Татьяна Чистова
Москит. Я убью свое прошлое

Слежку он заметил сразу – три спокойных на вид добра молодца точно из теплого влажного воздуха материализовались. Не слежку, строго говоря, а комитет по торжественной встрече. Вроде бы и радоваться нечему, однако, Илья не преминул поздравить себя – он все верно рассчитал, но все ж таки полез на рожон, подставился, обозначил себя. Глупо? Кто ж спорит, не просто глупо, а по-идиотски, но оправдывало одно – ни обходных, ни иных окольных путей после почти двухмесячного анализа ситуации не имелось, вот и пришлось на игру в кошки-мышки решиться, заранее отведя себе роль шустрого, злобного грызуна. Можно еще и эпитет «ядовитый» добавить, но последнее гадам ползучим более пристало, нежели теплокровным тварям, хоть и метафора, а как-то неприятно. Хотя мышки – они тоже хороши, такую заразу на хвосте принести могут, что ни одна реанимация не поможет. Кстати, о реанимации… Где он? Давно дома должен быть, смена давно закончилась. Или загулял некстати?

А те трое помаячили в отдалении и моментально, в один неуловимый миг преобразились – из увальней сделались точь-в-точь доберманы, а один, оказавшийся к Илье ближе всех, даже втягивал ноздрями воздух, будто сверяясь с запаховым следом – тот к ним пожаловал или не тот? Он самый, не переживай, шестерка, глядишь, и премию получишь, если, конечно, жив останешься. «На крест деревянный ты себе уже заработал, и даже на латунную табличку с двумя датами через черту, с тебя хватит, пожалуй» – Илья сбавил шаг, дальше шел не спеша, прогуливаясь, старательно держа в поле зрения трех напрягшихся псов. И к ним добавился четвертый, вышел из неприметной темно-синей тонированной иномарки, под капот полез, и с пониманием уставился на внутренности «ниссана». И в салоне – к гадалке не ходи – за рулем еще один затихарился, одному против пятерых не сдюжить, та еще коррида грядет. А обратно сдавать поздно – Илья видел, что уже вошел в сектор наблюдения, и пока его не пересечет, с него эти четверо глаз не спустят. А там как карта ляжет – либо взглядами все и ограничится, либо… Может, сработает, не зря же он полтора месяца в ночлежке для бомжей отсиживался, подышать да поразмяться как стемнеет, словно упырь какой, выползал и зеркало в душевой взглядом чуть не до дыр проел. Хоть и терпеть не мог на физиономии лишней растительности, а вот пришлось некоторыми принципами поступиться, посему вид Илья сейчас имел крайне недружелюбный и мало на себя прежнего, до первой смерти похожего. Но «комитетчикам» это не помешало, натаскивали их люди знающие, грамотные, ориентировали верно, и вот один – длинный, жилистый, отлип от переднего крыла «ниссана» и гуляючи идет наперерез, попутно на экран мобильника пялится, но это ровным счетом ничего не значит. Все этот юноша отлично видит и слышит, как и тот, что пыльную машинку ловко обогнул и долгожданный «объект» со спины обходит. Молодцы, пятерка вам, но с минусом, ибо оставили вы для мышки аж две тропки, и думает она сейчас только о том, какая скорее к железной дороге выведет. Насыпь там на загляденье, а уж овраг за ней – просто слюнки текут. Вам, котяткам, неведомо, чего мышка успела навидаться, и что от вас в том овраге останется. Так тому и быть, надо поворачивать, ибо юноша впереди на свой мобильник уже успел досыта налюбоваться, небрежно затолкал его в карман безупречных светло-синих джинсов и, чуть набычившись, смотрел на приближавшегося Илью. А за спиной слышались звуки шагов – неторопливых, но и небыстрых, второй уверенно двигал к цели, задние двери иномарки открылись. Намерения юношей, насквозь нехорошие, легко читаются с листа – тот, что позади, бьет по затылку и по пояснице, первый кидается к обездвиженной жертве, подхватывает нежно, оба разом заламывают «мышке» лапки и волокут к машине. А вот хрен вам, друзья мои, по всем законам жанра мышку сначала надо догнать…

Илья ускорил шаг, потер на ходу заросший подбородок – не сработало, можно отскребать растительность к чертовой матери, надоела она за два месяца, спасу нет. Один черт – нашли и вычислили, теперь, если ноги унесет, только полная пластика лица поможет, и с ушами что-то делать надо, они, говорят, все равно что отпечатки пальцев, у каждой человеческой особи уникальные… Правда, сейчас немного не до того, не до ушей в смысле, потом разберемся. Одно плохо – долгожданный разговор, от которого столько зависело, не состоится, и шанса другого не выпадет. Раз ждали здесь, то теперь везде, куда ни сунься, он гарантированно нарвется на таких же тренированных молодчиков. Как этот, например, с длинным лицом и короткой аккуратной светлой челочкой над деланно-безмятежной рожей.

Еще шаг, другой, третий – «комитетчик», уже не шифруясь, загородил Илье дорогу, чуть согнул руки в локтях, приготовился к броску. Тот, позади, зачастил, сбился на суетливую рысцу и, вроде как, побежал. Илья рывком ушел влево, пригнулся, подхватил с земли горсти рассыпанного по детской площадке песка и щедро, с двух рук, сыпанул в глаза обоим «комитетчикам» сразу. Больше всего прилетело длинному, тот не успел увернуться и огреб по полной – замер, затряс башкой и зажмурился. Второму повезло, если можно так выразиться – перед броском тот зачем-то разинул рот, и теперь яростно плевался, тер губы рукавом серой просторной легкой куртки. Илья оглянулся на бегу – отлично, фору секунд в двадцать он получил, а больше и не надо. Вдоль дорожки, ведущей через двор между тремя башнями-многоэтажками, дальше параллельно оживленной улице по тропе в низ, потом бегом в горку к заветной насыпи, проскочить ее, желательно, перед носом поезда – и вот он, заветный овраг. Там мышку можно искать долго, собаки у комитетчиков нет, если только сами они след не возьмут. А, может, и возьмут, черт знает, кто и как их натаскивал. Все, собственно, еще один день нашей бесценной жизни прошел впустую. Не совсем правда, теперь уж последние иллюзии растоптаны – обложили его со всех сторон, и этот шанс, последний, тоже оказался мимо кассы. И как дальше быть, куда податься… Для начала подальше отсюда, там поглядим.

И все бы прошло гладко, опережал он ищеек уже на полминуты, летел, ног под собой не чуя, вдоль дорожки, глядя строго вперед, дабы издалека препятствие заметить и обойти его по возможно длинной дуге. И углядел, притормозил, взял в сторону, даже отвернулся, но поздно – препятствие, мало того, что с пути не убралось, а маневр его повторило, шагнуло, не особо уверенно, сошло с дорожки и возникло у Ильи на пути. Постояло так, вытянув шею, и заторопилось навстречу. «Откуда ты взялся? Остановка в другой стороне…» – размышлять о непостоянстве и причудливости путей, приводивших Саню к дому, Илья сейчас не мог себе позволить. А тот покачнулся, споткнулся о некстати подвернувшийся под ноги бортик дорожки, но равновесие удержал, более того – будто, и не заметил и внимания совершенно не обратил. А топал себе навстречу с изумленной физиономией, и даже издалека Илья уловил в сыром воздухе пары алкоголя. Ну, разумеется, сутки отдежурил, трое свободен, отчего бы прямо сейчас не отметить этакую радость? Вот Саня и отметил, и, что было хуже всего, даже в таком состоянии Илью узнал, и топал навстречу, пусть даже с обалдевшим видом, что вовсе неудивительно. Как поступит обычный, рядовой гражданин, узрев у себя на пути воскресшего из мертвых? Развернется, и двинет прочь со всей доступной для него скоростью. Но то обычный, рядовой, к экстремальным ситуациям не привыкший, а не хирург-реаниматолог, для которого восставшие из ада – рутина, обязательный атрибут рабочего дня, и за смену таких вот, воскресших, он столько навидаться успеет, что к вечеру тошнит. Но лекарство, оно же антидепрессант, всегда под рукой, и разит сейчас от счастливого, очумевшего от нежданной встречи Сани не то, чтобы за версту, но метра за два точно.

– Илюха, – бормотал хирург, – охренеть. А мне сказали, что ты помер. Эй, ты куда?

И снова покачнулся, потянулся к Илье, ловко уцапал его за ремень джинсов и дернул на себя – реакция у Сани в любом состоянии оставалась потрясающей.

– Погоди, давай поговорим, – дохнул он в воздух парами спирта, хирурга мотнуло от резкого рывка, но многолетняя практика взяла свое – равновесие он держал безупречно. Можно и поговорить, отчего же не поболтать со старым другом, на встречу с которым и шел, которой ждал почти два месяца, пока в бомжатнике отсиживался, пока днями спал, а вечером таскался по городу. И не налегке таскался, а с чемоданчиком, как незабвенной памяти гражданин Корейко, и лежали в том чемоданчике аж три миллиона долларов. И перетаскивал его, как несчастный советский миллионер, Илья из одной камеры хранения в другую, пешком с одного вокзала на другой, стараясь держаться объездных дорог, дворов и пореже выходить на хорошо освещенные улицы, черт бы их побрал. Оглядываясь поминутно, готовясь к атаке если не потерявших его след меркушевских псов, то другой городской фауны, мелкой, голодной, лишенной рассудка, живущей инстинктами. Чемоданчик и сейчас в порядке, с ним все хорошо, лежит себе в камере хранения на одном из трех московских вокзалов, и, похоже, будет лежать там еще долго. Ибо возможность добраться до него Илье представится нескоро – все трое тут как тут, топчутся на дорожке, тянут руки за полы курток и молчат, но все и без слов понятно – мышка в ловушке. А Саня хлопает глазами, пялится то на Илью, то на «комитетчиков» и постепенно, как до того сказочного жирафа, до хирурга начинает доходить пикантность момента.

– Мать твою за ногу, – протянул Саня. – Они ж тут почти два месяца пасутся, я их сто раз видел.

Илья тоже узнал двоих, смотрел на них, как на старых знакомых. Ну, точно, они и тогда сладкой парочкой в кафе притащились, еще в мае, когда он их хозяину письма счастья пачками слал. Точно, они, ничего не изменилось – те же деланно-спокойные рожи без всякого выражения, та же готовность в любой момент порвать в клочки любого, на кого хозяин укажет. Да только подохли их хозяева, и барин, и выжлятник, что всю свору на поводке держал, оба сразу и подохли, из одного ствола по пуле получили. Впрочем, выжлятнику, на всю голову больному, двух хватило, а вот остаток обоймы хозяин в себя принял. Шесть штук, а до сих пор мало кажется, жаль, что рукояткой по башке не добавил, чтобы вдребезги, наверняка, как кол осиновый забивают, чтоб пакость всякая на белый свет не лезла. Да не до того было, время поджимало, и чемоданчик, зараза, тяжелым оказался, а уж побегать с ним пришлось – будь здоров, и от людей, и от собак. А эти, интересно, откуда тут? По наследству кому-то достались? Знать бы еще, кому именно.

– Поговорим. Только не ори, – Илья зашел Сане за спину, аккуратно завел тому правую руку за спину, сжал запястье. – Стой так, голову поверни. И не дергайся, ничего они тебе не сделают, им я нужен.

– Ты ж помер, – настаивал хирург, – ко мне менты приходили, сказали… Или брешут?

– А сам как думаешь? – Илья, продолжая держать Саню, неловко хлопал свободной ладонью по лямкам своего рюкзака. Вот, есть, наконец-то – из длинного кармана он выдернул нож с клинком длиной в пол-ладони, купленный за бутылку у одного из постояльцев ночлежки, и собственноручно выправленный и заточенный до состояния бритвы, поднес к горлу хирурга. Тот застыл, сглотнул нервно и, кажется, протрезвел.

– Илья…

– Тихо, тихо. Это не для тебя, а для них. – Илья сжал металлическую рукоять, повернул нож и приподнял Сане ребром клинка подбородок. Легонько так приподнял, ровно настолько, чтобы ребятки напротив оценили всю серьезность намерений «террориста» и дружно сделали шаг назад.

