне разными путями, о ее жизни после развода с первым мужем. Запросы, которые я отправляла, письма, которые приходили ей на этот адрес (грешна – не отдала, сохранила), и даже, каюсь, переписка в Интернете, – она вытащила пару листков. – Вот, посмотрите, это – повестка. Мы получили ее через несколько месяцев после отъезда Марины с семьей в деревню. Видите, это приглашение к венерологу. Пришло на наш адрес, но на ее имя. Муж позвонил ей, сказал, что есть такая бумажка, а она, представляете, сказала, что это я сама напечатала и отправила. Мы в диспансер звонили по поводу этой бумажки, но там ведь нам такой информации никто не даст. Я вот думаю, что это она сама сочинила и отправила, чтобы меня очернить в глазах мужниной родни.

– А вы в курсе, что вся вот эта, собранная вами, информация подпадает под уголовную статью, называется «Вторжение в частную жизнь», и еще – при чем здесь его родня? – ручка повисла над листком протокола.

– Да ладно! Напугали, тоже мне! Никуда я не вторгаюсь – лучше надо было следы заметать. И вообще, эту статью вы мне можете припаять, если только я все это добро обнародую, а мне это ни к чему. Это, так сказать, для внутреннего пользования. Моя страховка на случай очередного вторжения на мою территорию. А родня… Я им не нравлюсь: у меня дети, нет своей квартиры, зарплата маленькая, старше мужа на три года… да много еще к чему придраться, – Алена махнула рукой. – Когда с этой повесткой катавасия началась, тетушка мужа, Надежда Федоровна, целое следствие провела. Вывод был один, что виновна я. Было такое впечатление, что это у меня триппер, а не у обожаемой Мариши. Ну, тетя Надя – это вообще разговор отдельный.

– А вы не знали хоть кого-нибудь из тех мужчин, с которыми она встречалась?

– Откуда? Только то и знаю, что дети рассказывали, но вы же понимаете – в таких делах детей не очень-то информируют. А вот дети, кстати, – это наша особая статья.

– То есть? – дознаватель перестал писать и с любопытством уставился на Алену.

– Понимаете, когда Маринка ушла от мужа, она сказала, что все сделает, чтобы он никогда детей не увидел, а Саня – он очень дочерей любит. Он так мучился без них, но, как говорится, никогда не говори «никогда». Ей же на свидания ходить надо было, в сауны, зимой на горные лыжи, а детей куда? Дети стали у нас появляться. Сначала на выходные, а потом и по нескольку дней жили, один раз даже больше недели. Она, якобы, в командировку уехала, даже ни разу не позвонила за эти дни, и свой телефон отключила, – Алена достала маленький альбомчик, – крутила что-то, вертела, врала напропалую, а все равно ничего не выиграла: была за слесарем, со слесарем и осталась, понтов только слишком много было. А вот они какие были, наши девочки. Беззащитные и милые, – с фотографий смотрели большеглазые и серьезные девчушки.

– Скажите, а эта квартира чья? – он видел, что женщине неприятен этот вопрос.

– Мужа, – она потупила взгляд, – он ее получал, как служебную, потом уже она за ним осталась. С недвижимостью у нас тоже разборок хватило. Нас ведь даже заказывали за эту комнату. Марина Борисовна собственной персоной.

– А подробнее?

– Когда Саша и Марина были женаты, у них был еще земельный участок – здесь же, недалеко, он и по цене соответствует этой комнате. После развода они договорились, что Марина забирает участок и распоряжается им по своему усмотрению, а Саша не вмешивается. Комната же полностью остается в распоряжении бывшего мужа, и Марина претензий иметь не будет. Только вот Саша не учел, что с такими людьми, как его бывшая, надо все сделки в письменном виде оформлять.

– То есть?

– Вы не поняли? Она переоформила участок на себя, продала его и потребовала от бывшего мужа долю от квартиры. Спасло нас то, что квартира была не приватизированная, и делить ее суд не стал. Тогда она пошла другим путем. Дело в том, что к тому моменту она рассталась со своим самым замечательным любовником и осталась одна. Ей захотелось вернуться к мужу, но здесь уже жила я, Саша ни на какие уговоры не шел, ни с какими доводами не соглашался, и тогда однажды вечером на нас напали в подъезде какие-то отморозки. Меня ударили кулаком, а мужу воткнули в горло нож – он просто чудом остался жив. Несколько фраз, оброненных этими типами, помогли нам понять, кто за ними стоит. Через несколько дней муж встретился с Мариной и откровенно обо всем поговорил. Он сказал, что не будет писать на нее заявление, потому что не хочет, чтобы мать его детей оказалась в тюрьме, но он требует, чтобы она раз и навсегда оставила нас в покое. Марина пообещала и подала в суд, чтобы за ней признали права на квартиру. Выиграла. И стала ждать, когда муж начнет приватизацию, чтобы продать свою долю. Она выписалась от нас только в прошлом году – столько лет на пороге сидела.

– Долю-то получила?

– Нет, мы отказались на тот момент от приватизации, а сейчас она уже все права утратила.

– А с детьми продолжаете общаться? – увел дознаватель разговор в другую сторону, однако Терехина не сбилась.

– Конечно, – Алена заулыбалась, – у нас хорошие отношения. Периодически. Они ведь, по сути, там не нужны. У Марины с Андреем общий ребенок, Иринка взрослая уже, а Катя… Она меня очень любит и зовет второй мамой. Думаю, что этот факт тоже был не в мою пользу. Иришка в последнее время стала относиться ко мне с какой-то агрессией. Сюда приезжает, видимся, общаемся – нормально все, стоит только вернуться в деревню – все, в Интернете начинает меня оскорблять вплоть до матов – ну, прям другой человек. Муж говорит, что это, вероятнее всего, Марина с ее страничек пишет. Только зачем ей это? И с телефона-то за них никто не звонит. В этом году мужа так с 23 февраля поздравили, что просто превзошли себя. Катя написала: «Я тебе не дочь, и не смей меня так называть». Так-то…

– А вы не знаете, с кем Марина Борисовна общалась, пока жила здесь?

– Ну, об этом вам лучше ее бывший муж расскажет, – Алена пожала плечами, – она все-таки десять лет в этом доме прожила. Знаете, а ведь в соседнем доме у нее подруга живет! – Алена даже в ладоши хлопнула. – Как я могла забыть! Света Беленцова – она очень близкая подруга Марины, наперсница и сестра по вере! – Терехина принесла тетрадный листок и ручку. – Я вам сейчас адрес напишу. Они со Светланой очень тесно общались, подруги по адюльтеру, – не удержавшись от подковырки, она усмехнулась. – Есть еще Люба Цыганкова, но она не столько знала сердечных тайн. И вообще, ищите мужчину. Я уверена, без любовника тут не обошлось, – листок перекочевал в папку дознавателя. – А еще, знаете, поговорите с бывшей женой этого Андрея, Натальей. Я ее немного знаю – так уж сложилось, общаемся иногда. Он ведь тоже не такой уж белый и пушистый. В свое время и пил конкретно, и жену свою так дубасил, что она в больнице лежала. Наталья мне рассказывала, что готова была пяткой креститься, когда он Марину встретил и из семьи ушел. Но при всем при этом говорит, что отец он неплохой. Вам дать координаты Наташи?

– Да, конечно, и спасибо за информацию, – полицейский встал, – если возникнет такая необходимость, с вами свяжутся, – он направился к двери.

– Подождите, – голос Алены дрожал, – а что будет с детьми? И еще. Я хотела узнать насчет похорон… Можно будет поговорить с сотрудником, который ведет это дело?

– Хорошо, я дам вам номер телефона следователя. Если считаете необходимым, позвоните, – Глушков протянул визитку. – Что ж, до свидания, Алена Анатольевна.

– Прощайте лучше, – она закрыла дверь.

Глушков шел к Беленцовой и прокручивал в голове разговор с Терехиной. «Ясно, что она здесь ни при чем. Завидует, конечно, этой Марине и ненавидит, ясен пень. Бабы! Представляю, каково было их общему мужу, особенно первое время! Надо же, каждая норовит насолить сопернице и бегом жаловаться мужику, а тот между двух огней! Строить надо сразу, с первого дня, только вот знать бы, как!», – Никита усмехнулся и позвонил в домофон.

Светлана встретила его заплаканная, с красными глазами.

– Я вчера узнала, – заговорила она, – Маришечка, я так ее любила! Собираюсь вот, – она показала в сторону дивана, на котором стояла спортивная сумка. На ковре сидела маленькая девочка и грызла пряник. – Варвара наша, – перехватив взгляд Глушкова, сказала Светлана. – Мы ведь деточек наших почти в одно время родили и имена одинаковые дали. Мариночка для меня была не просто подруга, она мне как сестра. Я судьбу благодарила за такую подругу. Знаете, нам, женщинам, очень трудно найти близкую подругу – как говорится, в силу особенностей. Мы ведь не можем без зависти, мелочности каких-то. А вот с Мариной у нас этого не было, мы как-то сразу сошлись, поняли друг друга. Я помню, как они с мужем и маленькой Иринкой переехали сюда, как Катюшка родилась… Как они расстались с Сашей, как она встретила Андрея… Вся ее жизнь прошла у меня на глазах, – Светлана как-то странно скривила губы, и слезы потекли по ее щекам. – Извините, я сейчас, вы присаживайтесь, – она указала Глушкову на кресло и вышла из комнаты.

Светлана вернулась почти сразу. Видно было, что она с трудом сдерживается, чтобы не заплакать. Никита открыл свою папку.

– Светлана Николаевна, расскажите, каким человеком была Марина Борисовна. Как она вела себя в быту, на работе? Моральные качества, – он приготовился записывать.

– Да это прекраснейший человек… она была… прекраснейшим человеком! – у Беленцовой даже глаза загорелись. – Я знаю… знала… ее больше десяти лет. Такую жену и маму надо еще поискать – да вам каждый на нашей улице то же самое скажет. Мариша сначала в садике нянечкой работала, а потом, когда Катюшка родилась, у нее появилась возможность устроиться продавцом в магазин автозапчастей. Сейчас это уже автоцентр, в городе известный. И не без участия Мариши это предприятие процветало. Она в работе человечек абсолютно безотказный: остаться после работы – пожалуйста, поехать на авторынок в Сибирск – пожалуйста, а ведь это на два-три дня! Ее очень ценили на работе, хозяин даже настоял, чтобы она пошла учиться в институт. Она из продавцов доросла до бухгалтера, и все своим умом и способностями.

