Валерий Тишков
Национальная идея России

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Валерий Тишков, текст

© ООО «Издательство АСТ»

Введение
О познавательных подходах и идеологии

Одна из центральных научных проблем, на решение которой направлены исследовательские усилия российских гуманитариев в сфере социокультурной антропологии, политологии и социологии, заключается в осмыслении динамики культурного и религиозного разнообразия российского общества с целью обеспечения его стабильности и развития. Точнее, исследовательская задача заключается в поиске ответа на конкретные вопросы: сложный этнический и религиозный состав населения России – это слабость государства и фактор риска или же это обстоятельство не имеет прямого отношения к стабильности и благополучию Российской Федерации и даже, наоборот, составляет ресурс развития? В чем состоит нынешняя «идея России», а именно – каковы смысл и механизмы национального строительства в Российской Федерации?

Моя книга рассматривает эту проблему в глобальном контексте и в контексте новейших течений общественно-политической жизни России с учетом внутренних и внешних вызовов. Это своего рода пространное эссе на основе почти 30-летних изысканий, личного и общественного опыта по части понимания России и других культурно-сложных государств. Научная карьера автора сложилась так, что из полвека академических занятий мне три десятилетия довелось совмещать исследовательскую работу с участием в общественно-политической жизни страны, включая уровень государственного управления.

С середины 1980-х гг. автор был заместителем, а затем директором головного академического института в области этнологии, а в 1992 г. некоторое время одновременно входил в состав Правительства Российской Федерации в качестве министра по делам национальностей. В последующем были многочисленные вхождения в состав министерских коллегий, общественных и научных советов ведомств, членство в Совете при Президенте Российской Федерации по межнациональным отношениям, участие в общественных организациях, не говоря уже о научных разработках прикладного общественно-политического значения. Эти жизненные обстоятельства не только пополняли багаж книжного знания, но и влияли на выбор исследовательских тем, форму изложения текстов. Ныне уже покойные выдающиеся интеллектуалы Эрнест Геллнер и Чарлз Тилли оба говорили мне, что лучше писать небольшие книги, а не толстые фолианты, и что если ученый желает, чтобы его услышали и свершились предлагаемые им перемены, тогда нужно выстраивать отношения с теми, кто принимает решения (decision-makers).

Ситуация сложилась так, что я продолжал писать «толстые» книги, но сопровождавшая их публицистика и прикладная аналитика помогали транслировать идеи и предложения, многие из которых были реализованы. Конечно, не все и не в полной мере, но ученый должен понимать и принимать то обстоятельство, что между наукой и политикой всегда есть дистанция, и не все взгляды и предложения ученого могут и должны быть приняты, тем более в близкой перспективе. Но также нежелательны инертность и равнодушие исследователя к тому, как воспринимаются не только научными коллегами, но и обществом новые идеи и полученные знания о происходящем. Ученый должен обладать пассионарностью в отстаивании своих позиций, но и уметь признавать другие мнения, вносить коррекции в собственные подходы. Важно не впадать в крайности как в выборе теории и метода, так и в практических рекомендациях. Гибкость без приспособленчества и пассионарность без одержимости – лучшие ориентиры для позиции ученого-гуманитария.

Мои научные занятия и общественная жизнь пришлись на интересный и драматический период в жизни страны. Это была эпоха крайностей, когда умеренные, непартийные позиции сохранять было непросто, а иногда именно они могли становиться предметом особого неприятия поборников радикальных взглядов и действий. Как однажды сказал мне шри-ланкийский ученый и адвокат Нилан Туричильван (позднее убитый тамильскими террористами): «Меня как умеренного ненавидят обе стороны за то, что я предлагаю примирить конфликтующих в моей стране». «All extremists hate moderates more than each other», – запомнились мне слова Нилана, сказанные им во время пребывания в Шри-Ланке с семинаром по урегулированию конфликтов.

Надо признаться, что и причиной моего добровольного ухода из правительства Б. Н. Ельцина в 1992 г. были похожие мотивы неприятия жесткой партийности, когда Г. Э. Бурбулис напутствовал меня на должность председателя Государственного комитета по национальной политике словами: «Твоя главная задача – искоренять там коммунистическое подполье», а вице-президент А. В. Руцкой предлагал «определиться» в пользу нарождавшейся тогда антидемократической фронды действующему президенту и его команде. Так что это были не просто мои «стилистические разногласия» с Ельциным, как я это объяснил тогда, но и более существенное расхождение. Я и сейчас считаю, что жесткая партийность не на пользу управлению государством и обществом, а умеренность в политике не есть проявление ее слабости. Как, кстати, и одержимость единством, ибо признанное разнообразие (культур, взглядов, программ и правовых норм) – это и есть единство.

Последние десятилетия XX в. были временем глубоких катаклизмов в жизни нашей страны. Это было время верхушечных политических импровизаций, массовых низовых мобилизаций, смены фундаментальных основ социально-экономического строя и государственного устройства, демонтажа прежних идеологических и морально-нравственных основ жизни. Наконец, 1991 год ознаменовал распад Советского Союза и возникновение Российской Федерации. Конечно, многие российские гуманитарии переживали все эти пертурбации не просто как наблюдатели «замков из слоновой кости», а как непосредственные участники и даже архитекторы многих перемен.

Первые десятилетия XXI в. связаны с руководством страной В. В. Путиным и глубокими социально-культурными и геополитическими трансформациями, когда фактически родилась новая страна или, точнее, страна-Россия родилась заново с новыми экономикой и политическим режимом. В новой России элита и наука оказались заняты драматическим поиском идеи нации, сохранением исторической преемственности и утверждением новой российской идентичности в условиях этнического и религиозного многообразия. Прошло 30 лет жизни после образования Российской Федерации, но образ страны и идентичность народа так и не сложились в полной мере. Это примечательное «отставание», или, как я его называю, кризис понимания России, отметил в одном из своих выступлений председатель Конституционного Суда Российской Федерации В. Д. Зорькин: «Процесс распада СССР для России стал очень болезненным. Поскольку новая страна, став правопреемницей прежней, настолько радикально изменила государственный, экономический и социальный строй, что она не сумела в полной мере унаследовать и устойчиво воспроизвести прежнюю российскую симфоническую идентичность. Это обстоятельство создает очень много проблем в сфере государственного управления, в сфере правопорядка и защиты конституционных прав граждан»[1].

Панорама Москвы (здесь и далее фото автора, если не указан иной источник)

И все же в стране произошел поразительный прорыв от советско-ностальгической идентичности к общероссийскому самосознанию и патриотизму, явный поворот от межэтнических напряженностей и региональной разобщенности к общероссийской солидарности и гражданскому согласию. Действительно, путь нового нациестроительства далеко не пройден, он переживает паузы и даже моменты попятного движения. Но это не должно обескураживать сторонников российского национального проекта. В такой большой и сложной по составу населения стране, как Россия, всегда будут сохраняться социально-политические разногласия и риски, внутренние и внешние угрозы. Также будет продолжаться вековечный диалог между разными полюсами общественной и политической мысли, начиная с давних споров «западников» и «славянофилов», а сегодня – между консерваторами и либералами, между националистами разных мастей и сторонниками гражданского равенства и межкультурного диалога. И в оценке переломных моментов нашей истории, ее ведущих фигур будут сохраняться споры, меняться научные и учебные трактовки под влиянием нового знания о прошлом и современного запроса со стороны политического класса и общества в целом.

Ясно, что между наукой и политикой есть определенный зазор, и установка на «научное руководство обществом» далеко не всегда реализуется в полной мере, по поводу чего привыкли сокрушаться ученые. Но и без научной проработки принимаемых решений политика и управление будут неэффективными и иметь печальные последствия. Хотя, казалось бы, каждое новое поколение пишет свою историю в смысле отбора и интерпретации исторического материала и оценок, но все равно существует отобранное профессионалами достоверное знание, которое составляет основу национального нарратива (исторической версии) прошлого. Игнорировать и подвергать необоснованной ревизии научное знание о прошлом непозволительно как домашним, так и зарубежным интерпретаторам.

Данный подход уважения научных взглядов распространяется и на оценки современного состояния общества, на проектирование его будущего. Здесь также недопустимы спекулятивные крайности на основе псевдонаучного знания, философской схоластики, мифо-поэтических и теологических конструкций. Последние ведут к затратным усилиям без позитивного результата. В общественном дискурсе и в политической повестке могут и даже желательны мечтания, призывы и лозунги, волевые действия и эмоциональный настрой, но «большие проекты», к которым относятся нациестроительство, формирование образа страны и ее народа, на основе только поверхностной публицистики и идеологическом предписании осуществить невозможно.

Доминирующая в современном обществознании теория социального конструктивизма как раз исходит из того, что на основе социальной реальности в результате целенаправленных усилий элит в лице экспертов и политиков претворяются в жизнь проекты созидания или разрушения, совершается сам по себе общественный процесс. Этот подход, а точнее – теория познания, о том, как люди формируют социальные феномены, включая сами представления о реальности. А реальность эта воспроизводится людьми в процессах ее осмысления и поддерживается за счет социальных взаимодействий. Во взаимодействии люди воспроизводят как своего рода «здравый смысл» представления о жизненных реалиях, но которые на самом деле не есть что-то заданное изначально, а сконструировано самими людьми в разных ситуациях и в разных целях[2].

«Умом Россию не понять» (фото М. Б. Лейбова)

Исходя из этого подхода, научные и повседневные знания также являются продуктом договоренности людей. К этому относятся разные понятия и категории, включая те, о которых пойдет речь в книге, – это нация и национальная идентичность. В принципе, любые человеческие типологии и ценности, социальные образования, включая государства и институты, воспринимаются людьми как объективная реальность. Такими они и являются, но только эта реальность конструируется, как говорят ученые, акторами, т. е. действующими лицами исторического процесса.

Важно, что данный подход противостоит фатализму, историческому детерминизму (т. н. path dependency), политическим манипулированию и импровизациям без учета реальных условий и возможностей. Эта теория противостоит эссенциализму – представлению о том, что социальная реальность определяется внеисторическими и независящими от сознания человека сущностями. Однако надо учитывать, что социальные конструкты, лежащие в их основе идеи, порождены и принадлежат определенной культуре или сообществу, и они не всегда могут быть поняты и приняты другими культурами и сообществами. Но многие созданные людьми социальные феномены, как, например, государство и нация, будучи порожденными в одной культуре, обрели глобальное значение.

Социальный конструктивизм имеет определенные ограничители: он не есть безграничная фантазия и выдуманная реальность. Известный ученый Б. Андерсон называет нации воображаемыми сообществами (imagined communities)[3], что совсем не означает выдуманные сообщества! Когда речь идет о сфере самосознания, о мире убеждений и ценностей, то здесь условиями и пределами возможностей для социального творчества являются существующая социальная реальность, наследованный акторами ментальный багаж, сложившиеся поведенческие нормы и стереотипы восприятия действительности, инновационные и традиционалистские взгляды, исходящие от разного толка активистов и проповедников.

Противостоящий конструктивизму подход называют примордиальным типом мышления. Это – течение общественной мысли, для которого главными в жизни являются не творчество, инновации и развитие, а опора на прошлую норму и вера в существование неких фундаментальных структур и предначертаний судьбы: от генов до божественных пророчеств. Примордиализм в чем-то схож с мессианизмом, будь это американская Manifest of Destiny (судьбоносное предначертание нести в мир демократию) или русская идея «третьего Рима» (мировое предназначение русского православия хранить основы христианства). В жизни конструктивизм и примордиализм как два взгляда на реальность и две философии познания пребывают зачастую в причудливых сочетаниях. Примечательно об идее и нациестроительстве высказались российские авторы в одной из книг по этой теме: «Прагматический проект нации апеллирует к примордиализму обыденного сознания масс, но реализует свой проект, следуя рецептам конструктивизма»[4].

С этим положением двойственности, (не)уживчивости двух подходов можно было бы и согласиться, если бы не одно существенное обстоятельство. На стороне примордиализма все чаще выступают не только поборники старых прописей по части «материалистического понимания реальности» и «законов всемирно-исторического развития», но и недавние обладатели купленных дипломов и научных степеней – продукты научно-образовательной атмосферы последних десятилетий. Именно от этой уже довольно многочисленной когорты псевдопрофессоров и самозванных академиков истекает мутный поток идей и заклинаний по поводу России, ее прошлого и будущего. От них исходят призывы выработать «собственные инструменты познания», осуществить «духовную репатриацию современного общества» и т. п.

Узкая компетенция и апломб глобальных суждений, неотойнбистская схоластика и махровая конспирология, изоляционистское мышление досаждают, как никогда, отечественному обществознанию. Последнее направление можно охарактеризовать как фундаментализм, который пребывает на подъеме не только в России, но и в других регионах мира, и он связан прежде всего с религиозными верованиями. Известный религиозный философ Мартин Марти писал, что фундаментализм апеллирует к «людям, неспособным вынести „случайное“, лишенное твердых опор и понятных ориентиров существование, и потому объединяющимся вокруг тех, кто готов предложить им абсолютное, всеобъемлющее, не ведающих сомнений и не признающее исключений мировоззрение». Фундаментализм – это идеология реактивная, реакционная, и этой идеологии «совершенно необходима некая сила, тенденция, некий враг, который мог бы восприниматься как потенциальная или уже вполне реальная угроза, разъединяющая и разрушающая все самое дорогое для данного сообщества». Так называемые фундаментальные ценности «непременно восходят к более ранней, чаще всего – изначальной, чистой и неиспорченной… стадии священной истории соответствующей группы». Эти ценности используются для того, чтобы обозначить границы, привлечь и объединить «своих» и оттолкнуть «чужих»[5].

Фундаментализм сходен во многом национализму, но есть и различия. Как пишет крупнейший историк ХХ века Эрик Хобсбаум, если фундаментализм (в любой его религиозной форме) в какой-то мере все же «опирается на остатки подлинных традиций, обычаев, обрядов, воплощенных и закрепленных в религиозном культе, то национализм как таковой оказывается либо откровенно враждебным реальному, невыдуманному прошлому, либо возникает на его обломках». Но с другой стороны, у национализма есть другое преимущество перед фундаментализмом: «Сама его неопределенность, отсутствие в нем конкретной положительной программы способны обеспечить национализму всеобщую поддержку в пределах данной группы»[6].

Попробуем разобраться в этом соотношении фундаментализма и национализма с точки зрения обсуждаемой нами идеи государства и нации. Поскольку именно от «православных религиоведов» (помимо зарубежных отрицателей) случился накат на российский национальный проект, приходится уже во введении книги высказать несогласие с нашими оппонентами и некоторыми высокопоставленными позициями. Речь идет о проявлениях антинационального фундаментализма, которые исходят во многом от околоцерковных публицистов, а затем могут отражаться в выступлениях лидеров церкви и в деятельности, например, такой влиятельной организации, как Всемирный русский народный собор (ВРНС).

В своих публикациях и в собственной телепрограмме один из ведущих идеологов ВРНС выступает противником концепции полиэтничной гражданской нации, выдавая ее за чуждый либерально-западный проект. Вот как он завершает главу своей книги, посвященную разбору одной из моих публикаций, а также принятой в 2012 г. Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации: «В общем, обнародованный проект „российской нации“ явно не схватывает существующие реалии, плохо вписывается в пространство носителей русского языка, культуры и русской формы православия (русский мир). „Российская нация“ имеет смысл только как синоним русской – но тогда, признаться, неясно, зачем без необходимости умножать термины. Да и мнение нации о себе самой кое-чего стоит. Ведь национальная принадлежность определяется не только „треугольником“ идентичности, но и внутренним ощущением общности… Способны ли русские, состоявшись как нация, еще и выполнить свою миссию – сохранить для мира ценности, лежавшие в основе единой христианской цивилизации? Если они не станут жертвами безответственного „национально-гражданского конструирования“ – думаю, да»[7].

Обращение к русской теме, к мировой миссии русской нации хранить основы христианской цивилизации безусловно обладают притягательностью, эмоциональным воздействием и к тому же резонируют с реальными озабоченностями русских людей в России по части их жизненного преуспевания, статуса в разных сферах общественной жизни: от доступа к ресурсам и положению в бизнесе до состояния среды обитания, здоровья и культуры. Однако аргументы религиозных философов при всей их, казалось бы, убедительности требуют критического разбора, который выявляет фундаментальную несостоятельность и нереализуемость высказываний, претендующих на понимание той самой якобы никем не конструируемой «реальности». А. В. Щипков обосновывает некое подобие новой идеологии под ее разными названиями: «социал-традиционализм», «левый консерватизм», «консервативный социализм» и т. п. Эта духовно-идеологическая тенденция, по его мнению, «будет противостоять набирающему силу ультраправому тренду, который является генетическим преемником неолиберализма». Он призывает решить проблему: «как защитить от разных идеологических конструктов „простое“, „бытовое“, „родное“, традиционное, непосредственное, т. е. коллективный культурный опыт, воспринимаемый в его целостности, подлинности, исторической устойчивости. Как защитить от конструктивистской агрессии аутентичное, спонтанное, эссенциалистское восприятие культуры. Как объяснить на уровне идеологии, что ценности, идеалы и их преемственность обладают куда большим историческим ресурсом, нежели сборка-разборка бесконечных культурных проектов». Суть этой «духовной репатриации современного общества», по его мнению, в «трансляции от поколения к поколению ценностей и идеалов, культурно-исторического архива общества (например, православной этики и духа солидарности – для русской культуры)»[8].

Святейший Патриарх Кирилл на вручении Макарьевской премии в Президиуме РАН, 2018 г.

Одним из центральных тезисов предлагаемой программы для России стал цивилизационный подход, который многократно обсуждался на соборных заседаниях ВРНС и отражался в его официальных документах. Примечательным было заседание 2013 года под названием «Россия как страна-цивилизация. Солидарное общество и будущее российского народа». На заседании в речи Святейшего Патриарха Кирилла были сформулированы задачи: осмыслить место России в судьбе человечества, предложить гармоничную форму общественного устройства и дать прогноз назавтра. Патриарх задал вопрос, является ли Россия особой, уникальной, самостоятельной цивилизацией, равновеликой Западу, Индии или Китаю? По его мнению ответ может быть только утвердительным. «Едва ли у кого-то из людей, серьезно интересующихся философией истории, это может вызывать сомнения… Одно перечисление выдающихся имен русских и зарубежных исследователей, признававших Россию самостоятельным, самобытным обществом, выглядит внушительно. В этом списке окажутся очень разные люди – такие, как Николай Данилевский, Арнольд Тойнби, Освальд Шпенглер. А разве возникновение в начале ХХ века русской религиозной философии – яркого, самобытного направления в гуманитарной науке – не является доказательством самобытного творческого начала нашей цивилизации?.. …Поэтому на вопрос, является ли Россия самостоятельной цивилизацией в семье крупнейших цивилизаций планеты, мы обязаны дать утвердительный ответ. Да, Россия – это страна-цивилизация, со своим собственным набором ценностей, своими закономерностями общественного развития, своей моделью социума и государства, своей системой исторических и духовных координат»[9]. Ранее, на соборном заседании 2012 г. Патриарх говорил о достижении суверенитета «пространства смыслов, духовных символов, социально-культурного развития» и о «создание собственных инструментов познания – социологических, политологических, культурологических», а Всемирный русский народный собор должен стать «интеллектуальным центром, собирающим вокруг себя людей, способных ставить и решать подобные задачи».

Не стоит преуменьшать возможное воздействие стремления РПЦ быть интеллектуальным центром для создания инструментов познания. Помимо духовного окормления верующих и социальной миссии от имени столь влиятельного института может формулироваться и более широкая повестка. Следует понимать, что «фундаментализм (в любой его религиозной форме) предлагает как индивиду, так и обществу подробную и конкретную программу, пусть даже она заимствуется из священных текстов и традиций, соответствие которых условиям ХХ века далеко не очевидно». В таком варианте «Коран, Библия или иной авторитетный компендиум вечных истин – в интерпретации тех, кто вправе его истолковывать, – станет единственным практическим и моральным руководством для всех и на все случаи жизни», – писал Хобсбаум[10].

Слову Патриарха на соборах обычно предшествует приветствие Президента Российской Федерации. В этих приветствиях можно прочитать похожие слова о цивилизационной уникальности России и о том же самом Данилевском. В приветствии ВРНС 2018 г. (тема собрания была «25 лет по пути общественного диалога и цивилизационного развития России») В. В. Путин, говоря о важной роли России в мире, сказал следующее: «Это предопределено и нашей традицией, и нашей внутренней духовной культурой, самосознанием и, наконец, самой историей нашей страны как самобытной цивилизации, уникальной, но не претендующей самоуверенно и хамовато на свою исключительность. Потому что невозможно представить историю человечества без таких же неповторимых цивилизаций, как Индия, Китай, Западная Европа, Америка и многих других. Это действительно многоликая сложность, каждая грань которой дополняет и обогащает друг друга. И здесь хочу напомнить слова выдающегося русского мыслителя XIX века Николая Данилевского: „Ни одна цивилизация не может гордиться тем, чтобы она представляла высшую точку развития“»[11].