– Илюха, прости, я ж не знал, что это тебя ждут, – молвил абсолютно трезвым голосом хирург. – Я не знал…

«Зато я знал» – Илья шагнул назад и в сторону, туда, где за заборчиком детской площадки начинались заросли кустарника и камыша – там тропинка упиралась в болотце, но вела к той же насыпи, пусть грязным и вонючим, но более коротким, чем комфортный, путем. Знал, все знал, и все равно потащился, да еще так вышло, что и Саню подставил. Впрочем, он его давно подставил, еще лет двадцать назад, когда с ним в одной школе учился, будь она неладна, правда, в параллельных классах, но дела это нисколечко не меняет. А шел прицельно, дабы обсудить кое-что из прошлого, о чем Саня, в силу своей профессиональной осведомленности, мог знать нечто, важное для Ильи. Посему, как бы дальше не обернулось, пора бы и делом заняться, ибо из пятерки «комитетчиков» прямо по курсу маячат лишь трое, а чем заняты тылы легко сообразить – подкрепление уже вызвано и мчится во весь опор к пятачку меж башен-многоэтажек.

– Ольга где? Знаешь что или слышал? – на все вопросы Саня очень аккуратно качал головой. Остроту инструмента он оценил профессиональным взглядом, и лишних движений старался не совершать, весь обратился в слух и зрение, а вот с речевыми центрами приключилось у него что-то вроде паралича. А это нехорошо, требуются уточнения, тут только вербальные способы передачи информации годятся, мимикой и жестами не обойтись.

Илья отвел нож он шеи хирурга, но недалеко, чтобы трое напротив не решили невзначай, что все закончилось, и проговорил Сане на ухо:

– Совсем ничего? Вспомни хоть что-то, любую сплетню, мелочь – мне все важно, понимаешь? Я за этим к тебе и шел, думал, узнаю что, перехватить тебя по дороге хотел, а ты….

– У водителя нашего внучка вчера родилась, – скованно поведал Саня, – отмечали… Меня до вокзала довезли, я дальше пешком, тут ближе… А про Ольгу я, правда, не знаю. Я узнавал, потом, когда ты…ну, умер. Врача по пьянке спросил – он сказал: выписали ее под опеку родителей, а те дочь сразу увезли. Все, клянусь, это все. Знал бы – сказал, сам понимаешь…

Илья понимал, понимал, что снова выпало зеро, что подставлялся зря, и ведь заранее знал, что услышит в ответ, но надеялся до последней минуты, все ставки на этот разговор сделал, и пролетел со свистом, как та фанера. Но по крайне мере, теперь он знает, что здесь ловить нечего, плохо одно – некрасиво все получилось, некрасиво, скомкано, не по-людски.

– Понимаю, – произнес он негромко. – Спасибо, Саня, ты мне очень помог, и тогда, и сейчас.

Хирург опасно дернул головой при слове «тогда», тоже, несомненно, припомнив, и минувшую зиму, начиная с февраля, и охнул еле слышно, почувствовав под нижней челюстью легкий, почти комариный укус – прикосновение к коже острой стальной кромки. Дернул плечом, поднял руку, чтобы вытереть с шеи струй крови, но передумал, так и стоял, не двигался и молчал. Зато ожила троица, черноглазый крепыш прищурился и деловито бросил Илье:

– Слышь, артист. Ты чего творишь? Отпусти человека, он нам, если что, не помешает. Слыхал, небось, как люди под шальные пули попадают. Шел себе, шел дяденька по улице, а тут стрельба, грохот – кого-то важного завалили. Да и дядя заодно в брюхо пару пуль поймал, а «скорая» не успела – пробки… Жалко дядю?

«Суки» – Илья еще отступил назад, чувствуя, как подошвы скользят по мокрой траве – тропинка шла под уклон, уже попахивало сыростью и легкой болотной гнильцой. Илья отвел руку с ножом вбок, шепнул остолбеневшему Сане:

– На счет «три» падаешь на землю и лежишь, что бы ни случилось. Слышишь? – он легонько толкнул хирурга в поясницу.

– Ага, – ожил тот, – слышу. А ты? Они ж за тобой…

«Удивил» – Илья усмехнулся, перехватил рукоять ножа, прижал клинок к запястью, спрятал с глаз подальше.

– Раз, – произнес он так же тихо, – два…

– Илья, вот здоровьем клянусь – я не знаю, где Ольга. Я даже к старшей медсестре уж и так, и этак, и медкарту просил, и выкрасть хотел – без толку. Ну, уговорил потом практикантку одну, заплатил, она там в шкафах порылась и выдает: не было такой в больнице, не поступала, в реанимации не лежала, кровь ей не переливали. Не было Ольги твоей у нас, а сейчас… – он умолк, не сводя взгляд с «комитетчиков». Стало так тихо, что Илья слышал, как у черноглазого в заднем кармане джинсов еле слышно пищит мобильник. Все, группа поддержки на подлете, ждать нечего.

– Спасибо, Саня, – прошептал Илья, – нормально все будет. Когда спросят – не ври, говори, как есть: что спрашивал, подробно все, как на исповеди. О себе думай, я выкручусь. Даст бог, свидимся еще.

И вспомнил, что уже говорил это месяца три или четыре назад – те же слова одному и тому же человеку, да только снега кругом было навалом, и стояли они на пороге морга. Вот и свиделись, но что-то подсказывает – решительно и непреклонно – что больше такой оказии жизнь им не подкинет. Не увидят они друг друга, на этом свете точно, а как оно на том бывает – знать пока обоим рановато, да и незачем, честно говоря.

– Три, – Илья толкнул Саню под коленки, тот молча, с покорностью бессловесной куклы рухнул на траву. Три фигуры под нараставшую трель мобильного рванулись навстречу, Илья шарахнулся вправо-влево, разглядывая, что там, за их спинами – Саня вскидывается рывком, пытается подняться на ноги, но валится обратно, садится на траву и с двух рук кажет вслед «комитетчикам» недвусмысленный жест, известный еще со времен античности оскорбляющий и унижающий человеческое достоинство.

Илья ринулся к болотцу, слетел под горку, слыша за спиной дыхание и топот – на кошек «комитетчики» явно не тянули, топали, что твои кабаны, вломился в заросли и рванул по топкой земле, прыгая по кочкам вперед, на грохот электрички, глухой и еле различимый в густом влажном воздухе.

«Не было у нас твоей Ольги» – ага, врите больше, не было. А то он не сам ее в конце февраля с разрезанными венами из ванны выволок, и не сам «скорую» вызывал, а потом часа два в приемном отделении круги по коридорам нарезал. «Кровопотеря тридцать процентов, сделали переливание, через два часа проверим на отторжение» – не ему ли уставший и злой, как черт врач это сказал? «Сухожилие повреждено, рука не действует» – это тоже не про Ольгу, по-вашему? Что обе руки себе вдоль по венам ножом, еще похлеще, что сейчас в его руке зажат, располосовала? «Попытка самоубийства в состоянии аффекта… Клеймо на всю жизнь, соответствующее отношение врачей и медперсонала…» – я бы на вас на всех посмотрел, как бы вы все это пережили, что на нее зимой свалилось, на ровном месте, из ниоткуда, как только жива осталась… И куда ее родители упекли, и Мишку с Лизой? Дел полно, ответов нет, одни вопросы, а тут еще эти трое привязались, прут следом на манер наизнанку вывернутого журавлиного клина: двое по бокам обходят, третий – замыкающий – отстал, орет что-то на бегу в мобильник, «вертушку» подкрепления вызывает, не иначе. Пора в отрыв, назойливость «комитетчиков» начинает действовать на нервы.

По лицу хлестали ветки, под ногами смачно хлюпал мокрый грунт, когда подошвы соскальзывали с нетвердых кочек и вязли в грязи. Илья бежал, не оглядываясь, понимал, что фора тает на глазах, и скоро от нее не останется и следа, уже почти не осталось. Шумное дыхание, шлепки по грязи, треск веток и легкий мат сквозь зубы подгоняли, оптимизм внушал небольшой нюанс – пока он не слышал ни одного выстрела. И не только выстрела, Илья ломился через заросли, чутко прислушиваясь к звукам позади – никто не сбавил шаг, чтобы достать оружия, не слышен тихий, и оттого особенно мерзкий лязг затвора – ничего, предвещавшего стрельбу по движущейся мишени. «Я им живым нужен, это радует» – Илья перемахнул с последней кочки на твердую землю, не сбавляя хода, промчался дальше и скатился в заросшую осокой канаву, притих на дне, вдыхая запах ила и стараясь успокоить дыхание. А заодно прислушиваться сквозь стук крови в ушах, вертеть головой, стараясь не обозначить себя, что пока удавалось, и неплохо. Благо, уже наступил душный июльский вечер, небо заволокло еще после обеда, и сейчас, того гляди, зарядит долгий теплый летний дождь. Илья отмахнулся от оголодавших комаров и задержал дыхание – вот они, прут с грацией кабана вдоль канавы и на ходу совещаются: куда бы беглец мог подеваться? Один, тот, кто первым встретил Илью во дворе Саниного дома, помаячил на краю канавы и решительно поехал по склону вниз. Зашатался, замахал руками, и часть пути проделал на пятой точке, отчего разозлился несказанно, о чем и оповестил и комарье, и обитавшую поблизости мелкую живность – птиц и лягушек. Те немедленно прекратили свои трели, и кинулись кто куда, «комитетчик» матюгался в полголоса и сообщал своим более осторожным товарищам, что попал в затруднительное положение. Он крутился в полуметре от залегшего в осоке Ильи, и в сумерках пытался оценить ущерб, причиненный своему гардеробу. Осмотр не затянулся, в темноте разглядеть толком ничего не удалось, и юноша сосредоточился на стенках и дне канавы. Снова, как показалось Илье, принюхался, втянул в себя воздух, точно пытался определить направление, где искать несговорчивую мышку, и двинул точно навстречу «объекту». Светлые, покрытые даже в темноте хорошо различимыми пятнами грязи джинсы и спортивные ботинки под ними приближались почти бесшумно – юноша, явно, прошел хорошую школу, и передвигался очень тихо, пробуя носком ботинка дорогу перед собой и аккуратно ступая всей подошвой сразу. Шел не быстро, но и не тащился нога за ногу, шевелил невесть откуда появившимся в руках прутиком заросли на дне канавы и остановился в шаге от Ильи.

Чертовы комары облепили голову и руки, одна тварь засела на кончике носа, вторая впилась в верхнее веко и обе с наслаждением сосали последние в своей жизни капли теплой крови. Илья дунул раз, другой, но кусачая тварь не реагировала, раздувалась от съеденного, как и десяток-другой ее собратьев. Сверху послышались голоса, зашуршала трава – на дно канавы торопился еще один «комитетчик», во влажных сумерках мелькнула плотная проворная тень. Илья зацепил пальцами пучок осоки, выдрал вместе с корнями из влажной земли и швырнул вбок. Юноша повернулся рывком, вытянулся в струнку пытаясь понять, кто или что произвело этот шум, и заорал во всю глотку, повалился на мокрую траву. Тех секунд, когда «загонщик» отвлекся, Илье хватило – он выбросил руку с ножом и с размаха перерезал тому ахилловы сухожилия на обеих ногах. «Комитетчик» орал от страха и боли одновременно, пытался подняться на ноги, ему даже удалось встать на четвереньки, когда все закончилось. Илья вскочил с земли, подобрал рюкзак и с силой врезал юноше носком ботинка в висок. Крик оборвался, человек бесшумно повалился лицом вниз, Илья озирался в темноте. Второй был недалеко, где он, ничего не видно в темноте и наползавшем с близкого болотца легком тумане. И очень тихо, ничто не скрипнет, не звякнет, не слышно, чтобы хлюпала под подошвами вода и зашуршала трава или ветки, он словно один здесь, и поверил бы, непременно поверил, но точно знает, что верить этой тишине нельзя. И сидеть на дне канавы тоже незачем, бегом по склону вверх, цепляясь за траву и корни кустов, быстрее, на глухой четкий стук колес поезда – до насыпи и оврага за ней тут всего ничего, минуты три… И успел бы, успел, уже выбрался из канавы, высунул голову над ее краем и заметил вдали за деревьями огни – по рельсам грохотали освещенные пассажирские вагоны, скорый шел в сторону Москвы. Еще рывок вверх, но что-то узкое, прочное захлестнуло шею, сдавило горло и поволокло обратно, к затхлой сырости болотца, швырнуло в грязь. И продолжало давить, скручиваться над кадыком, перед широко открытыми глазами моментально потемнело, воздух едва просачивался в перехваченное удавкой горло, и сквозь стук крови в ушах, возню и треск Илья слышал, как говорят двое. Вернее, обсуждают, как ловчее стреножить неосмотрительную мышку, подпустившую к себе преследователей на длину броска тонкого шнура, сдавившего ей глотку. А тьма уже разбавилась белесыми пятнами, но не туманом, он плавал у ног, пелена выше напоминала вату или пух из подушки, она забивалась в рот и нос, проникла в глотку, не давала вдохнуть, глотнуть хоть каплю воздуха.