– Скажите, а как складывались ее отношения с мужчинами? – Беленцова осеклась и с непониманием уставилась на Глушкова.

– Какое это имеет значение? – вопрос явно не понравился.

– Светлана Николаевна, я не из праздного любопытства спрашиваю, – с нажимом произнес Никита, – мне важна каждая деталь. Вашу подругу убили. Вы понимаете? Убили. И чем подробнее и честнее вы расскажете о ней, тем больше гарантий, что убийца получит по заслугам.

Светлана сидела, опустив голову; темные, сильно подернутые сединой волнистые волосы закрывали ее лицо.

– Хорошо. Мне бы не хотелось об этом говорить, вы все поймете неправильно, но раз нужно… Да, у Марины были поклонники. Много, ну и что? Она была красивая, заводная, умела поддержать разговор, а главное – умела слушать, мужчины это очень ценят. Ей уделяли внимание, дарили подарки, иногда приглашали в кафе – все очень невинно, поверьте! Она не была монахиней, но строила свои отношения с другими так, чтобы не разрушать семью – ни свою, ни чужую. Я не берусь ее судить – кто без греха? Незадолго до развода с мужем возник на ее пути какой-то человек. У них с Мариной настоящая любовь была, не интрижка какая-то, хотя она практически ничего о нем не рассказывала, даже мне – боялась сглазить. Здесь уже, я думаю, она поняла, что может начать совсем другую жизнь, перейти на новую ступень, обрести определенный статус. Можно, я закурю? – неожиданно прервала свой рассказ Светлана. – Я стараюсь не курить, грех это для женщины, но сейчас просто не могу удержаться, – она чиркнула зажигалкой и сильно затянулась. – Давайте выйдем на кухню, тут малышка все-таки, – Никита поднялся и вышел следом.

– Так вот, – продолжила Светлана, – Мариша впервые за долгое время начала строить планы. Она копила деньги, экономя буквально на всем, даже за квартиру не платила – ей необходимы были средства на первое время. Она говорила, что они уедут из города, как только этот мужчина разведется. Он намеревался отдать своей жене пару магазинчиков, остальной бизнес оставить на управляющего, а сами бы они с Маришей жили-поживали у теплого моря, безбедно и в полной гармонии. Маришка в то время постоянно повторяла: мол, еще чуть-чуть – и вся жизнь будет в шоколаде. Ее любимая фраза…

Светлана погасила сигарету и тут же прикурила следующую.

– Посидите секундочку, я гляну, чем там малышка занимается, – она выглянула в комнату и снова села на стул. – Ухажер для Маришки квартиру снял, помог с переездом, но что-то застопорилось с разводом. Жена у него, говорят, пила, а тут резко завязала и взяла его в оборот. Бизнес-то, оказывается, большей частью был на ней, и она мирно делиться не собиралась, а требовала свою долю. Мужик метался-метался, а потом деньги взяли верх, и он Маришку бросил. Да как-то не по-мужски, через SMS. А ведь она уже развод оформила и фактически на чемоданах сидела… Плакала, конечно, – удар был для нее страшный. И на работе уже заявление написала, пора было уходить, а куда? Двое детей все-таки на шее. Унижалась, к работодателю своему ходила, каждый день делала вид, что у нее все, как она любила говорить, в шоколаде… А потом узнала, что беременная. Мужу бывшему сказала, что по делам уезжает, сама на аборт легла, да чуть не умерла там, в больнице – кровотечение остановить не могли. Бедная моя! – Светлана посмотрела на Глушкова. – Только я тогда была рядом с ней, только я знала, как ей было тяжело! Потом уже, три месяца спустя, Андрей появился, он ее просто спас.

– Андрей – это муж?

– Да, теперь он стал ее мужем. А тогда он стал ее ангелом-хранителем. Он слесарем работал в этом же автоцентре и Маришке давно оказывал знаки внимания, но вот она на него никак не реагировала. Посмеивалась даже, говорила, что он не от мира сего.

– Что она имела в виду?

– Ну, понимаете, Мариша – девушка видная, у нее и мужики были все, как на подбор: красивые, статные, а этот… Плюгавенький, лысоватый, невзрачный… Душой он, может, и прекрасен, как в песне, но вот с внешностью ему не повезло. Он сумел понять ее и принять – всю, без остатка. При нем у Мариши появилось, как бы вам объяснить, второе дыхание, что ли. Она постепенно начала оттаивать, оживать. Они и жить-то начали вместе почти сразу. Ей стоило только ответить на его внимание, и все – мосты сожжены, концы обрублены… Подруга моя поначалу хотела к бывшему мужу вернуться, но тот ее сразу же послал. Сказал, что измены не простит никогда, а сам привел себе бабу новую через неделю после Маришкиного ухода – тоже, видать, времени даром не терял. Зато всем говорил, что без Марины ему жизнь не мила, надо же! Ладно, это лирика все, – очередная сигарета улетела в мусорное ведро. – Пойдемте в комнату, мне малышку надо укладывать – буду ее укачивать, и разговор продолжим, – они снова перекочевали в гостиную.

– Я хотел бы еще кое-что уточнить про Андрея Моргана. Мне сообщили, что он в свое время довольно жестоко обращался со своей бывшей женой, да и выпить был не прочь. Что вы об этом знаете?

– Мне кажется, чушь все это! Бывшие жены какой только гадости не наговорят про своих мужей! А их подружки – это я сейчас про Алену Терехину – подхватят и разнесут. Таких сплетниц еще поискать! Да, Андрей – живой человек, со своими слабостями, но Марина его ценила, даже иногда слишком. Она говорила, что ему тяжело в первом браке пришлось – жена не из домоседок, детей бросала постоянно, Андрей даже не был уверен в том, что младший сын от него. Но это опять же со слов… Я ничего по этому поводу сказать не могу.

– Светлана Николаевна, скажите, а почему они решили уехать из Междугорска? Ведь дом можно было купить и здесь.

– Ну, во-первых, она не хотела больше встречаться с теми, кто разрушил ее мечты, а во-вторых, вы же понимаете: здесь ее бывший муж, его бывшая жена (Андрея, я имею в виду), дети, знакомые… им хотелось просто обрести покой. Не хватало еще, чтобы всякие грязные разговоры докатились до дочерей и самого Андрея. Люди из зависти и подлости такого могут нагородить! А в деревне Маришкина мама нашла им дом, узнала насчет работы. Что еще нужно?

– Дом Марина Борисовна покупала?

– Да, но обставили все так, как будто это деньги Андрея. У него ведь совсем ничего нет, только гараж отца и старенький «Москвич»-«пирожок», а Маришка продала участок земельный, который они с мужем покупали, и еще квартиру родительскую в Мыскине. Дом на Андрея оформили, а всем знакомым и друзьям она рассказала, что новый муж обеспечил ее и детей всем необходимым для жизни. Она не любила его, я знаю, но хотела его отблагодарить. Доченьку вот родили.

– Ну, и последний вопрос. Не буду вас больше мучить, – Никита видел, как тяжело Светлана переживает, – у вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу? Может быть, у вашей подруги появился кто-то? Вы же говорили, что мужа она не любила.

– Она его уважала очень, и я не думаю, что посмела бы завести любовника. Нет. Да и я бы знала. Хотя… Знаете, мы с мужем недавно ездили к ним в гости, и там получилась не совсем красивая история. В общем, Андрей выпил и стал, как выразился мой муж, «гнуть пальцы». В общем, показал себя с не очень красивой стороны. Маринка сидела и молчала, как забитая серая мышь, и слушала всю ту ересь, которую он нес… Руслан мой ему едва по физиономии не настучал, настолько Андрей этот был противен в тот момент. Я даже тогда немного усомнилась, а все ли в действительности настолько хорошо у Марины, как она говорит. И еще с горечью какой-то осознала, что никакой он не идеал, как казалось. А я ведь его мужу в пример ставила. Решили вот, что больше мы в Шубаново ни ногой. Кто бы мог подумать, – Светлана снова протерла ладонями глаза. – Вот что я вам еще скажу. У Марины была привычка вести дневник. Она вела его еще со школы, как писать научилась. Первые тетрадки повыкидывала, конечно, а вот за последнее время записи должны быть. И скорее всего, теперь уже в электронном виде. Я думаю, что если у человека была такая привычка, то она никуда не денется. А выговориться ей явно было некому. Поищите, может быть, флешечку какую оригинальненькую или диск – она неплохо владела компьютером – тогда все прояснится и станет понятно, кто Маришечку… – она снова заплакала. Никита попрощался и потихоньку ушел.

Вернувшись в отдел, Глушков переслал скан-копии протоколов Шуваловой в Ленинск. На сегодня все. Завтра предстоит опросить бывшего мужа погибшей и еще пару подруг. Никита вытянул ноги под столом. Устал. Домой и спать. Он выключил компьютер и направился на выход.

Глава пятая. Ленинск

Галина Шувалова разбирала по полочкам поступившую по делу информацию. Оказывается, погибшая была не так проста, как казалось. И тайны у нее были, и мужчины. Кстати, о мужчинах. Согласно заключению экспертизы, погибшая незадолго до смерти имела половой контакт, правда защищенный, поэтому биоматериала никакого нет. Кроме того, на затылке гематома – значит, ее оглушили, прежде чем удушить. А еще эксперт уверен, что тело в этот овражек принесли из другого места, только вот следов никаких вокруг нет – несколько дней стояла жара за тридцать, а пока опергруппа добиралась к месту происшествия, прошел сильный ливень. В общем, будет сложнее, чем показалось в начале. Что-то еще ей бросилось в глаза. А, вот оно. «Гематомы на шее жертвы… Следы рук в хлопчатобумажных перчатках с резиновым напылением… На чулке, повязанном на шее жертвы, обнаружен ворс ткани темно-синего цвета… Непосредственно под трупом… пуговица… с нитками черного цвета… На одежде трупа подобных пуговиц не обнаружено». Что ж, тоже дело.