Эти слова Президента о необходимости смирения гордыни и самоуверенной исключительности, однако, не возымело действия на идеологов ВРНС. В одном из итоговых документов Собора 2013 г. вместо российской цивилизации участники «констатировали, что духовно-нравственные ценности русской цивилизации открываются для нас в православной этике, добролюбии, русской иконе, церковном зодчестве, трудолюбии, нестяжательстве, взаимопомощи и самоуправлении русской общины, то есть в той структуре бытия, где духовные мотивы жизни преобладали над материальными, где целью жизни была не вещь, не потребление, а совершенствование, преображение души. Эти духовные формы существования пронизывают всю историческую жизнь русского народа. Они определили его национальное самосознание. На основе этих ценностей сформировалось величайшее в мировой истории государство, объединившее в гармоничной связи многие другие народы, развилась великая культура, искусство, литература, ставшие духовным богатством всего человечества»[12]. В документе XXIII Собора 2019 г. была записана схожая констатация: «Исторически сложившееся государственное единство России обеспечивается развитием страны как государства-цивилизации, скрепленной русским языком, русской культурой, русским народом, который выполняет миссию государствообразующего народа»[13]. Таким образом, идеологи ВРНС проводят две основные идеи: Россия – это не нация, а цивилизация, русский народ – создатель этой цивилизации. Вся аргументация здесь носит обращенный в прошлое характер как по составляющим цивилизацию характеристикам, так и по избранным для отсылки авторитетам. Особо интригуют ссылки-сравнения на Индию и Китай, с которыми может и должна равняться Россия как цивилизация. Данные отсылки побудили меня включить в книгу главы, разбирающие опыт национального развития этих похожих на Россию по своим величию и сложности наций-государств.

Надо признать, что усилия православных идеологов находят поддержку, будучи подпитаны аргументами таких союзников, как этнические националисты разного толка, которые не желают никаких других «наций», кроме собственных. Поспособствовали религиозно-консервативному повороту и общие тенденции мирового и отечественного политического климата с его кризисом идеологии либерализма и глобальной рыночной экономики. В смягченной форме в перечень поправок в Конституцию страны вошла поправка и о государствообразующем народе, и не прошли предложения сделать запись о российском народе как гражданской нации или хотя бы упомянуть категорию российский народ.

Отказ от национального государства, гражданского нациестроительства вызывает озабоченность не только у сторонников утверждения российской идентичности из состава ученых и общественников, но и представителей правовой науки о государственности. На том же пленарном собрании ВРНС 2013 г. в выступлении председателя Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькина прозвучали диссонансом сказанные им слова. Этот видный ученый-юрист допускает, что судьбу своей страны можно воспринимать в сосредоточии на внутренних процессах и настаивать на их независимости от происходящего в мире. «Но рано или поздно этот подход демонстрирует свою недостаточность. Значит, мы возвращаемся к тому, что называется глобальным контекстом». В этой связи Зорькин высказал несогласие с мнением о крахе вестфальской системы национальных государств: «Именно вестфальская система определила содержание понятия „национальное государство“, „национальный суверенитет“ и т. п. Все те понятия, которые являются фундаментом современного права: и международного, и конституционного… Создавая конституцию, наполняя ее определенным содержанием, пытаясь соотнести внутреннюю специфику страны с глобальным контекстом, мы все время исходим из ключевого понятия „нация“. Недопустима даже мысль о демонтаже этого понятия (подчеркнуто мною – В.Т.) …Но суверенитет в его классическом понимании предполагает обязательное наличие нации и национального государства… Оказывается, что для организации здоровой структуры глобального мира пока ничего лучшего не придумано, кроме национальной идентичности, построенной на классическом единстве культуры, истории и образа жизни. Как не придуманы и какие-либо иные правовые конструкции, кроме национальной конституции, способные обеспечить надежное существование государства. Убежден, что построенную на Вестфальских принципах мировую систему суверенных государств, объединенных ООН, рано сдавать в архив»[14].

Итак, выявляются два фундаментальных противопоставления, по которым необходимы разъяснения. Первое: Россия – это нация или цивилизация? Наш ответ однозначный: Россия – и нация, и цивилизация, как те самые Китай и Индия. И это будет объяснено в книге. Второе: как называть нацию в России: русская или российская? Ответ однозначный: есть русская нация и есть российская нация как две разные и не исключающие друг друга формы идентичности, и автор этой книги, как и сто миллионов моих сограждан, считает себя и русским, и россиянином.

Если что-то непонятно в моих ответах, тогда надо читать мою книгу. В ней речь идет об очень важной вещи – о понимании страны и нас самих. Речь идет о таком большом проекте, как страна и нация. Ключевым моментом этого проекта являются не только материальные ресурсы в виде географических пространств и природных запасов, сильной экономики и оборонной системы, но и адекватное понимание и эффективное управление обществом. Последнее невозможно на основе нищей философии и конъюнктурной экспертизы. Оно возможно на основе качественной и ответственной науки и политики.

Часть I
Глобальный контекст и три примера

Глава 1
Национализм и национальное государство

Попытки некоторых ученых, а вслед за ними – поверхностных пропагандистов и слабо думающих политиков представить Россию как некую аномалию в концерте современных наций-государств или как уникальную цивилизацию «между империей и нацией» и утверждающих, что «Россия – это не nation state и не может им стать»[15], нам представляются ошибочными и саморазрушительными. К великому сожалению, доктрина и практика национального строительства в России застряли в инерции еще советского правоучения о «национально-государственном строительстве» и «национальном самоопределении» в их сугубо этнических смыслах. Или же они утопают в историософских дебатах, замешанных на паранаучных высказываниях о неких «цивилизационных кодах», «традиционных духовно-нравственных ценностях» и представляют собой больше эмоциональную терапию от угроз «враждебного мира», а не реальную экспертизу и политическую практику[16].

Критика отрицателей национальных государств

Две темы овладели умами российских специалистов, пишущих о России как о стране и ее народе: это концепт цивилизации и концепт идентичности. Тема цивилизации совсем не нова для отечественного и мирового обществознания[17], но вдруг получила верхушечное предписание со стороны политического истеблишмента и Русской православной церкви заниматься изучением русской/российской цивилизации и руководствоваться этим подходом в образовательных, медийных и других общественных сферах[18]. Такая поверхностная индоктринация по части уникальности страны, ее всемирного призвания, досаждающего своей враждебностью внешнего мира, долго длиться не может. Однако следует признать, что схожие характеристики нового изоляционизма и неоконсерватизма стали присущи и остальному миру национальных государств, международному научному и общественному дискурсу в целом. Если это так, то дело обстоит еще хуже. Это становится похоже на глобальный хаос, разрушение норм взаимных отношений и ответственности национальных государств, не говоря уже о международных праве и договоренностях.

В России в самое последнее время разговор на тему нации-цивилизации пошел в разные стороны, что было бы не так плохо, если бы за этим не следовала политическая стратегия высокого уровня. Напомним позицию активно пишущего историка А. И. Миллера: «На самом деле идея, что нация – это норма и что nation state – это норма, серьезными политологами уже давно оставлена. Есть масса различных форм государственных образований, которые в той или иной степени мимикрировали под национальное государство просто потому, что до недавнего времени Запад абсолютно доминировал в международных отношениях. Действительно, приходилось верить в, казалось бы, незыблемое, что демократия, нация и благосостояние – это такой пакет, причем благосостояние идет за демократией как ее результат. Но от этого мало что осталось сегодня»[19]. Точно так же Миллер считает, что «миф все включающей нации, каковая якобы существует в западных странах, уже умер. Миф о том, что nation state – обязательно самая успешная форма, тоже умер, и что это непременно ведущая к демократии форма»[20].

Но тогда что же осталось как вариант для России и для остального мира? Россия – «это просто не национальное государство, – пишет Миллер. – Это государство, в котором существует целый ряд политически мобилизованных групп, которые считают себя нациями. Если это случилось, то уже „фарш невозможно провернуть назад“. Значит, с этим надо как-то выстраивать какую-то конструкцию. Если мы только поймем, что национальное государство не является абсолютной нормой, если мы, кстати, поймем, что демократия никогда не была преобладающей по численности, по распространению, формой политической организации человеческих обществ, никогда, – то тогда мы поймем, что у нас есть довольно широкое поле для экспериментов. Лишь бы разумных. При строительстве государства и при использовании дискурса нации»[21]. При этом Миллер в своих публикациях и публичных лекциях так и не смог сформулировать свое понимание столь важной категории, потому что «определить нацию как нечто стабильное очень трудно» и социальные науки только сейчас «постепенно начинают нащупывать» способы изучения ранее невиданных вещей.

В этих рассуждениях, пожалуй, только упоминания Запада как родоначальника концепта нации и национального государства является трудно оспоримым. А в остальном суждения уважаемого коллеги крайне спорны. Во-первых, никакой незыблемой веры в то, что «демократия, нация и благосостояние» есть некая неразрывная субстанция, среди специалистов и политиков не было и нет. В России эта увязка присутствовала только среди экспертов «Либеральной миссии» и нами уже неоднократно опровергалась[22]. Напомним, что даже в Европе уже в ХХ веке существовали далекие от демократии режимы (франкистская Испания, Греция времен «черных полковников», Германия и Италия при фашистских режимах), при которых соответствующие европейские нации не упразднялись и даже переживали стадии консолидации, пусть и навязанной сверху и силой. Об остальном мире, от Турции до Китая, о данном обязательном «пакете» вообще не может быть и речи.

Что касается благосостояния, то эта сторона общественной жизни не имеет отношения к нациестроительству (к устраивающему меня выражению Миллера – «дискурсу о нации»). Низкий уровень благосостояния и даже проблемы бедности, социальные, религиозные, расово-этнические и другие разрывы внутри наций-государств – это почти константа их существования на протяжении всей известной истории, включая и сегодняшний день. Да, «отец нации» Сунь Ятсен на заре ХХ века в своей программе строительства китайской нации «Три народных принципа» называл как главные цели национализм, народовластие и народное благоденствие. Но это совсем не означает, что в ХХ веке не существовало китайской нации до тех пор, пока только в самые последние годы в Китае стало возможным говорить о благосостоянии народа. Не думаю, что бедняцкие фавелы бразильских городов или десятки миллионов живущих на улицах бездомных индийцев исключают существование бразильской или индийской наций.

В разной степени и в разные временные периоды – это обстоятельство касается всех стран мира. Даже если условно признать, что «обязательный пакет для нации» состоялся только в «демократической и благосостоятельной» Европе, тогда весь остальной мир и есть та самая, по словам Миллера, «масса различных форм государственных образований, которые в той или иной степени мимикрировали под национальное государство». Но это не так, и о глобальном контексте нациестроительства, о культурной сложности современных наций речь пойдет ниже.

Последнее замечание в моей критике Миллера – это вопрос, можно ли «провернуть фарш назад» в том смысле, что в России целый ряд «политически мобилизованных групп» уже считают себя нациями? Это слабый, хотя и воздействующий на обыденное сознание и на политико-правовое мышление аргумент. Казалось бы, уже стало аксиомой и зафиксировано всеми справочно-энциклопедическими изданиями, что содержание понятия «нация» не только менялось по ходу истории, но и в современном мире существуют два отличающихся концепта нации, его бытования и политического использования: гражданской/политической нации и этнической/культурной нации. Элементы того и другого могут пронизывать друг друга, трансформироваться из одной формы в другую, но тем не менее это разные, хотя и сосуществующие концепты. Между ними есть в зависимости от конкретных форм проявления соперничество и даже, казалось бы, порою непреодолимый конфликт. Именно по этой причине мною еще в 1990-х гг. была предложена трактовка нации как политически и эмоционально нагруженной метафоры коллективного самообозначения, за исключительное обладание которой борются две формы социальных коалиций людей: сообщества по суверенному государству (согражданства) и сообщества по культурной схожести (этнические общности)[23].

Примеров существования наций внутри наций более чем достаточно, причем, это далеко не обязательно вариант борьбы подчиненной нации против господствующей нации за свое самоопределение, понимаемого как выход из общего социо-политического пространства, за «свою государственность». Такие мобилизованные группы, а точнее, этнические общности или регионально-культурные сообщества существуют далеко не только в России, а фактически во всех современных крупных государствах, где есть свои «внутренние нации». Феномен «первых наций» мною изучался в Канаде еще в 1970-е гг., когда среди местных аборигенных сообществ, исключительно политически мобилизованных, возникло движение за создание на основе общеканадской организации «Братства индейцев Канады» новой организации Ассамблеи первых наций (Assembly of First Nations). Тогда же я посетил и вел полевые исследования среди гавайских общин, которые позиционировали себя как Гавайская нация (Hawaiian Nation). Позднее таких «политически мобилизованных групп», которые считают себя нациями, я встречал по миру в десятке других стран: от французских Корсики и Бретани до Шри-Ланки и Австралии. Везде в этих странах государство и общество обосновывали и утверждали концепцию полиэтничной нации, несмотря на проявления «национального нигилизма» и откровенных противников.

Как эти ситуации разрешаются, регулируются, управляются без «мясорубки и фарша», специалистам известно: пусть и не везде успешно и бесконфликтно, но в целом это делается в рамках общего государства-нации. В 1990–2000-е гг. нами в рамках проекта «Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов» (EAWARN) были проведены международные научные конференции и семинары в десятках стран, где есть те самые явления этнонационализма и сепаратизма, а также трудные проблемы нациестроительства. В принципе общие рецепты предотвращения/разрешения конфликтов, достижения согласия и основы современного нациестроительства в полиэтничных государствах нами и другими авторами уже неоднократно излагались[24].

Главный смысл всех этих рецептов – это инклюзивный подход к нациестроительству и понимание нации как культурно сложного (поликонфессионального и мультиэтничного) сообщества без запретов на автономию и даже «национальную самокатегоризацию» групп большинства и меньшинства в рамках одного государства. Верховный суд Испании пытался наложить запрет на использование термина «нация» в тексте автономного статута провинции Каталония, но из этого ничего не вышло: жители этой провинции предпочли называть себя нацией, оставаясь в составе большой испанской нации. Ничего удивительного или несуразного в этой ситуации мы не видим, как ее не видят и те, кто инициирует и пребывает в такой ситуации. Здесь подходит предложенное мною выражение «нация наций» (a nation of nations), которое сейчас используется и в других странах.

Обратим наш анализ к «массе различных государственных образований», которые якобы только мимикрировали под национальные государства из-за навязанной им европейской модели, для которых концепт нации не подходит; и у них «широкое поле для экспериментов» и есть свои варианты, которые наши специалисты пока никак не могут выявить, а тем более предложить для России. Главное, как пишет Миллер, «лишь бы были разумными» варианты строительства государства. К «неразумным» ученый обоснованно относит пример Украины, но в этой связи делает категоричное и противоречащее его собственным позициям суждение: «попытка построить нацию и государство там, где она не строится, не получается ее построить, чревата обострением, потенциальными расколами… Попытки у нас реализовать такой же проект тоже приведут к неприятностям». Здесь какая-то явная путаница с пониманием двух совсем разных проектов нациестроительства. В Украине делается попытка построить нацию на исключительной этноукраинской основе, сведя все остальное население в категорию меньшинств, в нацию не входящих. Никаких попыток в этой сложной по этническому, религиозному и регионально-историческому составу населения стране построить нацию на полиэтничной основе с федерализмом и официальным двуязычием не делалось. Хотя только такой вариант и мог бы получиться, по крайней мере, он был возможен до стадии открытого вооруженного конфликта внутри страны после 2014 года. В России «такой проект» государственного строительства как нации русского народа, собственно говоря, никто серьезно и не пытается реализовывать, кроме поборников радикального русского национализма.

Таким образом, если концепт нации и сама реальность национального государства – это уходящая натура даже для прародительницы Европы и для России вариант совсем не подходящий, если остальная «масса государственных образований» только мимикрирует под национальную идею, а на самом деле представляет собой некие иные, неназываемые сущности, тогда что же остается как идея страны и как вариант государственного строительства для России?

Здесь у нас фундаментальные расхождения с могильщиками нации и национальных государств, а заодно и гражданского национализма как идеологии и практики государственного устройства и управления культурно сложными нациями современности. Наша позиция заключается в том, что на нынешнем горизонте эволюции человеческих сообществ нет более значимой и всеохватной социальной коалиции людей, чем национальные государства. Именно nation-states обеспечивают важнейшие экзистенциальные потребности и права современного человека: от территориально-ресурсного и организационно-хозяйственного жизнеобеспечения до устройства и поддержания социальных институтов, правовых норм общежития, воспитания, просвещения и окультуривания населения через поддерживаемыми государством системы. Государства обеспечивают гражданскую солидарность, предотвращают конфликты и насилие, защищают от внешних угроз и глобальных вызовов.

Более того, в условиях таких глобальных кризисов, как пандемия коронавируса, рассуждения о кризисе и сходе с арены наций-государств выглядят наивными. Как пишет британский антрополог Дэвид Геллнер, «события 2020 года стали мощной демонстрацией, что упадок наций-государств в век сверх глобализации или т. н. „потепления“, как и известие о смерти, по словам Марка Твена, было „очень сильным преувеличением“. По всему миру, с характерными местными отличиями в Северной Америке, Восточной Азии, Скандинавии и Южной Азии, в реальном времени происходит масштабный транснациональный эксперимент в области обществоведения и в реализации разных стратегий разными странами». По мнению ученого, мы проживаем момент радикального исторического поворота, когда перед лицом экзистенциальной угрозы «старые боги неолиберализма летят в печку». Пренебрегая законами рынка, который, как полагали, должен всем и всеми управлять, именно государства берут на себя главную ответственность. Как, например, в Великобритании, когда «одним росчерком пера было выделено 15 млрд фунтов стерлингов, чтобы решать вызванные ковидом-19 проблемы»[25]. Нам нечего добавить к этому заключению, кроме сотен других подобных примеров, в том числе и о ключевой роли государства в период пандемии в России.

О возвращении национальных государств на мировую арену на фоне глобальных кризисов и кризисов межгосударственных и блоковых образований, о жестком отстаивании ими своих национальных интересов и суверенитета, о возвращении национализма в его гражданско-государственной форме писал недавно известный политолог Анатоль Ливен. Он выделил роль общественных мотиваций и мобилизации на основе идеи нации, которые лежат в основе легитимности и успешности современных государств. Как пишет этот специалист по проблемам национализма, «величайший источник и залог силы государства – не экономика и не размер вооруженных сил, а легитимность в глазах населения и всеобщее признание морального и юридического права государства на власть, на исполнение его законов и установлений, на способность призвать народ к жертвам, будь это налоги или, если понадобится, воинская повинность. Не имея легитимности, государство обречено на слабость и крах; или же ему придется прибегать к жестокости и устанавливать правление на основе страха. Фундаментальная слабость Европейского союза в сравнении с отдельными странами – членами ЕС состоит в том, что в глазах большинства европейцев он так и не добился настоящей легитимности, будучи псевдогосударственным образованием»[26].

Напомним, что в основе легитимности государств лежат разные факторы и обстоятельства. Среди них важен сам факт их длительного существования и преемственности т. н. исторической государственности, «создающее впечатление, будто данное государство есть неотъемлемая часть естественного порядка вещей»[27]. Важны также успешность самого правления, которое население признает и поддерживает. Здесь особо значимы то, как как институты и правители справляются с задачами сохранения порядка и внутренней безопасности, а также с внешними угрозами. Уже после Второй мировой войны определенную легитимность государствам придавала демократия как власть большинства и законно избранных правителей. «Но как обнаружили для себя многие демократические и полудемократические государства в прошлом столетии, одна лишь демократия не может бесконечно сохранять государство, если в обществе есть глубокий раскол и власти не добиваются жизненно важных для населения целей. Для легитимности государства необходим более основательный источник легитимности, коренящийся в общем чувстве национальной принадлежности. В современном мире величайшим и наиболее долговечным источником этих чувств и легитимности государства является национализм»,[28] – пишет А. Ливен.

Несколько другими словами, но мы также неоднократно высказывали мысль, что государства делают не просто территории с охраняемыми границами, не только столицы с госучреждениями, конституции и символика, а государства делает легитимным и жизнеспособным прежде всего население, обладающее общеразделяемым чувством национального самосознания, когда каждое живущее в этом государстве поколение проходит через своего рода повседневный референдум на приверженность и сопричастность к этому государству как к своему Отечеству. Можно все это назвать страновым или гражданским национализмом, можно назвать патриотизмом, а можно назвать национальным самосознанием (идентичностью). Различия здесь несущественные, они скорее лежат в страновых традициях обществознания и обыденного словоупотребления[29].

О национализме

Учитывая историю трактовки понятия «национализм» в нашей стране, необходимо сделать некоторые разъяснения, что есть национализм[30]. Под национализмом понимается идеология и политическая практика, основополагающим принципом которой является тезис о ценности нации как высшей форме общественного единства, ее первичности в государствообразующем процессе. Как политическое движение национализм стремится к созданию государства, которое охватывает территорию проживания нации и отстаивает ее интересы. В зависимости от понимания, что такое нация, национализм имеет две основные формы – гражданский, или государственный, и этнический. Гражданский национализм возник в эпоху становления современных государств, основанных на представлении о нации и о народе как согражданстве с общими самосознанием и историко-культурным наследием. Эта форма национализма направлена на обоснование легитимности государства, на консолидацию гражданской нации, но иногда содержит в себе установки на дискриминацию и ассимиляцию меньшинств, а также на государственную экспансию (мессианизм)[31] или, наоборот, на изоляционизм. Этот вид национализма широко используется государствами через официальную риторику, символику и идеологические институты (образование, социальные науки, СМИ и пр.) с целью утверждения общегражданской лояльности («служение и любовь к Родине», «уважение к стране и прошлому» и пр.), общих правовых норм и морально-культурных ценностей.

Национализм предполагает, что каждая страна должна управлять собой без вмешательства извне, что нация является основой для государственного устройства и что единственным законным источником политической власти является народ. Национализм выступает за утверждение национальной идентичности, основанной на общих социальных характеристиках, таких как историческая память, ценности и традиции, культура и язык, а во многих случаях также религия и политическая философия об идее нации. Именно последняя во многих трудных случаях нациестроительства из-за внутри общественных разломов обеспечивала солидарное единство нации, преодолевая противоположные интересы классов, региональных и этнических сообществ, расовых и кастовых групп. А. Ливен справедливо пишет: «За исключением коммунизма в течение его непродолжительного революционного периода, ничто в современной истории не может сравниться с национализмом в качестве источника коллективных действий, добровольных жертв и, конечно, государственного строительства. Другие элементы личной идентичности могут быть важны для каждого человека в отдельности, но они не создают крупных и долговечных институтов (за исключением мусульманского мира, где религия сохраняет сильные позиции)»[32].

