Полина Ребенина
Мой Тургенев

Введение

Когда-то Марина Цветаева написала книгу под названием «Мой Пушкин». Очевидно, известной поэтессе, жившей совсем в иную эпоху, было необходимо вернуться назад и соприкоснуться с великим Пушкиным, пообщаться с ним, понять, прочувствовать его творчество и жизнь. Хоть и была она окружена замечательными современниками, однако не хватало ей рядом человека пушкинского масштаба, и она погрузилась мыслями и чувствами в прошлое, которое оказалось важнее и актуальнее настоящего.

Нечто подобное произошло со мной. Читая и перечитывая произведения Ивана Сергеевича Тургенева, я проникалась их сокровенным духом и не было ничего важнее его героев, их мыслей, чувств и поступков. Описанное автором оказалось неизмеримо выше и прекраснее окружающей меня действительности. Я была необыкновенно благодарна встрече с великим Тургеневым на страницах его книг, и ничего лучшего в окружающей современной жизни не видела. За каждым прочитанным произведением чувствовался человек такой необыкновенной души и ума, что равного ему я никогда не встречала и расстаться с ним была не согласна. Очевидно, такие чувства его произведения пробудили не только во мне, отпечаталось написанное им в душах множества русских людей, что подтверждает широкое, поистине всенародное празднование 200-летнего юбилея писателя в минувшем 2018 году. Велика сила устного слова, а сила слова напечатанного возрастает многократно, конечно, при условии, что несет оно светлый и мудрый посыл.

Естественно, что список прочитанных мной произведений Тургенева все возрастал и, в конечном итоге, возник огромный интерес к личности самого писателя и прожитой им жизни. Ведь ум, душа и жизненный опыт писателя всегда проступает в написанных им произведениях. Злой низкий человек не может создать возвышенного светлого произведения, и наоборот. За строками Тургенева чувствовался человек великой, доброй, возвышенной души. Я была убеждена, что этот русский писатель был необыкновенным человеком и прожил особенную неповторимую жизнь.

Родовое гнездо писателя Спасское Лутовиново

1. С высоты птичьего полета

Если взглянуть на жизнь великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева сверху, с высоты птичьего полета, то представится она необычайно яркой, красочной и счастливой.

По воспоминаниям современников был он очень хорош собой – высоченный, почти двухметрового роста, атлетического сложения, с густыми русыми, слегка вьющимися волосами, и крупными правильными чертами лица. А вот голос у него был тонкий, почти женский. Ранняя седина его не портила, а придавала облику мужественность и благородство. Многие считали, что напоминал он собой пушкинского Евгения Онегина. Всегда прекрасно и модно одетый, с изящными светскими манерами, он был известен как непревзойденный рассказчик и в любом обществе был окружен толпой поклонников и поклонниц.

Большую часть своей жизни провел Тургенев за границей, но по свидетельству П. Д. Боборыкина, «в целой тысяче иностранцев он всегда выделялся не одной только своей огромной фигурой и живописной головой, а манерой держать себя, особенным выражением лица, интонациями голоса… В нем жил настоящий барин, все приемы которого дышали тем, что французы называют distinction (изысканность, франц. П. Р.), с примесью некоторой робости».

Наряду с внешней привлекательностью просто нечеловеческое в нем было обаяние, все, кто встречал его, тут же начинали его любить. Н. А. Островская вспоминала: «Он… был хорош собой, но красота его состояла не в правильности черт лица, не в стройности сложения: она состояла в каком-то благородстве осанки, в милой улыбке, в гриве седых волос, откинутых назад над прекрасной формы лбом, и, главное, – в привлекательности взгляда. Глаза его не были ни огромны, как уверяет Доде, ни даже особенно красивы, но умные, проницательные, честные, добрые: глаза очень, очень хорошего человека…»

М. М. Ковалевский – очеркист, поэт, прозаик, мемуарист: «Тургенев был изящен по манерам, тонок по обращению… по вкусам, но уж отнюдь не по чертам лица, которые были крупны все, кроме глаз, не по складу тела, тяжелого и мешковатого. За улыбку этих маленьких светлых подслеповатых глаз женщины обожали его, как мужчину, мужчины, – почти как женщину. И точно, улыбались эти глаза совсем особенно, по-тургеневски: так ни у кого они не улыбались…» А. Ф. Писемский говорил, что Тургенев – это «ласковый гигант с глазами умирающей газели».