– Будем ждать заключение по всем этим фурнитурным изделиям… А любовник-то был, – Шувалова еще раз пролистала полученные листы, – и нарядная она была именно потому, что к нему ходила. И, кстати, вряд ли ходила далеко, раз ребенка маленького оставляла на время сна. Скорее всего, кто-то по соседству… Что-то еще… – она вдруг вспомнила, что в одном из протоколов, присланных из Междугорска, было несколько фраз, выделенных цветом. – Вот оно. Дневник. Женщина вела дневник всю свою сознательную жизнь. А муж сказал, что ничего подобного не было. Или не знает, или врет… или читал, – она протянула руку к телефону, – Алексей Ильич, здравствуй, дорогой, Шувалова беспокоит, – заговорила Галина, услышав голос Филиппова, – я вот по какому вопросу. Девочка-то наша, убитая которая, могла вести дневник. Предположительно в электронном виде – ну там, на флешке или еще на каком носителе. Будь добр, порасспрашивай домашних еще раз и позвони мне. И еще. Родственникам сообщи, что тело можно забирать для захоронения, – она выслушала еще несколько фраз участкового и попрощалась.

Филиппов остановился недалеко от дома Морганов. Не хотелось идти туда, где все переполнено горем. Он не мог забыть глаза осиротевших детей, истерику матери, потерявшей дочь. «Есть такое слово „надо“», – вспомнил он фразу времен своего пионерского детства и, вздохнув, пошел к воротам. Дверь открыла Ирина, старшая дочь Марины Морган.

– Здравствуй, Ириша, взрослые дома есть?

– Бабушка только, но она… в общем, она не сможет с вами поговорить, а Андрей в Ленинск уехал – надо все подготовить… – она заплакала. Бедная девчонка, столько выпало на ее долю. Сейчас забота о младших сестрах полностью ляжет на нее. А что дальше?

– Успокойся, девочка, – он погладил ее по голове, – тебе сейчас надо быть сильной – у тебя сестры маленькие, им поддержка нужна. Ты сама-то что решила – уедешь к отцу или здесь останешься?

– Катя хочет с отцом жить, а я здесь останусь, не хочу к мачехе. А здесь бабушка, Варенька… Мама…

– Ириша, я хотел спросить. У мамы была флешка или карта памяти какая-нибудь? Может, она записи какие вела?

– Да, флешка есть, – Ирина призадумалась, – она красивая такая, похожа на кулончик и лежит в шкатулке с украшениями.

– А можно мне ее взять ненадолго?

– Ну, раз нужно, – Ирина вышла в другую комнату и вернулась с красивой резной шкатулкой. – Это папа для мамы делал, – она погладила крышку шкатулки и открыла ее. – Вот, возьмите. Это и есть мамина флешка, – вещица действительно была симпатичной: в форме кошки, в золотистом корпусе и с цепочкой. – Здесь только мамины побрякушки лежат, Андрей не шарится, а я случайно увидела, когда серьги мамины хотела примерить. Спросила, что это, а мама говорит: не твое дело и щелкнула меня по носу, – девочка снова захлюпала.

– Спасибо тебе, Ириша. Я обязательно все верну, – Филиппов вышел на улицу и направился к дому сестры Марины, Натальи Чибис. Нужно было сообщить, что тело разрешили захоронить. Не говорить же такие вещи малолетней дочери, в самом деле.

«19 июля:

Вчера мы с Андреем купили компьютер. Все-таки здорово, что бывший платит такие большие алименты! Теперь у нас есть компьютер, компьютерный стол и двуспальная кровать. Надоело ютиться на полуторке. Я теперь вся такая цивилизованная дама – мой дневник станет электронным. Такую прелестную флешечку я себе купила! Непосвященный человек ни за что не догадается: кулончик и кулончик, а в нем будут храниться мои маленькие секреты.

Как хорошо, что есть куда сплавить на лето девчонок! И пожить для себя… Андрей такой внимательный и обходительный – вижу, как хорошо он ко мне относится, и девчонки мои ему не помеха. А мне его сын не понравился, приходил тут вчера. Лезет везде, скачет, прыгает, шумит… Ничего, пусть пока, позже ноги его у меня в доме не будет!

Первые покупки для моей новой семьи – это так здорово! Все начинается с малого – вот будет у нас свой дом, и начнется совершенно новая жизнь. Надоело жить на съемной квартире – не понимаю, как люди живут так годами. Мне за эти пятнадцать месяцев до чертиков обрыдли чужие стены! Ничего, немного терпения, настойчивости и денег – и все будет в шоколаде. Я обещаю!»…

«27 августа:

Я просто вне себя! Сегодня приехали девчонки, они рады обновкам, а про компьютер и говорить нечего. Интернет пока не подключаю – ни к чему это в чужой квартире, модем, что ли, купить? Да, о чем я хотела написать.

Купили с Андреем новый телевизор – тот, что я забрала у бывшего, сломался; как только получила алименты, сразу помчалась в магазин и купила. Собрала девчонок в школу, но Иринке не хватило денег на новые туфли – она давно такие хочет, но у меня случился перерасход. Звоню Терехину, говорю: у ребенка нет обуви, помоги купить. Он что-то там промямлил, и тут трубку взяла его новая пассия. Ты, говорит, не обнаглела, дорогая? Всего несколько дней назад получила алименты – куда ты их дела? Я говорю: мол, не твое дело. А она мне – нет, мое. Девчонки позвонили, говорит, похвастались новой мебелью и техникой. Ты, мол, разве не в курсе, что сначала обязана обеспечить детей всем необходимым, а потом уже содержать своих альфонсов? Ну, стерва! Я с тобой еще поквитаюсь! Я тебе покажу, кто здесь семья, а кто так – приходящее и уходящее. В моих руках самый большой козырь!»…

«7 ноября:

Развод у Андрея продвигается туго. Его бывшая не претендует ни на какое имущество, тем более что гараж и машина ей и не принадлежали – это наследство от отца, а вот квартира – другое дело. Бывшая сказала, что согласна на размен, но только на выгодных для нее условиях. Андрей решил, что их трехкомнатную квартиру обменяет на двухкомнатную в другом районе, с доплатой. Доплату заберем мы, а его женушка с чадами пусть себе живет в квартире. На институт еще много денег уходит, но я его закончу, чего бы мне это ни стоило! Образование – это карьера, карьера – деньги, а деньги – это все. Андрей настаивает, чтобы я ушла от Захарченко на другую работу или даже совсем сидела дома. Нет. Буду работать до победного. Пусть видит меня каждый день и чувствует неловкость. Это ведь из-за его махинаций у меня чуть было не появились бАААльшие проблемы с законом. Да, если бы тогда не Любимый… Сидеть бы мне на зоне. Я вижу, как Захарченко начинает суетиться и нервничать, когда видит меня. Трус! На днях сказал мне, что переводит меня из бухгалтеров обратно в продавцы – мол, образование у меня неполное. Еще несколько месяцев назад его все устраивало. Надеется, что я в порыве гордости все брошу и уйду. Сейчас! Меня не пугает даже понижение зарплаты на пять тысяч. Уйду, когда сама решу!»…

«26 декабря:

Пишу, а у самой руки дрожат от возбуждения, пальцы не успевают за мыслями – столько впечатлений за день!

Во-первых, сегодня мы переехали на новую съемную квартиру, теперь не будем тесниться в „однушке“ – сняли „двушку“.

Во-вторых… А вот „во-вторых“ мне даже больше понравилось. Сегодня годовщина смерти моего бывшего свекра, свекровь делала поминки и меня тоже пригласили вместе с детьми. Сначала я хотела прийти вместе с Андреем, но потом… Я позвонила тете Наде. Вот уж самый мой верный друг и союзник – вторая мама, иначе не скажешь! Я наплела ей, что хочу по душам переговорить с бывшим мужем, в другое время все никак не получается, потому что его новая жена висит над ним, как коршун. Тетушка пообещала, что на сегодня она расчистит территорию. Наивные они все, включая и самого Терехина, – еще надеются, что семья воссоединится!

Я специально приехала попозже. Тетушка позвонила и сказала, что путь свободен. Не знаю, что там тетки наплели новой жене, но к моему приезду ее уже не было. Покинула, говорят, общество в сильнейшем гневе. Замечательно! Я подошла к свекрови, как в старые добрые времена, назвала ее мамой, обняла, посочувствовала и поняла: все, она тоже на моей стороне. Следующий шаг – Терехин. Подхожу к нему. Говорю: „Привет. Как ты живешь? У нас не было времени поговорить и обсудить все. Я так тебя понимаю! Тяжело жить с нелюбимым человеком“, – и нежно так беру его за ручку. Дети рядом стоят для полноты картины. На заднем плане умиляются тетушки. Жаль, его мадам этого не видела! Пауза. Ответ: „У нас с тобой было достаточно времени для всего. У меня же хватило его еще и для того, чтобы понять, насколько дорог мне человек, который находится рядом со мной. Не мучай детей, езжай домой, тебя новый муж ждет“. И ушел. Я – в слезы, детей в охапку и бежать. Ну, прямо театр у экрана! Представляю, что он выслушивал весь вечер от своих родственников! А эту курицу теперь еще больше возненавидят. Вот так ей, нечего мои деньги считать!»…

«3 февраля:

Новый год ознаменовался для нас только положительными событиями! У Андрея уладился вопрос с разменом квартиры и с разводом – теперь он свободный мужчина. Мы решили узаконить наши отношения, сделаем это в соответствии со славянскими обычаями и обрядами. Я верю, что это укрепит и обережет нашу семью от всех напастей.

Я тоже, наконец, уладила вопрос с родительской квартирой в Мыскине. Родители и сестры отказались от своих долей в мою пользу, и я смогла единолично распорядиться всем имуществом. Продала, правда, недорого – в этом городишке жилье ничего не стоит, да еще пришлось одному родственничку (спасибо папочке, что прописал туда своего сыночка от одного из прошлых браков! Пришлось его и в приватизацию включать, и чуть ли не на коленях молить о продаже!) часть денег отстегнуть, но это не важно. Главное, что теперь у нас на руках достаточная сумма, и мы можем начинать поиски дома. Именно о доме мы с Андреем мечтаем, чтобы было свое хозяйство, огород. Когда я была совсем юной, то мечтала поскорее уехать из деревни, освободиться от всех этих коров и курей, а сейчас думаю, что именно на земле надо жить, растить на ней детей… Мы с Андреем решили, что дом будет на него оформлен – пусть все думают, что он самостоятельный мужчина, чтоб никто и никогда не смел сплетничать о нас.