Национализм в его проявлениях в экономике, политике, культуре и идеологии оказался и в новейшее время зачастую спасительной стратегией сохранения государственности, обеспечения солидарности народа в условиях кризисов и внутренних конфликтов. Большинство политических руководителей больших и малых стран («лидеров нации») являются по своим убеждениям и действиям в разной степени националистами, т. е. национальные интересы страны являются для них главными приоритетами, и они их отстаивают всеми доступными им средствами. Президент США Д. Трамп наиболее ярко демонстрировал это в сфере экономики и геополитических амбиций. Президент России В. В. Путин отстаивает интересы страны в сфере стратегической безопасности и обеспечения благополучия российской нации. Лидер коммунистического Китая Си Дзиньпин на первый план выдвигает достижение мирового лидерства китайской нации и обеспечение общекитайского единства. Поэтому когда В. В. Путин называет себя националистом, он имеет в виду не его узко этнический вариант, а именно российский национализм как политику отстаивания и защиты интересов России и российского народа.

Надо сказать, что именно этот вариант национализма и его сердцевина – общероссийский патриотизм оказались важнейшей опорой для преодоления кризисных и чреватых дезинтеграцией явлений 1990-х гг. в нашей стране, удержали страну от нового раунда дезинтеграции. Невозможно игнорировать значение патриотической мобилизации народа всей страны и ее отдельных регионов (например, Дагестана) в ситуациях внешних вторжений международных террористов, олимпийских мероприятий, общероссийского консенсуса в отношении присоединения Крыма, почитания Дня Победы и павших в Великой Отечественной войне. Это по своей сути массовые проявления национализма гражданского толка, хотя мы предпочитаем называть это более привычно патриотизмом.

Многообещающей стратегия общенациональной мобилизации оказалась и в современном Китае. После того как Китай начал проводить новую государственную стратегию – своего рода авторитарный социально-ориентированный рыночный капитализм, именно общекитайский (не ханьский!) национализм пришел на смену коммунизму в качестве идеологии, придающей легитимность государству. Как считает А. Ливен, национализм «может сработать и для западных стран, поскольку либеральная демократия не решает главных задач увеличения благосостояния и безопасности для населения в целом. Подобно тому, как в Китае сохраняется коммунистическое государство, но с националистическим содержанием, так и на Западе демократия может сохраниться, если на смену либерализму придет национализм. По крайней мере, в 2020 г. этот процесс изменения парадигмы идет полным ходом в некоторых странах ЕС»[33].

В противоречие тезису Миллера, что nation-state уже отжившая норма, которую якобы давно оставили серьезные обществоведы, проблема нации и национализма остается одной из центральных в мировом идеологическом багаже и одной из основ организации суверенных сообществ-государств. Я убежден, что в сегодняшнем мире и, возможно, еще очень длительное время единственной по-настоящему популярной силой, сохраняющей привлекательность и дающей возможность перспективного мышления, остается идея нации и идеология национализма. Ислам с его идеей «уммы» как сообщества единоверцев мог бы сыграть схожую консолидирующую роль в мусульманском мире, но представители этой мировой религии не признают регионально-культурные различия, на основе которых существуют десятки стран с мусульманским населением, а также не вырабатывают свое отношение к современности как таковой. Как идеология государственности ислам можно условно назвать только применительно к Ирану, но здесь религия как основа правления сочетается и поддерживается сильной национальной идентичностью на основе традиций древней персидской государственности и культуры.

Так что это очень большой вопрос насчет смерти нации, национализма и nation-state как в старой и давно национализированной Европе, так и в остальном национализирующемся мире. Последние страны многое бы отдали, чтобы иметь у себя больше национализма и более сплоченные национальные сообщества. Никто из них не снимает эти задачи с повестки дня государственного строительства. Поэтому, чтобы избежать упрощенных обвинений в адрес российского национального проекта и его сторонников под тем предлогом, что концепт гражданской нации для России никак не подходит, мы рассмотрим опыт нациестроительства в других крупных государствах мира, исходя из постулата, что при всем своеобразии нашей страны она во многом схожа по вопросам общественного устройства и государственного строительства с другими странами. Интеллектуальные изоляционизм и высокомерие здесь не в помощь. Полезны сравнения с опытом больших стран и наций, история и культура которых позволяют применять в отношении их полюбившееся многим в России в последнее время термин «цивилизация».

Глава 2
Нации-государства в историческом и глобальном контексте

Сначала снова о терминах и истории словоупотребления. Отметим, что сам термин национальное государство или nation-state – это всего лишь синоним для любого суверенного государства с обозначенной и контролируемой территорией и с установленным фактом постоянного населения. Само это понятие стало использоваться после появления Вестфальской системы международных отношений, которая еще в середине XVII в. определила принципы суверенных государств, некоторые из которых действуют и поныне. К. Янг пишет: «В возникновении национального государства не было ничего естественного или предопределенного исторической судьбой. Это сравнительно новое явление в европейской истории – национальные государства стали складываться в момент Французской революции, и в их формировании большую роль сыграли интеллектуальные течения эпохи Просвещения. По мере того как складывалось современное гражданское общество, само понятие нации (национальности) стало сливаться с понятием гражданства и принадлежности к государству …Нации, подобно государствам, обусловлены обстоятельствами, а не всеобщей необходимостью, однако при этом считается, что они предназначены друг для друга и что одно без другого неполно и является трагедией»[34].

Национальные государства и их роль

Рассуждения о том, что есть национальное (или ненациональное) государство, является ли Россия национальным государством, каков должен быть состав населения, чтобы считаться национальным государством, – все эти разговоры из арсенала советских дебатов, когда под национальными государствами понимались этнически обозначенные государственно-административные образования в составе Советского Союза. Этот подход включает также утверждения о принадлежности к национальным государствам европейских стран по причине наличия там давно сложившихся наций и их, якобы, этнически гомогенного состава. Все это упрощенные заблуждения, ибо формирование европейских наций, несмотря на все различия, особенно между т. н. французской (якобинской) и германской моделями нации, между Западной и Восточной Европой, было схоже в двух ипостасях. Во-первых, во всех случаях это были верхушечные проекты, инициированные и осуществляемые элитой, но с опорой и использованием реально существовавших культурно отличительных сообществ, в разной степени осознающих свою общность на массовом, низовом уровне. С французской нацией, предписанной революционной элитой, а затем бонапартистским режимом, казалось бы, все ясно: это была конструкция, в основу которой были жестко положены культурный компонент и языковой вариант центрального района страны Иль-де-Франс. Но и в случае с германской нацией, где присутствовало обращение к некому извечному «духу нации», ее природным корням, на самом же деле строительство германской нации осуществлялось бисмарковским «огнем и мечом». Схожая ситуация была и в других европейских вариантах. К. Нагенгаст пишет: «Многие „национальности“ Восточной и Центральной Европы, в основании которых лежат предполагаемый общий язык, реальные или мифические предки и история, были в буквальном смысле созданы элитами, причем некоторые представители этих элит даже не могли говорить на языках изобретенных таким образом национальностей»[35].

В интеллектуальных кружках и в академических институтах имели место творческое «воображение наций», вырабатывался вариант замещающего диалекты единого литературного языка, создавались фольклорные эпосы и писалась «национальная история». Э. Кисс отмечает роль таких поборников национального строительства, которые «достигли совершенно разных политических результатов, что особенно наглядно проявилось в случаях с численно небольшими группами, не обладавшими на протяжении своей истории политической независимостью. Так, в 1809 г. некий филолог изобрел наименование „словенцы“ и стал творцом словенского национального самосознания. Движение, началу которого он содействовал, привело в конечном счете к тому, что Словения приобрела республиканский статус в рамках Югославии, а в прошлом году стала независимым государством. Вместе с тем членам других диалектных групп, например сорбам [лужичанам], так и не удалось выработать единого коллективного самосознания, и их политическое и культурное присутствие в современной Европе никак поэтому не ощущается»[36].

Второй общий момент в европейском и в любом ином нациестроительстве заключается в том, что особой гомогенизации населения в его культурных характеристиках добиться не удалось на протяжении всей истории национального государства, включая стадию модернистской глобализации. Ответом на нивелирующее воздействие мирового капитализма и массовой культуры стали феномены «этнического возрождения», «поиска корней», «восстания меньшинств» и т. п. Как писал американский антрополог Джон Комарофф, публикации последнего времени на тему политики самосознания начинаются обычно с того, что отмечается, насколько удивительно ошибочной и банальной оказалась евро-американская теория национального государства в ее объяснениях этого феномена. «Взрывная живучесть этнического и национального сознания опрокинула все самонадеянные исторические предсказания, делавшиеся слева, справа и из центра, об отмирании культурного плюрализма в конце XX века. Нам говорили, что всем „исконным“ культурным привязанностям придется окончательно исчезнуть под влиянием „современности“, возмужания национального государства и глобализации индустриального капитализма»[37].

Таким образом, европейские нации не были и не являются ныне некими культурно-гомогенными коллективными телами, некой сакральной, освященной историей и культурой сущностью. Возможно, классическая евро-атлантическая идея нации заключала в себе такую цель, но она не реализовалась. А вот что действительно удалось – так это утвердить среди населения представления об единой нации (французов, немцев, итальянцев и т. д.), сформировать чувства сопричастности и лояльности (национального самосознания-идентичности), дисциплинировать население по части исполнения долга перед нацией и обучить его общим для всех членов нации правам и обязанностям. Желаемая культурная гомогенность национальных сообществ по сути обрела обратную инерцию в последние десятилетия в связи с массовой миграцией населения, увеличившей культурную сложность и сверхразнообразие старых, казалось бы давно сложившихся наций. Однако перестали ли от этого существовать национальные государства и сами нации по причине утраты своей реально никогда не существовавшей этнической чистоты?

Если не брать историософскую публицистику, то все эти дебаты не имеют отношения к строгой науке о нации и национализме, а тем более к пониманию природы современных государств, в которых нации отличаются культурной сложностью в этническом, расовом и религиозном отношениях. Достаточно посмотреть, кто сегодня составляет французскую, немецкую, британскую нации, не говоря уже об американской и канадской, и ответ будет ясен даже на основе только одного визуального анализа. Так что нынешние поиски ответа на давний вопрос «что есть нация?» с позиций установления онтологической сущности как культурно-гомогенного коллективного тела являются бесплодными, что и доказывают ряд наших отечественных специалистов по данной теме, которые пишут книгу «О нации» без определения самого этого предмета, считая, что определить нацию как нечто стабильное очень трудно.

Итак, все государства, независимо от состава населения и формы правления, но в которых присутствует в политике и в общественном сознании представление об общности по стране, лояльность и солидарность населения, патриотизм как чувство сопричастности со своей Родиной, имеют основания считать себя нациями. Другое дело, что в ряде случаев сам этот термин, заимствованный из Европы, может заменяться другим схожим по смыслу понятием. Он может быть больше связан с религией (например, в мусульманских странах с понятием «уммы») или с идеологией т. н. национального вопроса (например, в Китае понятие «джонхуа миндзу» как «нация национальностей»). Наконец, в СССР «советский народ» был гражданско-политической нацией, но только сам этот термин был отдан в пользование этническим общностям, а народ был объявлен «новым типом исторической общности людей».

Возврат наций и национального государства – это лишь некая метафора как ответ на неолиберализм и постмодерн с их отрицанием данной довольно строго организованной формы социальных коалиций людей в пользу свободы личности, мирового правления и частного интереса. На самом деле эти самые важные и значимые для людей коалиции в форме суверенных согражданств никогда и не сходили с исторической арены трех последних столетий. Нациестроительство на основе идеи нации и гражданского национализма (не без примеси этнонационализма) было всегда и остается сегодня основой успешного и безопасного существования той или иной страны. Всякие разговоры об отмирании наций-государств исходят от тех, которые уже имеют такую государственность в достатке и даже в избытке. Зато десятки стран мира страдают и переживают драмы из-за того, что в стране нет представления о нации, когда само государство не обладает всеми атрибутами национального государства (прежде всего суверенитетом). В итоге можно определенно сказать, что nation-state остается нормой мира современных государств, и сама эта тема остается чрезвычайно актуальной для обществоведов и политиков.

Крупнейшие нации мира и их устройство

Вернемся на стезю практико-ориентированного анализа в той части, которая касается обозначенной нами темы идеи нации и существа современного нациестроительства. Поскольку Российская Федерация относится к разряду крупных государств со сложным этническим и религиозным составом населения, нас интересует опыт понимания и управления такого рода обществами в остальном мире. Культурная сложность (на привычном языке – «многонациональность») не является уникальной характеристикой нашей страны, ибо в десятках самых крупных стран (Россия находится на десятом месте по численности населения) нет стран с гомогенным этническим, расовым и религиозным составом населения. Более того, добрая половина стран в первой десятке имеет значительно большее число этнических групп, которые могут называться по-разному: «народы», «нации», «национальности», «меньшинства», «племена», а иногда – вообще не иметь какого-либо категориального обозначения, кроме как «этнии» или «другие». Чаще всего это происходит по причине их официального непризнания со стороны государства. Тем не менее в науке и в международной практике существует традиция определения этнического состава населения государств мира. Особенно сильная традиция такого глобального подсчета существует в отечественной этнологии и статистике.

В 1960-е гг. Институт этнографии АН СССР издал многотомную серию «Народы мира», которая долгое время была наиболее авторитетным источником по данному вопросу и заслужила неофициального перевода на английский язык в США «для служебного пользования». С. И. Брук издал этнодемографический справочник о населении всех стран мира, и по каждой стране в нем содержались сведения об этноконфессиональном и расовом составе, хотя все это подводилось под концепцию повсеместного существования этносов, а не каких-либо других форм культурно-отличительных сообществ. В 1998 г. вышла в свет под моей редакцией энциклопедия «Народы и религии мира», в которой было 1250 статей о народах и 450 статей о религиях[38]. Своего рода реестр этнической номенклатуры мира ведет международная организация «Этнолог», а также свой список этнических групп мира ведет ЦРУ США. Приведем сведения по устройству и составу населения самых крупных стран мира (Таблица 1).

Таблица 1

Государственное устройство и этнический состав крупных стран мира (на 2020 г.)

Как устроены эти страны, какие идеи и доктрины лежат в основе их государственного строительства и что составляет компоненты национального самосознания (идентичности) таких культурно-сложных обществ? Наше исследование показывает, что крупные страны с этнокультурным и регионально-историческим разнообразием чаще выбирают федеративный тип государственно-административного устройства с делегированием «субъектам федерации» разную степень полномочий. Это Индия, Индонезия, Нигерия, Бразилия, США и Канада. Россия в этом числе, и этот вариант для нашей страны апробирован историей Российского государства, опытом СССР и уже новой России. Среди крупных стран есть также страны с унитарным устройством, но с внутренними автономиями разного уровня (Китай, Индонезия).

Здание ООН в Нью-Йорке

Крупные страны по-разному отражают в административно-государственном устройстве регионально-культурные особенности населения. Наиболее распространенный вариант – это смешанный тип, когда внутри федерации или унитарного образования существуют автономные территории (провинции, округа, районы и т. п.), которые имеют этнонациональный профиль и статус, равный или отличный от составляющих федерацию образований. Так устроены Китай с его национальными округами, автономными районами Тибет и Синьцзян, автономными уездами и национальными волостями. Похожим образом устроены другие полиэтничные страны, за исключением европейских стран, где предпочтение отдается экстерриториальной культурной автономии, и мусульманских государств, где концепт единой уммы не позволяет признавать меньшинства (Турция и Иран).

Некоторые страны на уровне субъектов федерации не придают последним особого этнически обозначенного статуса, но тем не менее их границы организованы с учетом этноязыковых характеристик населения, как, например, в Индии после реорганизации штатов в 1956 г. с учетом этноязыкового состава населения. Однако в Индии имеются особые районы и целые штаты, которые де-факто являются автономиями на этнической основе (например, штат Нагаленд с населением, состоящим из племен нага) и даже неконтролируемые центральным правительством районы, как Джамму и Кашмир, где националистическое, сепаратистское движение фактически переродилось в джихадистское подполье. Последний пример имеет особый смысл с точки зрения оценки исторических попыток реализовать «теорию двух наций» на религиозно-этнической (коммуналистской) основе в противовес секулярному и кросс-этническому варианту нациестроительства[39].

Чтобы не исключать из сравнительно-исторического анализа Европу, приведем пример Испании с точки зрения ее устройства. Испания – полиэтничная страна, где кроме кастильцев живут каталонцы, галисийцы, баски, окситанцы, астурийцы, арагонцы, говорящие на своих языках, имеющие отличительные культурные традиции и сильное коллективное самосознание, основанное к тому же на исторической памяти существования отдельных государственных образований. По своей форме Испания – это конституционная монархия, но идея испанской нации как основы государства утвердилась в ХХ в., и испанская культура и кастильский (испанский) язык имеют выдающиеся заслуги перед мировой культурой.

Пережив режим Франко, когда некастильское население, их культура и языки подвергались насильственной ассимиляции, Испания вышла на государственное устройство, основанное на федерации 17 автономий с высоким уровнем самоуправления. Автономные сообщества имеют собственные конституции (статуты), такие культурно мощные и экономически развитые регионы, как Каталония и Страна Басков, в своих статутах записали понятия каталонской и баскской наций, и добрая половина населения и политического класса занимают сепаратистские позиции в пользу создания собственных государств. В таком случае закономерен вопрос, а есть ли нация в Испании и кто в нее входит? Естественно, что такой же вопрос тем более закономерен для стран первой десятки по численности населения.

Если, как считают отрицатели российской нации, в Татарстане не принимают российскую нацию, то уж тем более не принимают китайскую нацию в Тибете и Синьцзяне, индийскую – в Нагаленде и в Джамму и Кашмире, испанскую – в Каталонии и Стране Басков, французскую – на Корсике, британскую – в Ольстере и Шотландии, канадскую – в Квебеке. И так по всему списку государств с сепаратистскими регионами и общественно-политическими силами. Так что тезис о наличии разного рода диссидентов внутри той или иной гражданской нации никак не может служить аргументом в пользу отрицания ее существования. Точно так же как нельзя связывать наличие нации в том или ином государстве с характером ее правления, а точнее – с наличием или отсутствием демократии.

Важно рассмотреть конкретно, как разные страны и их правители и в разные времена, особенно сегодня, «работают с категорией нация» (выражение А. Миллера). Прежде всего нет сомнений, что все крупные полиэтничные страны выбрали в качестве доктринальной основы своей легитимности и обеспечения согласия идею гражданской нации и идеологию национализма как идеологию сопричастности с Родиной, верности и служения Отечеству, т. е. патриотизма.

Идея нации как согражданства с общей судьбой, ценностями и ответственностью служит основой фактически всех современных государств, но для крупных стран со сложным составом населения и большими региональными различиями эта идея исторически утверждалась с большим трудом, конкурируя с этническим национализмом, трайбализмом и региональным сепаратизмом. В ряде случаев идею общей нации на полиэтничной основе отвергали представители этнического большинства, как, например, национализм хиндиязычного большинства в Индии или ханьский шовинизм в Китае. Пожалуй, наиболее серьезными противниками российской нации в России также выступают радикальные представители т. н. русского национализма, а не только нерусские этнонационалисты. В Канаде концепт канадской нации конкурирует с идеей франкофонов о квебекской нации, а также с «первыми нациями» в лице индейцев и инуитов, имеющими внутреннюю автономную территорию и резервационные общины.

Имеются трудные варианты, когда в стране могут конкурировать две или три равнозначные по своим демографическому и культурному потенциалу национальные идеи. Это так называемые двухобщинные или равнообщинные государства, как, например, Бельгия в Европе или Малайзия в Южной Азии. Но и в этих случаях обнаруживаются рецепты для преодоления такого цугцванга и вырабатываются проекты национального строительства.

Еще один распространенный вариант осложненного утверждения концепта гражданской нации среди населения одного государства – это когда на территории одной страны существуют регионы или анклавы с населением, этнический состав которых совпадает с преобладающим этническим сообществом соседнего государства, составляющего основу или значительную часть населения уже другой нации. Наиболее разительные примеры – это Нагорный Карабах в Азербайджане, Северная Ирландия (Ольстер) в Соединенном Королевстве, тамилы в Шри-Ланке в соседстве с тамильским регионом Индии и другие. Но и в этих взрывоопасных ситуациях чаще побеждают общенациональная идентичность и политическая лояльность по стране гражданства, если только за историей взаимоотношений стран и населения не стоит опыт кровавых разборок, а среди политиков-правителей не доминируют воинствующие экстремисты.

Разные страны имеют разный опыт государственной политики и экспертного обеспечения в области этнонациональной, языковой и конфессиональной политики. Почти во всех крупных странах имеются в разной степени напряженности конфликты и даже гражданские войны, в основе которых лежат именно культурные или регионально-исторические различия. Индия на протяжении своего суверенного существования живет с двумя-тремя внутренними вооруженными конфликтами, но тем не менее не снимает со своей повестки концепт индийской нации и тем самым сохраняя свою легитимность и даже территориальную целостность. Сложная ситуация с автономными регионами (Тибет и Синьцзян) в Китае, когда этническая, религиозная, языковая отличительность представляет существенную преграду общекитайскому нациестроительству на ханьской основе.