Шнур чуть ослаб, Илья судорожно хватал ртом воздух и сквозь мутно-белую завесу перед собой видел очертания человеческой фигуры. Плотный, невысокий, очень подвижный – кажется, именно он четверть часа назад предупреждал «если что, он нам не помешает». Вроде, да, а шнур, значит, держит тот, с залысинами в полбашки, что тогда во дворе сначала «ниссан» пузом обтирал, а потом с тыла обойти пытался. Роста он с Ильей примерно одного, комплекцией схожи, да только сил у него побольше, хоть и слышно, что дышит тяжело – побегать сегодня всем пришлось. И снова писк мобильника, но «загонщикам» сейчас не до того – «объект» сложный попался, один после непосредственного контакта способность передвигаться потерял, его пример другим наука, осторожность превыше всего. Но были же еще двое, терлись у машины, и это только в Санином дворе, что говорить про отцовский дом – там, поди, дивизия по окрестностям рассредоточена – и про дом Ильи, где еще этой зимой все было тихо, спокойно и тепло, было до того черного дня в начале февраля, было и сплыло… И полчаса не пройдет, как у канавы за болотцем орава «комитетчиков» соберется, а нам это ни к чему.

Илья вцепился в шнур обеими руками, протолкнул пальцы под удавку, дернул в стороны от шеи. Вдохнул глубоко, как только мог, и повалился на бок, старательно изображая приступ удушья, а сам ждал, пока рассеется перед глазами грязно-белая пелена, и вот уже отчетливо видно, что над ним склонились двое, и оба внимательно смотрят в лицо «объекта».

– Ты чего наделал? Он же подохнет сейчас, – яростно шептал круглолицый. – Тебе что приказали – живым, чтоб идти и говорить мог…

– Не подохнет, – успокоил коллегу второй, он, как и предполагалось, был ростом повыше, но в плечах поуже. И более поджарый, похож на породистого молодого пса, которому по кочкам да болотам скакать пока что в радость, ибо дури много, сил тоже, девать некуда. – Не подохнет, я не до отказа закрутил, сейчас оклемается и своими ножками к машине пойдет. Наручники давай.

В ответ что-то стукнуло глухо, круглолицый взял Илью за плечо, чтобы перевернуть на живот, и получил удар лбом в переносицу. Запрокинул голову, захлюпала хлынувшая из носа кровь, Илья сел рывком и локтем с разворота врезал поджарому локтем в глаз. Тот молча рухнул рядом, Илья вскочил, подобрал свой рюкзак и лежащий рядом нож, что заботливо прихватили с собой «загонщики», когда накинули на мышку аркан. Шнур валялся рядом, Илья поднял его, свернул петлей, набросил ее на шею плотному и перекрутил от души, с силой. Подержал немного, пнул бьющееся как в агонии тело в спину, врезал уже приходящему второму ботинком по ребрам и рванул прочь.

Снова вверх по мокрому склону, оскальзываясь на траве и глине, выползти, полежать немного, подышать, глядя в темное небо над головой, почувствовать на лице первые теплые капли, упавшие из туч. Десять секунд, пятнадцать, двадцать – и голова перестала кружиться, только зверски саднило кожу шеи, содранную шнуром, да глухо стучало сердце. Но громкий шорох и треск снизу заставили вскочить, всмотреться в темноту, уже затянутую серой дождевой сеткой. На дне канавы шевелился кто-то, отплевывался и быстро и негромко говорил что-то, явно, в телефон. Докладывал обстановку и свои координаты, не иначе, и если первое еще можно внятно донести до руководства, то остальное звучало примерно так: я в канаве по шею в грязи, «объект» упустили. Ах, нет, пардоньте, веду преследование: бормотание стихло, зато усилились трески, шорох и натужное сопение: уцелевший «комитетчик» лез из канавы с упорством активированного колдуном зомби. Он и внешне походил на нежить – грязный, косматый, рукав куртки оторван, сам перекошен на левый бок, локоть прижат к ребрам. И под глазом должен быть «фонарь», но отсюда не видно, да Илью и не тянуло рассматривать физиономию преследователя с близкого расстояния. Он вскочил, закинул рюкзак за спину и, сжимая в ладони рукоятку ножа, побежал по тропке мимо нежилых домов и полуразвалившихся бараков к насыпи, по которой неслась, сверкая в темноте огнями, электричка из Москвы.

И вроде близко была «железка», грохотали и гудели в темноте поезда – товарняки, пассажирские, электрички – а все ж бежать до нее оказалось прилично, Илья выдохся, сбавил прыть и постоянно оглядывался. Последний «комитетчик» тащился следом, как приклеенный – догнать не мог, но и не отставал, в мороси и темноте за спиной Илья видел высокую фигуру – тот уже перестал гнуться набок, двигался вполне себе ровно и умеренно прытко, но сил на финальный бросок у него не оставалось. «Отвали, сволочь» – Илья обернулся еще раз и сам едва не свалился: тропинка здесь переходила в дорожку, заасфальтированную еще в эпоху молодого Брежнева, нога провалилась в выбоину, и Илья едва не вскрикнул от боли. Поэтому больше головой не вертел, перешел на неширокую рысь и смотрел то себе под ноги, то по сторонам – хоть и тихо вокруг, но все ж таки неуютно среди заброшенных, превращенных в помойку, строений, и хочется побыстрее проскочить насыщенный запахами тухлятины участок. Шаги позади стали отчетливыми, Илья притормозил, обернулся на ходу и повернул зажатый в ладони нож, прижал холодный мокрый клинок к тыльной стороне руки. Да, по-другому, видно, не получится, этот глупый щенок прет следом то ли одержимый азартом погони, то ли желание выслужиться подгоняет. А, может, за голову мышки награда нешуточная объявлена, и надобно эту голову хозяину доставить отдельно от хвостика и лапок, на блюде со льдом, как один психопат пару месяцев назад требовал.

«Ни за что сдохнешь, дурак. И не найдут ведь» – Илья снова рванул во весь дух, под ногами с мерзким стуком шевелился мокрый щебень, пахло металлом и дождем. Зимой тут почище было, а сейчас словно кто-то тонким слоем вытряхнул над полотном «железки» содержимое мусорного контейнера – бумажки, пакеты, остатки скользкой гниющей органики и прочая дрянь устилали путь к рельсам. Илья влетел на насыпь, притормозил, услышав слева низкий протяжный рев – к вокзалу шел то ли товарняк, то ли скорый, из-за поворота в полукилометре уже блеснул и снова пропал за лесополосой отблеск прожектора на головном вагоне.

– Стой, сволочь, или стреляю! – заорали снизу, посыпался щебень, и, почти утонувший в грохоте подходившего поезда, прозвучал выстрел.

«Ничего себе!» – Илья отпрыгнул вбок, уходя с линии огня, глянул влево – поезд пер с лязгом и грохотом, по глазам резанул яркий свет, ослепил так, что слезы выступили. А снизу по насыпи карабкался «комитетчик», и ловко так, споро, словно только тем всю жизнь и занимался, что по мокрому щебню мухой летал, а, может, и летал – черт его знает. Зато в беспощадном желто-белом свете видно, как оборванный «зомби» поднимает правую руку и целит в ноги прыткой мышке, помня о приказе шкуру ей не портить и здоровье для беседы с заинтересованными лицами сохранить. О поименованных лицах не мешало бы узнать поподробнее, уж явно не господин извращенец и его раненый на голову телохранитель с того света прытким юношей руководят, здесь чье-то другое присутствие видится. Кто-то третий в игру вступил, причем ровно с того места, где она оборвалась, как показалось Илье, два месяца назад, вступил, и натравил свою свору на того, кто всю жизнь был Кондратьевым, умер, чтобы воскреснуть как Андреев, и что его завтра ждет – лучше не думать. Думать пока о другом надо, и чем быстрее, тем лучше…

Тепловоз гудел, казалось, в самое ухо, оглохший и ослепший Илья застыл у края насыпи, и под надвигавшийся грохот колес и безумный свет прыгнул вперед, перемахнул через рельсы, «подрезая» прущую махину, оказался на соседнем пути. Еще рывок, нога поехала по скользкому от дождя рельсу, вывернулась, Илья грохнулся на одно колено и едва не заорал от боли – мышцу словно разорвало от лодыжки вверх, нога не слушалась, и на миг ему показалось, что ступня осталась под колесами товарняка. Тот летел рядом, обдавал теплой тугой воздушной волной, пахшей горячим металлом, а справа, недалеко, где-то в районе вокзала, блеснул еще один «лобовой» фонарь – от перрона отходила электричка, и шла она навстречу товарняку. Но и это еще полбеды, ее света хватило, чтобы разглядеть на пустых пока рельсах высокую поджарую фигуру – человек двигался быстро, уверенно и бежал к Илье, на ходу поднимая пистолет.

«Вот скотина» – Илья кое-как перебрался через рельсы, оказался на краю насыпи, съежился, закрыл голову руками и, стараясь не выронить нож, покатился по щебню вниз. С рюкзаком на спине проделывать этот трюк на будущее он зарекся, к финалу Илье казалось, что в теле у него не осталось ни одной целой кости, ныло и гудело все – спина, руки, плечи. А особенно лодыжка, вернее, уже и голень правой ноги – при малейшем движении нога отвечала такой болью, что приходилось стискивать зубы, чтобы не заорать. Перелом, вывих, растяжение – все, что угодно, может, даже и два в одном, или три. Пока понятно одно – если и перелом, то не открытый, крови нет, обломков костей не видно, но чтобы в этом убедиться, надо задрать штанину и посмотреть. А сейчас не до того – живой, здоровый и полный служебного рвения юноша чешет вниз по насыпи, улепетывая от догнавшей его электрички, катится вниз, привычно приземляясь на задницу, но не выпуская из руки пистолет. И бежит в темноте к оврагу, тому самому заветному овражку, вонючему, грязному, как прямая кишка, длинному и глубокому, к оврагу-мечте, куда так стремился Илья. Во-первых, место глухое, нормальный человек тут только белым днем рискнет пройти, и не один, а в компании, но уж никак не в одиночку, а ночью тут если только бомж из местных или крыса проскочит, и обоим все равно, кто на пути попался. А во-вторых, ведет эта кишка прямиком к вокзалу, откуда – на выбор – в Москву можно уехать на электричке или на автобусе. Да только не сегодня, и не завтра, может, вообще тут останется – ибо шагу сам ступить не может, от боли аж искры из глаз летят, какая уж тут Москва. И поганый «комитетчик» где-то поблизости бродит, носом землю роет, чуя добычу, а также головокружительный взлет своей карьеры. Мотив у юноши железный, служебные перспективы для него открываются сказочные – дело дрянь…

Илья кое-как перевернулся на спину, сел, уставился на согнутую в колене правую ногу. Болит зверски, стоит только мышцы напрячь, о том, чтобы идти, и речи нет, болевой шок и обморок гарантированы. «Только бы не перелом» – повторил он и, опираясь на ладони, отполз подальше от тропинки к лопухам и крапиве скривился от разившей из зарослей вони и затих. Ночное зрение и слух у «комитетчика» оказались превосходные, легкое движение не ускользнуло от него, юноша прекратил рыскать наугад и двинул к источнику шума. Счет шел на секунды, Илья едва ли не до крови прикусил губу и грохнулся на бок, не забывая прижимать клинок к правому запястью. И прислушивался к каждому звуку – шелесту травы, робкому стрекотанию мелкой живности, шороху дождя по широким листьям лопуха и шагам, тоже тихим, но быстрым и мягким, точно кошачьим. Так хищник мчится к застигнутому врасплох грызуну, выпускает когти и обнажает клыки, не оставляя мышке шансов.