Конечно, я не люблю его, но ценю его отношение ко мне и детям. Он прекрасный человек – нежный, любящий, очень добрый, у него прекрасная душа. Мы обязательно поладим, все будет хорошо»…

«11 марта:

Вот и осуществилась наша самая заветная мечта. К ней мы шли через столько трудностей и преград, столько пришлось отбросить, через многое перешагнуть… Что тут говорить – мы шли по головам, но оно того стоило. У нас теперь есть ДОМ!!! Наш дом! Большой, красивый, теплый! Огромная усадьба и всякие сараи и сарайчики! В доме водопровод и санузел, то есть, от благ цивилизации отвыкать не придется.

Договорились, что Иринка уже с новой четверти, то есть с первого апреля, уедет учиться в Шубаново, поживет пока у бабушки, а мы переедем в июне-июле – надо еще уладить кое-какие дела. Бывшим родственникам пока ничего не сообщаю. Пусть Терехину будет сюрприз, что его дети уезжают. Я потребовала от девчонок, под страхом наказания, ничего отцу не говорить до самого отъезда. Обещали молчать. Ирина-то не проболтается – она девочка большая и слушается меня безоговорочно, с Катей сложнее – человечек она очень своенравный, Андрей настаивает даже на более серьезных наказаниях для нее, чем угол, например. Думаю, он абсолютно прав.

Я уже не представляю своей жизни без этого человека. Он как-то незаметно вошел в нее и остался. Он очень многое дал мне в психологическом плане. Я абсолютно уверена, что все в этой жизни делается только к лучшему! Мы вместе постоянно. Засыпаем, просыпаемся, идем на работу, обедаем, ужинаем, молимся… Я благодарю Мироздание за такой щедрый дар для меня!»…

«29 мая:

Сегодня большое событие в моей жизни. В нашей жизни. Сегодня родилась наша семья – семья Морган. Наконец-то я получила его красивую и звучную фамилию! Мне всегда хотелось иметь фамилию иностранную, она так благозвучна! Марина Морган… Марина Морган… Я не могу наслушаться. Королевское сочетание! А ведь еще несколько лет назад я могла бы стать Бычковской! Смех, да и только! Ох, Лешка-Лешка, первая любовь… Марина Морган… Жена. Официальная, не какая-то там любовница на час. Наша свадьба была скромной – сходили с друзьями на пикник, – но от этого не менее волнующей. Мы и природа. Тишина, благолепие. Со мной рядом самая близкая подруга, моя Светочка. Она со мной и в горе, и в радости. А сегодня она рядом и в самом большом счастье!

Я подключила Интернет, благодаря ему получила сегодня море поздравлений от родных и знакомых. Особенно приятно было пообщаться с маминой сестрой из Красноярска. Мы были у нее в гостях, когда я только познакомилась с Андреем. Потрясающая была поездка! Но с сегодняшним днем не сравнится ничто!

Мы пели обрядовые песни, старейшина обвенчал и поздравил нас. Какой красивый у славян венчальный обряд! Вспоминаю, с каким трепетом я проходила обряд раскрещивания, отречения от церкви и имянаречения!! Это так… Нет у меня слов. А сегодня еще такое событие!

Старейшина сказал, что наша семья соответствует всем канонам: муж – Арий, я – Славянка, а наше Дитя будет чистейшей крови, от него пойдет наш Род.

Это так символично. Новый дом, новый Род. Наш дом станет нашим Родовым поместьем, нашим гнездом. Из этого гнезда наши птенцы полетят в жизнь, но всегда будут возвращаться к своим истокам, к своим Родителям.

Слава Богам и Предкам нашим!»…

«10 июля:

Вот мы и Дома! Вся моя семья воссоединилась под одной крышей. Рядом со мной все, кого я люблю, мамочка тоже. Спасибо ей за все. Благодаря ее заботам у нас есть этот прекрасный дом и работа. Местный фермер берет меня к себе бухгалтером, хоть мне учиться еще два года, а Андрей будет работать там же механиком, будет следить за техникой.

Хожу из угла в угол по своему дому и не могу налюбоваться. Приятно быть хозяйкой – настоящей, а не просто соседкой на подселении в коммунальной квартире! У меня будет крепкое хозяйство и самый прекрасный цветник во всем Шубанове! Мою эйфорию от переезда портит только присутствие в моем доме свекрови. Андрею захотелось, чтобы его мать пожила с нами. Зачем? Малышей у нас нет, будет только ходить за мной по пятам, контролировать каждый мой шаг и поучать. У нее есть своя квартира, вот и торчала бы там. Нет же, решила порадоваться счастью сыночка совместно с ним! Да и, как мне кажется, выпить она совсем не прочь, а для моего теперешнего, нового образа это совсем не годится. Ладно, потерплю пока, а там видно будет.

Со следующей недели приступаем к работе. Жду – не дождусь, скорее бы!

Здравствуй, моя жизнь в шоколаде!»…

Шувалова прервала чтение дневника и зажмурила уставшие глаза. Если распечатать все записи, получится приличная стопка бумаги. Записи велись ежедневно: планы на будущее, рассуждения о прошлом… Неоднозначная была женщина эта Марина. Любила жизнь, радовалась ей, но если что-то не получала с выгодой для себя, не брезговала и мелкими пакостями. Да, она из тех людей, которые для достижения своих целей не остановятся ни перед чем. Такие люди не бросаются в омут с головой, а тщательно все взвешивают и планируют, к цели своей идут неторопливо, но упрямо, не свернут ни на шаг.

Галина Викторовна взяла в руки одну из фотографий Марины. Какая она здесь счастливая! На руках малышка, пухленькая копия папы. Открытая ясная улыбка, приветливое лицо. Да, нельзя отрицать, при жизни это была очень красивая женщина. А если учесть, что она еще при всех своих достоинствах не была дурой, то портрет вырисовывался весьма и весьма привлекательный.

– Кому ж ты, девочка, дорогу-то перешла? – Шувалова пристально вглядывалась в улыбающееся лицо Марины Морган, словно пыталась прочесть ответ в ее синих глазах.

Записей в дневнике оставалось всего несколько, последняя сделана больше чем за месяц до трагедии. Телефонная распечатка тоже ничего особенного не дала: звонки родным, детям, с работы и из социальных служб (Марина все-таки многодетная мать – это не удивительно). Абсолютно ничего любопытного. Тоже самое можно сказать и домашнем компьютере. Завтра состоятся похороны, надо будет съездить в Шубаново, присмотреться. Может, кто интересный появится, а может, что любопытное скажут. «Надо будет позвонить Филиппову, предупредить, что я приеду», – Галина Викторовна вернулась к чтению. Звонок немного подождет.

«16 октября:

Сегодня у моего бывшего родился сын. Для меня это начало конца – вернее, для моего влияния на него. Раньше я могла им вертеть через детей: научу Иринку, что надо папе сказать и как это преподнести – и все, вопрос решен. Сейчас у него сын. Он всегда хотел сына. Как и любой мужчина, в принципе. Надо же, эта безмозглая уродина сделала то, чего не могла сделать я. Ничего. Если она думает, что теперь я оставлю их в покое, то она ошибается. Раньше я отправляла девчонок на каникулы и выходные сюда, в деревню, к бабушке, а теперь они будут ездить к отцу. Каждый удачный для этого момент они будут там, рядом с ним. Я все равно выживу эту курицу из моего дома. Это квартира моих детей, она должна принадлежать только им, а не какому-то там ублюдку! Я не сдамся!

Тут еще свекровь… Как она меня достала! Своими разговорами, разглагольствованиями о жизни, о том, как я должна быть благодарна ее Андрюшеньке за ту жизнь, которой я живу. Да я эту жизнь сама по крупицам собирала, и если и благодарна за нее кому, так только самой себе!

Пару раз замечала, что муж с местными придурками выпивает, а свекруха делает вид, что так и надо. Только этого мне не хватало! Все, хватит. Надо серьезно с ним поговорить! Пойду ва-банк. Скажу, что согласна родить ему ребенка, как он просит, но только, если его мамаша уберется отсюда!

Игорю тоже надо будет объяснить ситуацию. Нет, почему я должна ему что-то объяснять? Я замужняя женщина и имею право родить мужу ребенка. Он же спит со своей женой, и я не предъявляю ему никаких претензий.

Игорь – потрясающий мужчина и в постели – просто бог. Андрею до него далеко. Он, конечно, нежен и не „скорострел“, но я обожаю другой секс – Андрей такой не приемлет. Для него удовлетворить женщину языком – высшая степень извращения, а Игорь готов делать это постоянно. В его постели я – как на облаке, мне всегда мало. Хорошо, что мы работаем вместе и живем по соседству, иначе я просто не знаю, как дожила бы до следующей встречи.

На работу хожу, как на праздник: прическа, макияж и обязательно чулки, именно чулки. Иногда даже быстрый секс – пальцами под столом или на подоконнике в туалете – может доставить такое удовольствие, какое не достичь двухчасовым шорканьем в супружеской кровати.

Завтра позвоню Игорю. Мне нужно снять стресс…»

– Вот это да! – Шувалова аж подпрыгнула. Усталости как не бывало. – Вот и всплыл некто Игорь. «Работаем вместе, живем по соседству». Нет, теперь однозначно надо ехать в Шубаново, – она взяла трубку телефона и начала набирать номер. – Алексей Ильич, Шувалова. Завтра я приеду к вам, хочу на похоронах поприсутствовать. И еще. Разузнай, кто такой Игорь, с которым наша потерпевшая вместе работала и жила по соседству. Очень уж он мне интересен.

– Я вам и так скажу, – усмехнулся в трубке голос Филиппова, – это Игорь Устинов, он инженером работает в фермерском хозяйстве Рощиной, где и наша барышня раньше трудилась, а живет он на соседней улице, и если через огороды идти, то практически забор в забор. Он, что ли?

– По убийству проверять будем, а вот роман-то у них был однозначно, и девочка наша описывает все это в довольно пикантных подробностях, – Шувалова засмеялась. – Почитала – прям в картинках все представила. Порнофильм отдыхает.