Иван Сергеевич получил блестящее образование, говорил на шести языках – русском, французском, немецком, английском, на латыни и греческом. Уже в зрелом возрасте изучил испанский и со своими испанскими друзьями говорил на их родном языке. Причем, французский язык Тургенева был не только совершенным, но чрезвычайно образным, был даже богаче, чем язык многих французских писателей, которые признавали, что даже «Флобер не мог состязаться с Тургеневым в вольной простоте речи, ее круглости, естественности, незакованности – дающей более места дыханию жизни».

Друг писателя Павел Анненков высказал интересное наблюдение, что молодой Тургенев самым позорным положением, в какое может попасть смертный, считал то состояние, когда человек походит на других. Он опасался этой «страшной участи», навязывая себе в те юные годы невозможные качества и особенности, даже пороки, лишь бы только они способствовали к его отличию от окружающих. Он изо всех сил стремился быть оригинальным. Это наивное, даже где-то детское желание быть особенным, отказаться от навязанной обществом рутины, одновременно способствовало выработке собственного независимого взгляда на природу окружающих его явлений и сторон жизни. Юный Тургенев непроизвольно искал свой путь в жизни! И он его нашел, собственный путь, необычайный, особенный и часто непонятный для окружающих.

* * *

Самой сильной страстью в жизни Тургенева была любовь к писательскому творчеству. Он пробовал себя в различных литературных жанрах – в поэзии, прозе, драматургии, переводах и во всех этих сферах достиг огромных успехов. Он испытывал истинную любовь к Музе и говорил своим друзьям: «Поэты недаром толкуют о вдохновении. Конечно, муза не сходит к ним с Олимпа и не внушает им готовых песен, но особенное настроение, похожее на вдохновение, бывает. Находят минуты, когда чувствуешь желание писать, еще не знаешь что именно, но чувствуешь, что писаться будет. Вот именно это поэты называют «приближением бога»… И эти минуты есть единственное наслаждение художника. Если бы их не было, никто писать бы не стал. После, когда приходится приводить в порядок, что носится в голове, излагать на бумагу, – начинается мученье…»

Ради вдохновения и мук творчества Тургенев умел отодвинуть в сторону все ненужное, мешающее, обыденное, те преграды и препоны, которые возникали на его пути. Все то, что отвлекало его от главного. Известно, что Тургенев упрекал поэта Афанасия Фета во внезапном увлечении помещичьим трудом, считая это предательством литературного дарования: «Он теперь сделался агрономом – хозяином до отчаянности, – писал он о Фете, – отпустил бороду до чресл – с какими-то волосяными вихрами за и под ушами – о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом».

Тургенев же никогда не изменял своему литературному призванию, отдавая ему все свои силы. По этой причине родовое имение в Спасском, процветающее при жизни матери писателя Варвары Петровны, после ее смерти постепенно пришло в упадок. Тургенев любил общество друзей и охотно приглашал их погостить в Спасском, а те удивлялись запустению, в которое пришло некогда роскошное лутовиновское имение. Иван Сергеевич часто говорил, что он – художник, а совсем не помещик. Не считал он себя также политиком или революционером, что в те бурлящие времена второй половины 19-го века, казалось многим его современникам, в том числе критикам Добролюбову и Чернышевскому, предательством общественных интересов.

Тургенев был натурой глубоко творческой, писательство всегда стояло для него на первом месте. Дар ему был ниспослан великий, этот божий дар не давал ему покоя ни днем, ни ночью. Как часто удивлялись окружающие «невежливости» Тургенева, который мог погрузиться в молчание даже во время светского визита и выдерживать паузу иногда по нескольку часов. А ларчик открывался просто – даже во время визитов продолжался в душе писателя творческий процесс, который заставлял его уходить в себя.

Известен случай, когда Тургенев навестил сестру Льва Толстого Марию и вел с ней оживленную дискуссию о поэзии. Мария поэзии не понимала, и Тургенев старался привить ей интерес к этому виду творчества. Но внезапно он замолчал, повернулся и вышел в сад. Причем вышел совершенно необычным путем, через дверь, которая возвышалась над уровнем земли на целый метр – лестницы там не было. Мария Толстая выскочила следом, обеспокоенная, но писателя и след простыл. Он долго не появлялся, около трех недель. А потом вдруг опять пришел, как ни в чем не бывало. Свое исчезновение он объяснил просто: вдруг почувствовал внутреннее кипение, всплеск творческого начала, и убежал поскорее, чтобы не расплескать этого состояния. Три недели он самозабвенно писал и сотворил повесть «Фауст», которую был готов теперь прочесть.