Человек был близко, с шумом раздвинулась крапива, хрустнула под подошвой пустая пивная банка, от пинка отлетела в лопухи. Человек постоял так немного, толкнул Илью носком ботинка в плечо.

– Подъем, урод. Или пристрелю прямо здесь. Хочешь сдохнуть на помойке? – негромкий лязг затвора поддержал угрозу. Илья не шевелился, не сводил глаз с темных штанин «комитетчика», маячивших прямо перед носом. Назойливо маячивших, долго и нудно, до тех пор, пока юноша не сдал немного назад. Еще удар, еще партия угроз, но уже дежурных, выданных для собственного успокоения – мышка попалась, ей не уйти, она лежит смирно, а кошку не видит и, кажется, не слышит. Охота завершена, осталось отнести добычу хозяину.

– Взяли, – услышал Илья. – Овраг за железной дорогой, на тропинке. А черт его знает, где это, я тут в первый раз. Да, пришлось стрелять, два раза. Не знаю, вроде, жив, дышит. Сейчас посмотрю.

«Загонщик» присел на корточки, прижал мобильник плечом к уху и рывком перевернул Илью на спину. Наклонился, всматриваясь в лицо жертвы, и сквозь прикрытые ресницы Илья видел, что рожа «комитетчика» расцарапана и заляпана грязью, рукав ветровки выдран с корнем, а на футболку вообще лучше не смотреть, бомжи приличнее выглядят. Юноша потянулся к лицу Ильи, попытался оттянуть тому нижнее веко, чтобы проверить рефлексы – хотя один черт знает, чтобы разобрал в темноте, даже если бы и успел. И отшатнулся, выронил телефон – Илья открыл глаза, улыбнулся «комитетчику»:

– Привет. Хорошо бегаешь, молодец. Вернее, бегал. Отбегался ты, дядя. Держи.

И выкинул вперед руку с ножом. Два колющих удара в живот, третий в горло – и быстрее, как можно быстрее назад, подальше от содрогающегося в агонии тела, от тошнотного запаха крови, от хрипов и воплей из брошенного мобильника. И никак не дотянуться до него, если только перелезть через умирающего «загонщика», да и плевать бы на этот телефон, но проворный гад успел доложить наверх, где он находится, где настиг добычу. А что та оказалась хитрее – так кто ж угадать мог, лежала себе, дохлятиной прикидываясь, и вдруг такая незадача приключилась…

Но объяснять все это Илья никому не собирался, особенно тем, кто прибудет к оврагу минут через пятнадцать, самое большее – через полчаса. Город небольшой, добровольные помощники из местных у «загонщиков» найдутся, думать надо, и думать быстро, время летит быстрее грохочущих по насыпи поездов. Если бы не нога – мчался бы он к вокзалу, или уже бы в электричке к Москве ехал, но чертово «если бы» на планах отхода поставило жирный крест. Значит, придется встречать остальных здесь, отсидеться не получится, «загонщики» обшарят весь овраг и прилегающие территории, с больной ногой не уйти. Палку бы какую под костыль приспособить – Илья осматривался в темноте, кое-как поднялся на четвереньки и подполз к затихшему «комитетчику». Вранье, что снаряд дважды в одну воронку не попадает – кривясь и преодолевая приступы тошноты, он, как прошлой зимой, обыскивал убитого. Правда, дело тогда происходило в его квартире, и двух «гостей» он прирезал ножом, которым Ольга себе вены вскрыла, но суть дела не меняется. Тот же выворачивающий кишки запах крови, та же тяжесть мертвого тела, и та же добыча – «иж» и запасной магазин к нему.

Илья нашел мобильник, выдрал аккумулятор и зашвырнул куда подальше, чертыхаясь, отполз к лопухам, привалился спиной к брошенному кем-то холодильнику без дверцы, вытащил из рукоятки «ижа» магазин. Да, покойник не наврал, стрелял он, действительно, дважды, в обойме оставалось восемь патронов. Илья загнал обойму обратно, прикинул расклад – початый магазин плюс еще десять в запасной – есть, чем встретить коллег убитого, только паршиво, что последний придется себе оставить. Погано, что все вот так закончится, но тут, как ни крути, всюду конец карьеры маячит, даже не на горизонте, а гораздо ближе.

Илья поднял голову к небу, положил «иж» на колени, вдохнул, поморщился от тухлой сырой вони. Вот же привела судьба – на помойке отстреливаться придется, затейница-фортуна стоит, поди, в сторонке и посмеивается. И с места не сойти – очередная попытка подняться закончилась фейерверком перед глазами и липкой испариной на лбу. Наверное, все-таки перелом, от боли аж зубы сводит. Может, не ждать «комитетчиков», а по-быстрому все оформить, восемнадцать патронов в наличии имеются, а ему сейчас одного хватит. «Не наигрался? Вот он, твой ход» – по хребту побежали мурашки, сразу вспомнилась и тяжесть «тауруса» в руке, и холодный дульный срез у виска, и дрожь в руках… «Снова второй раз в одну воронку? Сколько можно?» – Илья ухмыльнулся себе под нос и насторожился – все, вторая серия русской рулетки отменяется, за ним пришли, сейчас начнется другая игра.

Шаги он расслышал издалека – шли со стороны старых домов привокзального микрорайона. Этот кто-то шел уверенно, торопился, и что-то бормотал себе под нос – то ли обстановку докладывал, то ли указания получал. Давно заткнувшийся мобильник убитого молчал где-то в крапиве, но тишина эта ровным счетом ничего не значила. Аккумулятор сел – хорошее объяснение, сойдет за неимением других гипотез. Илья подобрался, поднял «иж», снял с предохранителя и приготовился. Если вспомнить анатомическую мишень, то стрелять придется в «десятку» – голова, шея, хребет, а посему целиться надо тщательно, не торопиться и бить наверняка. Раз уж судьба ему навсегда остаться в этом протухшем овраге, то прихватит он с собой ровно семнадцать шакальих голов, и никак не меньше. Ну, давайте уже, погнали, что ли…

Человек приближался, и каждый его шаг сопровождался странными глухими шлепками, точно этот кто-то шел босиком. Илья поднял «иж» на уровень глаз, прицелился в показавшуюся над крапивой макушку, положил палец на спусковой крючок. А человек тем временем умолк, прекратил болтовню и остановился так резко, словно споткнулся. Впрочем, так оно и было – ноги убитого «комитетчика» протянулись через тропинку, на них-то с полными недоумения матюками и налетел человек.

– Эй, але, ты чего разлегся? – голос отрывистый, глухой, полный презрения и страха одновременно. Ответа по понятным причинам не последовало, человек постоял еще немного и подошел поближе.

– Хорош прикидываться, – голос звучал увереннее, в нем появилась злость, даже остервенение. Послышался странный звук – это ночной прохожий пнул убитого, и, не дождавшись реакции, присел рядом с телом на корточки.

Илья опустил пистолет и подался вперед, рассматривая человека, но морось и темнота скрывали его, оставили только длинный силуэт, облаченный в футболку и шорты фасона «семейники» и резиновые шлепки, а лет ему тридцать или даже меньше. Прохожий посидел так в позе бандерлога, неустанно матерясь и сплевывая, потом решился, для придания себе бодрости выругался особенно громко и принялся обшаривать убитого. Вляпался руками в кровь на животе «загонщика», разразился насыщенной фразой, и принялся вытирать руки и штаны убитого. «Вот они, шакалы, ждал – получи» – Илья не сводил с человека глаз, а сам все прислушивался, ловил каждый звук. Но нет, все как обычно – поезда, шорох дождя и матерный речитатив: «бандерлог» еще не оставил своих планов поживиться, топтался рядом, перешагнул черед убитого, и оказался на расстоянии броска. Нагнулся и принялся деловито, с некоторой сноровкой обшаривать карманы штанов покойника, выкопал что-то и заорал, перекрывая вой подлетавшей электрички, почувствовав, как его схватили за лодыжку. Дернулся бежать, но Илья сжал пальцы и рванул мародера за ногу так, что тот грохнулся аккурат на покойника, заорал еще громче и от приключившегося временного паралича даже сопротивляться перестал.

– Сюда иди, паскудник, – Илья рванул его за футболку, швырнул в лопухи и скривился от запаха дешевого пойла – парень уже основательно набрался и странно, как вообще держался на ногах. Навык, вероятно, плюс генетика: наследственность – великое дело. Илья приставил «иж» ко лбу грабителя:

– Попался, гад. Ты за что его убил? Отвечай, или пристрелю, – он сжал мародеру горло, не забывая впечатывать дульный срез в узкий лоб под мокрой темной челкой.

Глаза «убийцы» стали размером с суповую тарелку, Илье даже показалось, что черные расширенные с перепугу зрачки крутятся в разные стороны. Ничего внятного произнести пойманный «на месте преступления» не мог, мычал только, разевал рот, а под конец расплакался, призывая в свидетели и родственников, и обитателей потустороннего мира.

– Не я, я его не трогал, я мимо шел, а он лежит, – разобрал Илья. Снизошел, убрал пистолет, и спросил душевно:

– А кто тогда?

– Чтоб я сдох, – поклялся мародер, – я шел, он лежал, я….

– Карманы обшарил. Молодец, нервишки у тебя крепкие, – похвалил парня Илья. – На дозу не хватает?

По едва различимому в темноте выражению лица стало понятно, что попал в точку, пробегавший оврагом падальщик не брезговал ничем, что объяснимо. Микрорайон за «железкой» давненько снискал себе дурную славу, да и было отчего. Не микрорайон – слезы, три девятиэтажки да десяток хрущоб. Магазин, палатки с пивом и прорва свободного времени у обитателей, ибо из коридоров этих домов дорожки вели строго вниз, в лютую глубину, на дно, откуда падали оставалась одна дорожка – в могилу. Пили, кололись, жрали, нюхали все возможное и невозможное, добывая на «синтетику» средства любым способом. Вот и этот экземпляр плоть от плоти племени своего – шел себе на промысел, а тут тело лежит, грех мимо пройти не обшарить, может, и сыщется чего. А дышит тело, или уже перестало – не его, прохожего, дело, об этом пусть другие думают, кому положено…

Илья вскинулся, прислушался – показалось или нет, но к оврагу, вроде как машина подъехала? Или обостренный слух так причудливо обычные звуки синтезирует, или галлюцинацию подкинул? В любом случае, проверять все это неохота, да и недосуг.

– Ладно, – сжалился Илья, – уговорил. Мое дело сторона – ты его завалил, или не ты. Да пофиг мне, – видя, как мародер корчит рожу и старательно подбирает слова оправдания.

– Вон там в траве посмотри, правее. Нашел? Бери, дарю, – распорядился Илья чужим мобильником. Бандерлог обрадовался, бережно протер экран о футболку, убрал телефон в карман шорт и уставился на благодетеля.

– Тебя как звать? – спросил Илья и снова прислушался. А вот сейчас точно не глюки – по насыпи идут люди, несколько человек, неуверенно идут, слышатся голоса и шорох гравия под ногами.

– Леха, – представился грабитель, но Илья оборвал его:

– Валим, – он приподнялся и снова прикусил губу, чтобы не орать от боли, – это менты, сейчас нас обоих повяжут. Я тебе помог, а ты мне помоги, – не дожидаясь ответа, он ухватил мародера за плечо и кое-как поднялся на ноги, подхватил рюкзак, бросил в него пистолет.

– Менты? – подгонять Леху не пришлось. Ясное дело, он давно бы уже смылся куда подальше, бросив невесть как оказавшегося рядом с трупом доброго человека, но Илья такой возможности мародеру не давал. В обнимку поковыляли прочь по тухлой тропинке, вылезли наверх, и остановились, предусмотрительно отойдя подальше от ближайшего источника света – фонаря над крыльцом закрытого магазина.

– Ты куда, Леха, топал? Уж не на вокзал ли? – Илья снова попал в точку: если пойло в изобилии продавалось в непосредственной близости от мест обитания аборигенов, то за веществами надлежало ходить к местному очагу культуры – на вокзал. Несомненно, местные барыги, скоро положение поправят, и вещества будут доставляться точно по адресу заказчика, но пока крюк Лехе и ему подобным приходится делать немалый.