– Вот бы и мне почитать, – хрюкнул Филиппов.

– Обойдешься. А вот присутствие героя ее романа, будь добр, завтра мне обеспечь. Что ж, до завтра. Мне тут еще несколько страничек прочесть надо.

– Удачи, – уже откровенно смеялся Филиппов. Связь прервалась. Шувалова закурила сигарету и снова погрузилась в чтение.

Глава шестая. Мыскин

Постепенно жизнь у Людмилы и Бориса налаживалась, дети подрастали, они уже не требовали слишком пристального внимания к себе. Приступы депрессии почти полностью прекратились, как, впрочем, и супружеская жизнь. Людмила абсолютно перестала интересоваться запросами мужа в постели, а он ничего не требовал и даже не намекал. Жили себе и жили.

Близняшки уже ходили в школу, и их успехи радовали родителей. Леночка и вовсе не доставляла никаких забот. Наташа и Лена обожали возиться по хозяйству, а вот Маришка была хитрее лисицы – как только захочется ей избежать домашней канители, начинает доставать сестер издевками да придирками, девчонки со злости прогонят ее прочь, а она и рада: убежит на улицу к подружкам, и гуляй – не хочу! Людмила видела, что младшая дочка растет с хитрецой, но считала, что иначе в наше время нельзя. «Лиса, чисто сестра моя, Раиса – все ужимки и повадки взяла!»

Время было не самое легкое, родственники поддерживали Людмилу, чем и как могли. Жена брата, Надежда, в трудную минуту от всей души поддержала их семью, и Людмила была ей за эту поддержку искренне признательна, а со временем они стали хорошими подругами. Дочки считали Надежду едва ли не второй матерью, просто боготворили ее и во всем безоговорочно слушались. Сейчас они общались только в письмах и по телефону – семья Тимошенко жила и работала в Средней Азии. Надежда в письмах описывала красоту молодого города золотодобытчиков, в котором они жили, бескрайние просторы пустыни с ее песками, бурями и долгожданными дождями. Людмила, читая письма невестки, вспоминала их поездку в Ташкент и надеялась при возможности навестить родственников. Особо побаловать детей в те годы было нечем, разве что путевкой в пионерский лагерь во время летних каникул да еженедельными походами в кино и парк аттракционов, которые современному подростку покажутся древнее динозавра, но подростки того времени довольствовались малым, а однажды в жизни девчонок произошло событие, которое они, пожалуй, запомнили на всю жизнь. Одним летом семья Кондрашовых в полном составе поехала на море.

Для любого человека поездка к морю – это целая жизнь, а что можно сказать о девочках из маленького сибирского городка, которые нормального лета-то никогда не видели: дожди здесь – нормальное положение вещей. Как только путевка из стола председателя профкома перекочевала в руки Бориса, дома началась невообразимая суета. Столько радостных визгов одновременно дано услышать не каждому. Отец был безудержно счастлив, что сумел доставить радость своим любимицам. Даже Людмила ожила, к ней вернулись прежний румянец и блеск в глазах, она снова стала такой, какой ее привыкли видеть – живой и настоящей. Уже только мысль о поездке внесла столько перемен в их дом, что же будет дальше? Каждый из них ждал от этого путешествия только чуда.

Кондрашовы ехали в отдельном купе, и девочки чувствовали себя принцессами из сказки. Они обедали в ресторане, сидя за столом с белоснежной крахмальной скатертью. Полы вагонов были застелены ковровыми дорожками, на столиках в купе лежали кружевные салфетки и стояли живые цветы в маленьких стеклянных вазочках. А еще был какой-то особый запах. Так пахнет только в вагонах поездов дальнего следования – чем-то таким тонким и незабываемым. Этот запах настраивает пассажира на приятное путешествие и действует успокаивающе и расслабляющее. Вообще, поезд с его равномерным постукиванием колес и поскрипыванием сцепки – это целый мир релаксации. Дальние поездки – отдельная история, для кого-то романтическая, для кого-то детективная, а для кого-то феерично-сказочная – такая, как для сестер Кондрашовых, впервые выбравшихся из своего городка и мчащихся по паутине рельсов в мир пушистых пальм, шуршащих волн и белоснежных пароходов.

Девчонки даже спали плохо – так хотелось им все запомнить, запечатлеть в своей памяти. Они до самого темна глазели в окно, следили за пробегавшими мимо столбами, деревьями, домами. Поезд проезжал по мостам через реки, эти самые реки впадали в то самое море, которое они так мечтали увидеть.

Наконец, утром раздался голос мамы:

– Народ, подъем! Мы приехали!

Сна как не бывало. Еще не до конца открывшиеся глаза жадно смотрят в окно и пытаются уже у вокзала разглядеть море. Им кажется, что море должно быть здесь везде: вот спускаешься со ступенек вагона – и ты у моря. Выходишь из здания вокзала, и тебя окатывает пенная волна. Садишься в автобус, и его несет течением к неведомым берегам…

Реальность оказалась еще более прекрасной, чем фантазия. Воздух просто пьянил. Пляж, усыпанный золотистым песком, искрился в лучах солнца. Оказалось, что искристые блики исходят от мелких отшлифованных ракушек, в изобилии раскиданных по берегу. Девчонки собирали их в карманы и пакетики и фантазировали, какие подарки и сувениры они сделают из этих ракушек для своих друзей и знакомых, как спустя много лет они будут слушать шум прибоя в раковине, приложенной к уху. Именно в эти дни Марина начала вести свой первый дневник. У нее не хватало слов, чтобы передать свои впечатления от увиденного и услышанного; одиннадцатилетняя девчушка широко раскрытыми глазами смотрела на окружающий пейзаж, вдыхала пропитанный йодом воздух и, словно музыку, слушала крики чаек, пролетавших над волной.

«Жаль, что я не умею рисовать – я бы нарисовала сто картин, по десять штук на каждый день отпуска. Я даже не знаю, как называются цвета, в которые окрашивается небо на закате, не могу описать словами, как изменилось море при шторме, – писала она в толстой тетрадке, скрепленной пружинкой, – только что оно было изумрудное, а через минуту стало серебристо-серым. Пена шипит, как в шампанском, когда выбрасывается на песок. Жаль, что отпуск всего десять дней. Это так мало! Я скоро вырасту и обязательно сюда вернусь. Может быть, мне повезет, и я куплю себе домик на побережье, а может быть, я смогу приезжать сюда в отпуск каждый год. Сначала сама, а потом со своими детьми. А еще однажды я приеду к морю со всей своей семьей, я привезу сюда всех, кого люблю: маму, папу, сестренок, а еще тетю Надю и дядю Володю, и даже вредного Сережку – мы будем все вместе веселиться и отдыхать».

Десять дней пролетели, словно десять минут. Девчонки старались ложиться спать как можно позже, чтобы продлить сказочные мгновения. Жаль, что даже самые волшебные сказки тоже заканчиваются. Вновь были уложены чемоданы, только теперь к вещам добавились собранные на берегу ракушки и раковины, разноцветные камешки, засушенные веточки пальм, фотографии и еще множество разных, милых сердцу мелочей, которые будут согревать детскую душу морозной сибирской зимой. Вновь впереди дорога – купе, вагон-ресторан, ковровые дорожки и крахмальные салфетки под вазочками с цветами. Паутина рельсов переплетается, тянется далеко-далеко за горизонт, мелькают столбы, деревья, дома. Дорога такая же, как и несколько дней назад, с той лишь разницей, что поезд, проезжая по мосту, движется против течения реки. Все дальше и дальше от моря. Девчонки немного присмирели у окна – видно было, что они уже скучают по этим местам, скучают по оставшейся где-то там, за окном поезда, волшебной сказке. Эйфория еще осталась, но она не могла сравниться с той, которая царила в их душах по дороге к морю.

Родной город встретил путешественников привычным для этих мест дождем. Вот уже разобраны чемоданы, принят с дороги душ, и все расселись за большим круглым столом, застеленным красивой вышитой скатертью. Фотографии горкой вытряхнуты из сумки – остановившиеся в стоп-кадре чудесные мгновения.

– Смотрите, Леночка, – Людмила показала фотографию. – Ты здесь совсем невеста. Даже не верится, что тебе всего шестнадцать.

– Мамуль, не надо, – ярко краснеет героиня рассказа.

– Ой, а это я, – верещала довольная Наташка, – смотрите, это я на дерево залезла! Мариш, а вот мы все, смотри! – суета, веселая перепалка сестер и воспоминания, воспоминания… Людмила и Борис смотрели на своих дочек и тихо радовались за них. Они такие дружные! Это так пригодится им в жизни. Хорошо, что они есть друг у друга, ведь никто и никогда не сможет поддержать тебя в горе и в радости, как близкий человек, как твоя родная сестра – практически твоя частица.

Вечер в семейном кругу плавно перешел в ночь. Переполненные впечатлениями девчонки уснули моментально. Людмила постояла в дверях их комнаты, перекрестила и прошептала: «Храни, Господи!». Дверь тихо закрылась за ней, легкий сквознячок перевернул страничку дневника: «Я так люблю свою семью. Когда я вырасту, у меня тоже будет муж, похожий на папу, такой же добрый и заботливый. А я буду, как мама, внимательная к детям и красивая. Все мужчины будут смотреть на меня и говорить моему мужу, как и папе: у тебя жена просто персик. Почему-то папе это не нравится, а по-моему, это очень мило звучит… персик… Мы всегда будем вместе».

На следующий день, пока девочки ходили по гостям к подругам, Борис собрал вещи и ушел из семьи.

Лена, вернувшаяся домой раньше сестер, застала мать в полнейшем ступоре. Людмила ничего не могла ответить на вопросы дочери, только смотрела в одну точку остекленевшим взглядом и сжимала в руках кухонное полотенце. Дочь испугалась не на шутку. Неужели их мамочке снова придется лечь в больницу? И где отец? Что произошло? Может, он помчался вызывать «скорую»?

– Мама, мамочка, что с тобой? – Лена легонько потрясла мать за плечи. – Посмотри на меня. Что случилось? Дорогая моя, не молчи! Где папа? Вы что, поссорились? – Людмила продолжала молчать. Лена выскочила в подъезд и постучала в дверь к соседке:

– Тетя Катя, мама, кажется, заболела, – девочка смотрела огромными испуганными глазами, лицо ее побледнело от переживания. – Зайдите к нам, пожалуйста, а я девчонок поищу и папу.