Однажды во время визита уже в другом доме он долго сидел молча и низко нагнувшись, свесив голову, разбирал руками свои густые волосы. Внезапно, приподняв голову, он спросил: «Случалось вам летом видеть в кадке с водою, на солнце, каких-то паучков? Странных таких?..» Он долго описывал форму этих паучков и потом замолк… «Какие такие паучки? – подумала дама, с которой он вел беседу. – Что за странность!» А он был в полном сознании, просто творческий процесс, мучительный поиск литературных образов и форм его никогда полностью не покидал. Это была его радость и его бремя. Он признавался, что плакал навзрыд, когда дописывал последние страницы романа «Отцы и дети» и изображал болезнь и смерть Базарова. Поддерживая беседу, он всегда пристально вглядывался в своего собеседника, запечатлевая его характерные черты, как будто фотографируя новую личность. Эти образы откладывались в кладовых его памяти и извлекались оттуда в моменты творческого созидания.

Ничто не могло отвлечь Тургенева от главного дела жизни – писательского труда. Вместе с тем Тургенев был известен как человек необыкновенно добрый, мягкий, деликатный. По воспоминаниям Ивана Панаева все члены кружка Белинского «очень полюбили его, убедившись, что у него при его блестящем образовании, замечательном уме и таланте – сердце предоброе и премягкое». Некоторые современники принимали эту доброту и мягкость Тургенева за слабость характера. Ничуть не бывало, доброе отношение к людям не исключало его твердого и последовательного служения Музе.

Это были попросту две совершенно разные вещи. Никакими силами Тургенева было невозможно заставить свернуть с его собственного пути, отвратить от литературы, он всегда видел свою главную цель и умел отсеивать все второстепенное. Известно, как много нужно силы воли, энергии, терпения, чтобы долгое время неотступно преследовать одну и ту же задачу, бороться против нервного и физического утомления, заставить себя довести до конца продолжительный умственный или художественный труд. С этой стороны, Тургенев – автор многих длинных литературных произведений – подтверждает только взгляд на него как на человека фанатически преданного своему творчеству. Он посвящал своему призванию все отпущенное ему судьбой время. Даже за две недели до смерти, прикованный к постели, и тяжело страдающий от приступов боли, он в свободные от мук промежутки диктовал свое последнее произведение «Конец».

* * *

Кроме фанатичной преданности писательскому труду была в жизни Ивана Сергеевича другая сильная и устойчивая привязанность – любовь к певице Полине Виардо. В этом чувстве писателя также проявилась его удивительная самобытность и неординарность. По-видимому, обыкновенная женщина не могла его всерьез увлечь, его возлюбленной могла стать лишь женщина с не менее сильно выраженным творческим началом. И такой женщиной оказалась выдающаяся французская певица, прославившаяся своим певческим и драматическим искусством. И восхищение писателя оказались настолько сильным, что для него не имело значения ни то, что была эта женщина замужем, ни то, что жила за границей. Любовь Тургенева не замечала никаких препятствий.

Обычный тривиальный брак Тургенева не интересовал, и хотя было немало к тому возможностей, но он всегда в последний момент уклонялся от цепей Гименея. Ведь еще в своей юношеской поэме «Параша» он осудил мещанский брак, считая, что он приземляет человека, лишает его крыльев, и тем самым мешает ему посвятить все свои силы творческому призванию. В этом смысле служение Тургенева Музе приближалось к монашескому служению Богу. Также, как это делают монахи, отрекался писатель от семейной жизни ради высшего литературного призвания. Детей писатель тоже иметь не хотел, они сами завелись независимо от его желания: дочь Пелагея – от дворовой швеи Авдотьи, да, вероятно, Иван – от крепостной горничной Фетиски.

Многие современники не одобряли его великой любви к «безобразной красавице» – французской певице Полине Виардо и считали, что был он заколдованным принцем, а сильная рука этой женщины вела его по жизни. Он же не мог по-настоящему противостоять этой чужой воле и плыл в фарватере ее пути. Однако я всегда полагала, что это суждение было неверным и никак не могло соответствовать истине. Невозможно, чтобы такой необыкновенно умный, талантливый, прозорливый человек, видевший суть вещей и событий изнутри, о чем говорили все написанные им книги, был послушной игрушкой в чьих-либо руках. Я полагала, что он сознательно выбрал себе этот необычный путь! И такую любовь, долгую и преданную, длиною в жизнь! Большому кораблю – большое плавание, а у великого человека и писателя и чувства были необычайно глубокими и необыкновенными!!!