Эти две крупные страны, во многом сравнимые с Россией, осуществляют разные стратегии этнонациональной политики в связи с разными государственно-политическими системами, но их опыт представляет интерес для политики гражданского нациестроительства в России. Обзор в целом о современном мироустройстве свидетельствует, что гражданский (государственный) национализм в разных его ипостасях продолжает играть ключевую роль в системе современных наций-государств, и, видимо, не меньшую, чем в периоды становления Вестфальской системы первых суверенных государств Европы, распада мировой колониальной системы после Второй мировой войны, а также геополитического катаклизма, вызванного распадом СССР. Ключевая роль национальных государств обнаруживается не только в разрешении внутренних и трансграничных вооруженных конфликтов конца ХХ и начала ХХI веков, но и в такой неожиданно глобальной проблеме, как пандемия коронавируса в 2019–2021 годах. Именно власти суверенных государств с их способностью обеспечить масштабные защитные меры, включая карантинные ограничения, гражданскую солидарность и готовность подчинения национальному правительству, помогают справляться с распространением болезни.

Как работают современные нации? Здесь многие компоненты и механизмы изменились, но некоторые остаются неизменными. Среди последних это разработка, выдвижение и борьба за саму идею нации. Этот акт «рождения нации» связывают зачастую с какими-то политиками, отцами-основателями типа Бенджамина Франклина и Томаса Джефферсона в США или с борцами-харизматиками типа Махатмы Ганди в Индии, Сунь Ятсена в Китае, Нельсона Манделы в ЮАР, или с влиятельными философами-гуманитариями, как Руссо во Франции и Гейне в Германии. «Отцами нации» могут быть и успешные правители-военачальники, как, например, Кемаль Ататюрк в Турции, несмотря на нынешний реванш исламизма, или Гамаль Насер в Египте, несмотря на провалы его политики панарабизма.

Рождение наций или переосмысление идеи нации происходит и в современную эпоху, особенно в связи с геополитическими катаклизмами распада и рождения суверенных государств. Там, где этот процесс успешен, там обязательно есть претендент на титул «отца нации», как, например, Нурсултан Назарбаев в Казахстане, Ислам Каримов в Узбекистане, Гейдар Алиев в Азербайджане. Есть все основания на подобное и у нынешнего Президента Российской Федерации, если бы он смог к тому же еще и поговорить с Махатмой Ганди, но который, к сожалению, скончался до рождения В. В. Путина.

Как выглядят такие идеи и сопровождающие их программы? Не будем пережевывать известные истории с американскими «мечтой» и «предначертанием судьбы», с французской «свободой, равенством и братством» или с итальянским объединением и «деланием итальянцев». Однако напомним, как рождались и как работают ныне идеи нации в таких странах-цивилизациях, как Индия и Китай, а также о некоторых других случаях.

Глава 3
Единство и многообразие Индии

Концепция индийской нации сложилась в политической борьбе с британским колониальным владычеством. Ее обоснование было выработано в среде индийских интеллигентов-националистов, которые, в отличие от господствующей имперской традиции британской короны, а во многом и от индийских правителей по-новому переосмыслили прошлое субконтинента. Еще в 1885 г. была создана партия Индийский национальный конгресс (ИНК). Уже в самом названии партии появилось название как производное от категории «нация», что означало цель партии – добиваться для Индии статуса суверенной нации. Это была нерелигиозная политическая организация индийских националистов умеренного толка без формулировки задачи достижения полной независимости от британской короны. Идеологи ИНК, прежде всего Мохандас Карамчанд Ганди, были выпускниками британских университетов и ориентировались на британских либеральных политиков. Сильное влияние на Ганди оказала философия русского писателя Льва Толстого. Махатма Ганди разработал учение о сатьяграха («стояние в истине», «упорство в истине») как средство борьбы с колониализмом и достижения независимости. Он же стал и одним из первых авторов индийской конституции, написав ее проект уже на смертном одре. В Индии Махатму по праву считают «отцом нации», хотя в утверждении идеи и в ее практическом осуществлении ведущую роль сыграли более молодые соратники Ганди – Мотилал Неру, а затем его сын Джавахарлал.

Мотилал Неру был выпускником британского Кембриджа и после этого работал преуспевающим адвокатом. В 1910-е гг. он проникся идеями Махатмы Ганди и перешел на национально-патриотические позиции. В 1919-м он был избран президентом ИНК. Его ближайшим сподвижником стал сын Джавахарлал, который был более радикальным общественным деятелем, выступал за установление в Индии республики и за левую социально-экономическую программу. Однако как выпускник того же Кембриджского университета Неру был тесно связан с системой британского колониализма и предпочитал политику мирных соглашений и уступок под давлением Лондона. Под его руководством ИНК к концу 1930-х годов стал массовой политической организацией, которая продвигала идею превращения Индии в британский доминион – фактически независимое государство. После окончания Второй мировой войны Великобритания начала терять контроль над Индией. Военные, принимавшие активное участие во Второй мировой войне, стали поднимать мятежи, требуя отпустить их из армии домой. Руководство Великобритании понимало, что не удержит Индию, но сопроводило предоставление независимости этой «жемчужине британской короны» болезненным процессом раскола субконтинента. В целом процесс получения независимости прошел мирно, если не считать 20 миллионов беженцев и десятки тысяч погибших. Сама архитектура индийского национального проекта выстраивалась уже после провозглашения независимости в 1947 г., когда Дж. Неру возглавил правительство нового государства. Он вместе с Валлабхаи Пателем и другими деятелями ИНК предложил программу создания единой на основе общеиндийской идентичности индийской нации, которая объединяла бы граждан страны независимо от их этнической (языковой), религиозной, кастовой принадлежности.

Если на Ганди в свое время оказали влияние идеи Л. Н. Толстого, то Джавахарлал Неру позитивно относился к советской национальной политике, особенно к концепту равноправия и дружбы народов. Важным моментом нациестроительства в Индии стала книга Дж. Неру под названием «Открытие Индии», которую он написал во время тюремного заключения. Вот одно из его замечаний как революционера-социалиста и одновременно индийского националиста: «Мне часто не нравились и были непонятны некоторые явления в СССР, и мне казалось, что слишком много внимания уделяется приспособлению к требованиям момента и политики великой державы. Но, несмотря на все эти явления и, возможно, на некоторый отход от первоначального страстного стремления к совершенствованию человека, я не сомневался, что советская революция намного продвинула вперед человеческое общество и зажгла яркое пламя, которое невозможно потушить. Она заложила фундамент той новой цивилизации, к которой может двигаться мир»[40].

Уже тогда, накануне провозглашения независимости, Неру размышлял об идее нации: «Трудно дать определение понятию нация. Возможно, что основная характерная черта национального сознания заключается в чувстве принадлежности к одному целому и противопоставление этого целого остальному человечеству. Можно спорить о том, насколько сильно это чувство в Индии в целом. Можно даже утверждать, что в прошлом Индия развивалась как многонациональное государство и что постепенно возникало национальное сознание. Но все это – теоретические абстракции, которые мало интересуют нас. В настоящее время самые мощные державы являются многонациональными государствами, и в то же время там развивается национальное сознание, как, например, в США или в СССР… Позиция Конгресса была так тесно связана с делом освобождения Индии как единой нации, что все остальное отступало на задний план, а это вело к непрерывным конфликтам и трениям с английскими властями. В лице Конгресса индийский национализм противостоял английскому империализму»[41].

Огромное значение имели выработка и принятие в 1949 г. Конституции Индии. В подготовке документа приняли участие ведущие индийские интеллектуалы и политические деятели разных слоев и расово-этнической принадлежности, а конституционную комиссию возглавлял выходец из касты неприкасаемых, выдающийся юрист Бхимрао Рамджи Амбедкар. Последний представлял себе формирование индийской нации на условии равенства и ликвидации кастовой системы, а также защиты религиозных меньшинств[42]. Преамбула конституции гласит: «Мы, народ Индии, торжественно решив учредить Индию как Суверенную Социалистическую Светскую Демократическую Республику и обеспечить всем ее гражданам: Справедливость, социальную, экономическую и политическую; Свободу мысли, выражения мнений, убеждений, вероисповедания, культов; Равенство положения и возможностей, а также содействовать распространению среди всех них Братства, обеспечивающего достоинство личности и единство и целостность Нации»[43].

Правительство Дж. Неру осуществило меры по присоединению к Индии нескольких сот в прошлом независимых княжеств, а также французские и португальские колонии, тем самым территориально оформив пространственное очертание индийской нации. В январе 1950 г. по инициативе Неру Индия была провозглашена светской и демократической республикой. Конституция Индии содержала гарантии демократических свобод и запрет дискриминации по признакам религии, национальности или касты. Система правления была президентско-парламентской, но основная власть принадлежала премьер-министру, избираемому парламентом. Парламент стал двухпалатным, состоявшим из народной палаты и совета штатов. 28 штатов с разной степенью самоуправления (Джамму и Кашмир имели особый статус с принятой только в 1956 г. конституцией, которая была ликвидирована в 2019 г.) получили внутреннюю автономию, право на собственное законодательство и полицию, регулирование экономической деятельности. В дальнейшем число штатов возросло, так как было создано несколько новых штатов по этноязыковому признаку. В ноябре 1956 г. было создано 14 новых штатов и 6 союзных территорий.

Говоря о нациестроительстве в Индии, невозможно обойти фундаментальный фактор раскола этого общества по этнорелигиозному признаку, своего рода конфликт между доминирующим большинством и остальным населением страны. Этот конфликт двух подходов в понимании сущности нации и государственности чем-то схож с российской ситуацией и по этой причине особенно ценен для сравнительного анализа. В Индии идея нации на основе гражданского (инклюзивного) общеиндийского национализма столкнулась с давним и растущим в последние десятилетия этнорелигиозным индуистским национализмом. Напомним, что общеиндийский национализм Ганди и Неру стоял за единство политической нации независимо от религиозной и этнической принадлежности, а индуистский национализм требует привилегий индуистам как «государствообразующему народу» под лозунгом «Индия для индуистов». Последний активно использует религиозный фактор, отождествляя «истинных индийцев» с приверженцами индуизма, которые якобы подвергаются дискриминации в своем государстве, хотя и составляют его историческую основу и демографически больше других групп населения (мусульман, христиан, буддистов, сикхов и т. д.). По разным оценкам, индуисты составляют 80 %, а мусульмане 16 % населения страны.

Как пишет В. А. Шнирельман, «с самого начала индийский национализм содержал в себе определенные религиозные компоненты, и перед лидерами освободительного движения постоянно стоял вопрос о том, как строить нацию в условиях поликонфессиональности и можно ли это сделать вообще». Здесь главным оппонентом была идеология хиндутва, «„индуистского“ культурного национализма», которая содержала в себе обращение к генетическому наследию и общей крови, к некоему изначальному индуизму эпохи вед и упанишад, представляя собой гегемонистский проект североиндийского брахманизма. Этот дискурс включает в себя «цивилизационную» компоненту («индуистская / индийская цивилизация»), а сам индуизм представляется не столько религией, сколько образом жизни и набором универсальных норм поведения, которые стоят выше всех других религиозных традиций. Хотя индуизм объявлял себя толерантной идеологией, вбирающей в себя все верования под общей концепцией «индуизма», это «однако не мешало ему подчас мириться с фундаменталистскими, мистико-оккультистскими взглядами и даже своего рода „монокультурным неорасизмом“». Под последним имеются в виду расовые «арийские» идеи, отвергающие «чужаков-иноверцев»[44]. Кстати, «отцы нации» – Ганди и Неру не скрывали своих симпатий к индуизму, а Ганди-то был просто весьма верующим человеком, укорененным в обычаях своей касты банья и вишнуитским культам, хотя делом своей жизни считал объединение мусульман и всяких разных индуистов, которые отличаются подчас больше друг от друга, чем от мусульман и христиан. Неру хотя и был кашмирским брахманом, но очень светским человеком, далеким от религии. Но Джавахарлал Неру считал, что в такой стране, как Индия, где существует много религий, невозможен никакой иной национализм, кроме секулярного.

Не менее сложная ситуация сложилась вокруг языковой проблемы и федеративного строительства. Хиндиязычное политическое лобби настаивало на придании своему языку статус национального (государственного) языка. Их лидеры в Ассамблее выступали за очищение языка от заимствований из языков урду и английского, использование языка хинди как основного в тексте Конституции. В напряженной атмосфере Неру и его сторонникам удалось найти компромиссное решение, а именно – наряду с английским как государственным хинди получил статус официального языка с возможностью предоставления такого статуса и другим региональным языкам. Тогдашним властям удалось сдержать языковой национализм со стороны наиболее значительной части населения и утвердить политику многоязычия, использования разных языков на разных уровнях и в разных сферах. Индийская идентичность не была сведена к единственной, пусть даже мажоритарной, культурной норме. «Индийскость была определена не как единственная и исчерпывающая идентичность, но как идентичность, которая заключает в себе по меньшей мере два других аспекта. Гражданами Индии также считаются и члены языковых и культурных сообществ: ория или тамилы, кашмирцы или маратхи. Федеральная система Индии должна воплощать в себе эту многоуровневую индийскость и разрастающие идентичности»[45].

Первоначально Неру хотел, чтобы индийские штаты оставались полиэтничными и многоязычными административными образованиями, как во времена британского правления, но со временем штаты были реорганизованы с учетом этноязыкового фактора. А с приходом к власти БДП и в результате расширения хиндиязычной культуры и политического индуизма язык хинди стал основным государственным языком Индии. Английский язык, который широко используется в бизнесе и администрации, получил статус «вспомогательного официального языка»; он также играет большую роль в образовании, в особенности в среднем и высшем. В Конституции Индии определен 21 (сейчас уже 22 официальных языка), на которых говорит значительная часть населения или которые имеют классический статус (например, санскрит).

Символы индийской нации: Красный форт и гробница второго императора из династии Великих Моголов, Хумаюна, Дели (фото Рыжаковой С. И.)

В годы премьерства Индиры Ганди и Раджива Ганди власти стали активнее использовать индуистскую символику, поступаясь принципами светскости. Рост напряженности между индуистами и мусульманами вызвал череду конфликтов и погромов, самым из известных из них был конфликт вокруг храма в Айодхье в 1992 году. В этой ситуации роль политического индуизма в последние десятилетия стала возрастать. «В руках фундаменталистов религия превратилась из веры в идеологию, основанную на выраженном этноцентризме»[46]. Действия властей в поддержку меньшинств воспринимаются индуистскими фундаменталистами как покушение на их собственные права и, следовательно, «ослабление нации». Факторы конфликтности и «раздела» были «созданы британскими колониальными статистиками, проводившими перепись населения по конфессиональному и кастовому признакам, тем самым объективируя религиозную идентичность. Именно в таком контексте религиозная общность стала отождествляться с „нацией“. Отсюда и берет начало тот самый „коммунализм“, который создает постоянную внутреннюю угрозу безопасности Индии»[47].

Вызовом для гражданского нациестроительства стал подъем, а затем и приход к власти политической партии «Бхаратийя джаната парти» (БДП), олицетворявшей индуистский «культурный национализм». БДП настаивала на смене государственной символики (заменить трехцветный флаг на шафрановый, а сочиненный Рабиндранатом Тагором гимн ведийскими песнопениями и т. д.). Они ставили цель создания «индуистского государства», включение в Конституцию страны тезиса о религии как главной идентичности Индии. Присущее этой части индийской элиты приверженность «самобытности» сказывалась на подозрительном отношении к модернизации, которая, по мнению фундаменталистов, ведет страну к цивилизационному кризису[48].

Этот новый не общеиндийский, а индуистский национальный проект внедрялся в стране с помощью всевозможных механизмов воздействия на массовое сознание. Образы индуистских богов и эпических героев стали занимать огромное место в культуре и в повседневной жизни большинства современных индийцев. Именно почвеннические настроения, обращение к корням, традиционным ценностям охватили общественный климат в стране после того, как в начале 2000-х к власти пришла БДП с ее идеологией хиндутвы. Началась «индуизация» населения Индии через разные каналы, в том числе экранизацию знаменитых эпосов «Махабхарата» и «Рамаяна». Как пишет Шнирельман, «встречу с телевизионным образом бога многие воспринимали как благословение, и некоторые даже приветствовали его с помощью ритуального жеста. Аналитики сходятся в том, что демонстрация эпосов по национальному телевидению унифицировала их фольклорные версии и сделала североиндийскую традицию общенациональным достоянием». Это было шагом к созданию «национального индуизма» фактически через «электронную религиозность», ибо посещение храмов стало сокращаться. В итоге длительных усилий к началу 2000-х гг. лидеры БДП и последователи индуизма завоевали симпатии большинства населения. Наступил момент, когда для многих в стране «Родина, индийская идентичность и индуизм представлялись единым нерасчленимым целым»[49]. В стране даже стали превозносить, устанавливать статуи и проводить церемонии в честь индуистского экстремиста, убившего Махатму Ганди за примирительную позицию в отношении мусульман.

Интересно развивается ситуация в Индии в последние годы, когда у власти находятся БДП и ее лидер Нарендра Моди. Несмотря на внутренние конфликты, сепаратистские регионы, религиозный фанатизм части населения, все же существующий в Индии демократический строй пока не позволяет индуистскому фундаментализму стать доминирующей силой в обществе и похоронить идею гражданской нации. Здесь подходы обретают формы, больше ориентированные на технологический прогресс, культурное развитие и просвещение нации, преодоление бедности и социальных расколов.

Особо следует сказать, что на современном этапе нациестроительства в Индии на первый план вышли задачи выхода страны на передовые позиции в мире в области науки и технологий, а вслед за этим – общее развитие и улучшение условий жизни индийского народа. Еще в 1946 г. Джавахарлал Неру озвучил тезис о «научном подходе (характере)» индийской нации (это положение даже записано в Конституции), в основе которого должны лежать «рациональность и истина», и это одна из задач граждан Индии в преодолении предрассудков и религиозных заблуждений, которые сдерживают развитие нации[50].

Понятие научного подхода выдвинуло перед Индией как нацией задачу преодоления внутренних разделов и отсталости населения. Можно назвать несколько примеров, которые подтверждают ключевую роль науки и технологий в современном нациестроительстве. Это прежде всего государственные фонды по развитию исследований в области нанотехнологий. Это установка на обеспечение индийских приоритетов и передовых позиций в развитии науки при активном международном сотрудничестве. Это соединение научного прогресса и развития нации как современной общности людей с осознанием своей «индийскости» (Indianness) и с чувством мировой конкурентоспособности. Эту традицию технологической рациональности современные индийцы возводят к образу Махатмы Ганди, для которого обычная прялка стала символом независимости и была изображена на государственном флаге страны.

Какие можно сделать заключения из опыта нациестроительства в Индии? Прежде всего мы имеем дело с симбиозом условных Запада и Востока с точки зрения влияний и переплетений идей и практик. Автор одной из самых известных научно-публицистических книг на эту тему Сунил Кхилнани пишет: «Идеи государства, нации, революции, демократии, равенства, расовой чистоты, экономического роста и многие другие определили не только основы жизни Запада: они преобразовали и остальной мир с его многочисленными местными вариациями… В ХХ в. индийцы добровольно приняли многие из этих идей и охотно пользовались возможностями регулярных контактов с внешним миром. Они путешествовали повсюду в поисках источников жизни и идей, открывали себя через получаемые вдалеке знания и умения, опыт и зарабатываемые средства. Образ родины, из которой они уехали, зачастую представлялся им смутным и воображаемым. Но тогда где находится этот мир, называемый – Индия?»[51]

С. Кхилнани задает этот вопрос совсем не случайно, ибо Индия как географическая локация и как мифообраз – это довольно разные вещи. Ведь однажды уже Колумб совершил ошибку, открыв Индию совсем в другом месте. Тем более что уже есть традиция рассматривать Индию именно как концепцию и даже своего рода мечту, а не только как физическое пространство. Как писал знаменитый бенгальский поэт и мыслитель Рабиндранат Тагор, «страна – это не территориальная, а идейная субстанция… Индия это состояние ума»[52]. При всех величии и загадочности Индии как страны и как цивилизации с 1947 года существует суверенное государство под этим названием и в его нынешней пространственной и политической конфигурации. Что держит субконтинентальную нацию Республики Индия с огромными проблемами, противоречиями, сохраняющимся разнообразием и выдающимися достижениями вместе как единое и целостное образование в системе современных государств? С конца XVIII в. все попытки сделать государство менее персонализированным воплотились в идее нации: форме солидарности, определяемой в понятиях общих религии, языка, культуры, расы или истории. И вот что пишет по этому поводу С. Кхилнани: «Не требуется много усилий по части исторической аргументации, чтобы показать фиктивную, спиритуалистскую природу всех наций. И все же нет другой современной идеи, которой удалось бы собрать и сделать сильными даже очень разные чувства идентификационной связи с, казалось бы, чуждым аппаратом государства». Сам по себе проект государства на основе модели конституционной демократии, положенный в основу индийского государства, возможно, не является идеальным, но он наиболее эффективный среди всех других. Лояльность и идентичность в современном мире в своей основе имеют политическую природу. «Религия, язык, культура, экономическая связанность: все это помогает укреплять чувство принадлежности. Но в конечном итоге идентификация по государству и лояльность к государству должны поддерживаться и укрепляться через постоянное воспроизводство согласия (выделено мною – В.Т.)»[53].