– Конечно-конечно, – засуетилась Катерина, – только, Леночка, ты это… отца не ищи… не надо.

– Почему? – Лена вдруг страшно испугалась. – С ним что-то случилось? Вы что-то знаете?

– Ну что ты такое говоришь! Конечно же, нет. Просто… ну, в общем, он с вами больше не живет. Я слышала, как он уходил, и Люда вслед ему проклятья кричала.

– Да вы что такое говорите! – Лена была просто вне себя от возмущения. – Мы только из отпуска приехали, так отдохнули замечательно… Да вы просто сплетница! – возмущению ее не было предела, Лена резко отвернулась от соседки, которую всегда ценила и уважала, и бросилась вон.

– Лена, Леночка! – неслось вслед, но девочка не останавливалась. Ее душили подступившие слезы и злость. Злость на себя, на родителей, которые все никак не могли утихомирить свои страсти, и на соседей, которые все видели, все слышали, все знали и с плохо скрытыми насмешками жалели ее и сестер. Через год она заканчивает школу, и все. Ее жизнь изменится. Она поедет учиться, начнет работать, и проблемы семьи уже будут далеки от нее. Пусть близняшки теперь побеспокоятся. А с нее хватит! За свои шестнадцать лет она столько нервов потратила, глядя на семейную жизнь своих родителей, что давно очутилась бы в дурдоме, если бы не умела держать себя в руках.

Обежав соседние дворы, Лена, наконец, нашла близняшек, мирно сидевших на скамейке в окружении друзей. Лена постояла несколько минут, собираясь с силами, затем подошла к толпе малышни, поздоровалась и спокойно, но твердо произнесла:

– Девочки, вам сейчас надо быть дома.

– Но мы только разыгрались, – заскулила Марина, однако Наталья, более внимательно присмотревшаяся к старшей сестре, молча пихнула Марину в бок локтем:

– Пошли, – сказала она и встала со скамейки. Ничего не понимавшая Марина потопала вслед за сестрами в свой двор.

Дома девочки застали соседку тетю Катю, которая сидела рядом с мамой на диване. Пахло каким-то лекарством и сигаретным дымом. Людмила немного пришла в себя, смотрела вокруг осмысленно и даже понемногу начала разговаривать с окружающими.

– Девочки, я пойду, – тетя Катя поднялась, – а вы побудьте сейчас с мамой, поддержите ее – для нее это очень важно. Я накапала ей валерьянки, пока хватит, много ее пить нежелательно, да сигаретку она попросила – я принесла.

– Сигаретку? – удивилась Марина, – но мама же не курит.

– Пусть сегодня, сегодня ей можно. Пойду я.

– Спасибо вам, тетя Катя, – Лена посмотрела в глаза женщине, – и еще… извините меня…

– Ну что ты, что ты, девочка, – тетя Катя погладила ее по голове, – все хорошо. Я же все понимаю.

– Катя, – вдруг заговорила Людмила, – если можешь, останься сегодня со мной. Знаю, что нытье слушать никто не хочет, но мне сейчас очень это нужно. Давай посидим по-бабьи, поговорим. У меня «чебурашка» есть.

– Я через полчасика зайду, обещаю, – Катя вышла в подъезд.

Людмила посмотрела на подошедших к ней дочерей.

– Все вопросы потом, – строго произнесла она, – сейчас я скажу вам только одно: с сегодняшнего дня мы с вами остались одни, без папы. Я требую от вас, слышите – требую, чтобы вы ни под каким предлогом не общались с ним. Его нет, он умер. Понятно? – девчонки хмуро молчали. – Если узнаю, что вы нарушаете мой запрет – прокляну, так же, как прокляла его. А теперь ужинать и спать.

– Мама, еще только шесть часов, – попыталась возразить Наташка. Лицо Людмилы покрылось красными пятнами, глаза засверкали.

– Я непонятно выразилась? – рявкнула она. Девчонки гуськом потянулись в свою комнату. Сначала они сидели очень тихо, боясь потревожить мать малейшим шорохом, но спустя несколько минут, осмелели и решились обсудить сложившиеся обстоятельства.

– Как же мы теперь будем жить, без папы? – начала нелегкий разговор Марина. Ей было тяжелее всего: она была папиной любимицей, баловницей, она тянулась к отцу, как цветок тянется к солнышку. Каждое отцовское слово, каждый его жест и взгляд были для девочки символом его любви к ним, и вот его нет рядом.

– Он нас разлюбил? Наверно, он ушел, потому что мы не слушались его, – Наташка захлюпала носом. – Папа всегда говорил, что мы для него все, что ему ничего больше не надо, а теперь взял и ушел. А где он теперь будет жить? – вопросов было больше, чем ответов. Девочки понимали, что мать не станет обсуждать это с ними – Людмила не прощала нанесенных ей обид и рубила концы окончательно и бесповоротно.

Лена сидела у окна и смотрела на улицу. Самое время для прогулок и отдыха – родители вернулись с работы и проводили время со своими детьми. Ей было тяжело наблюдать за чужим семейным счастьем. А ведь еще несколько дней назад они были так близки и счастливы все вместе! Все рухнуло, как будто над их домом пронесся ураган. «Папочка, зачем ты так?»

Из кухни раздавался звон посуды и шум льющейся воды: соседка Катя сдержала свое слово и вернулась посидеть с Людмилой. Они решили накрыть себе скромненькую «поляну» и посидеть, посплетничать о мужиках за рюмочкой-другой. Суета на кухне, готовка и мытье посуды немного отвлекли Людмилу от черных мыслей, она даже пару раз позволила себе мимолетную улыбку, а позже, уже сидя за накрытым столом, после парочки «употребленных» стопок, она разоткровенничалась с соседкой:

– Знаешь, Катюша, я боюсь остаться одна – точнее, я знаю, что одна не останусь, но вот для девчонок я такого отца уже никогда не найду, – она с грустью посмотрела в окно. – Он нанес мне удар в спину, я даже физически ощутила эту боль, где-то там, между лопатками… Да, я никогда не была монахиней, мужиков любила, и они мной не брезговали, но я никогда не думала, что Борька (ни дна ему, ни покрышки!) найдет мне замену…

– Да с чего ты взяла, что у него кто-то есть? – пыталась спорить Катя.

– Есть, иначе он никогда не ушел бы из семьи, – Людмила махнула рукой, приглашая подругу налить еще по одной. – Он мог бросить меня, но никогда не оставил бы девчонок без веской причины, а это только баба. Узнаю, кто эта сука – все космы ей повыдергаю! – еще одна рюмка отправилась в рот. – Я ей, этой твари… – Людмила с силой сжала кулаки и ударила по столу. – Все, хватит. Будь он проклят, гад! Ненавижу! Чтоб он сдох под чужим забором, сволочь неблагодарная! – снова жест в сторону бутылки. – Давай выпьем за нас, Катюха, за молодых-красивых и за этих козлов рогатых! – первую бутылку они «приговорили» всего за несколько минут и тут же достали вторую. В этот раз дело пошло уже немного помедленнее. Людмила практически не пила спиртное, но сегодня она понимала, что просто обязана напиться, причем буквально «в дрова», иначе просто сойдет с ума.

Вскоре девочки услышали сквозь двери, как женские голоса затянули любимую женскую «разлучную»: «Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю?»… Значит, мама успокоилась, и теперь можно выйти из комнаты и посидеть в гостиной у телевизора. Вечерняя программа обещала быть интересной, да и за мамой надо присмотреть краем глаза.

Пьяные бабы на кухне уже не плакались на неудавшуюся жизнь – они расслабились, и разговоры перешли на концертную деятельность. Разговаривали о любимых певцах и актерах, спорили о просмотренных фильмах и пели разудалые песни. В какую-то секунду Людмила оперлась щекой о свою руку и моментально вырубилась с громким храпом прямо за столом.

– Девочки, бегом сюда, – позвала Катя, – помогите перетащить ее на диван – пусть поспит. Завтра на работу, ну да я с мастером переговорю, прикроем ее на денек, а там, как бог даст, – сама Катя была раскрасневшаяся и растрепанная, язык ее заплетался. – Я старалась почаще в раковину водку выливать, а то сейчас валялась бы рядом, – смеялась она, держа Людмилу за талию и толкая ее вперед. Девочки быстренько застелили постель и уложили мать, не раздевая. Рядом поставили «дежурный» тазик (как говорится, «на всякий случай») и литровую кружку с водой.

– Я пойду, – Катя осмотрелась кругом, – все вроде в порядке. Или вам помочь и убраться на кухне?

– Не надо, теть Кать, – замахала руками Лена, – не мучайтесь, идите спать – мы сами все сделаем и уберем. Спасибо вам за все.

– Да ладно, – Катя шмыгнула носом, – хорошие вы детки. Храни вас Бог!

Девчонки мыли на кухне посуду и наводили порядок.

– Значит, так, – Лена решительно прервала затянувшееся молчание. – Завтра же я схожу к папе на работу и поговорю с ним.

– Мы с тобой, – близняшки уставились на старшую сестру огромными глазами.

– Нет, завтра я пойду туда одна, все узнаю, обо всем расспрошу, а потом мы посмотрим, как быть дальше, – Лена была непреклонна.

– Ладно, только ты нам потом все-все расскажи, – Наташка хотела еще что-то сказать, но ей вдруг стало очень тяжело, и слезы против ее воли побежали по щекам.

– Так, молодежь, сейчас не время сопли распускать. Все завтра. Доживем-увидим, – Лена закрыла кран с водой и пошла в гостиную смотреть телевизор.

Ночь прошла под звучный храп матери, а утром, сославшись на дела, Лена направилась на работу к отцу. Девчонки остались с матерью, тяжело переживавшей похмелье. Людмила лежала пластом и испытывала жесточайшие муки. Однако эти страдания не давали ей времени и сил ковыряться в ранах, нанесенных мужем, и отодвинули их на задний план.

– Ооох, Мариш, принеси, пожалуйста, мокрое полотенце, – раздавались стоны со стороны дивана. Только к двум часам дня Людмила смогла с грехом пополам встать с постели и доползти до кухни, чтоб хоть немного подкрепиться. К этому времени Лена уже ехала домой. Разговор с отцом был для нее тяжелым испытанием.