Он сам об этом сказал в одном из писем Полине Виардо: «Уверяю Вас, что чувства, которые я к Вам испытываю, нечто совершенно небывалое, нечто такое, чего мир не знал, что никогда не существовало и что во веки не повторится!» (26 февраля 1867 года, Баден).

* * *

Беспредельная преданность Тургенева литературному труду была по заслугам вознаграждена, и он еще при жизни стал всемирно известным писателем. Книги его получили небывалый общественный резонанс. Российский император Александр II однажды признался, что именно «Записки охотника» Тургенева стали последним аргументом в его решении упразднить в России крепостное право… А какую бурю откликов вызвал Базаров! С лёгкой руки Тургенева в культурный оборот вошли и навсегда закрепились в нём такие понятия, как «лишний человек», «дворянское гнездо», «нигилист», «тургеневская девушка»…

Ни одно произведение не выходило из-под его пера незамеченным, за честь издания его творений боролись ведущие российские журналы. Надо отметить, что это было время, когда русский язык лишь начал отстаивать свои права в мировой литературе, и способствовало этому во многом творчество Тургенева. Он стал первым русским писателем, произведения которого были переведены на основные европейские языки- французский, немецкий, английский, испанский, они издавались не только в европейских странах, но и в невообразимо далекой Америке… В Соединённых Штатах колонисты в честь героя «Отцов и детей» назвали своё поселение! Наряду с Гюго его избрали почетным председателем Всемирного конгресса писателей, а в Оксфорде ему было присуждено звание академика права. Его появление встречали овациями, и то тут, то там награждали лавровыми венками.

Жизнь его была необыкновенно богата событиями, встречами, знакомством и дружбой с самыми замечательными и выдающимися людьми своего времени. Тургенев встречал Пушкина, и как святыню, хранил локон с его головы и пушкинское кольцо. Он был знаком с Гоголем и Лермонтовым. Лучшие русские писатели 19-го столетия – Н. Некрасов, Ф. Достоевский, Л. Толстой, И. Гончаров, А. Дружинин, Д. Григорович, А. Фет, Ф. Тютчев – восхищались талантом Тургенева. Выдающиеся художники – И. Репин, В. Поленов, А. Харламов, В. Серов, А. Иванов, А. Боголюбов – были его друзьями. Он наслаждался пением и игрой лучших русских и иностранных певцов и музыкантов своего времени.

Он объехал всю Европу, и чувствовал себя уверенно не только в салонах Москвы и Петербурга, но ощущал себя своим – в Берлине, Париже, Лондоне, Риме… Знаменитые французские писатели – Ж. Санд, Г. Флобер, А. Доде, Э. Золя, братья Гонкуры и Ги де Мопассан считали его выдающимся писателем.

В своем письме к Тургеневу Г. Флобер с восхищением отзывался о его творчестве: «Я давно считаю вас мастером. Чем больше я вас читаю, в тем большее изумление приводит меня ваш талант. Подобно тому, как при чтении «Дон Кихота» мне хотелось самому ехать верхом по белой от пыли дороге и в тени какой-нибудь скалы есть оливки, так ваши «Сцены из русской жизни» вызывают желание пробираться среди заснеженных полей под вой волков».

Вот как вспоминал французский писатель Ги де Мопассан о Тургеневе: «Он был одним из замечательнейших писателей нынешнего столетия и в то же время самым прямым, самым искренним и самым честным человеком, каких только можно встретить… У него были длинные седые волосы, густые седые брови и большая седая борода, отливавшая серебром, и в этой сверкающей снежной белизне – доброе, спокойное лицо с немного крупными чертами. Это была голова Потока, струящего свои воды, или, что еще вернее, голова Предвечного отца».

С его словами перекликался отзыв о Тургеневе писателей братьев де Гонкур: «Это очаровательный колосс, нежный беловолосый великан, он похож на доброго старого духа гор и лесов, на Друида и на славного монаха из «Ромео и Джульетты». Он красив какой-то почтенной красотой, величаво красив, как Ньеверкерк. Но у Ньеверкерка глаза цвета голубой обивки на диване, а у Тургенева глаза как небо».