– Что употребляешь? – он снова медленно ковыляли к домам, Илья ловко прыгал на левой ноге, поджав правую, как раненый пес, подбитую лапу.

– Соль, – буркнул Леха. Судя по тону, он уже успел пожалеть о своей доброте и отзывчивости к чужой беде и начал соображать, что дело тут нечисто.

«Соль» – это хорошо, синтетический аналог кокаина дешев и легален, прекрасное средство очистки генофонда, доступен к употреблению внутрь всеми непротивными природе способами, но Леха, судя по виду его локтевых сгибов, предпочитает внутривенно. И, видимо, недавно укололся, раз сразу погнал за новой дозой – качественный приход наступает быстро, но эффект держится недолго, а сразу «после того» становится страшно – не больно, а именно страшно. Так страшно, что хочется бежать куда-нибудь, сломя голову, но если вовремя сделать еще укол, то страха не будет. Жизнь от укола до укола. Вот Леха и побежал, да пришлось вернуться, а время его, видимо, на исходе.

– Я тебе куплю. Вернее, денег дам, сам купишь, – пообещал Илья, и уточнил, глядя на воспрявшего в эйфории наркомана:

– Не знаешь, где тут без проблем заколоться можно? Квартира, комната, чтобы тихо было?

Риск огромный, но и ситуация та еще, чудом выскользнул, «комитетчик», как ни крути, помог, хоть и в дохлом виде. Кабы не его тело бездыханное, лежать бы сейчас Илье рядом с «загонщиком» не в лучшем виде. И черт ли, бог ли ему обдолбыша послал – разбираться некогда, спасибо вам, духи предков, с меня жертвенный костер, только подождать придется, сейчас не до вас.

– У Колобка можно, – прогнусавил Леха. – Он один живет, квартира ему после бабки осталась. Только ему тоже купить надо…

– Купишь, купишь, – Илья вцепился в Лехино плечо, тот покачнулся, но устоял, – деньги на месте отдам, не волнуйся. Топай, чего встал, – подогнал он, поджал ногу и запрыгал на отдохнувшей левой опираясь как на костыль, на плечо наркомана к крайнему подъезду панельной девятиэтажки.

Лифт не работал, и, судя по состоянию дверей, давно. Створки перекосило, одну явно пытались выдрать, но не совладали и оставили в покое, основательно погнув и покорежив. Из шахты смачно сквозило тухлятиной и следами человеческой жизнедеятельности, Илью едва не вывернуло – пожалуй, в овраге дышалось полегче, и если тут с первого до последнего этажа так несет… Но гнилая вонь отвязалась уже на третьем этаже, из-за намертво заколоченных окон в подъезде было душно и жарко, Илья взмок, пока они едва ли не полчаса тащились – как и следовало ожидать – на последний этаж. Каково было старушке, передавшей квартиру по наследству беспутному внучку, Илья оценил только сейчас. Даже если лифт и был тогда исправен, бабушке, явно, приходилось нелегко. Или в те незапамятные времена в подъезде было чище? Не валялись на ступеньках и площадках истоптанные обрывки рекламных газет и листовок вперемешку с использованными шприцами, не громоздились по углам и вдоль стен битые пивные бутылки и мятые банки. И не жались в темных углах лестничных площадок мутные личности, сквозь зубы легким матерком приветствовавших Леху и нехорошо поблескивавших глазами в сторону его напарника. Не надо даже оборачиваться, чтобы почувствовать на себе испытующий взгляд обдолбанного аборигена, насквозь нехороший, изучающий незнакомца – ответит или нет, если ему в глаз дать? А если ответит, то как? И что у него в рюкзаке?

Подъем занял минут двадцать, как Илья не торопился убраться подальше от оврага, быстрее не получилось. На малейшее резкое или неосторожное движение нога отзывалась уже не пронзительной, а тупой тяжелой болью, перед глазами мутнело, и без того темный подъезд превращался и вовсе уже в пещеру. Лехе тоже приходилось нелегко, он сопел и тяжело дышал, нарика ощутимо мотало, и неизвестно кто кого доволок до финиша – к заветной двери, обшитой изодранным дерматином, они подползли едва ли не на карачках. Кнопка звонка оказалась декорацией, Леха яростно заколотил в дверь, и долбил в нее кулаками до тех пор, пока створка не приоткрылась.

– Принес? – выдохнули из вонючей темноты, запашком из квартиры потянуло таким, что Илья бы предпочел оказаться у раскуроченных дверей в лифтовую шахту. Но сдержался, дернул дверь на себя, да так и замер, стоя на одной ноге, разглядывая хозяина. Если проводить ассоциации со словом «колобок», то по логике на пороге должно было оказаться нечто круглое, лысое и непременно юркое и изворотливое, но здесь по чьему-то недомыслию система присвоения прозвищ дала сбой. Колобок в данном случае походил на останки рыбы-воблы, причем этими останками побрезговала бы и голодная кошка. Ростом Илье до плеча, голова похожа на огурец со впалыми боками, взгляд остановившийся, белки сплошь в красных прожилках, руки трясутся, теребят край длинной майки, суетливо лезут в карманы немыслимо грязных и драных треников, снова цепляют ободранный, бывший когда-то красным подол. На первый взгляд, лет Колобку было двадцать пять, но дышал он как загнанный жизнью древний старик – тяжело, с хрипами, покашливал нехорошо и пару раз сплюнул через порог.

Илья без приглашения запрыгнул в квартиру, едва не задохнулся от вони, и двинул по коридору, открывая все попавшиеся на пути двери. За каждой разгром и мерзость запустения, старая – несомненно бабкина – мебель покорежена от души, на полу груды тряпья вперемешку с мусором, под потолком на проводе висит одинокая лампочка, занавесок на окнах нет. Хотя, если подумать, зачем они нужны на последнем этаже, кому придет в голову смотреть в окно – если только с крыши свесится. В кухне, ванной и туалете та же картина, сантехника, ровесница хозяина берлоги, в муках доживает свой век, везде грязь и воняет так, что к горлу подступает тошнота.

Илья толкнул последнюю дверь, остановился на пороге, держась за стену. Это подойдет, выбирать все равно не из чего. Комнатенка крохотная, узкая и длинная, как пенал, заканчивается балконной дверью, открытой настежь по случаю теплого времени года. У одной стены продавленный диван, на котором, можно не сомневаться, бабка Колобка когда-то провела свою первую брачную ночь, напротив – полированный письменный стол из цельного дерева с одним единственным уцелевшим ящиком, остальных давно и след простыл. Больше мебели в комнате не было, зато воняло не так сильно, как в остальной квартире, через открытую дверь с балкона тянуло сырой свежестью, и было слышно, как по перилам стучат капли дождя. Илья плюхнулся на диван, вытянул больную ногу, осторожно повернул ступню вправо-влево: болит, зараза, и ворочается еле-еле. «Только бы не перелом, с остальным я разберусь» – он положил рюкзак на колени, достал из внутреннего кармана пятисотку, кинул ее подлокотник дивана. Леха и безразличный ко всему, кроме денег, Колобок, рванули наперегонки, хозяин жилья успел первым, сгреб купюру и бессмысленно пялился на Илью.

– У меня к тебе предложение, – проговорил тот. – Каждый день я буду давать тебе деньги. Каждый день по пятьсот рублей. А ты меня ни о чем не спрашиваешь, словно меня и нет здесь. Договорились?

– Да, – невнятно пробормотал Колобок. – А…

– И вопросов не задаешь. Если мне что-то понадобится – сходишь и купишь, сам я пока не могу. Держи, – рядом легла еще одна, на этот раз тысячная, купюра, – сгоняйте кто-нибудь в аптеку. Обезболивающее купите, для дезинфекции ран что-нибудь и бинт эластичный. И поесть что-нибудь заодно. Сдачу себе оставьте, только быстро.

На этот раз Леха оказался проворнее, схватил деньги и зашлепал тапками по коридору, Колобок помаячил еще на пороге, глядя на «квартиранта» безумными глазами, и тоже провалился. Илья услышал, как хлопнула входная дверь, выдохнул и прикрыл на секунду глаза. Мышка получила передышку, ушла из-под носа охотников, потрепанная, с поврежденной лапой, но ушла же! И после себя как минимум одного «двухсотого» оставила, но кто ж знал, что так обернется… Но что сделано, то сделано – «загонщик» в морге, или в эту самую минуту направляется туда, его коллеги в растерянности, а мышка в норке. Грязной, темной, насквозь подозрительной, но, надо признать, безопасной, что разом перекрывает все недостатки. А сколько эта благодать продлится – не угадать, фортуна – барышня ветреная, сегодня улыбается, а завтра повернется филейной частью. И что – снова бежать? И рад бы, да возможности нет.

Илья добрался до выключателя на стене, хлопнул по клавише ладонью. Ого, здесь сохранился музейный экспонат – трехрожковая люстра, жутковатого вида образец советской легкой промышленности. Пыльный, местами расколотый, он функционировал исправно, слежки Илья не опасался, плюхнулся обратно на диван и задрал штанину на правой ноге. Чего-то в этом роде он и ожидал – лодыжка отекла, раздулась, кожа отсвечивала бледно-синим и зверски ныла при каждом осторожном прикосновении. Илья снова попытался крутануть ступней, пережил, откинувшись на спинку дивана краткую потерю сознания, вытер взмокший лоб. Плохо дело, на восстановление уйдет недели две, если не больше, и то при условии, что кость цела. «Обойдется» – Илья насторожился, потянулся к рюкзаку, запустил в него руку и сжал рукоять «ижа». В коридоре хлопнула входная дверь, послышались голоса – нарики невнятно переругивались, кто-то первым делом ринулся в кухню, загрохотал чем-то, уронил на пол и, видимо, пнул от души, так как металлический звон усилился, когда предмет врезался в стену.

– Вот, – на пороге возник запыхавшийся Леха, – как просил.

На ободранный стол легли пакеты – аптечный и из ближайшего круглосуточного сетевого магазина. В первом Илья обнаружил заказанное – упаковку обезболивающих таблеток, средство для обработки ран и порезов, бинт и «патронташ» из десяти инсулиновых шприцев. Бросил их на диван, и, не обращая внимания на шорох за спиной, открыл второй пакет. Хлеб, колбаса, бутылка с оранжевого цвета газировкой – негусто, но пока придется довольствоваться этим. Обернулся – шприцы исчезли, в комнате никого, дверь полуоткрыта, из глубины квартиры доносятся возбужденные голоса – у друзей сегодня праздник. В аптеке, понятное дело, Леха не только набор для оказания первой помощи прикупил, добрые тетеньки-фармацевты в обмен на дензнаки ему много чего полезного подкинули, естественный отбор в чистом виде. Если человек хочет сгнить заживо – зачем ему мешать? И не пропадать же деньгам, раз уж говорящий труп сам принес их? Правильно, незачем.

– Приступим, – первым делом Илья разулся, туго обмотал лодыжку бинтом и поднялся на ноги. Другое дело, он даже может передвигаться самостоятельно, правда, пока только от двери до дивана, и дальше на балкон, держась за стол. А вот теперь можно и поужинать.

Илья проглотил таблетку обезболивающего и занялся бутербродами. Трапеза получилась некалорийной, зато пропала, наконец, терзавшая ногу от ступни и до колена боль. Дожевывая на ходу, он подошел к двери, выглянул в темный коридор – тихо, даже странно, словно он один в квартире. Впрочем, нет – после паузы раздались голоса, радостные, громкие, в комнате у входной двери стало оживленно и весело, кто-то ржал, Илье показалось, что это резвится хозяин квартиры. Проверять свое предположение не стал, плотно прикрыл дверь, прикидывая на ходу, не передвинуть ли к ней стол, чисто на всякий случай, до утра, не дольше. И по прикидкам выходило, что стол придется двигать каждую ночь, пока он не сбежит из этой берлоги, но предосторожность лишней не будет. Черт знает, что взбредет в голову орущим за стеной наркоманам, Леха вон и покойника обыскать не погнушался, что уж о живых говорить. Подберутся ночью, по голове отоварят – и привет, а в рюкзаке много интересного, кроме денег и оружие имеется. Но до «ижа» им не дотянуться, ручонки коротки.