Она ждала его у проходной, он вышел, обнял ее и, словно ничего не произошло, спросил, как дела.

– Плохо, папа. Все плохо. Ты объясни нам, что произошло? Мы чем-то тебя обидели или мама провинилась?

– Дочка, ты взрослая уже, все понимаешь. Я ничего от тебя скрывать не буду, – Борис присел на бордюр газона и закурил. – Я давно собирался так поступить, просто сначала не мог решиться из-за вас – вы еще совсем маленькие были, потом вроде как-то все наладилось. А потом мы поехали на юг.

– И что? Ведь все было так здорово! Это были лучшие дни в нашей жизни.

– Это так, дочка. Я провел с вами самые лучшие дни. Последние дни. И именно там я понял, что больше не смогу жить с вашей матерью – ни одного дня больше, ни одной минуты. Это был предел. Не буду вдаваться в подробности, но именно там, у моря, я решил, что еще имею право жить. Жить так, как я хочу, не подстраиваясь под другого человека, не выискивая оправданий его поступкам. Ты пойми только одно и близняшкам объясни, что вас я по-прежнему люблю, вы – самое большое счастье в моей жизни. Я буду рад вас видеть в любое время, но домой я больше не вернусь. Прости, дочка.

– Папа, ответь откровенно, – Лена пыталась сформулировать вопрос как-то помягче, но слов не нашла. – У тебя есть другая женщина?

– Теперь – да, – ответил он не сразу, не хотелось ранить дочь. Но уж лучше он расскажет ей все, чем донесут «добрые» люди.

– И давно?

– Мы познакомились полгода назад. Она приезжала сюда в командировку из Кузнецка. Сначала просто общались, созванивались, а перед нашим отпуском серьезно поговорили и решили, что я делаю выбор, все взвешиваю, обо всем думаю. Я подумал.

– И? – Лена ждала приговора.

– Я уезжаю к ней в Кузнецк. Сегодня я написал заявление на расчет, две недели отрабатываю и уезжаю.

– А как же мы и мама?

– Прости, дочь, но мне абсолютно все равно, что будет с вашей матерью, а вы по-прежнему мои дети. Я никогда не брошу вас и не откажу вам в помощи. Как только я устроюсь на новом месте, обязательно свяжусь с вами, и вы приедете ко мне в гости, – он выбросил окурок сигареты в урну и поднялся. – А сейчас извини, мне надо возвращаться на работу. Иди домой. Я вас очень люблю, – он обнял Лену за плечи, чмокнул в нос и ушел, оставляя за собой запах табака и солярки. Лена стояла столбом, не в силах сдвинуться с места. Ее руки стали ледяными, а лицо горело огнем. «Он не вернется. Никогда больше не будет жить с нами. Он не вернется… Не вернется…» Опустошенная, она побрела к автобусной остановке.

Дома она закрылась в ванной и дала волю слезам. Она плакала по отцу так, как будто хоронила его. Она оплакивала свое счастливое детство, те радостные мгновения, которые навсегда останутся с ней, но уже никогда не повторятся. Через час она вышла совершенно спокойная, с сухими глазами и красным носом. Младшие сестренки внимательно следили за ней и по первому же жесту направились в свою комнату.

Лена не скрыла от сестер ни единого слова из разговора с отцом.

– Что ж, так случилось. Будем жить дальше. Нам теперь надо изо всех сил поддерживать маму, не давать ей грустить и огорчаться. Давайте поклянемся, что никогда не бросим маму, – и они дали эту клятву.

«Как хорошо, что папа решил уехать. Им не надо сейчас с мамой видеться, она будет только расстраиваться и плакать, или, не дай Бог, начнет еще пить, как некоторые тетки во дворе, которых мужья бросили. Вот бы и нам тоже уехать куда-нибудь подальше отсюда. Знаю, сейчас начнутся разговоры во дворе типа: „Бедные дети, несчастная Люда, козел Борька“! Не хочу все это слышать! Мама говорила, что скоро приедет дядя Володя с тетей Надей. Хоть бы уж поскорее. Я так соскучилась! Дядя Володя нам обязательно поможет, он что-нибудь придумает, и маме сразу станет легче. Он всегда нас выручает, – писала Маришка в своем дневнике. – Когда я выйду замуж, я никогда не позволю, чтобы мой муж ушел от наших детей. У меня будет самый красивый и умный муж на свете, он будет любить меня, и мы доживем до глубокой старости вместе. У меня будет самая крепкая и дружная семья. И мамочка будет жить с нами».

Глава седьмая. Междугорск, наши дни

У Никиты Глушкова сегодня снова намечался «бегучий» день – необходимо было побеседовать с бывшим мужем погибшей и бывшей женой Андрея Моргана. А потом еще заскочить в автоцентр «Транс-авто», где Марина Морган, тогда еще Терехина, проработала много лет. Следствие заинтересовалось личностью погибшей и, хотя Никите совсем было не понятно, для чего все это, к своей работе он относился педантично и ответственно.

Александр Терехин оказался мужчиной высоким, широкоплечим и, как все сильные люди, спокойным до безобразия.

– Что я могу сказать о Марине? Ничего особенного. Что касается личного… Обида у меня, конечно, на нее, – Терехин закурил сигарету. Они беседовали во дворе комбината обогатительной фабрики – Терехин сегодня работал, и покинуть рабочее место не имел возможности – пришлось ехать к нему, договариваться с начальством и вот теперь беседовать на свежем воздухе, в окружении рябин. – Мы прожили вместе почти двенадцать лет, как я думал, душа в душу. А оно вон как оказалось… Я тяжело переживал наш разрыв. На тот момент, если б не Аленка, меня, может, уже и на свете не было. Знаете, для меня никогда даже не возникал вопрос, что будет, если я встречу другую женщину. Я в принципе не представлял рядом с собой никого, кроме Марины.

Мы ведь с ней в какой-то степени родственники. Моя родная тетка, Надежда Федоровна, родная сестра моего отца, замужем за ее родным дядькой, Володей Тимошенко. Тетка нас и познакомила, она же нам свадьбу организовала. Какой она была? Хорошая хозяйка, покладистая, мы не ссорились почти, но многое она в себе держала. Дневник вела, было дело. Раз как-то нашел его – случайно вышло – ну, и прочитал. Долго пребывал в шоке.

– Что вас так поразило в этих записях?

– Злость. В них было столько ненависти, неприкрытой злобы, особенно в отношении тех людей, которые, как она думала, мешали ей жить, двигаться вперед.

– Например? У нее были враги?

– Да нет же, больше надуманное. Ну, вот новую жену отца своего она ненавидела – считала, что та разрушила их семью. Писала о ней такие гадости, читать было противно. А ведь, насколько мне известно, мамаша ее, теща моя бывшая, сама слабость имела к чужим мужикам, из-за чего они, собственно, и расстались.

– Скажите, – Глушков быстро строчил слова в протокол, – а вы знали об увлечении Марины Борисовны религией, что она посещает религиозные собрания?

– Пока мы вместе жили, я у нее склонностей таких не замечал. Да и про секту эту мы с Аленой недавно узнали, чисто случайно. Подруга задушевная моей бывшей, Света Беленцова, взялась было тут проповедовать. От нее и узнали, что Маринка там же. За детей страх был, что затянут в свои сети. Узнавали у них все, расспрашивали. Я тогда хотел их даже к себе забрать, но, в принципе, особо не настаивал.

– А после развода как складывались ваши отношения?

– Ну, какие могут быть в нашем случае отношения? Знаете, был период, когда я ждал ее возвращения, потом она твердо была намерена вернуться, даже детям говорила об этом, учила их, что надо делать, чтобы Алену выжить из дома. Они по наивности детской все нам и рассказали. А потом я официально женился, она замуж вышла, дети родились – и все. С дочками иногда вижусь, созваниваюсь, а с ней только в самом крайнем случае. Ничего не хотел знать об этом человеке.

– Понимаю, что вопрос вам покажется странным, но все же задам его, – Никита немного помялся для проформы, чтобы выдержать театральную паузу. – Как вы думаете, в чем могла быть причина гибели вашей бывшей жены и кто, по-вашему, мог желать ее смерти? – Терехин замолчал, призадумавшись.

– Здесь я вам не помощник, – пожал он плечами, – я ведь не знаю, чем она жила в последнее время. Может, ей любовник шею свернул, может – его жена, а может, муженек дорогой раскодировался и показал свое истинное лицо. Вариантов тут много, но ни к одному из них я вам не подхожу. Мне совершенно безразлично, как она жила, отчего умерла, и кто в этом ей помог. Меня больше волнует вопрос, что будет дальше с моими детьми. Все остальное – до лампочки.

– Вы сказали, что «муженек раскодировался»…

– Он же кодированный у нее, от запоев. Видите, как сложилось: меня называла алкашом, всем говорила, что ушла из-за моих загулов, а тут «святой арий» подвернулся – богатый и непьющий. Как оказалось, все очередная ложь. Сейчас, спустя годы после нашего расставания, я начал понимать, почему она с новым мужем уехала из города, хотя и здесь могла бы жить припеваючи. Потому что не хотела рушить свой идеальный образ в глазах детей и мужа. Для них ведь она кто? Практически святая, пережившая столько душевных потрясений и выстоявшая, не сломавшаяся всем бедам вопреки. А на деле? Хотите пример? – Александр перехватил взгляд Глушкова, – пожалуйста. Я много лет работаю на другом предприятии, меня окружают другие люди, здесь никто не знает о моей прошлой жизни и бывшей семье. И вот некоторое время назад еду я на служебном автобусе домой с работы. Народу в салоне – три человека, вот-вот выходить, и мы стоим возле кабины водителя. Тут как раз по дороге проезжаем магазин, где Марина трудилась, и вдруг водила говорит: «Хороший магазинчик, тут раньше барышня одна работала. Ну, просто конфетка, сладкая! Марина, кажется, звали. Чудо, а не бабенка – игривая, как молодое винцо. Уж мы с ней пару раз отожгли вдали от цивилизации. Знать бы, где она, как жизнь сложилась… Столько, бедная, пережила… Славная малышка. Глаза. Волосы. Носик такой курносый. Аж в жар бросает от воспоминаний!» Представляете, что я в тот момент почувствовал? А вдруг бы такие речи дошли до дочерей, до мужа (а в нашем маленьком городе рано или поздно это все равно произошло бы), какой был бы удар по репутации? Сейчас все прекрасно: как только всплыла грязь какая – значит, Алена, гадина мерзкая, сплетни распускает, и все в это верят… Теперь, конечно, многое вылезет наружу… О покойных плохо не говорят, но все эти мерзости… Только бы девчонок от них уберечь… Можно, я пойду уже? Разговор начинает меня тяготить, не хочу я о ней вспоминать, – Терехин поднялся и взял в руки лежавшую рядом оранжевую каску.