* * *

Изучая творчество писателя и размышляя о его жизни, я пришла к заключению, что Тургенев был человеком стойкого характера и уникальной судьбы. Его жизнь сложилась по-особому оттого, что он всегда следовал своим собственным путем, не оглядываясь на чужие мнения и суждения. Именно в этом он проявил себя как сильная, цельная и гармоничная личность. Однако, познакомившись с написанными ранее монографиями о жизни великого писателя, я с удивлением прочла, что мнение некоторых биографов не совпадало с моим. Эти авторы утверждали, что был Иван Сергеевич человеком противоречивым, раздвоенным, непоследовательным, и даже слабым… Существовал на развилке дорог…

Первым настоящим биографом Тургенева считается литературовед Николай Михайлович Гутьяр, который опубликовал пятнадцать статей о жизни писателя сразу после издания его полного собрания сочинений в 1898 году. Уже тогда Гутьяр подчёркивал необходимость определения «правильных взглядов на творчество и личность автора», освобождения от «нелепых суждений» о Тургеневе, заведомо негативных оценок. Тогда были приняты обвинения его в ретроградстве, незнании России, в подыгрывании нигилистам и революционерам, в создании героев по преимуществу слабохарактерных и т. п. До Гутьяра были напечатаны биографические очерки И. Ивановым и Венгеровым. По мнению Гутьяра, критико-биографический очерк Венгерова являлся устарелым, «да и биографическая часть доведена в нём лишь до 60-х годов», и оставался единственным лишь труд И. Иванова. Но и он был «неполным» в нем «не достает ещё подробного изучения нашей журналистики за последние десятилетия жизни Тургенева».

В начале прошлого века анализ жизни и любви Тургенева провел в серии статей знаменитый философ и литературовед Василий Розанов, который он приурочил к 20-летию со дня смерти писателя. Он высказывал несомненно интересные, но спорные идеи о личности писателя: «Тургеневу первому из наших писателей привелось снискать европейскую известность, и когда он достиг её и уже не было времени стремиться ещё к чему-нибудь, он вдруг увидел, что достиг чего-то самого малого: всё же значительное и ценное от него ускользнуло. Это ускользание главного Тургенев остро сознавал всю жизнь. И не верил своим победам… Не видел в них радости и утешения… Чувствовал, что вихри судьбы всё время выталкивают его на обочину – и он не может противостоять им. Не хватает воли. А жизнь – большая, истинная, значимая – идёт стороной… Он всё время ощущал себя в партере, а не на сцене… А хотелось на сцену! И страшно было покинуть благополучный полумрак зала».

Многие последующие мемуары были написаны словно под копирку, повторяя вышеприведенные суждения знаменитого критика, хотя в иных выражениях, но с аналогичными оценками. Так один из последних биографов Тургенева Павел Фокин пишет, что несмотря на внешний блеск жизни Тургенева, его судьба была далеко не совершенной. «Даже без глянца во всех этих именах, событиях и фактах столько блеска и настоящего, невыдуманного успеха, что невольно замираешь в восхищении. Всматриваясь внимательнее в жизнь Тургенева, с удивлением обнаруживаешь какую-то постоянную, тщательно скрываемую за фейерверками словесных фестивалей тоску и неудовлетворённость». То есть, делает и этот современный биограф заключение очень близкое к выводам классика В. Розанова.

Эти биографы отмечали двойственность личности и жизненного пути писателя, говорили, что сквозь блестки внешнего успеха Тургенева проступала жизнь противоречивая, странная, и не вполне счастливая. Указывали, что было в его судьбе много необычного, ее основные события не вписывались в канву обыкновенной человеческой жизни. Эти выводы меня искренне удивили, как будто жизнь каждого человека, а тем более жизнь великого человека должна подходить под какие-то непонятно кем установленные мерки, и не может выходить за общепринятые рамки. Разве была ординарной жизнь и судьба великого Лермонтова? Конечно нет, но это был избранный им и единственно правильный для него путь. А может быть, напротив, человек, оставивший после себя необыкновенные, сильные, прорывные достижения в литературе или искусстве, и должен прожить необычную жизнь, так как он вынужден пожертвовать многим ради своего призвания. Ведь, живя обычной тривиальной жизнью, погрузившись в рутину, не было бы у него никакой возможности совершить эти великие деяния.

Я не могу не упомянуть с глубоким уважением более поздних известных биографов великого писателя – это русский писатель-эмигрант Борис Зайцев, Анри Труайя (Лев Тарасов), русско-французский писатель, советский литературовед, профессор Юрий Лебедев. Все они в своих монографиях талантливо и детально описали жизнь великого русского писателя, однако не со всеми заключениями и выводами о душевном облике писателя и внутренних мотивах его поступков могла я согласиться.

Я долгое время по крупицам собирала сведения о жизни Ивана Сергеевича Тургенева, читала его дневники и письма, углублялась в воспоминания близких, друзей, соотечественников. Мне хотелось рассмотреть в непосредственной близости уникальную жизнь великого человека, понять его необычную судьбу. И вникая в отдельные события и вехи его жизненного пути, я мучилась вопросами: «Почему, отчего, зачем?» А позднее старалась отвлечься от мелких деталей, чтобы понять общее.