Известно, что среди целей государства должны быть не просто физическая и материальная защита его членов, но также и их идентичностей. Общественный дискурс Индии полон противоречивых подходов и аргументов по части смысла «культурного национализма» и размышлений, каким должен быть культурный смысл индийской нации. Однако «нет нужды впадать в экзальтированную и замкнутую исключительность. Прошлое Индии заключает в себе наследованный от предков, чрезвычайно разнообразный и гибкий репертуар, из которого можно создать богатый культурный национализм», – пишет Кхилнани. Не столько культура и экономические успехи, а именно стабильность государства и демократия обеспечили существование и развитие индийской нации. Что же касается демократии, то она в Индии покоится на «способности поддерживать внутреннее разнообразие, избегать для отдельных групп внутри согражданства питать надежды на обретение своих собственных национальных государств… Не существует идеологических или культурных гарантий для сохранения целостности нации. Это все зависит от человеческих умений. Вот почему политика как сфера жизни, на которой выдвигаются разные проекты и принимаются решения „за“ и „против“, всегда остается самой важной для индийцев».

Для России все эти выводы и замечания имеют огромное значение в силу схожести двух крупнейших стран мира с богатой и разнообразной историей и культурой и с не всегда высоким уровнем профессиональных компетенций по части экспертных обеспечений decision-making и политического менеджмента в целом. Президент В. В. Путин однажды высказал сожаление, что по вопросам большой стратегии «после смерти Махатмы Ганди и поговорить не с кем». И это было более чем адресное сожаление, ибо именно Махатма Ганди, а после него Джавахарлал Неру и Индира Ганди положили в основу строительства государственности в полиэтничной и полной регионально-религиозных конфликтов стране объединяющую идею индийской нации, и эта «идея Индии» именно как форма самосознания (идентичности), а не как некая формируемая культурно-гомогенная целостность, сохраняет эту страну уже много десятилетий и способствует ее динамичному развитию. Этому рецепту следуют все крупные страны с культурно-сложным населением, получив в подкрепление недавнее подтверждение, что именно «нации-государства», а не некие мировые правительства, континентальные союзы или цивилизации остаются главными формами социальных коалиций людей, способных преодолевать разного рода кризисы (от пандемий до экологии и экономики).

Глава 4
Китайская нация или цивилизация?

В самом начале ХХ века в Китае также группа интеллигентов-республиканцев выработала и стала осуществлять проект создания современной нации. Наиболее заметной фигурой среди них был Сунь Ятсен, который обладал образным языком, большой политической волей и другими талантами[54]. Именно он сравнивал население Китая с «кучей песка», который неспособны скрепить чуждая китайцам правящая маньчжурская династия Цин и колониальные державы, высасывающие из Китая его ресурсы. Задача состояла в том, чтобы соединить китайцев в «государственную семью». К. Янг так пишет об этом проекте: «Поколение Сунь Ятсена наделило Срединное Царство совершенно новым самосознанием китайского национализма, реинтерпретировав представления ханьского Китая о себе и о варварах – „других“ – так, что, даже не обеспечив строительства устойчивого политического сообщества в ближайшей перспективе, это позволило избежать судьбы, уготованной Китаю алчными колонизаторами. По мнению последних, находившийся в конце XIX века в упадке Китай уже можно было „разрезать, как арбуз“ …В Китае государство, история которого насчитывает уже три тысячелетия, создало мощную культурную идеологию: уникальным образом процесс конструирования китайского народа из различных по происхождению групп несет на себе отпечаток „Срединного Царства“»[55].

Программным для начального этапа нациестроительства в этой древней стране стал труд Сунь Ятсена «Три народных принципа», которые означали: национализм, народовластие и народное благоденствие. Принцип национализма подразумевал освобождение Китая от господства империалистических держав. Чтобы достигнуть этой цели, Сунь Ятсен считал необходимым развивать именно гражданский национализм (в противоположность этноцентризму и сепаратизму) и объединить различные народности Китая, прежде всего пять основных народностей: ханьцев, монголов, тибетцев, маньчжуров и мусульман (в частности, уйгуров). Единство пяти народностей символизировал пятицветный флаг Китайской Республики, которая существовала в 1911–1928 годах. Сформулированная Сунь Ятсеном идея государства-нации Китая заключала в себе не только конфуцианскую традицию единой семьи и общей судьбы, но привносила в традиционный ценностный арсенал категории и понятия западного модерна (сам Сунь Ятсен был протестантом по вероисповеданию). К учению «о трех народных принципах» до сих пор сохраняется апелляция в преамбуле Конституции КНР. Три народных принципа: национализм (в китайском переводе это звучит как «народизм» или «народность», а не как этническая общность), народовластие и народное благосостояние – соотносятся, соответственно, с факторами национальной суверенности, идущего снизу государственно-политического управления и основанного на социалистической эгалитарности развития.

Большим испытанием для китайского народа были вторая мировая война и понесенные в ее ходе огромные жертвы, но именно эти жертвы и совместная борьба против японских милитаристов стали одной из опор будущей общенациональной консолидации. Период существования Китайской Народной Республики после 1949 г. был временем утверждения авторитарного коммунистического режима с задачей построения социализма, сначала по советским лекалам, а затем – «с опорой на собственные силы». Но это было и время интеграции разнородного ханьского населения, а вместе с этим выработки оптимальной для условий Китая национальной политики в отношении меньшинств. Именно при коммунистическом режиме были заложены основы государственного устройства и политики общенациональной консолидации.

Необходимость модернизации страны и сохранения ее целостности выдвинули перед Китаем задачу обновить старую революционную идею «государственной семьи», сформулировать концепт «государственной нации». Следует учесть, что никогда в истории не существовало единой общности хань, а сам этот термин обозначал население империи династии Хань в первые века нашей эры, когда под одним политическим правлением среди местных племен появляются некоторые общие черты культуры и самосознания. Однако на протяжении всей истории среди ханьцев существовали различия, в том числе и в языке, которые были сильнее, чем, например, между восточнославянскими группами, составлявшими население древней Руси, а затем – три народа: русских, украинцев и белорусов.

Одним из инструментов национальной консолидации была политика утверждения версии официального языка – путунхуа. Именно консолидация хань была основой проекта формирования единой китайской нации. Вместе с этим не менее важной была задача объединения обширной этнической периферии страны вокруг основного населения. Эта этническая периферия была совсем немаленькой, и ее формализация была сделана через установление официального перечня 55 этнических групп меньшинств (некоторые исчисляются в десятки миллионов человек), которые получили название миндзу (народности). А для обозначения всех китайцев как национальной общности стало использоваться понятие чжунхуа миньцзу или «нация Китая», а точнее было бы перевести «нация народностей», ибо ханьское большинство также считается одним из миндзу, делая тем самым общее число «народов Китая» – 56 групп. С 1990-х гг. национальная политика страны направлена на создание «полиэтнического национализма», «национализма всей китайской нации»[56].

В коллективном труде о китайской цивилизации встречается по этому поводу заключение, которое требует критического комментария: «В первой половине ХХ в. был выдвинут целый ряд концепций китайской нации как единого народа на единой территории, связанного общей культурой и общей исторической судьбой. Доктрина единой китайской нации порождена западным влиянием, но имеет и традиционные „имперские“ корни в древних представлениях о Поднебесной как части земного пространства, населенного особым народом, которому покровительствует Небо. Сегодня призыв осуществить „великое возрождение китайской нации“ направлен не только на экономический подъем, но и на преодоление явлений сепаратизма, сохранение государственной целостности… Вместе с тем процесс образования единой китайской нации нельзя считать закончившимся. Велики различия не только между северянами и южанами, но по существу между жителями всех других исконно китайских провинций, которые ведут свое происхождение от когда-то самостоятельных царств. Особенности исторических традиций, производственных навыков и уклада жизни населения, значительные языковые расхождения и даже отличия антропологических признаков – все это дает основание рассматривать коренных жителей той или иной провинции как особые этнические образования в пределах ханьской нации-суперэтнос-цивилизации, своего рода субнации»[57].

Данные рассуждения – пример понимания нации как переплавленной в гомогенное единство культурной целостности. Это образец мышления в парадигме этнос-цивилизация – этих двух недоказанных и неясных ипостасей по признанию самих же авторов цитируемого труда. Последние пишут: «Как нет сомнения в том, что существует такое понятие, как цивилизация, так же точно существует понятие этнос. Однако четкому определению эти понятия поддаются с огромным трудом. В самом деле, определений того, что такое цивилизация, как утверждают историки-„цивилизационисты“, насчитывается якобы порядка 240. Определений этноса, очевидно, значительно меньше… Как бы то ни было, можно насчитать несколько и даже десятки определений того, что такое этнос. Таким образом, следует констатировать неопределенность в вопросе о самом понятии этнос, так же как в понятии „цивилизация“. Проблема этноса, по всей видимости, менее сложна, чем проблема цивилизации, хотя тесно с ней увязана: без этносов нет цивилизации, что является очевидным»[58]. Я уже писал о «метастазах теории этноса» в ряде отечественной медиевистики, психологии, философии[59]. Теперь можно к этому добавить и российское востоковедение.

Итак, изначально в рамках национальной идеи присутствует точка зрения о культурной самодостаточности и сосредоточенности Китая не просто как нации, но цивилизации, хотя в самом Китае это понятие никогда не используется. По заветам Конфуция Китай продолжает считать себя Поднебесной или Срединной империей. Таковым, кстати, довольно часто считают его и внешние акторы, включая российские СМИ. Посредством своей самопрезентации китайская нация утверждает мысль о национальном превосходстве и одновременно о преодолении исторической травмы, когда Китай был полуколонией западных государств. Для национального самосознания китайцев большое значение имеет память о прошлых несправедливостях: об «опиумных войнах», о «боксерском восстании», о разрушенной европейцами резиденции цинских императоров, которую власти сознательно не восстанавливали, сохраняя как свидетельство культурной ксенофобии Запада. По мнению известного китаиста В. Гельбраса, стратегия развития Китая подспудно мотивируется идеей «отмщения за почти 100-летнее унижение со стороны империалистических государств, в том числе России»[60].

Национальная идея Китая сочетает в себе компоненты самодостаточности и превосходства с компонентами внешней экспансии. При Мао Цзэдуне этот компонент был представлен в концепте «бумажного тигра», который КНР одолеет, будучи державой с численно людским превосходством над противниками «Бумажных тигров» представлялись США и СССР, чья ядерная мощь, по мнению китайского руководства, преувеличивалась. Эта идеологема обладала мобилизующим воздействием, вселяла в сознание китайцев чувство уверенности в способности противостоять любому сопернику. В современном Китае идея внешней экспансии представлена больше в виде экономического наступления, «нового великого похода» для завоевания КНР ведущего положения в мировой экономике.

В современном Китае принята доктрина социализма с национальной китайской спецификой. Идея специфичности социалистической модели получила обоснование еще в трудах Мао Цзэдуна, но маоистская «культурная революция» была разрывом с национальными традициями страны. Конфуцианские и даосские культурные традиции подлежали искоренению, многие памятники разрушались. Сегодня в КНР главный лозунг – не построение коммунистического общества, а «великое возрождение нации Китая». В марте 2013 г. Генеральный секретарь ЦК КПК Си Цзиньпин еще раз обратился к идее «великой китайской мечты» и изложил видение этого, перечислив три главных компонента: сильное и богатое государство (гоцзя фуцян), национальное возрождение (миньцзу чжэнсин), народное счастье (жэньминь синфу). Он объяснил обращение к «китайской мечте» желанием «всколыхнуть дух всей нации», «собрать воедино силы всей страны». Как писал этот руководитель: «Цель нашей предстоящей борьбы такова: к 2020 г. ВВП и среднедушевые доходы городского и сельского населения должны удвоиться на основе показателя 2010 г.; должно быть всесторонне построено средне зажиточное общество. К середине нынешнего века мы должны превратить страну в богатое, могучее, демократическое, цивилизованное, гармоничное социалистическое государство и осуществить китайскую мечту о великом возрождении китайской нации»[61].

Главным в этом было сделать открытую модель экономики в рамках социализма с китайской спецификой. По мере проведения экономической модернизации в Китае утверждались политические и культурные характеристики обновленной национальной идентичности. Эта новизна заключалась в том, что представления об исключительности и превосходстве китайской нации отныне опирались не только на духовную культуру, но и на лидерство в технологиях и экономике в целом. «Великое возрождение китайской нации» предполагало сплочение общества с опорой на развитие «китайского духа» в сочетании с широкой исторической трактовкой «китайского пути». Это предполагало унаследование традиционной культуры, китайской системы ценностных воззрений. Многие китайские эксперты трактуют «мечту» как концентрированное выражение духа китайской культуры и наследия традиционной мысли. Стремление отыскать корни «китайской мечты» в традиции стимулирует попытки рассмотрения и древних китайских мифологем (гармония, забота о народе, моральное совершенствование и т. д.).

Символы китайской нации: Великая Китайская стена и Шанхай

Свои акценты в трактовке культурного наследия и специфики Китая Си Цзиньпин обозначил в четырех тезисах. Во-первых, у каждой страны и у каждой нации разные исторические традиции, культурное наследие, базовая национальная специфика, поэтому путь развития обязательно обладает спецификой. Во-вторых, китайская культура вобрала в себя глубокие духовные поиски китайской нации – это неустанное порождение жизни (шэн шэн бу си) китайской нации, развитие ее широкого добросердечия (фэнхоу цышань). В-третьих, китайская традиционная культура является выдающимся преимуществом китайской нации, самой основательной «мягкой силой». В-четвертых, социализм с китайской спецификой укоренен в плодородной почве китайской культуры, отражает желания китайского народа, соответствует требованиям Китая и эпохи развития и прогресса, обладает глубокими историческими истоками и реальной основой[62]. Таким образом, традиционная китайская культура более не является антитезой современного пути страны – напротив, она выступает источником его исторической легитимности.

Что можно сказать по поводу изложенного материала и мнений ученых коллег? Как понимать и трактовать современный Китай: как нацию-государство или как цивилизацию? Последний, в основе своей натурфилософский, подход т. н. «цивилизационистов», написавших целый том по этому поводу, вдруг обнаруживает диссидентов в их собственных рядах. Один из авторов, призывая «быть проще и точнее», пишет: «Нужно ли нам слово „цивилизация“ для объяснения причин китайского подъема? Не уверены. Как мы попытались показать, подъем этого мега-государства базировался на универсальных и в том числе методических основаниях, хорошо известных всякому человеку, родившемуся в СССР или КНР. Это исторический материализм, дополненный практическим ленинизмом Дэн Сяопина. Разумеется, не помешало и многое действительно полезное, наработанное на Западе и Востоке. Добавим, что измерения „цивилизационного“ в основном производятся различными обществоведами за рубежами Китая. Во многом эти интеллектуальные искания направлены на выявление некой особой идеальной субстанции – „китайского предпринимательского (трудолюбивого) духа“ – наподобие „протестантской этики“»[63].

Заметим, что автора этих срок смущает деление мира на отдельные «цивилизации», занявшее многие умы в XXI веке. Как справедливо пишет А. И. Салицкий, «раньше как-то неплохо обходились „мировой цивилизацией“ и национальными культурами. Как реакция на практические неудачи в модернизации и глобализации отдельных стран „цивилизационный дискурс“ вполне объясним, равно как и желание защититься от культурной и информационной экспансии Запада. Но это – реакция оборонительная, консервативная, что неплохо, но грозящая фундаментализмом и отступлением от научного подхода. Хорошие абстракции и четкие научные определения имеют свойство облегчать существование человечества. Но из этого не следует, что введение категории „цивилизации“ (во множественном числе), ставшее особенно популярной после работы С. Хантингтона, является необходимым для анализа социально-экономического развития и особенно – международных отношений. Работа с „цивилизациями“ в означенной сфере таит не только теоретические опасности, вытекающие из принципа экономии мышления. Есть политическая опасность избыточного применения цивилизационного подхода. Представляя мир в качестве совокупности „цивилизаций“ – китайской, индийской, западноевропейской, американской, российской, – мы рискуем. Можно не заметить в этой совокупности отдельные страны – из-за неопределенности их „цивилизационного“ положения, небольшого размера, смешанности существующих в них культур, этносов и т. п. Во-вторых, вводя в политический оборот термин „цивилизации“, мы, помимо прочего, сами ставим под сомнение основы деятельности ООН, в основных документах которой этого термина, к счастью, пока нет. В какой-то мере С. Хантингтон нас „купил“, заставив копаться в этнокультурном, а также „духовном и возвышенном“».

Я согласен, что без слова «цивилизация» можно прекрасно обойтись при строгом анализе явлений окружающего нас мира. «Не думаю, – пишет А. И. Салицкий, – что дядюшка Сэм Хантингтон специально совершил интеллектуальную диверсию. Но то, что вы, господа российские гуманитарии, were taken in „цивилизационным дискурсом“, не подлежит никакому сомнению»[64]. В противовес отечественным «цивилизационистам», одержимым неотойнбизмом-хантингтонизмом, в Китае не дали себя запутать модной фразеологической шелухой. Китайские мыслители и политики справились с решением этой задачи, маневрируя и используя, в том числе, «цивилизационную» риторику, но предпочитая простые и практичные формулировки задач самоопределения и развития и для корректировки идеи нации. Кстати, и термин джунхуа миндзу был введен недавно.

Нужна ли Китаю «национальная идея»? – спрашивает А. И. Салицкий. Вопрос необыкновенно интересный, ибо «уже, казалось бы, можно повсеместно ставить памятники Дэн Сяопину и возвести китайский здравый эмпиризм в ранг мировой идеологии будущего. Но что это: новый лидер Китая Си Цзиньпин объявляет о китайской мечте. Очередная утопия? Думаем, что все сложнее. Поднебесная, внимательно наблюдая за внешним миром, все более укрепляется в ощущении собственной полноценности и уже готова внести конкретный идейный и, что важно, практический вклад в развитие мировой цивилизации, заплутавшей в последние десятилетия в дебрях неолиберализма, постмодернизма, монетаризма и т. п… Заземленный на практику „коммунистический Китай“ (о чем ныне угождающий Пекину Запад быстренько позабыл) выглядит теперь гораздо менее индоктринированным обществом, чем „свободный Запад“ с его остатками глобальных претензий»[65].

Так что Китай – это nation-state, а китайская нация – самая многочисленная и мощная в современном мире. Этот пример «работы с идеей нации» и нациестроительства заслуживает внимания в работе над идеей России. Здесь особо следует сказать о китайской национальной политике применительно к этническому и религиозному факторам. Как считает А. А. Закурдаев, эта политика «практична и явно демонстрирует высокое место в ряду задач государственной важности». В КНР этнокультурная специфика выступает в качестве особого объекта внимания национальной политики. Помимо поддержки этнических меньшинств внимание уделяется конструированию общенациональной идентичности. Это, в частности, обеспечивается через механизм подготовки управленческих кадров. «Как и раньше, когда представители знатных слоев „варварских“ народов приезжали в столицу Поднебесной получать считавшееся исключительным конфуцианское образование, так и сейчас представители малочисленных народов, населяющие свыше 60 % территории современного Китая, обучаются соответствующим специальностям, чтобы быть сопричастными к управлению многонациональной страной»[66].

Китайское научное сообщество пытается осмысливать варианты концепта о нации и национальном вопросе, используя зарубежный опыт, в том числе и российский[67]. Этнолог Юань Э, обобщившая исследовательские позиции, пишет, что «цель дискуссий заключается в содействии стабильному развитию общества, усилении конструирования национальной идентичности, воплощении практической пользы науки на благо общества. Хотя подходы и варианты решения национального вопроса отличаются, тем не менее они так или иначе направлены на развитие национального сознания китайца, связаны с представлением о государстве и нации как едином целом»[68].

Выдающийся китайский этнолог Фэй Сяотун считал, что, несмотря на очевидную структурную сложность национальной идентичности, ее разные этнические составляющие не обязательно приведут к развитию антагонизмов и конфликтов. «Китайская нация – это одно целое, которое составляют 56 народов. Китайская нация – это высший уровень организации, а каждый из 56 народов – базовый уровень. Идентичность высшего порядка вовсе не заменяет или исключает идентичности базового звена. Идентичности разных уровней могут сосуществовать и без противоборства. Более того, в основе идентичностей разного порядка лежит оригинальная специфика этнического саморазвития, что формирует многоязыковую и поликультурную национальную целостность»[69].

В КНР принято придавать проблеме этнокультурной специфики и проблеме неравномерного социально-экономического развития народов долгосрочный характер, относиться к ним с высоким уровнем толерантности. Известный в китайской теории национального вопроса концепт «Смерть этноса» – «это решение национального вопроса внутри Китая, это трансформация сознания подданного страны, его полноценный переход в надэтническую форму организации материальной и духовной составляющих жизни. Поэтому понятны единство и акцент китайских этнологов и политиков на необходимых процессах слияния и аккультурации как оптимальных для строительства национального государства»[70]. Означает ли концепт «смерти этноса» и «слияния» установку на ассимиляцию неханьских народов Китая? Например, известный историк, автор трудов по истории китайской нации Лю Чжэньюй придавал этническому слиянию первостепенное значение и противопоставлял его ассимиляции как проявлению политики насилия. Он считал, что народы, продолжительное время проживающие на территории одного государства, не могут угнетать друг друга, наоборот, в таких условиях они сближаются, взаимодействуют на культурном и экономическом уровне. Взаимовлияние и взаимопроникновение приводят к постепенному исчезновению этнокультурной специфики, что отражает суть естественного процесса слияния[71].

Другую точку зрения выразил один из основоположников китайского марксизма Цзянь Боцзань, который отстаивал положение, согласно которому в истории Китая имел место процесс ассимиляции. Он был убежден, что такой большой по численности народ, как ханьцы, подобно снежному кому по мере скатывания с горы, будет иметь тенденцию роста, а малочисленный народ обречен на исчезновение. Высокий уровень производительных сил, несомненно, позволит ассимилировать народ с менее развитой экономической культурой. Другими словами, он называл этот процесс оцивилизовыванием. Что касается этнического слияния, то оно возможно в случае, если отсутствует подавление одного народа другим, достигнуто политическое и экономическое равноправие, осуществляется равномерное развитие. Подобную точку зрения поддерживает известный китайский социолог и этнолог, председатель Китайского исследовательского общества теории нации Чжан Лу.