Илья доковылял до балкона, оперся на перила и посмотрел вниз. Вон они, светятся за «железкой» в темноте окна многоэтажек, в одной из которых живет Саня, отсюда, вроде, рукой подать, а на деле километра четыре будет. Как у него все закончилось, интересно? Да что ему будет, с него спроса нет, «комитетчики» все видели, тряси его, не тряси – ничего нового он не скажет, если только пошлет куда подальше. А вот бдительность «загонщики» усилят, с одной точки наблюдение снимут, на другие объекты переключатся, и две недели для них не срок, месяц будут в карауле сидеть, два, три – сколько прикажут. Знать бы еще, кто приказал…

Илья перегнулся через перила, глянул по сторонам. Овраг отсюда не видно, он остался с другой стороны дома, здесь через двор высится напротив вторая башня-близнец, тоже построенная при царе Горохе, панельная, облезлая, в окнах редко где белеют стеклопакеты, а уж спутниковая «тарелка» вообще одна на весь фасад. Жуткое местечко, дрянное и депрессивное, глаза бы не глядели, а уши не слышали пьяных воплей с детской площадки внизу и визгливого смеха за стеной. Не по своей воле он тут оказался, хотя, если с ночлежкой в Москве сравнить – квартирка наркоши уровнем повыше будет. Все, спать, об остальном он подумает завтра.

Илья пересек комнату и вышел в коридор, как мог тихо, добрался до ванной, умылся наскоро над грязной треснувшей раковиной и посмотрел на себя в зеркало с отбитыми углами. Здесь надо обработать, и еще здесь – он коснулся подсохшей ссадины на скуле и длинной багровой царапины на подбородке, задрал голову. Над кадыком и на шее темнела неровная узкая полоса, уходила к нижней челюсти, глотать было не то, чтобы больно – неприятно. «Переживу» – Илья пригладил волосы и поплелся назад, преодолевая желание зажать нос. В крайней комнате ревела музыка, сквозь нее доносились крики и гогот, похожий на крик кликуши – веселье достигло своего пика, но скоро пойдет на спад. Приступ гиперактивности сменится ступором и бессонницей, приступами страха и депрессией, срочно понадобится догнаться. Но все решаемо, «соль» это не героин, вот с ним маята: деньги отдай, и жди потом часами, пока посредник закупится, пока сам уколется, а здесь сразу на руки, при этом в разы дешевле. И абсолютно легально, но это уже совсем другая история.

Стол сдался с первой попытки и переехал к двери, надежно перекрыв собой вход. Илья выключил свет и вытянулся на диване, положил забинтованную ногу на подлокотник. Теперь ждать, только ждать, раненой конечности нужен покой, и он это ей обеспечит, пусть даже придется отдать Колобку все деньги. Как чувствовал, что «командировка» в родной город затянется, хорошую сумму перед отъездом обменял, правда, предназначались деньги для других людей и для других целей. Подкуп, взятки – все, что угодно, все, что потребуется отдать за информацию, а вот как на деле все обернулось. Как долго он просидит в этой дыре – черт знает, зато искать «мышку» здесь ни одной ищейке в голову не придет, хоть какое-то утешение. Илья еще немного полюбовался на баррикаду у двери и заснул под пьяные вопли с улицы и рев шансона за стеной.

И провалился в день сурка – каждые следующие сутки от прошедших если и отличались, то незначительно, вариации и оттенки суть дела не меняли. Первым делом выдать Колобку деньги – тот с утра пораньше караулил «квартиранта» в коридоре, и, получив свое, сматывался с глаз долой, и квартира переходила распоряжение Ильи. Но часа на полтора, не больше, поэтому приходилось торопиться: успеть привести себя в порядок, приготовить самую простую еду на грязной липкой плите и вернуться на свою территорию к моменту, когда хозяин вернется домой. Иногда один, но чаще с оравой таких же конченных, с остекленевшими глазами, с рожами дегенератов в третьем поколении, одетых в вонючие тряпки – вокзальный бомж побрезгует. Закрыться в комнате и ждать, когда закончится этот день и начнется новый. Ждать Илья пристрастился на балконе, «гулял» часами, приспособив для передвижения найденную здесь же старую швабру с деревянной ручкой. Обмотал широкую часть тряпками и ловко прыгал по квартире, даже высокий порог преодолевать научился, не сразу, конечно, но за два дня вполне этот маневр освоил. Садился на ступеньку или стоял, опершись на перила, к звукам из квартиры не прислушивался – привык за неделю. Радовало одно – отек спадал, лодыжка приобретала свой первоначальный вид, и в ответ на нагрузку уже отзывалась не, пронзительной, до обморока, до испарины болью, а ныла, как ноет к непогоде давно травмированный сустав. «Неделю еще тут сидеть или дней десять» – Илья замотал ногу бинтом и потащился на выгул, убедившись предварительно, что дверь в комнату надежно перекрыта славным, добрым, тяжелым, как цинковый гроб, письменным столом. Впрочем, вторжения можно не опасаться, несколько дней назад ломилась к нему парочка обдолбышей непонятной половой принадлежности – явно уединения искала, но получив в лоб, поняла, что ловить тут нечего и убралась в сторону ванной.

Погода прогулкам благоприятствовала, Илья уселся на пороге, привалился плечом к стене и подставил лицо солнцу. И принялся прокручивать в голове варианты своих действий, намеченных к осуществлению в ближайшем будущем, но бросил эту затею – заезженная пластинка крутилась у него в голове и днем и ночью с кратким перерывом на сон. Не было у него планов, все ставки на Саню делал, на его возможности, связи, пронырливость, наконец, но просчитался. Не смог хирург ему помочь, в чем честно и признался, как на исповеди, чем и поставил жирный крест на перспективах Ильи. Впрочем, был еще один человек в этом городе, и, возможно, знал кое-что или мог подсказать, надоумить, но соваться к нему Илья не то, чтобы не мог – не имел права. Раз ждали у Саниного дома, то отцовский точно со всех сторон обложен, как прошлой зимой, будь она неладна. И чем та вылазка закончилась, превосходно помнится, едва отцу подлянку не сделал, и сам чудом не спалился. Обошлось, слава тебе господи…

С треском распахнулось соседнее окно, Илья вскинулся, повернул голову и ухмыльнулся, не делая попыток ни крикнуть предостерегающе, ни даже поближе подобраться и хорошенько все рассмотреть. На подоконнике девятого этажа, свесив вниз босые ноги, сидел один из гостей Колобка, тыкал пальцем в сторону окон дома напротив и тревожно вертел головой. Пусть их, одним больше, одним меньше – какая разница, только воздух чище будет. Мерещится ему, это у них что-то вроде массовой галлюцинации приключилось, на фоне насыщения организма продуктами распада «синтетики». Вчера сам слышал обрывки коллективного бреда – то ли снайпер им в окне дома напротив привиделся, то ли вертолет, то ли санитары в соседнем доме окопались и только и ждут команды. А, дождавшись, налетят, скрутят и увезут в спецучреждение, откуда еще ни один «солевой» не возвращался, если только вперед ногами выносили. И снова прикрыл глаза, продолжая греться на солнышке. Рядом поорали еще немного, выкинули из окна пару пустых бутылок, но в снайпера не попали, зато сволокли придурка с подоконника и закрыли окно. И сразу стало тихо, так тихо, что Илья слышал, как воркуют на крыше голуби, как звонит где-то внизу телефон, и доносится с детской площадки тонкий голос.

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду тебя искать! – прокричали снизу, Илья насторожился: голос показался ему знакомым. Помогая себе шваброй, он кое-как поднялся на ноги и посмотрел во двор. Днем он обычно пустовал, местные алкаши соберутся к вечеру, рассядутся на бортиках песочницы, как вороны на краю мусорного контейнера, и до утра в окна будут петь совсем другие песни. А пока между качелями и горкой носились две девчонки, лет шести, насколько он мог рассмотреть с высоты, играли в прятки, и одной, в джинсовых шортах и желтой майке, выпало водить. Илья перегнулся через перила, чтобы получше разглядеть девчонок и убедиться, что все же померещилось, увидел на балконе восьмого этажа тетку лет пятидесяти – та внимательно смотрела вверх, заметила Илью и погрозила ему кулаком. Понятно дело, люди давно озверели от такого соседства, странно, что до сих пор нариков сами не поубивали, списав на несчастный случай или неосторожное обращение с огнем. Может, сделать напоследок доброе дело, дать Колобку по башке, несильно, чтобы в разум пришел, говорят, сотрясение мозга на людей иногда так действует – был дурак дураком, а после травмы на пяти языках заговорил. Хотя нет, Колобку и иже с ним только лоботомия поможет, он по-русски то уже едва соображает, заикается, спотыкается, ни слова не разобрать.

Илья вернулся на ступеньку, уставился в пол. Показалось, девчонка, что носится по площадке, не похожа на дочь, если только голос отдаленно напоминает Лизкин. Сколько он ее не видел? Почти полгода, если примерно. Где она сейчас, где Мишка, пусть не родной, но сын, старший, и Ольга? «Я иду искать…». Он уже искал, искал, как борзая, как норная собака землю рыл, искал ту сволочь, что сломала его жизнь, и не только его. За один день все разлетелось в куски – героин в его машине, ночь в «обезьяннике», похабные Ольгины фотографии на городском форуме, монстроподобные тетки из опеки, забравшие детей… Ольгина попытка свести счеты с жизнью, неудавшаяся, к счастью, дверь в ванную спасла, хорошая дверь оказалась, хлипкая, со второго удара вылетела. «Скорая», реанимация, «большая кровопотеря, сухожилие повреждено, рука не действует» – это уже после, после того, как за ним пришли, как в квартире двое ждали, да там и остались с продырявленными кишками, пуля в голову паскуднику-Матвееву, так ловко и изящно сдавшего свидетеля, одноклассника найденной на рельсах Кузнецовой Натальи. И все вечер встреч, будь он неладен, понесла же их с Саней нелегкая мимо школы. Хирург выкрутился, а Илья, тогда еще Кондратьев, влип, получил по полной, и долго еще бегал, до весны. И нашел, нашел засранца – Валерка Меркушев, призрак прошлого, конченая мразь и извращенец, хуже скотов, что сейчас за стенкой резвятся. Леха вон и труп обшарить не побрезговал, но до Меркушева нарику далеко, тот другим промышлял, о нем по городу несколько лет страшные сказки ходили, как о маньяке местном, что детей после употребления потрошил. Нашел, денег прорву потратив, чтобы узнать, что добраться до Валерки возможности нет ни малейшей: взлетела тварь натурально в поднебесье. Ну кто проверит, что председатель совета директоров «Трансгаза», сырьевой компании-монополиста, держащей под контролем газовые вентили трубопроводов в Старый и половину Нового света, до своего вознесения подобным образом окаянствовал? Правильно, никто, а если и сыщется особо недоверчивый, то на него управа мигом найдется. И его самого искали, еще как искали, на задержание лично начальник Валеркиной службы безопасности прискакал, и собственноручно хозяину доставил. Славно они тогда время за русской рулеткой провели, приятно вспомнить, что уж скрывать. Выиграл он, один патрон у него был, но этого хватило, улетели девять граммов, куда надо – охраннику в брюхо, жаль, Валерка не видел, не того ему было. Приступ эпилепсии приключился, да он вообще больше ничего не увидит, ибо мертвых поднимать никто из ныне живущих не способен, а Меркушеву из пистолета телохранителя вся обойма досталась. А Илье – три миллиона долларов, ставка в игре, их которой пару месяцев назад победителем вышел. И теперь новая вводная – снова искать, не попадаясь на глаза преследователям, как мышка от кошки, проскочить по минному полю, оставив после себя кошачий фарш – недаром злые языки утверждают, что корм в баночках не что иное, как останки дохлых сородичей домашних барсиков и мурок. Правда, внешность мышки хорошо известна, и не только внешность, а все прошлое, вплоть до дня, когда сам чуть не «подорвался» в Санином дворе.