Вот с такими мыслями и чувствами отправилась я в дальнее плавание – погружение в жизнь великого русского писателя. Все даты в книге приведены по-старому юлианскому календарю, который применялся в России до 1918 года. Результаты этих изысканий предлагаю я вниманию моих читателей.

Мать писателя Варвара Петровна Лутовинова

2. Семейные тайны

Известно, что темперамент заложен в наших генах, а характер формируется в детские годы. Множество книг и монографий написано о родителях Тургенева, особенно о его деспотичной властной матери. Я не буду повторять все прочитанное, остановлюсь лишь на отдельных фактах из детства Ивана Тургенева, которые несомненно «слепили» характер будущего писателя.

Он был наследником одного из богатейших дворянских семейств в России. По отцу Сергею Тургеневу принадлежал к старинному, но обедневшему дворянскому роду, а мать, урожденная Варвара Лутовинова, была одной из самых богатых помещиц России.

Шестнадцатилетняя Варвара, с которой жестоко обращался отчим, убежала из родительского дома к своему дяде Ивану Ивановичу Лутовинову в село Спасское. Дядя ее принял, и она осталась жить у него. После смерти дяди, в 1813 году, ей досталось всё его состояние. «Ей грозила горькая доля несчастной бесприданницы, – вспоминали соседи по имению, – но волею судьбы Варвара Петровна стала богатейшей невестой края и даже смогла объединить в своих руках наследство многочисленных ветвей своего рода».

Богатство 28-летней наследницы оказалось поистине огромным. Только в орловских имениях насчитывалось пять тысяч душ крепостных крестьян, а кроме Орловской, были деревни ещё и в Калужской, Тульской, Тамбовской, Курской губерниях. Одной серебряной посуды в Спасском было 60 пудов, а скопленного ее дядей капитала – 600 тысяч рублей. Живя долгие годы в обществе старого холостяка, Варвара Петровна невольно усвоила себе некоторые мужские привычки – стрельбу в цель, верховую езду, охоту и игру на бильярде. Все эти занятия она предпочитала традиционным женским привычкам – вышиванию по канве и вязанию бисерных кошельков. И в управлении своими имениями не допускала она никакой женской слабости, а правила подвластным ей крепостным людом твердой жесткой рукой.

Богатая невеста была убеждена, что за деньги сможет приобрести все, в том числе и знатного красивого молодого мужа. Несколько первых попыток сорвались, ведь невеста была по меркам того времени уже «перезревшей», под тридцать, да и внешне весьма непривлекательной. Олимпиада Васильевна Аргамакова писала в своих мемуарах: «Варвара Петровна была некрасива собой, небольшого роста, немного сутуловатая, имела длинный и вместе с тем широкий нос, с глубокими порами на коже, отчего он казался как бы немного изрытым; под старость нос получил синеву. Глаза у нее были черные, злые, неприятные, лицо смуглое, волосы черные. Она имела осанку гордую, надменную, поступь величавую, тяжелую». Однако некоторые знакомые отмечали, что при некрасивой наружности «единственным украшением её были большие, лучистые глаза».

В 1815 году в Орле расквартировался гусарский полк, среди гусаров был будущий владимирский вице-губернатор Матвей Муромцев, который вспоминал: «В Орле я познакомился с Варварой Петровной, она была мне родней, очень богата и совершенно свободна. Ей вздумалось в меня влюбиться. Из Орла она переманила меня в своё с. Спасское, где в мою честь давала праздники, иллюминацию, у нею был домашней театр и музыка. Все с её стороны были ухищрения, чтобы за меня выйти замуж. На мои именины, 9 августа, она преподнесла мне в подарок купчую на Елецкое имение в 500 душ. Но я был молод и потому отверг подарок, изорвав купчую. Я уехал от неё ночью тихонько».

Вскоре Варвара Петровна присмотрела себе следующую жертву – знатного молодого красавца Сергея Николаевича Тургенева, который недавно вернулся с Отечественной войны 1812 года. Он был кавалером Знака отличия Военного ордена, а за тяжелое ранение в Бородинском сражении награжден Георгиевским крестом. Сергей Николаевич служил в гусарах и был ремонтером, то есть занимался закупкой лошадей для войск. Для этого он приехал к Варваре Петровне, и весьма ей приглянулся. На этот раз засидевшаяся в девках невеста стала действовать хитрее и привлекла прежде всего на свою сторону обедневшего отца своего героя, соблазняя его своими несметными богатствами. Отец Сергея Николаевича уговаривал сына посвататься к Варваре Петровне: «Женись, ради бога, на Лутовиновой, а то мы скоро пойдем с сумой».