Сказать в итоге, что китайский опыт нациестроительства целиком успешен, было бы преувеличением. После образования КНР в стране был установлен жесткий коммунистический режим, который сопровождался идеологическим прессингом и репрессиями, в том числе против меньшинств и сепаратистских регионов. Особенно это проявилось в отношении двух больших регионов: буддийского Тибета и мусульманского Синьцзяна. В 1950 г. Тибет силовым путем был присоединен к Китайской Народной Республике и получил статус автономного района. Духовный лидер буддистов Далай-лама XIV оставался главой района до 1959 г., когда произошло вооруженное восстание местных жителей, которое было подавлено китайской армией. Китайское правительство начало проводить жесткую политику интеграции тибетцев, закрывать и разрушать религиозные центры, которыми являлись мужские и женские монастыри и храмы. Далай-лама XIV эмигрировал в Индию, где появилось тибетское правительство в изгнании. С тех пор ситуация в Тибете оставалась долгие годы напряженной, а в мире возникло движение солидарности в поддержку самоопределения Тибета и с осуждением действий Китая как культурного геноцида. Власти КНР, в свою очередь, обвинили лидера тибетских буддистов в организации беспорядков. Следует отметить, что Далай-лама выступает не за независимость Тибета, а за широкую автономию в рамках КНР. Его политика «срединного» пути и ненасильственного решения проблемы предполагает нахождение компромиссного варианта решения тибетского вопроса. Похоже, что в последние годы экономические успехи и политика общекитайской интеграции дают свои результаты.

Глава 5
Британскость и английскость в национальном проекте

Причиной выбора Великобритании как еще одного сравнительного примера стали следующие соображения автора. Первое – это наличие явных параллелей между двумя нашими странами по части вариантов национализма и идеи нации. Важное обстоятельство заключается в имперском прошлом двух стран – Великобритании и России, переживших в ХХ веке распад и глубокие трансформации с образованием диаспоральных сообществ и миграционных движений. Второе соображение – это выполненные в последние годы российскими учеными исследования на эту тему, которые были опубликованы в том числе и в коллективных трудах под моей редакцией[72]. Было бы грех не использовать материал и аргументы научных соратников, хотя это не означает единомыслие в оценках.

Соединенное Королевство Англии, Шотландии и Северной Ирландии (Великобритания) – одно из старейших государств мира и крупнейшая европейская нация-государство с очень сложным составом населения и своеобразным государственно-политическим устройством. Еще более сложными представляются процессы в этнокультурной сфере, идентификационные характеристики жителей этой страны. Эти стороны общественной жизни настолько динамичны, что порою даже трудно проследить за их динамикой. Естественно, многое зависит от элитных предписаний, предпочтений и действий элит, геополитического контекста. Но в рассматриваемом случае есть многое и от исторической предопределенности, традиций и ценностей, в которых отражается многовековой опыт этой некогда «великой морской державы», крупнейшей в мире колониальной империи, стране – первичном носителе языка, на котором говорит больше всего в мире людей. Даже после выхода страны из Европейского Союза парламент и бюрократия ЕС продолжают говорить на английском языке. Оказали на ситуацию в постимперской Великобритании конца XX в. и начала XXI в. миграционные процессы и политика мультикультурализма, которым в ответ обозначился консервативный поворот в пользу культур большинства и т. н. традиционных ценностей и образа жизни.

В центре всего этого оказались дебаты о национальной идентичности, поиски нового образа гражданской нации и отношения бывшей «титульной нации» англичан и других локальных наций страны к общебританскому национальному проекту. Вот как характеризует эту историческую ситуацию М. А. Липкин: «Начиная с 1990 г. во многих культурных исследованиях на Британских островах произошел всплеск интереса к изучению британской культуры с акцентом на изучение исторической эволюции термина британский (British) и его идеологический подтекст. В общественно-политической лексике страны вместо термина инглишнес (Englishness) в последнее время все чаще вводится понятие бритишнес (Britishness)… Очевидно, что в условиях роста сепаратистских тенденций не только в Северной Ирландии, но также в Шотландии и Уэльсе употребление понятия Англия и англичане стало сужать географические рамки страны до нескольких десятков графств в центральной и юго-восточной части острова Великобритания. Между тем, подобно возрождению термина россияне в современной России (граждане многонациональной страны, не обязательно русские), употребление терминов Британия и британцы (по крайней мере в политической риторике) означало обращение к Соединенному Королевству Великобритании и Северной Ирландии в целом и ко всем его гражданам, независимо от их этнической принадлежности… На официальном уровне в последнее десятилетие слова Англия, английский заменяются на Британия и британский, а употребление старых терминов считается дурным тоном»[73]. Эти слова историка относятся к 2007 г., но последние полтора десятка лет добавили драматизма и усложнили ситуацию.

Британскость против английскости?

Сначала рассмотрим, как обстоит дело в Великобритании, где британская нация или британцы, казалось бы, являются доминирующими концептами гражданской нации. Известно, что страна делится на ряд регионов с собственной давней историей и явными культурными различиями. За последние десятилетия в стране очень выросло население иммигрантского происхождения, т. е. это – британцы или их родители, которые родились за пределами Великобритании. Как и во многих государствах мира, включая Россию, регионально-этническая идентичность здесь конкурирует со страновой, общегражданской идентичностью. Причем не только среди исторических меньшинств и групп иммигрантского происхождения, но и среди «ядерного» большинства, т. е. среди собственно англичан. Английскость издавна, а в последние годы особенно, больше всего конкурирует с британскостью, ибо культурно-историческая дистанция здесь незначительна, и оба понятия воспринимаются и используются как синонимы.

Здесь такая же ситуация множественной и не взаимоисключающей идентичности, которая характерна прежде всего для регионов Шотландии, Северной Ирландии и Уэльса. Так, например, Шотландская социологическая служба в 1979 г. установила, что 95 % жителей Шотландии считают себя «шотландцами» в разной степени значимости этой идентификации (первичная, вторичная или второстепенная по сравнению с другими) и 80 % считают себя также «британцами» в разной степени. Если же вопрос ставится как единичный выбор между шотладскостью и британскостью, то 57 % идентифицировали себя как шотландцы и 39 % – как британцы. С тех пор британскость среди жителей этой части страны пошла на убыль: в 2000 г. при единичном варианте выбора уже 80 % назвали себя «только шотландцами» и 13 % – «только британцами», но все равно 60 % продолжали считать себя также и британцами в разных сочетаниях с другими идентичностями. Но спустя полтора десятилетия опрос 2014 г. показал, что при единичном выборе уже 31–36 % показали себя «прежде всего британцами» и 58–62 % – «прежде всего шотландцами»[74].

Причиной снижения уровня британской идентичности в Шотландии в 1980–1990-е гг. было правление консерваторов во главе с М. Тэтчер и Д. Мэйджором, которые проводили непопулярную политику в отношении преимущественно лейбористской Шотландии. Но после учреждения собственного Шотландского парламента в 1999 г. и уже на референдуме 2014 года по поводу независимости Шотландии общебританская лояльность все же не позволила осуществить сецессию. Брекзит снова поменял ситуацию в пользу отделения, и перспектива сецессии выглядит на сей раз вполне реальной. В таком случае концепт шотландской нации, который существует издавна преимущественно как культурное понятие, может обрести гражданско-политический смысл, ибо возникнет новое суверенное государство-нация. Ничего невероятного в данном исходе судьбы нынешней британской нации и опыта нациестроительства из отколовшейся от нее части нет. Это очень распространенный случай в истории наций и государств, который неправильно трактовать как якобы отсутствие существования британской нации как народа и самосознания. Также ошибочно трактовать распад СССР как подтверждение якобы фейкового существования советского народа и советского самосознания.

Большой интерес в сравнении с российским опытом представляет собой ситуация с сердцевинной культурой (core culture) Великобритании – а именно феномен английскости, т. е. англичане как общность и как форма самосознания. При вопросе сделать единственный выбор в наборе идентичностей 43 % жителей Англии назвали себя британцами по сравнению с 65 % в 1992 году. Этот спад был вызван разными обстоятельствами, среди которых реакция на сепаратизмы регионов Шотландии, Северной Ирландии и Уэльса, а также недовольство растущими численностью и влиянием британцев иммигрантского происхождения, размывающими культуру и традиции «старой, доброй Англии».

Самая большая оппозиция ЕС и евроскептицизм характерны именно для Англии и Уэльса, что и подтвердил референдум. Позицию за выход из ЕС поддерживали прежде всего те, кто считал себя в большей степени англичанином, чем британцем. Эта бифуркация в национальном самосознании назад от британскости к английскому национализму происходила довольно быстро среди части населения страны. Еще в первой половине 2000-х гг. те, кто определял себя как англичане, были не большими евроскептиками, чем остальные. Их больше волновало положение «коренного населения» внутри страны. Явный рост английского национализма в британской политике произошел с середины 2000-х гг., особенно после публичного высказывания премьер-министра Д. Кэмерона, что «должны быть услышаны миллионы английских голосов…». В ходе референдума и в процессе выхода из ЕС главным лозунгом правящих кругов уже был лозунг «вернуть страну», обращенный прежде всего к английскому избирателю. Тогдашний лидер Партии независимости Соединенного Королевства Найджел Фарадж (с 2019 г. он возглавляет Партию Брекзита) вообще выступал за возрождение Англии на основе фабрично-заводской промышленности, без этнокультурного разнообразия.

Английский национализм стал реакцией на деиндустриализацию страны, на наступление современных транснациональных технологических связей и коммуникаций, размывающих старый уклад жизни и классический английский патриотизм, замешанный еще на имперском величии, святости короны и Великой хартии вольностей. К этому добавились недовольство жителей бедных районов Англии, культурные озабоченности перед воздействием иммиграции и последователей исламской веры и традиции. Таким образом в Великобритании обозначился конфликт между поборниками гражданской, неэтнической британской идентичности, которую политики типа Г. Брауна представляли как антидот шотландскому национализму и радикальному исламу, и политиками, которые выступали против либеральной глобализации, за укрепление английской идентичности с ее корнями в народной культуре и локальных сообществах.

Этот тип конфликтности в сфере идей и политики идентичности обозначился и в других странах Европы с неясным исходом, ибо мультикультурализм и последствия иммиграции во многом уже неустранимы. Но на данном этапе мы имеем пример того, как не рациональные расчет, а эмоциональная составляющая политики и общественных настроений в пользу национальной идентичности в ее классическом страновом и культурном смыслах взяла верх, по крайней мере, в Великобритании. Другими факторами объяснить явление Брекзита и проигрыш глобалистского проекта британскости в пользу английскости довольно сложно. Это еще одно подтверждение, что национализм не сходит с арены и он противостоит глобализму, разрушающему суверенность национальных государств.

Тауэрский мост в Лондоне (фото Д. Н. Караваевой)

Однако подъем английскости выявляет ее неоднородное и сложное содержание. Среди вариантов английского национализма есть поборники как многокультурности, так и т. н. младоанглийскости, но, пожалуй, самым перспективным и единственно реализуемым вариантом утверждения Англии и английскости при сохранении целостности государства является вариант отстаивания и укрепления этого доминирующего компонента государственности и культуры в составе культурно-сложной гражданской нации британцев. Другого варианта без распада страны не существует. Как, кстати, его и не существует и для России, о чем и пойдет речь в последующих главах книги.

Британский народ как нация

Нет сомнений, что британскость как форма идентичности как бы заново появилась в самом конце ХХ века, но специалисты по этой проблеме, включая таких известных авторов, как Линда Коллей и Кришан Кумар, проследили корни британского самосознания с XVIII в. и даже раньше[75]. С момента возникновения государства «Королевство Великобритании» в 1707 г. начинается вполне определенное формирование страновой британской идентичности, которая изначально носила сложный характер, включая в себя шотландскую, английскую и уэльскую идентичности. С эпохи Наполеоновских войн и с ростом морского могущества империи понятие британскости обретает более значимый характер, тесно связанный с англиканской церковью и политической традицией парламентской монархии, несмотря на культурные различия между жителями разных частей одной страны. Именно Британская империя породила и сделала сердцевиной идею британскости, которую принимали как англичане, так и шотландцы, участвовавшие в имперской экспансии и пользовавшиеся дивидендами колониальной державы. Для англичан британскость представлялась всего лишь синонимом английскости, ибо английская политическая история, право, язык и культура лежали в основе имперского контекста. Британскость принималась охотно и уэльсцами, которые считали себя потомками древних бритов.

С эпохи королевы Виктории протестантизм уступил место имперскости как ключевому компоненту британской национальной идентичности. Британская корона с ее ритуалами и символами вошла в репертуар национальной идентичности, проповедуя могущество нации, уникальность ее достижений и культуры. Национальной традицией стали празднования Дня Империи, юбилеев королевы Виктории, а также всего, что было связано в Британским парламентом – старейшим в мире представительным учреждением. Децентралистские тенденции существовали всегда со стороны основных четырех частей Соединенного Королевства, но только с 1970-х гг. начинается процесс деволюции – создания отдельных правительств для Северной Ирландии, Шотландии и Уэльса. Затем последовали открытые конфликты с подпольем и террористическими актами в Ольстере, референдумы в Шотландии, национализм в Уэльсе и многое другое, что поколебало британскость и вынудило искать для нее новые обоснования и новое наполнение.

Сегодняшние британцы, или «народ Британии», – это полиэтничное, многоконфессиональное и многоязычное общество с региональными различиями и идентичностями. Состав этого общества сильно изменился после распада Британской империи и иммиграции в страну миллионов бывших подданных и их потомков, которые составляют значительную часть нынешних 66 миллионов жителей страны. Причудливость современных идентификационных диспозиций в стране отражается в том, что в собственно Англии автохтонные «белые» жители воспринимают себя прежде всего как англичане и уже потом как британцы, а большинство людей из этнических меньшинств воспринимают себя как британцев и никак как англичан, ибо последнее ассоциируется с «белыми». Наоборот, в Шотландии и Уэльсе как «белые» британцы, так и этнические меньшинства больше ассоциируют себя с Шотландией и Уэльсом соответственно, чем с Британией. В Шотландии и Уэльсе британскость зачастую воспринимается как форма культурного империализма, которую правящие элиты Англии навязывают населению страны.

Отметим, что в Великобритании иное понимание и отношение к этничности и к использованию категории «нация» и «национальное». Здесь встречается понятие «этническая группа», но это главным образом применительно к меньшинствам иностранного происхождения. Как и в России, этничность и национальность зачастую используются синонимично, но вмещают в себя страновую принадлежность и расовые характеристики. К тому же переписями населения фиксируется смешанная этническая (национальная) принадлежность. Что касается понятия «нация», то оно используется применительно к совокупности граждан Великобритании как британская нация (британский народ), но также используются такие самообозначения, как английская и шотландская нации.

Самый фундаментальный вопрос для страны – это соотношение британскости и английскости (Britishness versus Englishness), точно так же как это имеет место в России между российским и русским. При этом под британцами понимаются граждане Соединенного Королевства Англии, Шотландии и Северной Ирландии, а под британскостью – чувства принадлежности к общему государству, к его доминирующей культуре и историко-культурному наследию, общим ценностям и символам. Что касается англичан и английскости, то речь идет в большей мере об этнокультурной идентичности англичан и в их среде о локальных группах, но также и об английской сердцевинной (референтной) культуре в рамках общебританской культуры.

Проблема «английскость versus британскость» сложна и динамична. Как много среди британцев считают себя также англичанами или как много англичан считают себя также британцами? Эти две категории издавна и часто используются взаимозаменяемым образом. Точно так же, как русский и россиянин зачастую неразличимые понятия, особенно для внешнего мира. Один из исследователей английской идентичности К. Кумар приводит распространенный пример языкового выражения «Англичанин/английский, я имею в виду британец/британский». Эта оговорка делается обычно только самими англичанами. В период моей работы в Международном институте мира в Осло (PRIO) в середине 1990-х гг. я однажды спросил его директора Дэна Смита: «К какой нации он сам себя относит?» «К английской», – сказал он. «Может быть к британской?» – сказал я. «Да, конечно, к британской нации», – был его уточняющий ответ. В этой словесной неопределенности на самом деле косвенно отражается доминирующая позиция Англии и англичан в стране, и это также говорит о трудностях для английской идентичности смешивать или расширять ее до британскости. Англичане как бы отделяют себя от остальных жителей Британских островов. Опять же сходная ситуация с русскими в России в их неудобстве считать себя также и россиянами. «Мы – русские, а остальные – это россияне», – заявлял В. В. Жириновский.

Как считает Д. Н. Караваева, «соотношение английскости и британскости целесообразно рассматривать как форму оппозиции и взаимодействия „Britishness versus Englishness“ (как имперскость versus самобытность, мультикультурализм versus культурное единство, магистральность versus локальность), наиболее точно отражающую содержание неотделимых друг от друга британской и английской идентичности. „Englishness“ в исследуемый период условно означает совокупность английских культурно-исторических ценностей и ориентаций, „Britishness“ – концепт зонтичной гражданской (имперской и постимперской) британской идентичности (подобно понятию „россияне“ в постсоветской России (граждане многоэтничной страны, не только русские)». Британскость обладает особой культурной сложностью, вмещает в себя расовые, религиозные и культурные различия, но она «по-прежнему основана на установках англичан, и сердцем Великобритании остается Англия»[76].

Отметим, что при проведении переписей населения Великобритании сравнительно недавно стали выяснять этничность/национальность постоянных жителей страны. Но делается это через закрытый список предполагаемых ответов, когда переписываемый должен отметить себя в перечне обобщенных расово-этнических конструкций. Например, самая многочисленная подгруппа «британцы» в группе «белые» включает в себя следующий обобщенный перечень: «English, Welsh, Scottish, Northern Irish or British». В принципе это расовая трактовка этничности, при которой этнические группы вообще невозможно выделить, а только разные варианты самосознания по предлагаемой шкале. С 2001 г. британская перепись регистрирует также религиозную принадлежность верующих жителей страны, поскольку англиканская церковь уже не является единственной и даже перестала быть официальной религией государства. С ростом иммигрантских сообществ в стране увеличивается количество мусульман: за период с 2001 по 2011 г. с 1,5 млн чел. до 2,7 млн человек (4,8 % населения). За последние 10 лет численность мусульман и их доля в составе населения страны выросли еще больше. Подавляющее большинство новожителей выбирают территорию Англии и Уэльса, прежде всего Лондон и другие города Юго-Востока страны. В 2001 г. численность меньшинств в Англии и Уэльсе по сравнению с 1991 г. увеличилась до 8 млн чел. (14 %) по сравнению с прежними 3 млн чел. (7 %). Самой быстро растущей категорией являются выходцы из африканского региона (990 тыс. чел.). Прирост индийцев в 2011 г. по сравнению с 2001 г. составил 34 %, и эта группа самая большая среди меньшинств Англии и Уэльса – 1 млн 400 тыс. человек[77].

Столичный мегаполис существенно отличается от остальной Англии. Сегодня это конгломерат людей самого разного происхождения, расы, этничности и религиозной принадлежности. Здесь особо чувствуется растущее влияние представителей этнических меньшинств, которые занимают руководящие должности вплоть до мэра Лондона. Иммигранты второго или третьего поколений отличаются социальной мобильностью и высоким уровнем образования, который выше среднего по стране. Лондон как место притяжения представителей молодого поколения и иммигрантов имеет уровень рождаемости, который в два раза превосходит средний по стране. Большинство населения столицы идентифицируют себя как «белые британцы» или же как «британцы азиатского и африканского происхождения». Представители этнических меньшинств отличаются достаточным уровнем социальной включенности, но в британском обществе достаточно проявлений дискриминации в отношении «небелого» населения страны.

Биг-Бен и лондонское метро (фото Д. Н. Караваевой)

Изменения в составе британского населения становятся причиной перемен в содержании британской идентичности. В опросный лист переписи 2011 г. впервые был введен пункт о «национальной идентичности», и в ответе на него разрешалось сделать выбор в пользу смешанной идентичности. Авторы пошли на это, принимая во внимание то обстоятельство, что в современной Великобритании респондент часто не может однозначно себя идентифицировать. Отметим, что под «национальной идентичностью» понимается не британская – гражданская идентичность, а принадлежность к одной из «внутренних наций»: Шотландии, Северной Ирландии, Англии или Уэльсу[78].

У британских граждан в зависимости от их этнического происхождения формируются разные идентичности. Основная разделительная линия проходит между «белым большинством» и «небелым меньшинством». Внутри указанных групп распространены разные варианты сложных идентификаций. Так, количество белых жителей Англии и Уэльса, которые назвали себя «только британцами», составило 14 %. В то же время этот показатель среди представителей этнических меньшинств приблизительно в три раза больше. Но в целом количество граждан, которые выбрали британскость как свою единственную идентичность или в комбинации с другими (шотландская, уэльская, английская или североирландская), достигло 29,1 % (16,3 млн чел.). А 60 % белых респондентов Англии и Уэльса предпочитают называть себя «только англичанами».