Следующее утро внесло разнообразие – Колобка за дверью не было. Не обнаружилось его в кухне и в ванной, а также в комнате за стеной, хоть Илья осмотрел ее мельком, но признаков жизни не заметил. Поморщился от ставшей привычной вони, подумал, что и сам, поди, до костей пропитался тухлой дрянью и смердит от него за версту, и поковылял, помогая себе шваброй, дальше, к входной двери, запертой на огромный, сортирно-деревенского типа крючок. Нормальный врезной замок в наличии имелся, но хозяин им давно не пользовался, ибо ключи посеял сам не помнил когда, поэтому обходился простеньким засовом – брать у наркомана все равно было нечего, все ценное из бабкиного наследства он давно сам вынес из дома. Гадая, что бы все это могло значить, и по какой причине хозяин квартиры не явился за ежедневной данью, Илья добрался до прихожей, остановился, прислушиваясь к непонятным звукам. Раздавались они со стороны стенного шкафа, тоже ровесника дома, и выглядевшего соответственно – одной дверцы нет, вторая висит на одной петле, внутри навалена груда тряпья и воняет оттуда кошками и чесноком. Только вонючее барахло лежит тихо, а не поскуливает затравленно, не бормочет нечеловеческим языком. Тут и думать нечего, Колобок за каким-то чертом закатился в шкаф или кто из приятелей постарался, подшутил над несчастным. «А я думал ты подох» – Илья полез в карман джинсов за деньгами и толкнул шваброй ободранную створку.

– Вылезай, придурок, – на призыв никто не отозвался, стоны и причитания стихли, послышалась возня и сдавленный кашель. Потом внутри чихнули, и наружу показалась косматая башка, сальные патлы закрывали отекшую рожу – длинную, с запавшими щеками и зубами через один, за предыдущие дни Илья достаточно налюбовался на эту картину и отвернулся.

– Где они? – прокашлял Колобок, – только что тут были, трое. За мной приходили, ты их видел?

– Кто – они? – просто так, для поддержания разговора, уточнил Илья.

– Они, инопланетяне, – зашептал Колобок, – вчера два раза приходили, и сегодня всю ночь рядом сидели, ждали, когда я засну. Украсть меня хотели и в космос увезти, для опытов. Они опыты над людьми ставят, в голову им щупальцами проникают, и мозг высасывают через трубочку…

«Так то над людьми, ты-то здесь при чем…» – Илья рассматривал покрытую облезлыми бумажными обоями стену и все порывался швырнуть деньги на пол и убраться на свою территорию, заняться ногой, а заодно продумать маршрут для предстоящей прогулки – надо проверить себя, пройтись, как стемнеет, по окрестностям. Во-первых, еды нормальной купить, а во-вторых наведаться в одно место, тут недалеко, сразу за домом. И бегом – если получится бегом – обратно, и думать, как дальше быть. Оставаться здесь нельзя, возвращаться в Москву бессмысленно – все, кто могут ему помочь, находятся в этом городе, первая попытка не удалась, но есть еще одна. И пришла в голову уже ночью еще одна здравая мысль, даже не мысль – воспоминание, стертое, как до этого казалось, а на самом деле просто ждавшее своего часа, оттесненное событиями последних месяцев на задний план. И мысль эту предстояло хорошенько обдумать, покрутить ее так и этак, а потом непременно проверить, да только не с больной ногой.

На пол что-то шлепнулось, загремело костями, Илья повернул голову – из шкафа на карачках выползал Колобок, щурился в полумраке прихожей и таращился на Илью безумными глазами. Бледный, аж жуть берет, зрачки огромные, темные, белки сплошь в красной сетке лопнувших сосудов, губы трясутся, зубы лязгают, рожа мокрая от пота. Хорош, глаз не отвести – сутки, поди, не спал, или двое, у «солевых» так бывает, и не жрут не пьют, пока не свалятся от истощения, и с космосом постоянно связь держат, ментальную, разумеется. Колобок уже на грани – отощал так, что египетская мумия по сравнению с ним упитанной курочкой покажется, ноги подгибаются, пытается сказать что-то, но получается хреново, каша, а не слова. Дурка по нему плачет, а не снайпер, давеча замеченный, и не инопланетяне.

– Видел, видел? – твердил Колобок и затравленно озирался то на чрево шкафа за спиной, то на кухонную дверь. И вздрогнул, как укушенная оводом лошадь, услышав грохот в подъезде.

– Ничего я не видел, – Илья пихнул деньги в мокрую от пота ладонь Колобка, – ляг, поспи, полегчает.

И потопал к себе, «гулять» и ждать, когда очередной день закончится и наступит ночь – душная, теплая и сырая, как и все предыдущие ночи в этом тропически-влажном июле.

И она не подвела, выдалась на славу – безлунная, тихая и безмятежная, что ли. Впервые за почти две недели за стеной было тихо, Колобок, верный себе, никому дверь не открыл, даже не подходил к ней, хоть друзья и настаивали: долбились, что твои дятлы, орали незатейливые ругательства, пока не утомились. А утомившись, расползлись кто куда, Колобок наглухо заперся в своей комнате и носу оттуда не показывал. Илья ждал почти до полуночи, сидел в темноте, как филин, прислушивался к звукам из подъезда и с улицы. Обычные пьяные вопли с детской площадки, музыка из припаркованной у подъезда машины, грохот поездов и электричек с «железки» – все, как обычно, все как всегда, можно идти. И он решился – перебинтовал лодыжку поплотнее, обулся и вышел в коридор. Тихо так, что жуть берет, в квартире темно и мрачно, как в склепе, Колобка не слышно и не видно, что заставляет задуматься. Видела бы бабушка, кому квартирку оставляла, до чего дошел ее обожаемый внучек – в гробу бы перевернулась. Или уже переворачивается старушка, да и фиг бы с ней, сама, поди, хороша при жизни была, ибо недаром говорится, что от осинки не родятся апельсинки…

Швабра осталась в коридоре, Илья, ступая как можно тише, вышел на темную лестничную площадку и неслышно прикрыл за собой дверь. Крючок с той стороны он предусмотрительно забросил назад, прислонив к стенке шкафа, но даже если Колобок очнется и закроет дверь, открыть ее можно будет без труда, как не раз поднимал лезвием ножа опущенную с той стороны щеколду. А нож с собой, лежит в «кармане» на лямке рюкзака, «иж» внутри – все готово, можно идти. И он пошел, осторожно ступая на больную ногу, сперва касаясь носком ступени, потом становясь на нее всем весом. И так далее, с девятого по первый этаж, не быстро, но и не как тогда, с Лехой в обнимку. У двери подъезда Илья оказался через несколько минут. Постоял в темноте, пробуя забинтованную ногу – не болит, только тянет ее немного, словно пробуя мышцы на разрыв, и двинул дальше, по дороге вдоль облупленного фасада до угла многоэтажки и дальше к тропинке, ведущей к оврагу.

С той ночи тут ничего не изменилось – крапива, лопухи, тухлые мусорные кучи, валившая с ног вонь. Илья прошел почти до насыпи, остановился у памятного холодильника, постоял, осматриваясь в темноте. Вот здесь все и произошло, убитый лежал, перегородив собой тропинку метрах в десяти от насыпи, по которой в эту минуту грохочет в сторону Москвы товарняк. Илья неторопливо обошел место недавнего побоища – сейчас тут уже никого нет, понятное дело, зато «загонщики» теперь знают, что у мышки есть «иж», а к нему почти два десятка патронов. Эта информация, определенно, внесет коррективы в их тактику, он тоже свои выводы сделает. Кто ж такие, кто их по следу пустил? Рано он тогда проворного «комитетчика» к праотцам отправил, но поговорить недосуг было, время поджимало. Ну да ладно, будет еще возможность, и не одна.

Нога вела себя превосходно, закапризничала только на пороге круглосуточного магазина, заныла так, словно в лодыжку кто-то зубами вцепился. Илья как мог быстро набрал в пакет еды, расплатился с сонной кассиршей и двинул к дому, прислушиваясь на ходу к себе. Дня два-три еще придется погостить у Колобка, а дальше на короткий марш-бросок его хватит, если анальгетиками запастись. И если последний шанс тоже окажется мимо, то придется возвращаться в Москву, благо, что съемная квартира оплачена за полгода вперед, и ключ он умудрился не потерять.

Дверной крючок висел в том же положении, что Илья оставил его с час назад, в трешке так же тихо и жутко, даже вода из крана в кухне не капает в ржавую раковину. Илья прихватил с собой швабру и прокрался к себе в комнату, закрылся, включил свет. Разбинтовал и придирчиво осмотрел поврежденную лодыжку – отек почти незаметен, боль похожа на зубную, и на нее можно не обращать внимания.

– Три дня, – повторил Илья, – через три дня меня здесь не будет.

Он бы и сейчас сорвался, немедленно, не раздумывая – осточертела ему эта берлога до тошноты. Но разумная осторожность прежде всего, надо выждать еще немного, долечиться, подождать, чтобы, когда время придет, нога не подвела. А побегать ему еще придется, и от охотников, и за ними, и не в первый раз уже, ему не привыкать.

Утром Илью в коридоре снова никто не встретил, из-за плотно прикрытой двери в комнату за стеной никаких звуков не доносилось. Илья постоял немного, прислушиваясь – нет, точно никого, ускребся Колобок по своим делишкам с утра пораньше, да так тихо, что квартиранта не разбудил. А тот дрых себе чуть ли не до обеда после ночной прогулки, а теперь радовался, что передвигается без помощи швабры, и нога себя отлично чувствует, не вспоминает о вчерашних нагрузках. Впрочем, благодать длилась недолго – заявились колобковские дружки, соскучились, похоже, по халявной «соли». Еще бы – в квартире уже третий день тишина, ни одной оргии, соседи, поди, думают, что подох наркоман, да радуются… «Может, он и впрямь, ласты склеил?» – Илья смотрел на ходившую ходуном входную дверь и дрожащий от ударов сортирный крючок. Нет, Колобок из квартиры не выходил, ни вчера, ни сегодня, иначе болтался бы запор, а не сдерживал створку из последних сил. Здесь хозяин, только стесняется чего-то и не бежит закадычным дружкам навстречу, и за данью снова не пришел, что-то тут не то.

В шкафу Колобка не оказалось, Илья распахнул двери в ванную и туалет – грязно, мерзко, но пусто, внутри ни живых, ни мертвых. Остается последнее – он стоял перед закрытой дверью в комнату, прислушивался к звукам с той стороны. Вроде, птички чирикают, и музыку доносит, но это из открытого окна, распахнутого по причине летней жары. Он и сам которую ночь спит с балконной дверью нараспашку и все равно дышать нечем, жара усиливается, оно и понятно – почти середина лета на дворе…

– Ты здесь? – Илья хлопнул ладонью по деревянной створке, – Колобок, выходи, я тебя не съем. Деньги нужны?

Он принялся демонстративно шуршать купюрой, и это сработало. Колобок отозвался придушенным писком, послышались шлепки босых ног, дверь приоткрылась. Илья невольно отшатнулся – выглядел Колобок препаршиво. Не человек – ожившая дохлятина, видом смахивает на кошачью мумию, только хвоста не хватает, а так один в один. Голый по пояс, ребра выпирают, живот к хребту прилип, колени дрожат, смотрит в одну точку красными остановившимися глазами. Краше в гроб кладут – это про него сказано, а ведь меньше года на «солях» сидит, Леха что-то такое говорил…

– Держи, – Илья протянул купюру в щель между створкой и косяком, но Колобок отреагировал непонятно. Шарахнулся прочь на заплетавшихся ногах, грянулся на пол, но тут же вскочил, как на пружинках, бросился к окну.

– Уйди, уйти, пошел нахер! – орал нарик и, как показалось Илье, пытался креститься, – сгинь, не подходи!

Свалился на пол, отполз к батарее и, цепляясь за нее, поднялся на ноги, ухватился обеими руками в подоконник и не сводил с Ильи глаз.

– Белочка приходила? Вернуться не обещала? – Илья говорил первое, что приходило в голову, не зная, корректно ли применять к состоянию, в котором ныне пребывал Колобок, классический алкогольный термин. Но тот на нюанс внимания не обратил, продолжал орать невнятно, брызгать слюной и метаться вдоль подоконника.

– Тихо, тихо ты, – меньше всего на свете Илье сейчас была нужна эта истерика. Надо как-то успокоить придурка, купить ему все потребное для погружения в нирвану, причем с запасом сразу на три дня, пусть покайфует, убогий, а дальше не белочка, а бабушка за внучком придет и отведет за ручку в страну вечного покоя. Но только через три дня, не раньше… Может, дверь открыть и друзей-обдолбышей запустить, и денег им дать, чтобы сгоняли по-быстрому за дозой?