Решительность Варвары Петровны, по рассказам людей помнивших о начале этого сватовства, проявилась и в этом случае. Так, подметив к себе некоторый интерес молодого Тургенева и его колебания, она через общих знакомых передала ему, чтоб он смело приступал к формальному предложению, потому что отказа не получит. Сергей Николаевич поддался уговорам, сделал предложение и сразу получил согласие Варвары Петровны.

Свадьба совершилась в Орле 14 января 1816 года, после чего молодые несколько лет сряду жили в этом городе, где имели свой собственный дом. 20 октября 1819 года Сергей Николаевич перевелся из кавалергардов в Екатеринославский кирасирский полк с чином подполковника, а в 1821 году уволился со службы уже полковником. Сразу по выходе Сергея Николаевича из военной службы в отставку Тургеневы переехали в Спасское.

В 1816 году появился на свет их первый сын Николай, а через два года, 28 октября 1918 года, Иван. Третий сын Сергей страдал эпилепсией и рано умер. В имении Спасское-Лутовиново Мценского уезда Орловской губернии прошли детские годы будущего писателя.

* * *

Воспоминания соседей по имениям: «Вышедши замуж, Варвара Петровна зажила тою широкою, барскою жизнью, какою живали наши дворяне въ былыя времена. Богатство, красота ея мужа, ея собственный ум и уменье жить привлекли в ихъ домъ все, что было только знатного и богатого в орловской губернии. Свой оркестр, свои певчие, свой театръ с крепостными актерами, все было в вековом Спасском для того, чтобы каждый добивался быть там гостем».

Осенний сезон у Тургеневых начинался с пятнадцатого сентября, в день святого мученика Никиты, храмового праздника села Спасского. Еще с вечера, накануне праздника, по длинным аллеям, ведущим к дому, тянулась вереница экипажей; гости собирались ко всенощной, которую служили в доме со всей торжественностью. На этот раз все и каждый из дворни имел доступ в барские хоромы. В одном углу залы стоял, опершись на костыли, старый инвалид, проживавший «на деревне», в другом – слепая старуха, бывшая птичница, которая приютилась позади нарядных горничных, а поодаль и на самом заметном месте, как раз на виду господ, стояла кормилица барских детей, чтобы по окончании службы получить барскую милость в виде серебряного рубля.

В самый же день праздника, по возвращении хозяев с гостями от поздней обедни, приходил священник с крестом; садились за завтрак, потом за обед, по окончании которого те из гостей, которые не принимали участия в предназначавшейся обыкновенно на следующий день охоте, разъезжались по домам, а любители ее выходили на балкон, откуда осматривали своры и егерей.

На другой день, чем свет, они выезжали со двора и рыскали по полям до самого вечера; иногда и барыни сопутствовали мужчинам в тяжелых четырехместных каретах. Остановившись обыкновенно где-нибудь у опушки леса, они поджидали, чтобы кто-нибудь из охотников, для вящего их удовольствия, загнал зайца или лисицу чуть не под самые колеса кареты, в ожидании чего вынимали из узелков пирожки, закуски и разные лакомства. Но с наступлением сумерек дамы и проголодавшиеся охотники спешили вернуться обратно. Вдали виднелся ярко освещенный дом. А в нем уже гремела музыка и ждал гостей богатый ужин.

Это время было эпохою процветания села Спасского. Кроме охоты, там устраивались балы, маскарады и спектакли. Одна из боковых галерей дома была приспособлена для театральных представлений, исполнителями которых были сами хозяева и их гости, приезжавшие к ним подчас из других дальних уездов.

В огромном доме Спасского было около сорока комнат, кроме того большой зал и крепостной театр. Около дома был разбит парк с липовыми и березовыми аллеями. За домом выстроены каменные оранжереи для выращивания тропических фруктов и парники. Гостям предлагалось царское угощение с ананасами, виноградом, персиками, абрикосами из собственных оранжерей. Была отведена специальная комната в доме для певчих птиц: там стояли клетки с птицами разных пород и мастей, которые распевали песни на разные голоса. При доме были два сада, верхний и нижний, с плодовыми деревьями и ягодными кустарниками. На скотном дворе в Спасском были около двухсот коров холмогорской и голландской породы. Увлекалась Варвара Петровна пчеловодством и цветоводством. С розовых кустов дворовые девушки собирали лепестки и изготавливали розовую воду для барской косметики.