– Что ж, спасибо, что согласились побеседовать со мной, – Глушков тоже встал, – при необходимости я позвоню вам, вдруг придется кое-что уточнить.

– Да, конечно. Завтра я уезжаю в Шубаново на похороны, хочу с бывшими родственниками вопрос о детях обсудить, а дня через два-три буду дома, – он надел каску и неспешными шагами пошел к дверям комбината, чтобы вернуться в свой цех.

Никита посидел еще несколько минут, перебирая исписанные листы. «Здесь глухо, я с самого начала это знал. Но надо – значит, надо. Следователю виднее, какая именно информация может пригодиться», – он закрыл «молнию» на своей папке и поспешил к машине. Через полчаса у него назначена встреча с Натальей Морган, бывшей женой потерпевшего.

Район, в котором проживала бывшая семья Андрея Моргана, был не самым презентабельным в Междугорске – серые панельные дома, минимум зеленых насаждений и приличное движение автотранспорта. Многоквартирный дом, четвертый этаж. Никита Глушков позвонил, железная дверь распахнулась практически сразу – хозяйка даже не задала вопросов, типа «кто там». Наталья понравилась Никите – стройная, сдержанная, аккуратная. Уложенные в прическу коротко постриженные русые волосы, серые вдумчивые глаза, приятная улыбка и глубокий ровный голос. Эта женщина излучала покой и доброту. Никита вдруг почувствовал, как сильно он устал за эти несколько дней напряженной работы. Словно почувствовав его мысли, Наталья предложила ему присесть на удобный мягкий диван, а сама удалилась на кухню.

– Вы пока располагайтесь, – послышался ее голос сквозь шум какой-то кухонной техники, – я задержу вас совсем ненадолго. Просто я сегодня с ночной смены, – продолжила она, входя в гостиную с подносом в руках, – и если не выпью кофе, то просто упаду тут замертво, – она снова ушла на кухню, и через несколько минут по квартире разлился густой аромат кофе. Наталья вернулась с фарфоровым кофейником в руках и села рядом с Глушковым.

– Я пью только свежемолотый кофе, вы не против? – шоколадная ароматная жидкость полилась в маленькую фарфоровую чашечку. – Угощайтесь, пробуйте пирожные, если хотите – вот сливки, сахар, – Наталья ухаживала за гостем, а тот следил за движениями ее тонких рук и чувствовал себя практически дома. Квартирка была небольшая, двухкомнатная, но настолько уютная, что Никита с удовольствием находился в ней. Атмосфера способствовала полной релаксации, и тепло этого жилища накатывало волнами.

– Наталья… э-э-э… – начал, наконец, Глушков, торопливо заглядывая в свои записи.

– Просто Наталья, пожалуйста, – помогла она.

– Хорошо, э-э-э… Наталья… я хотел бы вам задать несколько вопросов о вашем бывшем муже, Андрее Владимировиче.

– Конечно, задавайте. Я, конечно, помогу, чем смогу, но вряд ли моя помощь будет вам полезна. Мы не общаемся после развода, причем не общаемся совсем – ни по телефону, ни воочию. А что именно вас интересует?

– Я думаю, вам известно, что произошло в новой семье вашего бывшего мужа? – Наталья закивала головой и перекрестилась. – Так вот. Сейчас идет поиск убийцы, и мы в связи с этим опрашиваем всех знакомых этой семьи, бывших супругов, друзей, коллег. Чтобы составить, так сказать, общую картину. Расскажите, как складывалась ваша семейная жизнь с Андреем Владимировичем, как вы восприняли его новое увлечение и последующий развод. В общем, самую суть, но чтобы понять, какой он человек, ваш бывший.

– Его подозревают? – заметно напряглась Наталья.

– Обвинений пока никому не предъявили, просто идет опрос, – попытался успокоить ее Никита, хотя видно было, что это ему не удалось.

– Конечно, я в курсе, что там беда случилась – мне бывшая свекровь позвонила, – пояснила Наталья, – мы в тот день с ней больше часа проговорили. Конечно, я в шоке. Андрей не ангел, да и несколько последних лет нашей жизни безоблачными не назовешь, но он не заслуживает такого наказания. Да и вообще я вам скажу сразу: Андрей на убийство не способен, он в этом плане слабак. По роже жене съездить или руку вывернуть – это он может, да и то по пьяной лавочке, но ведь сейчас он не пьет. Нет? – она внимательно посмотрела Никите в глаза.

– Говорят, что нет, – подтвердил он, – не пьет.

– Вот именно. Трезвый он – тихий и кроткий человек, но одна рюмка превращает его в припадочного придурка. Еще кофе?

– Да, спасибо, кофе потрясающий, – не удержался Глушков.

– Рада, что вам понравился, – она подлила в его чашку еще порцию. – Так вот, что касается Андрея. Он с родителями приехал сюда из Казахстана в восьмидесятых годах, еще до того, как вся эта буча началась, и из братских республик русских поперли. Тут же он еще до армии женился, ребенок родился, но жена его из армии не дождалась – вышла замуж и, говорят, очень удачно. У него перед ней никаких обязательств. Она ничего не требовала, а он сам и не настаивал. Его родственники за несколько лет почти все переехали в Германию – тогда из Казахстана этнических немцев с распростертыми объятьями встречали, сразу же помогали устроиться на новом месте, обеспечивали всем необходимым, но родители Андрея не рискнули уехать так далеко и остались в России, хотя связи с родственниками не теряли. Им в наших дворах при расширении квартиру дали – раньше они в другом районе жили, в однокомнатной, правда, большой, старого типа, – и вскоре мы с Андреем познакомились. Мне тогда только шестнадцать было, как в свое время его первой жене. Мы стали встречаться. Он мне сразу понравился – спокойный, рассудительный, пил в меру, у него в семье вообще спиртное не приветствовалось, свекровь всегда говорила, что у нее здоровья столько нету, чтобы наперегонки с русскими пить, – Наталья засмеялась, а Никита невольно залюбовался искорками в ее глазах и изящной шеей. – Он предложил мне выйти за него, как только я школу закончила. Я согласилась. Мы сначала у его родителей жили, а потом, когда Катька у нас родилась, наши родители скинулись и купили нам квартиру в новостройке на бульваре Медиков – трехкомнатную, мечта просто! А потом трудности начались – перестали платить зарплату, предприятия закрывались, Андрей стабильно оставался без работы и тут в силу своей слабости (простите за каламбур) начал пить. Дома, естественно, скандалы – денег и так нет, а он бухает каждый день. Тогда же он первый раз меня ударил. Извинялся потом дико, валялся в ногах, а я пожалела и простила. А потом ему повезло с работой: на территории бывшей автобазы открывали автомастерскую, тогда еще блатные какие-то, и Андрей к ним устроился автослесарем. Он в технике вообще хорошо разбирается. Сначала отечественные машинки ремонтировал, а потом и в иномарках научился разбираться. Дома начали водиться деньги, стало легче жить – правда, пить он не прекращал, но до поры – до времени руками не размахивал.

– То есть, потом избиения продолжились? – Никита даже зубы сжал от злости на этого урода – иначе он таких людей даже и не называл. Как можно ударить женщину, да еще такую, как Наталья – хрупкую и прекрасную.

Наталья молча убирала со стола. Воспоминания разбередили в ней забытые эмоции, и ей это было неприятно. Она вернулась из кухни, посидела несколько минут молча, сжав ладони, а потом продолжила рассказ. Никита терпеливо ждал, когда она начнет, и не торопил ее.

– Я к тому времени устроилась на АЗС заправщицей – сами понимаете, кругом одни мужчины, комплименты, шоколадки, цветы… В общем, Андрей стал меня ревновать. А когда узнал, что я беременна, сразу заявил, что ребенок не его, и он не собирается воспитывать чужого ублюдка. Мы поругались очень сильно, и в тот раз он снова ударил меня. И я ушла. Забрала Катю, свои вещи и переехала к родителям. Решила, что ребенка все равно рожу и воспитаю. Свекровь до последнего держала нейтралитет, а когда родился Димка, то сразу сказала, что это их порода и начала всячески мне помогать. Я на работу после декрета рано вышла, и с Димкой, в основном, она и сидела.

Андрей за это время умудрился завести себе гражданскую жену, перевез ее в нашу квартиру, и стали они жить-поживать. Мы не жили вместе почти три года – за это время молодая жена родила ему ребенка и ушла от него. В чем там причина, я не знаю, но ребенка он записал на себя и платит сейчас алименты. Когда та семья распалась, свекровь все силы приложила к тому, чтобы мы помирились и снова стали жить вместе. Вообще, она потрясающая женщина: сына любит до умопомрачения, но в то же время понятие семьи для нее святое – у детей должны быть оба родителя, у жены должен быть единственный законный муж, а у мужа – жена. Мне всегда было интересно: с его первой женой она тоже так носилась?

Постепенно мы снова сблизились, я простила ему все закидоны, он записал на себя Димку, и все снова наладилось. Меня с работы направили учиться в Томский политех на экономический факультет, я согласилась на «заочку», и в две тысячи шестом году начала учиться. Смешно: она ведь, Маринка-то, в ту пору там же училась – правда, на курс старше меня. Ирония, блин. Так, о чем я? Да, в это время СТО, где Андрей работал, выкупил предприниматель Захарченко и начал там обустраивать свой автоцентр. Он открыл там, на территории, магазин автозапчастей, перевел в него из других точек своих продавцов… вот тогда-то Андрей и познакомился с этой самой Мариной. Это и было начало конца нашей с ним семьи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.