– Смотри, вот деньги, – Илья бросил пятисотку на пол, – как договаривались. Возьми, они твои. Иди купи себе что-нибудь вкусное…

При виде денег реакция у людей бывает разная – радость, алчность, разочарование, злость. Но подобное Илья видел впервые – вид у Колобка сделался такой, словно он действительно узрел воскресшую старушку. Заткнулся, более не предлагая Илье пойти куда подальше, вовсе уж бессмысленным взором уставился на деньги и неожиданно легко вспрыгнул на подоконник.

– Стой, придурок, – последнее, что успел произнести Илья. Колобок ощерился, погрозил Илье пальцем, потом показал в окно:

– Видишь, они раньше успели! Вон они, вон! – наркоман тыкал пальцем в чистое небо у себя за плечом, – я с ними пойду, там не будет больно! Не успел, не успел! – проорал он и «ласточкой» спикировал из окна девятого этажа. Длинные липкие секунды тишины и смачный тяжелый удар снизу, еще пауза – и вновь как ни в чем не бывало зачирикали на балконе воробьи. Еще мгновение, и со двора раздался визг, переходящий в вой – тело обнаружили, и счет для Ильи пошел на секунды. Он ринулся в комнату, схватил рюкзак, одежду, обулся и вылетел в коридор, откинул крючок, оказался на площадке. Верный Леха и еще пара недочеловек сидели на корточках у стены, увидели Илью, поползли вверх. Леха странного квартиранта моментально узнал, сунулся с вопросом, но Илья рискованно перемахнув через несколько ступеней, был уже площадкой ниже. И мчался дальше, стараясь не замечать, как снова заныла пока не готовая к таким скачкам перебинтованная лодыжка, но сейчас было не до нее.

«Урод, как есть урод конченый, еще пару дней подождать не мог, тогда бы и налетался! Инопланетянин хренов, кому ты нужен…» – Илья выскочил из подъезда на вопли ужаса и крики. Под окнами уже собралась небольшая толпа, от соседнего подъезда озабоченно ковылял дед, его догоняли привлеченные шумом подростки, обогнали старика, вклинились в толпу, собравшуюся над трупом. Зрители напоминали Илье грифов – еще немного, и те вцепятся клювами в теплое мясо, а пока ссорятся, едва ли не дерутся за право урвать лакомый кусок. Какие опыты, все давно закончилось, эксперимент признан неудачным, лабораторный материал подлежит утилизации. На Илью в суматохе никто не обратил внимания, он промчался мимо кустов, свернул и быстрым шагом, стараясь не хромать, не оглядываясь, двинул прочь. Все изменилось в один миг, все планы пошли к чертям, менять их приходилось на ходу. Предстояла импровизация, и только высшим силам ведомо, чем все закончится, но пока очевидно одно: снова грянул день сурка, жизнь идет по второму кругу – и снаряд летит в ту же воронку, и в реке течет та же вода, а сам он, как и прошлой зимой, едет на попутке к отцовскому дому.

***

Времени в дороге было достаточно, за полчаса Илья подробно и обстоятельно припомнил все – и как топал по обледеневшим колеям, и какими окольными путями шел к дому, и как шарахался по пояс в сугробах, стараясь не попасться наружке на глаза. И как ползал по кустам в двух шагах от «комитетчика», слушал его перебранку с отцом и злющий лай бдительной Хельмы. Она-то всю малину ему на радостях и поломала – скакала вокруг, гавкала во всю глотку, на ее лай толпа сбежалась, и своих и чужих. Он и сам тогда еле ноги унес, ничего путного не вышло, отца только издалека видел, поговорить не удалось. Но сейчас от того, что скажет отец, слишком много зависит, ошибаться нельзя и глупо подставляться тоже, риск огромный, но результат того стоит.

Как и полгода назад, Илья выпрыгнул из кабины «бычка» за полкилометра до поворота, и, памятуя пережитое, к поселку двинул в обход. Выбирал самые заросшие участки дороги, отходил подальше с проезжих и натоптанных путей, заслышав голоса и звуки двигателей. Идти было легче и сложнее одновременно: заросли по краям огибавшей со стороны необитаемого поля и леса дороги легко скрывали его от чужих глаз, а с другой, лишних свидетелей тут было столько, что Илья через четверть часа пути передумал, и решил переждать до темноты, и тогда уж по знакомому адресу соваться. Жителей в поселке, по сравнению с зимой, прибавилось раз в пять, если не больше, а, соответственно, машин и собак. На прохожего внимания никто не обращал, но Илье казалось, что паранойя Колобка частично передалась ему, как вирус, в каждом прохожем или проезжем виделся соглядатай, особенно, если человек говорил по мобильнику. Посему решил он нервы себе оберечь, и, перепрыгнув придорожную канавку, оказался в лесополосе из тонких березок, выбрал местечко почище и посветлее и уселся на траву, готовясь коротать время до вечера.

И ждать бы ему, зверея от безделья и неизвестности, часов пять, а то и шесть, да погода пошла навстречу, небо в какие-то полчаса заволокло тучами, посыпался мелкий теплый, но противный и долгий дождик. И сразу стало темно и тоскливо, точно не июль на дворе, а конец сентября, когда последние теплые золотые деньки уходят навсегда именно так – с сыростью и мрачным завыванием ветра в голых ветках деревьев. Зато народ с дороги и ближайших к ней участков попрятался в дома, Илья вытащил из рюкзака ветровку, оделся и, накинув на голову капюшон, двинул к отцовскому дому. Шел, наученный зимними приключениями, задворками, места выбирал укромные, хоть, получив в союзники усилившийся дождь, мог и рискнуть, пробежать по улице и за несколько минут оказаться у нужного забора. Но предпочитал выжидать, перемещался короткими перебежками, прислушиваясь к окружающим звукам и осматриваясь после каждого рывка. Миновал один дом, второй, третий и оказался у гнуснопамятных деревянных развалин – ни за полгода, ни за последние двадцать лет ничего тут не изменилось. Помнившие лучшие времена забор и дом за ним потихоньку ветшали, а хозяйке было наплевать, не волновали ее развалины, махнула на них рукой и доживала свой век на обломках. Саму старую каргу, отцовскую соседку Илья, как и зимой, не видел, зато разглядел кое-что другое. У поворота на объездную дорогу, что проскочил минут десять назад, примостилась на обочине, примяв колесами бурьян, неприметная белая иномарка. Илья ухмыльнулся – точно день сурка, словно и не уезжала она отсюда с той зимней ночи, когда Хельма концерт устроила, и все псы поселковые ей вторили, за километр слышно было, или больше. Какой уж тут разговор, быть бы живу, удирать пришлось тогда со всех ног. Впрочем, нет, кое-что все же изменилось, он ошибся – здесь «нива» стояла, а иномарка парадный вход караулила, из нее тогда «комитетчики» вышли. Двое их было, а третий в бабкином доме отсиживался, еще всех собак перестрелять грозился, да ручонки коротки оказались, и сейчас эта машинка тут не зря пасется, с той стороны еще одна гостей поджидает.

– Никакой фантазии, – Илья примеривался к прыжку на забор, подпрыгнул пару раз и едва не скатился по мокрой траве в полную стоячей воды канаву. Передумал, решил пойти другим путем, благо забор держался на соплях, и отодвинуть пару штакетин труда не составило. Минута, две – и он на карачках вползает на чужую территорию, в ранних сырых сумерках и тумане пробирается между грядок с картошкой, на голову падают холодные тяжелые капли и колорадские жуки. Этой желто-полосатой тварью бабкин огород кишел, как кусок дохлятины опарышами, вредители чувствовали себя хорошо, весело плодились и размножались на заросших сорняками грядках, чему старуха препятствий не чинила. Покидала весной в землю семенную картошку и забыла о ней до осени, но рискует вместо урожая получить лишь начисто обглоданную ботву. Илья присел на корточки, огляделся – все спокойно, дождь усилился, понемногу переходит в ливень, тучи над головой и не собираются расходиться. Пока все просто отлично, остается надеяться, что дальше везение его не оставит, с отцом надо поговорить, и сегодня же, и немедленно уматывать тем же путем, что и пришел.

Последний десяток метров Илья проскочил на одном дыхании, добрался до деревянной, перекошенной набок домушки в углу бабкиного огорода, перевел дух, и скривился от смрада, валившего из-за тонких дощатых стенок. Зимой дышать тут было не в пример легче, хотя и тогда ощутимо пованивало, а летом от деревенского сортира разило за версту. Поэтому рядом с домиком Илья засиживаться не стал, прополз под жердями символической ограды между двумя участками и опрометью рванул к двухэтажному кирпичному строению напротив. Его маневр остался незамеченным – вольер «азиатки» у ворот, знать бы еще, открыт он, или Хельму заперли внутри. Илья перепрыгнул через клумбу, пересек газон и затаился на траве под окнами. Тихо так, что слышно, как по капюшону ветровки стучат капли дождя и доносит откуда-то со стороны тошнотный попсовый мотивчик. А в доме, похоже, и нет никого, вот сюрприз будет, если отца дома нет. И что тогда – ждать, мокнуть под дождем, и сколько: сутки? двое?

– Об этом я не подумал, – Илья, пригнувшись, пробежал под окнами, обогнул дом и оказался у крыльца, присел на корточки, всматриваясь в мутную дымку перед собой. Ворота закрыты, гараж, вроде, тоже, в бане темно, но дверь отсюда не видна, может, и есть там кто, как прошлой зимой в бабкином доме, например. А, может, и в отцовском сейчас парочка хорошо замотивированных юношей в штатском поджидает. Тренированных, заметим, юношей с хваткой бультерьера, чьи челюсти только пассатижами разжимать, и то, когда собачка уже дышать перестала. Хотя нет, вряд ли бы в этом случае Хельму у дома оставили, она бы этих бультерьеров… А так вон она, сидит себе, вернее, лежит в будке, только нос наружу высунула и, вроде, спит, или лень ей под дождь вылезать. А в доме по-прежнему тихо, и в окнах темно, словно спят все.

«В окно постучать или сразу в дверь?» – Илья, стараясь держаться подальше от вольера, в два прыжка оказался у зеленой изгороди, подпиравшей забор со стороны отцовского участка, пролез через кусты и присел на корточки, раздвинув ветки. Точно, не ошибся, день сурка в разгаре и конца-края ему не видно – здесь «нива», стоит, голубушка, чтоб тебя черти взяли. Нагло так стоит, проезд к воротам перегородив, всем своим видом показывает, кто тут хозяин, и этот хозяин свое получит, хоть тушку негодяя Кондратьева-младшего, хоть чучело, и ждать будет, сколько потребуется. Обострение, к гадалке не ходи, у них пару недель назад началось, когда в овраге труп коллеги обнаружили, осерчали не по-детски и ждут, караулы выставили, да только, как и прошлой зимой, дальше своего носа ни черта не видят…

За спиной послышались странные звуки – шелестела трава, и что-то мягко и тяжело падало на нее, ритмично и споро, Илья обернулся, но понять ничего не успел. Налетело огромное, белое, впечатало в ветки немаленькой массой и принялось тыкать в лицо холодным мокрым носом. И все в тишине, только слышно, как нечто жалобно поскуливает и скребет лапищами землю. Вот тебе и ленивая псина – учуяла издалека, налетела и с пол-оборота нейтрализовала «гостя», кто ее только научил так подлетать, вот уж как есть ужас на крыльях ночи…

– Тихо, тихо, – Илья отбивался от взволнованной Хельмы, отпихнул «азиатку», вместе с ней выбрался из кустов. И моментально вспомнив, на что способна голосистая псина, одной рукой сгреб ее за ошейник, а второй зажал собаке пасть. Хельма особо и не сопротивлялась, для порядка поворчала, покрутила лобастой башкой и побежала рядом с Ильей к бане. Дружно завернули за угол, Илья толкнул неплотно прикрытую дверь и ввалился вместе с собакой в предбанник, стянул с головы капюшон. Хельма немедленно воспользовалась свободой, тявкнула басовито и вскочила на задние лапы, норовя передними обнять блудного молодого хозяина.

– Да уйди ты! – прикрикнул на «азиатку» Илья, та послушалась, но пасть закрыть себе не давала, вертелась ужом, прятала голову, не забывая гавкать – редко, но отчетливо, всем видом выражая радость и возмущение по поводу долгого отсутствия Ильи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.