Более этнически гомогенной и мобилизованной выглядит ситуация в Шотландии: в 2011 г. только 4 % отнесли себя к тому или иному меньшинству, а 62 % жителей Шотландии выбрали для себя шотландскую идентичность как единственно возможную, и только 8 % назвали себя британцами без всяких оговорок. Причем это представители более старших возрастов. Как показал референдум 2014 г. в Шотландии, современная британская молодежь, среди которой есть иммигранты второго и третьего поколений, готова поставить под угрозу территориальную целостность и перспективы британской идентичности ради региональной самостоятельности. В Шотландии явно идет процесс этнонациональной консолидации на основе концепта «белой» шотландской нации. В его основе как глубокие исторические обоснования, так и культурная отличительность. Не последнюю роль играют экономические соображения и опасения остаться без общеевропейских регуляторов «лицом к лицу» с английским большинством и растущим «цветным» меньшинством после выхода страны из ЕС. Сколько ныне остается людей с британской идентичностью в этой части Соединенного Королевства, сказать сложно. И все же нельзя сбрасывать со счетов общеимперский контекст и теснейшие взаимосвязи двух частей единого государства на протяжении более трех столетий. Наконец, Вестминстер и британская корона имеют и свои рычаги воздействия, в том числе по определению времени и формата возможного референдума о независимости Шотландии.

Британская идентичность не теряет своей актуальности в Англии и Уэльсе. Здесь не только старшее поколение, но и люди трудоспособного возраста, а также молодежь выбирают именно ее при ответе на вопрос о национальности. Пожалуй, только для Уэльса характерна тенденция, при которой нынешние подростки и молодежь реже, чем их родители, называют себя британцами. В этом может сказываться введение курса валлийского языка в школьные программы, а также движения английских футбольных фанатов. И все же в Англии британскость выражена сильнее прежде всего по причине демографической ситуации. Здесь сосредоточена большая доля граждан иммигрантского происхождения. Именно они преимущественно отождествляют себя с британской идентичностью.

Концепция британскости переживает то подъем, то падение интереса к ней со стороны политиков и рядовых граждан. В январе 2006 г. Г. Браун, который тогда занимал должность министра финансов Великобритании, выступил с докладом на конференции Фабианского общества под названием «Кем мы хотим быть? Будущее британскости». Стержнем концепции Брауна была опора на идентичность на основе общих ценностей, уходящих глубоко в историю страны. Браун также предложил новые элементы для актуализации британскости. В частности, это введение тематических государственных праздников для укрепления связей поколений и национального единства. Под общими ценностями понимались ответственность и свобода как приверженность гражданскому обществу и социальной справедливости[79]. В свое время еще правительство Т. Блэра объявило курс на создание «единой нации», в которой любой цвет кожи заслуживает уважения, а расизм – неприемлем. Большое внимание было уделено гражданству как инструменту обеспечения равенства и выработке дополнений к процедуре получения гражданства. Ставший премьер-министром Г. Браун, шотландец по происхождению, возродил идею британскости. Как он считал, что «лучше справиться с глобальными переменами удастся тем странам… чьи народы сумеют объединиться и сформировать… единый и общий взгляд на цель, ради которой они готовы приносить жертвы, и на главные составляющие национального успеха»[80].

За последние двадцать лет существенно выросло количество британцев, которые отождествляют себя со «смешанной категорией». Например, за период с 2001 по 2011 г. эта группа в Англии и Уэльсе увеличилась с 672 тыс. человек до 1 млн 224 тысяч. Как правило, этот выбор делают родившиеся в семье, где один из родителей принадлежит к этническому меньшинству. Именно представители этой группы чаще называют себя британцами. Высказывается точка зрения, что «этническое меньшинство не теряет своей культурной идентичности, а в психологически комфортных условиях, предложенных большинством, его члены предпочитают называть себя британцами. По сути, такой подход оправдывает британский мультикультурализм, поскольку способствует укреплению чувств национального единства у граждан с недавним иммигрантским прошлым»[81].

В свою очередь противники мультикультурализма высказывают недовольство тем, что в результате роста групп «цветных» меньшинств в Лондоне происходит отток «белых» британцев из столицы. Уже сотни тысяч англичан переехали из мегаполиса в более однородные по этническому составу места. Обсуждается также падение уровня жизни «коренного населения», особенно англичан. Если еще в недавнем прошлом англичане находились в более привилегированных условиях по уровням образования и заработной платы, то сейчас малоимущие англичане не всегда могут рассчитывать на поддержку социальных служб, подобную той, которая оказывается иммигрантам.

Варианты английского национализма

Процесс деволюции не затронул собственно Англию, и эта часть островного государства формально не имеет своего правительства по сравнению с Шотландией, Северной Ирландией и Уэльсом. Среди англичан на фоне требований собственных парламентов и других автономных преференций возникают настроения, которые во многом напоминают настроения этнических русских в СССР, а сейчас и в России: «у всех есть своя государственность, а у нас ее нет». Обострение чувства английскости вызвали также последствия масштабной иммиграции после распада Британской империи. Укореняющиеся на территории Англии иммигранты развивали в себе исключительно британскую идентичность по сравнению с основным населением, для которого была больше характерна двойная или смешанная форма идентификации, а для большинства, как и в старые добрые времена, английскость и британскость были просто синонимами.

В 2004 г. Департаментом национальной статистики было выполнено обследование по оценке этнических идентичностей среди британцев, восприятию ими национальной идентичности. Было выявлено, что если среди белого населения Англии 58 % указали свою национальную принадлежность как «англичанин», то подавляющее большинство небелого населения назвали себя «британцами». Перепись населения 2011 г. в Англии и Уэльсе показала, что 37,6 млн (из 56 млн) идентифицировали себя с английской идентичностью как единственной или в сочетании с другими идентичностями, составив тем самым 57,7 % и 67,1 % соответственно от всего населения Англии и Уэльса. Социологические опросы показывают рост числа людей в Англии, указывающих свою английскую национальную идентичность и сокращение тех, кто считает себя британцами. Последние представлены главным образом небелыми и этническими меньшинствами. Однако и среди этой части жителей Англии есть кто выступает за создание отдельного парламента Англии. Среди этой части жителей формируется английская идентичность, но уже в гражданском и полиэтничном ее понимании.

Обозреватели отмечают, что на тех же футбольных матчах все чаще болельщики демонстрируют английский флаг, а не британский Юнион Джек. Подъем английского самосознания связан с процессом деволюции, т. е. с передачей части власти и привилегий властям Шотландии и Уэльса, где стали действовать собственные законодательные органы (шотландский парламент и национальная ассамблея Уэльса). Таким образом Британский парламент фактически стал издавать законы, действующие только на территории Англии, а представительство в нем было от всего Соединенного Королевства. Английские националисты (при поддержке националистов в Шотландии и Уэльсе) стали выступать за создание парламента Англии. В 2000-х гг. от 30 до 60 % опрашиваемых в Англии выступали за создание отдельного парламента, а еще больше – за то, чтобы в Вестминстере за касающиеся Англии законы голосовали только депутаты от самой Англии.

Специалисты считают, что английский национализм имел место и до 1990-х гг., но он обычно не был направлен против политического единства трех частей страны и многие из его последователей обладали двойной, можно сказать, англо-британской идентичностью[82]. В целом, большинство англичан устраивает нынешний порядок, и националисты не получают такой поддержки, как в других частях страны. Английский национализм имеет главным образом культурное содержание, но он в свою очередь имеет и регионально-исторические различия, своего рода модели идентичности, одна из которых отсылает к образу «классической Англии». Как пишет Д. Н. Караваева, это «концепция локальной и гибридной идентичности, ориентированная на прошлое и отсылающая к прошлому. В качестве ориентира – Англия до Британии или вне Британии (древняя и средневековая Англия, Англия раннего нового и новейшего времени) с чертами, которые расцениваются в качестве „истинно английских“ (символически, чувственно, логически). Поклонники этой концепции обращаются к понятию „настоящей Англии“ – как некой исконной, самостоятельной внебританской политической и культурной субстанции; в основе этой идентичности лежат „ценности, проверенные временем“. Основными символическими категориями являются концепты „старой Англии“ (old England, early England) и „Англии, страны зеленой и приятной“ (England is the green and pleasant land). Это „земля обетованная“, воспетая писателями и поэтами. Земля, по вине империи, евроинтеграции, мультикультурализма исчезающая – в географическом, эмоциональном, чувственном смысле»[83].

Только в самые последние годы английский национализм обрел более резкие формы, включая расистские и ксенофобские проявления. Он всячески поощрял процесс Брекзита после референдума о выходе из ЕС. Его основной опорой были и остаются английский рабочий класс промышленных районов и обустроенный вековым укладом житель глубинки. Как отмечает Д. Н. Караваева, английский национализм имеет свои отличия: у него нет программы или политической партии, нет публичных лидеров-интеллектуалов, нет и каких-либо социальных институтов и общественных структур. Это своего рода скрытые, не манифестируемые настроения. Неслучайно можно слышать жалобы: «теперь даже непозволительно и называться англичанином». Эти настроения распространены среди той трети населения Англии, которая считает себя «я больше англичанин, чем британец». При этом большинство относят себя к категории «я в равной мере британец и англичанин».

Английский национализм носит зачастую ностальгический характер. Причем не столько по империи, сколько по временам, когда англичане были в центре национальной жизни страны. Сейчас власть у тех, кто окончил университет, кто в корпоративном бизнесе, в медиа и в академии. Влиятельные позиции в стране у того меньшинства, кто считает «я – британец, а не англичанин», а не у того, кто считает «я – англичанин, а не британец». Таким образом, конфликт имеет место между истеблишментом (великобританские юнионисты типа Бориса Джонсона) и интересами собственно Англии, жители которой желают иметь больше власти и представительства, а также равенства по части разных квот, социальных служб, налоговых и социальных преференций. Недовольство вызывает наплыв иммигрантов, размывающих основанную на местных традициях английскость. Отсюда рождаются расистские установки: за последние годы число считающих, что англичанином может быть только белый, выросло до 10 % населения Англии.

Большинство аналитиков обеспокоены, что английский национализм может трансформироваться в движение за самостоятельность маленькой нации («малой Англии») в пределах многонационального государства, что приведет к формированию еще одного политически оформленного региона. Предпочтительнее выглядит форма английскости, которая соотносится с гражданской концепцией британскости без отказа от создания отдельного парламента. Тем самым будет правомерно по отношению к каждому британскому региону – Шотландия, Уэльс, Северная Ирландия и Англия – употреблять термин «нация» на основании наличия там исторически сложившихся общностей, единой территории, языка и политических институтов. Как пишет Д. Н. Караваева, «„все это не означает, что дискуссии о британскости не имеют смысла“, ибо отмежевание от Британии проблематично для большей части белых англичан, для которых Англия и Британия привычно являются одним и тем же. Это также представляет проблему для британцев африканского и азиатского происхождения, которые стали ассоциировать себя с Британией полноценно как раз в то время, когда валлийцы и шотландцы перестали это делать, и теперь им будет сложно перестать себя считать британцами и идентифицировать себя только с Англией – регионом, в котором они проживают. Также на территории Англии живет большое количество потомков смешанных браков ирландцев, шотландцев, англичан, которым также трудно себя ощущать кем-либо, кроме британцев. Отмежевание от британскости невозможно и для ирландских юнионистов, даже если они себя ассоциируют с той Британией, которой больше нет»[84]. К этому же выводу пришли участники проекта Британского совета в 2006–2007 гг., посвященного исследованию того, как понимается концепт британскости населением: «Страна, однажды создавшая империю, сегодня отчаянно пытается найти себе роль в новом и одновременно старом глобальном порядке… Нечто, называемое Britishness, – возможный ответ на многие из проблем»[85].

Весь этот дискурс носит ностальгический характер, ибо «истинная английскость» почила в имперских временах. «Казалось бы, империя сошла со сцены, однако она оказалась одной из важнейших инстанций, через призму которой ныне оцениваются проекты идентичности, особенно английские – ведущей нации, по-прежнему исповедующей, по мнению сообщества, „имперский“, „миссионерский“ (imperial, missionary) национализм. Дискурс строится на попытках проследить историю формирования английскости». Именно по причине глубокой привязки к бывшему величию Британской империи английский национализм не может сегодня воплотиться в реальные политические проекты. Но как считает один из британских авторов, нет никакой потребности и интереса в создании отдельного английского государства, когда англичане и без того являются основой Британской империи и Соединенного Королевства, а сама Великобритания выступает защитником интересов и свобод Англии[86]. Отсюда вполне объяснимо, почему большинство англичан поддерживают англо-британскую конструкцию идентичности: развитие британской культуры никогда не ущемляло интересов Англии, а правительство страны всегда учитывало интересы Англии. Таким образом, очень многие англичане, как и русские в России, считают себя и воспринимаются другими как «имперская» нация (в России ныне в отношении русских используется также термин «государствообразующая» нация).

Естественно, что все другие культуры, особенно иммигрантского происхождения, должны как бы соотноситься с сердцевинной культурой, а именно – английской. Но при всем при этом ни имперский вариант англо-британскости, ни вариант «малой Англии» не имеют шансов стать доминирующим политическим проектом современного нациестроительства. Именно космополитичная идентичность – наиболее комфортная идентичность для сегодняшнего многоликого сообщества Англии. Англичане никогда более не будут традиционалистами и закрытыми островитянами, классическая Англия уже не существует, а существует многообразная и полиэтничная Англия[87]. Однако Д. Н. Караваева считает, что «концепция космополитичной Англии является в той же мере утопией, как и все остальные, в первую очередь из-за того, что она может аккумулировать больше различий, чем способна усвоить, и больше сообществ, чем умений жить вместе. Наряду с открытостью по отношению к другим данная концепция невнимательна к собственно английскому населению и его культурным ценностям и традициям (поэтому существуют обширные группы „этнических“ англичан, выступающих против такого рода культурной „косилки“)»[88]. При таком расхождении мнений по поводу случая Великобритании мне только остается занять позицию наблюдателя в этом причудливом соперничестве разных вариантов идеи нации и ее составляющих.

Часть II
Исторический контекст России

Глава 6
Российская специфика: и русский, и российский

Российская Федерация в своем административном устройстве имеет в статусе субъектов федерации 22 республики, четыре автономных округа и автономную область. Следуя советской понятийной инерции, в обыденном и даже в научном языке республики и округа часто называют национальными, хотя правовая норма не содержит такого определения. С некоторыми условностями эти образования можно назвать этнотерриториальными автономиями, но обе части этого определения нуждаются в уточнениях. Действительно, данные территориально-административные образования исторически возникли на основе преимущественного расселения большинства представителей той или иной российской национальности или такая национальность была сконструирована из разнородной племенной массы в рамках советского «национально-государственного строительства»[89]. Это была своего рода форма внутреннего «национального самоопределения», которую зафиксировали и советские конституции. Такое понимание вошло в жизнь и составляет часть символического, политического капитала определенной этнической общности наряду с очерченной административными границами территорией и ее ресурсами.

В Российской Федерации всероссийской переписью населения 2010 года зафиксировано 193 этнические общности, называемыми «народами» или «нациями», что отражает и начальная строка Конституции: «Мы – многонациональный народ Российской Федерации…»

В разных странах эта начальная строка формулируется по-разному[90].

Конституция Королевства Испания: «Испанская нация, желая установить справедливость, свободу и безопасность, а также обеспечить благополучие всех, кто ее составляет, используя свое суверенное право, заявляет о своем стремлении…» Далее ст. 2 гласит: «Конституция основана на нерушимом единстве испанской Нации, общем и неделимом Отечестве всех испанцев; она признает и гарантирует право на автономию для национальностей и регионов, ее составляющих, и солидарность между ними». Статья 3 устанавливает, что «Из языков Испании кастильский является официальным государственным языком. Все испанцы обязаны его знать и имеют право пользоваться им».

В Преамбуле Конституции Индии записано: «Мы, народ Индии, торжественно решив учредить Индию как (Суверенную Социалистическую Светскую Демократическую Республику) и обеспечить всем ее гражданам: Справедливость, социальную, экономическую и политическую; Свободу мысли, выражения мнений, убеждений, вероисповедания, культов; Равенство положения и возможностей, а также содействовать распространению среди всех них Братства, обеспечивающего достоинство личности и единство и целостность Нации, на нашем учредительном собрании сегодня, двадцать шестого дня ноября месяца 1949 года, настоящим принимаем, устанавливаем и даем сами себе настоящую Конституцию».

Введение Конституции КНР идеологически созвучно российской Конституции и, в частности, гласит: «Китайская Народная Республика – единое многонациональное государство, созданное общими усилиями народов различных национальностей всей страны. Уже установились и будут укрепляться впредь социалистические национальные отношения равенства, сплоченности и взаимопомощи. В борьбе за сохранение национальной сплоченности следует выступать как против национализма великой нации, прежде всего великоханьского шовинизма, так и против местного национализма. Государство прилагает все усилия к тому, чтобы способствовать общему процветанию всех национальностей страны».

При всех различиях формулировок Россия во многом похожа на другие крупные страны мира по своему устройству, но заметно отличается по тому, какой смысл придается культурному разнообразию, какая политика выстраивается в этой сфере, как воспринимается сама страна как идея-образ. Здесь важную роль играет исторический аспект, ибо от самых истоков своей государственности Россия представляет собой полиэтничное и поликонфессиональное общество[91]. Основное ее население составляют представители т. н. коренных национальностей, по происхождению, исторически или в результате давней адаптации связанных с Россией как своей единственной или основной Родиной. Это не только многомиллионный русский народ, составляющий 80 % всего населения, но и более ста больших и малых этнических общностей, которые принято называть «народами России», нациями, национальностями. При этом численность не имеет особого значения. Значение имеет автохтонность и самосознание себя как целостности в среде многонационального российского народа. Разные официальные источники, политики и эксперты цитируют расхожую фразу об уникальной «многонациональности» России, якобы радикально отличающей ее от других стран мира, по крайней мере, от остальных стран Европы. Однако анализ т. н. списка «народов России» мало кто делает и чаще всего в него даже и не заглядывает. Попробуем сделать этот анализ на предмет его «подлинности», возможного упорядочивания и устранения некоторых несуразностей.

Как известно, одна из последних поправок в тексте Конституции гласит, что государственным языком в России является «русский язык как язык государствообразующего народа». Что стоит за этой фразой, которая воодушевила многих в стране, кто был особо озабочен статусом этнических русских, составляющих демографическое большинство и исторически игравших главную роль в истории Отечества. Во многих аспектах ситуация с русскими в России схожа с ситуацией ханьцев в Китае, индусов в Индии, кастильцев в Испании, англичан в Великобритании и т. д. То есть речь идет о положении и озабоченностях большинства населения той или иной страны, своего рода «ядра нации», язык и культура которого является референтной культурой (core culture).

Национализм от имени большинства имеет свои особенности. Прежде всего в нем меньше этнического содержания и больше страновой, государственнической и патриотической составляющей. Это тот вариант национализма, когда грань или дистанция между этногрупповым смыслом и общегражданским мала или же совсем не прослеживается. Русский культурный национализм не исключает носителей русскоязычной культуры и «всех, кто считает себя русскими», из членства в русской нации[92]. «Мы – все русские, независимо от национальности» – можно встретить такое утверждение. «Для всего остального мира мы все – русские» – еще один утверждающий аргумент в пользу широкой трактовки русскости, и отсюда идет понимание «большой русской нации» – концепт, который был популярен еще в дореволюционной России, но так и не смог в полной мере реализоваться по причине косности самодержавия и революции 1917 года.

Еще одна специфика носит сугубо лингвистический характер, который заключается в употреблении, а также в переводе на другие языки (включая и обратный перевод на русский язык) таких фундаментальных категорий, как русский и российский, обозначающих страну и ее жителей. Казалось бы, дилемма «русский – российский» – это вопрос внутрироссийских пониманий, ибо для остального мира мы все – жители страны под названием Российская Федерация (Россия), что в переводе на наиболее распространенный английский язык звучит как Russian Federation (Russia). Это означает, что, называя нас Russians, внешний мир имеет в виду не только этнических русских, а всех жителей страны, т. е. россиян. Следовательно, так и должно переводиться на русский язык обозначение жителей страны, как «россияне». Если Russian Federation – это не Русская, а Российская Федерация, то и слово Russians в данном случае означает «Россияне».

Грамотные (информированные) люди в России и за рубежом, если хотят выделить русских как этническую общность или же как личностную этническую принадлежность, уже давно используют понятие «этнические русские» (ethnic Russians) или Great Russians (великороссы). Так что давний и устойчивый миф, что для «внешнего мира мы все – русские», следует скорректировать и более правильно сказать, что для внешнего мира мы все – россияне. Однако многообразие значений слов «русское» и «российское» заключает в себе не только историческую динамику заключенных в них смыслов, но и синонимичность двух важнейших для нашего языка категорий. Если брать исторический срез, то нужно сказать, что русский язык долгое время назывался российским языком или великорусским наречием русского языка. Ломоносовская «Грамматика российского языка» и труд В. И. Даля «Толковый словарь живого великорусского языка» – тому свидетельства.

Само слово «русский» расширило (в чем-то и заузило!) свои значения только в ХХ веке, когда вместо трех ветвей одного народа русских и трех его наречий (великороссы, малороссы, белорусы) были конституированы уже в советской этнической номенклатуре три отдельных народа-нации: русские, украинцы, белорусы. У моего покойного тестя 1918 г. рождения в паспорте в графе национальность стояло «великоросс». Противникам российского стоило бы также напомнить, что и отечественная православная церковь до Великой Отечественной войны носила официальные названия «Православная церковь Российской империи» и «Православная российская церковь»[93]. Нынешнее ее название Русская православная церковь было принято лишь осенью 1943 года. Отчасти это было отражением общего процесса демонтажа «российскости», которое имело место после создания на месте России государства под названием СССР.

Даже применительно к словесности такие понятия, как «русская литература» и «русский писатель/поэт», тоже представляют собой сравнительно недавние новации. В знаменитой энциклопедии Брокгауза и Эфрона можно прочитать в статье об А. С. Пушкине следующую дефиницию: «великий российский поэт». Так что после распада СССР вопрос языкового выбора в фундаментальных вопросах обозначения страны и идентификации ее жителей встал вполне определенно и требовал своего обновленческого выбора. В принципе после ухода категории «советский» суть этого выбора оказалась между двумя понятиями: русский и российский. Как обозначить народ и саму нацию?

Используя прием, подсказанный А. Миллером, можно задать вопрос татарам в Татарстане или чеченцам в Чечне, готовы ли они назвать себя русскими и принадлежащими к русской нации независимо от этнической принадлежности (национальности), или для них будет более предпочтителен вариант считать себя россиянами и принадлежать к российской нации-государству? Почти наверняка предпочтение будет отдано второму варианту, хотя найдутся и такие, кто может не захотеть обозначать свою принадлежность к двум нациям одновременно: этнической и политической (гражданской). Но таких этнических эксклюзивистов («антироссиян») будет явное меньшинство. И наверняка меньше, чем «антииспанцев» среди каталонцев и басков в Испании и «антибританцев» среди шотландцев и ирландцев в Великобритании.

В таком случае почему бы не последовать, надеюсь, не случайному рассуждению А. Миллера по поводу этого фундаментального выбора: «…при наложении „российскости“ и „русскости“ как культурной идентификации мы получаем работающую конструкцию, дающую возможность прагматического подхода к нашим проблемам строительства нации. „Русскость“ как открытая категория предлагает всем желающим стратегию ассимиляции. В то же время „русскость“ не может быть всеобъемлющей, потому что миллионы граждан России ассимилироваться и идентифицировать себя как русских не хотят. Равенство их гражданских прав с русскими и комфортное сосуществование в одном с ними государстве обеспечивает концепция российской нации»[94].

В свое время удачное решение о соотношении русского и российского как форм идентификации предложил русский философ Г. П. Федотов. Речь идет о типе расширения по принципу русской матрешки: одно входит в другое без отрицания своей сущности. Вот его мудрые размышления: «Россия – не Русь, но союз народов, объединившихся вокруг Руси. Если русские будут игнорировать их голоса, то и останемся в одной Великороссии, т. е. России существовать не будет». Как считал Федотов, наше национальное сознание должно быть достаточно сложным и гибким, чтобы учитывать многонациональную специфику государства. Для народов великоросской ветви «это сознание должно быть одновременно великорусским, русским и российским». В том случае, когда речь идет о малороссах, формула приобретает такой вид: малорусское, русское, российское. Учет единокровного сопутствует в этих формулах расширению национального сознания и его тяготению к заботе об общем для всех нас доме. Задача каждого русского состоит в том, «чтобы расширить свое русское сознание (без ущерба для его „русскости“) в сознание российское. Это значит воскресить в нем в какой-то мере духовный облик всех народов России»[95]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Выступление председателя Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькина на XVII пленарном собрании Всемирного Русского Народного Собора (3031.10.2013).

Вернуться

2

См. подр.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М.: Academia Центр; Медиум, 1995; Якимова, Е. В. Социальное конструирование реальности: социально-психологические подходы: науч. аналит. обзор. М.: ИНИОН, 1999. О конструктивизме в политологии см.: Марта Финнемор. «Нам нужно было убедить коллег, что конструктивизм обладает объяснительной силой…» // Международные процессы. Том. 18, № 2, апрель-июнь 2020. С. 110–121.

Вернуться

3

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Кучково поле, 2016.

Вернуться

4

Кара-Мурза С. Г., Куропаткина О. В. Нациестроительство в современной России. М.: Алгоритм: Научный эксперт, 2014. С. 58.

Вернуться

5

Martin E. Marty. Fundamentalism as a social phenomenon // Bulletin of the American Academy of Arts and Sciences. Vol. 42. November 1988. P. 1529 (Цитир. по: Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб: Алетейя, 1998. С. 276).

Вернуться

6

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб: Алетейя, 1998. С. 279.

Вернуться

7

Щипков А.В. Вопросы идеологии. М.: Абрис, 2018. С. 237238.

Вернуться

8

Щипков А.В. Вопросы идеологии. М.: Абрис, 2018. С. 237238.

Вернуться

9

Слово Святейшего Патриарха Русской православной церкви Кирилла на XVII пленарном собрании Всемирного Русского Народного Собора (3031.10.2013).

Вернуться

10

Хобсбаум Э. Указ. соч. С. 278.

Вернуться

11

Выступление Президента России Владимира Путина на XXII ВРНС «25 лет по пути общественного диалога и цивилизационного развития России» (2018 г.).

Вернуться

12

Резолюция секции «Духовно-нравственные основы российской цивилизации в семье и образовании: прошлое, настоящее и будущее» XVII ВРНС «Россия как страна-цивилизация. Солидарное общество и будущее российского народа» (3031.10.2013).

Вернуться

13

Стратегия народосбережения в Российской Федерации на период до 2050 года. XXIII ВРНС «Народосбережение – настоящее и будущее России».

Вернуться

14

Выступление председателя Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькина на XVII пленарном собрании Всемирного Русского Народного Собора (3031.10.2013).

Вернуться

15

См. обсуждения этой темы: Между империей и нацией // Россия в глобальной политике. 2017. № 2. С. 38; Полит. ру 06 июля 2020, 19:12. Алексей Миллер: Нация или могущество мифа. Схожие позиции авторов: Паин Э. Между империей и нацией. Модернистский проект и его традиционалистская альтернатива в национальной политике России. М.: Новое изд-во, 2004; Паин Э. А., Федюнин С. Ю. Нация и демократия. Перспективы управления культурным разнообразием. М.: Мысль, 2017.

Вернуться

16

О смутно понимаемом нациестроительстве см.: Мнацаканян М. О. Нации, «нациестроительство» и национально-этнические процессы в современном мире // Социологические исследования. 1999, № 5; Национальная идея: страны, народы, социумы / отв. ред. Ю. С. Оганисьян. М.: Наука, 2007; Кортунов С. В. Национальная идентичность: Постижение смысла. М.: Аспект Пресс, 2009; Кара-Мурза С. Г., Куропаткина О. В. Нациестроительство в современной России. М.: Алгоритм: Научный эксперт, 2014.

Вернуться

17

Ильин В. В., Ахиезер А. С. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности. М., 2000; Россия в многообразии цивилизаций / Под ред. Н. П. Шмелева. М.: Изд-во «Весь Мир», 2011.

Вернуться

18

Рекомендации по внедрению цивилизационного анализа в повестку академических исследований были даже разосланы в 2017 г. от имени Совета Федерации Федерального Собрания РФ, хотя исходили они изначально от малоквалифицированной группы авторов из Института культурного наследия при Министерстве культуры России.

Вернуться

19

Полит. ру. 06 июля 2020: 19.12. А. И. Миллер. Нация или могущество мифа.

Вернуться

20

Там же.

Вернуться

21

Полит. ру. 06 июля 2020: 19.12. А. И. Миллер. Нация или могущество мифа.

Вернуться

22

Тишков В. А. Об идее нации // Общественные науки. 1990. № 4. С. 83–95; Он же. Российская нация и ее критики // Национализм в мировой истории / Под ред. В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М.: Наука, 2007. С. 558–601; Российская нация: становление и этнокультурное многообразие / Под ред. В. А. Тишкова. М.: Наука, 2011.

Вернуться

23

Тишков В. А. Что есть Россия? (Перспективы нациестроительства) // Вопросы философии. 1995. № 2. С. 3–17; Он же. Забыть о нации (Постнационалистическое понимание национализма // Вопросы философии. 1998. № 9. С. 3–26.

Вернуться

24

Karl Deutsch, William Folt, eds, Nation Building in Comparative Contexts. New York, Atherton, 1966; Crawford Young. The Politics of Cultural Pluralism. Univ. of Wisconsin Press, 1979; Donald Horowitz. A Democratic South Africa?: Constitutional Engineering in a Divided Society. Univ. оf California Press, 1991; Национальная политика в Российской Федерации: материалы Международной научно-практической конференции. Липки, сентябрь 1992 г. Под ред. В. А. Тишкова. М.: Наука, 1993; Этничность и власть в полиэтнических государствах: Сб. статей. Под ред. В. А. Тишкова. М.: Наука, 1994; Europe’s New Nationalism. States and Minorities in Conflict. Ed. By Richard Caplan and John Feffer. Oxford Univ. Press, 1996; Ethnicity and Power in the Contemporary World. Ed. K. Rupesinghe, V. Tishkov. Tokyo: United Nations Univ. Press, 1996; Timothy D. Sisk. Power Sharing and International Mediation in Ethnic Conflicts. Washington, DC: United States Institute of Peace Press, 1996; Национализм в мировой истории. Под ред. В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М.: Наука, 2007; Этничность и религия в современных конфликтах. Под ред. В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М.: Наука, 2012; Культурная сложность современных наций. Под ред. В. А. Тишкова, Е. И. Филипповой. М.: РОССПЭН, 2016; Andreas Wimmer. Nation Building. Princeton Univ. Press. 2018.

Вернуться

25

Gellner D. N. The nation-state, class, digital divides and social anthropology / Social anthropology. 2020. Vol. 28. N. 2. P. 270271.

Вернуться

26

Анатоль Ливен. Прогрессивный национализм. Почему национальная мотивация нужна для развития реформ // Россия в глобальной политике. 2020. № 5. С. 25.

Вернуться

27

Там же. С. 25.

Вернуться

28

Анатоль Ливен. Прогрессивный национализм. Почему национальная мотивация нужна для развития реформ // Россия в глобальной политике. 2020. № 5. С. 26.

Вернуться

29

См.: Тишков В. А. Российский народ. История и смысл национального самосознания. М.: Наука, 2013.

Вернуться

30

См., напр., статью «Национализм» в Большой российской энциклопедии, а также коллективный труд: Национализм в мировой истории // под ред. В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М.: Наука, 2007.

Вернуться

31

Одна из книг А. Ливена посвящена анализу американского национализма как национализма гражданского типа с мессианистскими установками глобального лидерства американской нации.

Вернуться

32

Ливен А. Прогрессивный национализм. С. 26.

Вернуться

33

Ливен А. Прогрессивный национализм. С. 27.

Вернуться

34

Янг К. Диалектика культурного плюрализма: концепция и реальность // Этничность и власть в полиэтнических государствах: Сб. статей / Под ред. В.А. Тишкова. М.: Наука, 1994. С. 92–93.

Вернуться

35

Нагенгаст К. Права человека и защита меньшинств: этничность, гражданство, национализм и государство // Этничность и власть в полиэтнических государствах / Под ред. В.А. Тишкова. М.: Наука. 1994. С. 81.

Вернуться

36

Кисс Э. Национализм реальный и идеальный. Этническая политика и политические процессы // Этничность и власть в полиэтнических государствах / Под ред. В.А. Тишкова. М.: Наука, 1994. С. 148–149.

Вернуться

37

Комарофф Дж. Национальность, этничность, современность: политика самосознания в конце ХХ века // Этничность и власть в полиэтнических государствах / Под ред. В.А. Тишкова. М.: Наука, 1994. С. 35.

Вернуться

38

Народы и религии мира. Энциклопедия. Гл. ред. В.А. Тишков. М.: Изд-во Большая российская энциклопедия, 1998.

Вернуться

39

См. подр.: Шаумян Т.Л. Проблема Джамму и Кашмира // Национализм в мировой истории / отв. ред. В.А. Тишков, В.А. Шнирельман. М.: Наука. 2012. С. 522–573.

Вернуться

40

Джавахарлал Неру. Открытие Индии. М.: Изд-во полит. литры, 1989. Книга первая. С. 6.

Вернуться

41

Джавахарлал Неру. Открытие Индии. М.: Изд-во полит. литры, 1989. Книга первая. С. 181–182.

Вернуться

42

Kunal Debnath. Ambedkar’s ideas of nationbuilding in India // Studies in People's History, 2018. Vol 5 (1), P. 104–110.

Вернуться

43

Цитир. по: Конституции зарубежных государств: Уч. пособие / Сост. проф. В.В. Маклаков. – 4-е изд., перераб. и доп. М.: Волтерс Клувер, 2003.

Вернуться

44

Шнирельман В. А. Религия, национализм и межконфессиональный конфликт в Индии // Этничность и религия в современных конфликтах / отв. ред. В. А. Тишков, В. А. Шнирельман. М.: Наука, 2012. С. 58–59.

Вернуться

45

Sunil Khilnani. The Idea of India. L.: Penguin Books, 1997. P. 175.

Вернуться

46

Шнирельман В. А. Указ. соч. С. 62.

Вернуться

47

Ванина Е. Ю. Прошлое во имя будущего. Индийский национализм и история (середина XIX – середина ХХ века) // Национализм в мировой истории. С. 507–510.

Вернуться

48

О современном индуизме см.: Клюев Б. И. Политический индуизм // Древо индуизма. Под ред. И.П. Глушковой. М.: 1999; Мезенцева О. В. Роль индуизма в идеологической борьбе современной Индии. М., 1985.

Вернуться

49

Шнирельман В. А. Указ. соч. С. 69–71. См. также: Клюев Б. И. Религия и конфликт в Индии. М.: 2002; Глушкова И. П. Боги здесь и сейчас: индусская мифология как инструмент создания североиндийской идентичности // Южная Азия: конфликты и компромиссы // Ред. Е. Ю. Ванина, А. А. Куценков. М.: 2004.

Вернуться

50

Beumer K. Nation-Building and the Governance of Emerging Technologies: the Case of Nano-technology in India // Nano-Ethics. 2019. Vol. 13, рр. 5–19.

Вернуться

51

Sunil Khilnani. The Idea of India. L.: Penguin Books, 1997. P. 198.

Вернуться

52

Цитир. по: Sunil Khilnani. Op.cit. P. 198.

Вернуться

53

Sunil Khilani. Op. cit. P. 203–204.

Вернуться

54

О нем см.: Тихвинский С. Л. Завещание китайского революционера: Сунь Ятсен: жизнь, борьба и эволюция политических взглядов. М.: Политиздат, 1986.

Вернуться

55

Янг К. Диалектика культурного плюрализма: концепция и реальность // Этничность и власть в полиэтнических государствах / Под ред. В. А. Тишкова. М.: Наука, 1994. С. 95, 122–123.

Вернуться

56

Москалев А. А. Теоретическая база национальной политики КНР (1949–1999). М.: Памятники исторической мысли, 2001. С. 70, 103.

Вернуться

57

Кондрашова Л. И. Институциональная матрица китайской цивилизации // Китайская цивилизация в глобализирующемся мире. По материалам конференции. В 2-х тт. / Отв. ред. В. Г. Хорос. Том 1. М.: ИМЭМО РАН, 2014. С. 54.

Вернуться

58

Лычагин А. И. Китайская цивилизация как лестница цивилизаций // Китайская цивилизация в глобализирующемся мире… Том 1. М.: ИМЭМО РАН, 2014. С. 71.

Вернуться

59

Тишков В. А. От этноса к этничности и после // Этнографическое обозрение. 2016. № 5. С. 5–22.

Вернуться

60

Гельбрас В. Г. Китайская Народная Республика: возрождение национальной идеи // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 256.

Вернуться

61

Си Цзиньпин о «китайской мечте» // «Китай». 2013. № 7. С. 16.

Вернуться

62

Си Цзиньпин: Иши синтай гунцзо ши дан дэ и сян цзи дуань чжунъяо дэ гунцзо [Си Цзиньпин: Идеологическая работа – это чрезвычайно важная работа партии]. Синьхуа, 20 авг. 2013. http://politics.people.com.cn/n/2013/0820/c102422634056.html

Вернуться

63

Салицкий А. И. Истоки подъема Китая и цивилизационный дискурс // Китайская цивилизация в глобализирующемся мире… Том I. – М.: ИМЭМО РАН, 2014. С. 150.

Вернуться

64

Салицкий А.И. Истоки подъема Китая и цивилизационный дискурс // Китайская цивилизация в глобализирующемся мире… Том I. – М.: ИМЭМО РАН, 2014. С. 150.

Вернуться

65

Салицкий А.И. Истоки подъема Китая и цивилизационный дискурс // Китайская цивилизация в глобализирующемся мире… Том I. – М.: ИМЭМО РАН, 2014. С. 151–152.

Вернуться

66

Закурдаев А.А. Национальная идентичность как продукт управляемых этнических процессов в КНР // Культурная сложность современных наций / Под ред. В.А. Тишкова, Е.И. Филипповой. М.: РОССПЭН, 2016. С. 314.

Вернуться

67

Три мои книги по проблемам этничности и нациестроительства были переведены и изданы в Китае.

Вернуться

68

Юань Э. Обзор исследований по государственной и национальной идентичностям // Этнонациональные исследования. Пекин, 2011. № 5. С. 99.

Вернуться

69

Фэй Сяотун Рассуждения об антропологии и культурном самосознании. Пекин, 2004. С. 163.

Вернуться

70

Закурдаев А. А. Цит. соч. С. 317.

Вернуться

71

Ван Дунпин, Гун Шудо, Ли Вэйхай Дискуссия о происхождении китайской цивилизации и национальный вопрос. Наньчан, 2004. С. 287.

Вернуться

72

Липкин М. А. Двадцать первый век по Гринвичу: Британия в поисках постимперской идентичности // Национализм в мировой истории / под ред. В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М.: Наука, 2007. С. 122–142; Мамедова Л. К. Современный британский мультикультурализм как политический вызов // Культурная сложность современных наций / под ред. В. А. Тишкова, Е. И. Филипповой. М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 78–96; Караваева Д. Н. 3D-Englishness, или Современный дискурс идентичности англичан // Там же. С. 96–117 (см. также монографию этого автора: Караваева Д. Н. Английская идентичность и ее дискурс: Британия – Англия – Северная Англия. Екатеринбург: Издательство УрО РАН, 2016).

Вернуться

73

Липкин М. А. Указ. соч. С. 122–123.

Вернуться

74

Здесь и далее данные соцопросов по: Park, A., Bryson, C., Clery, E., Curtice, J. and Phillips, M. (eds.). British Social Attitudes: the 30th Report. London: NatCen Social Research, 2013 (www.bsa-30.natcen.ac.uk).

Вернуться

75

Colley L. Britons. Forging the Nation. 1707–1837. L., 1992; Kumar K. The Making of English National Identity. Cambridge Univ. Press. 2003.

Вернуться

76

Караваева Д. Н. Указ. соч. С. 99.

Вернуться

77

Данные по демографии и идентичности: Park, A., Bryson, C., Clery, E., Curtice, J. and Phillips, M. (eds.). Devolution Identities and constitutional preferences across the UK. British Social Attitudes: the 30th Report. London: NatCen Social Research, 2013 (www.bsa-30.natcen.ac.uk).

Вернуться

78

Мамедова Л. К. Указ. соч. С. 8083.

Вернуться

79

Мамедова Л. К. Указ. соч. С. 85.

Вернуться

80

Brown G. Speech to the Fabian New Year Conference, London 2006 / Gordon Brown (Labour) // British Political Speech: website. URL: http://www.britishpoliticalspeech.org/speech-archive.htm?speech=316

Вернуться

81

Мамедова Л. К. Указ. Соч. С. 86.

Вернуться

82

Липкин М. А. Указ. соч.; Kenny, M. The politics of English Nationhood. Oxford Univ. Press. 2014. pp. 192–193; Kumar K. Negotiating English identity: Englishness, Britishness and the future of the United Kingdom / Nations and Nationalism. 2010. Vol. 16 (3). Pp. 469–487; Condor, S.; Gibson, S.; Abell, J. «English identity and ethnic diversity in the context of UK constitutional change» / Ethnicities. 2006. Vol. 6(2): 123–158; Young, R.J.C. «The Idea of english Ethnicity». Blackwell Publishers. 2008.

Вернуться

83

Караваева Д. Н. Указ. соч. С. 101.

Вернуться

84

Караваева Д. Н. Указ. соч. С. 100.

Вернуться

85

Ware V. Who Cares about Britishness? A Global View of the National Identity Debate. L., 2007. P. 1–2.

Вернуться

86

Wellings B. Empirenation: National and Imperial Discourses in England // Nations and Nationalism. 2002. Vol. 8, No. 1. P. 95–109.

Вернуться

87

Kumar K. The Making of English. P. 273.

Вернуться

88

Караваева Д. Н. Указ. соч. С. 109.

Вернуться

89

См.: Якубовская С. И. Строительство союзного советского социалистического государства в 1922–1925. М, 1960; История национально-государственного строительства в СССР 1917–1978. М., 1979; Куличенко М. И. Образование и развитие Союза ССР. Ереван, 1982; Ненароков А. П. К единству равных. Культурные факторы объединительного движения народов. 1917–1924. М., 1991; Коржихина Т. П., Сенин А. С. История российской государственности. М., 1995; Карапетян Л. М. Федеративное устройство Российского государства. М.: Издательство НОРМА, 2001.

Вернуться

90

Цитир. по: Конституции зарубежных государств: Учебное пособие / Сост. проф. В. В. Маклаков. – 4-е изд., перераб. и доп. М.: Волтерс Клувер, 2003.

Вернуться

91

См.: Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции российского государства / под ред. Т.Ю. Красовицкой, В.А. Тишкова. М, Новый хронограф, 2012.

Вернуться

92

См., напр.: Тесля А. Русские беседы: соперник «Большой русской нации». М.: «РИПОЛ» классик, 2018.

Вернуться

93

См.: Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. М.: Изд. Соборного Совета, 1918.

Вернуться

94

Миллер А.И. Нация, или могущество мифа. СПб: Изд-во Европейского унта, 2016. С. 142.

Вернуться

95

Федотов Г.П. Судьба и грехи России: В 2 т. СПб; София. 1991. Т. 2. С. 179–181.

Вернуться