* * *

В начале жили супруги совсем неплохо, но постепенно стали отдаляться друг от друга. Сергей Николаевич Тургенев не только отличался поразительной красотой, но, по отзывам, был и человеком очень добрым. Рассказывали следующий эпизод. Когда-то и где-то за границей Сергей Николаевич Тургенев был представлен одной из владетельных принцесс Германии. Несколько лет спустя Варвара Петровна пила воды в Карлсбаде, там же находилась в то время и та самая принцесса. У источника пришлось им стоять невдалеке друг от друга и, когда Варвара Петровна протянула с кружкой руку, на которой был браслет с портретом мужа, принцесса взяла ее за руку со словами: «Вы – жена Тургенева, я его помню, после императора Александра I, я не видела никого красивее вашего мужа».

Близкий друг Тургенева Яков Полонский передал его воспоминания об отце: «Отец мой был великий ловец перед господом, – говорил он словами Библии, сказанными о Нимвроде. – Раз одна барыня, уже пожилая, честная и прямодушная, вспоминая об отце моем, которого она знала в молодости, проговорилась, что однажды, оставшись с ним наедине, она, прежде чем успела что-нибудь сказать или подумать, как уже была в его власти… Он действовал на женщин как магнит. Был ласково-настойчив и всегда достигал того, чего никогда нельзя достичь, не зная сердца женщины». Показалось тогда Полонскому, что говорил это Иван Сергеевич с некоторой завистью в голосе.

Знаменитый биограф Тургенева Борис Константинович Зайцев так описывал судьбу его отца: «Как бы ни прожил Сергей Николаевич жизнь с некрасивою и старше его женою, несомненно, что он знал и Любовь истинную. Иногда ее профанировал. Но иногда отдавал ей всего себя и потому понимал страшную ее силу и силу женщины… Сергей Николаевич обычно побеждал, все-таки роковой характер Эроса знал. И не было в нем колебаний, половинчатости…»

Если Варвара Петровна в начале страдала от измен мужа, то быстро оправилась и стала отвечать той же монетой, но более беззастенчиво, открыто, по-хозяйски. В Спасском она завела любовника, молодого домашнего доктора Андрея Берса, причем происходило все это на глазах у других. Ей в то время было уже сорок пять лет, а Андрею Берсу всего двадцать четыре года. Позднее Берс женился и стал отцом жены Льва Толстого Софьи.

Отношение Варвары Петровны к молодому любовнику было своеобразным. Она самодовольно писала подруге о Берсе: «Вымуштруй же себе пса, как я вымуштровала своего. Он лежит у моих ног, глядит мне в глаза, целует мне руки. Любить! Любить – это так прекрасно!» В июне 1833 году в Спасском-Лутовинове Варвара Петровна родила от своего «вымуштрованного пса» незаконнорожденную дочь, названную в честь матери Варварой.

Сергей Николаевич не мог перенести такого унижения и переселился в Петербург. Последние годы он болел каменной болезнью, долго и безуспешно лечился, врачи предлагали операцию, но ничего не помогало. Долгое время перед смертью лежал Сергей Николаевич в Петербурге почти недвижим. Иван вспоминал: «Мы его больного, расслабленного все еще боялись, как огня. Каждое утро и каждый вечер мы обязаны были приходить, целовать у него руку, но затем уже больше не смели входить в его комнату». 30 октября 1834 года в возрасте всего 40 лет Сергей Николаевич умер в Петербурге после трёхдневных мучений от приступа почечно-каменной болезни. При этом присутствовали сыновья Иван и Николай.

Варвара Петровна во время последней болезни мужа была за границей. Ее известили о смерти мужа, однако на похороны она не явилась и вернулась из своего путешествия лишь в июне 1835 года, то есть спустя восемь месяцев. Сергея Николаевича Тургенева, в отсутствии странствующей по Европе жены, похоронили на Смоленском кладбище его брат Николай Николаевич и сыновья.

Некоторые биографы полагают, что перед отъездом за границу была Варвара Петровна снова беременна не от мужа и потому уехала в мае 1834 года, чтобы родить там, вдали от посторонних глаз. Уехала, якобы на лечение, со свитой, но без мужа. Родила она мальчика в одном из итальянских городов, позднее его перевезли в Париж и доверили на воспитание молодой девушке скромного поведения. Звали этого мальчика Луи Поме. Иван Сергеевич много позже восстановил с ним связь, и в зрелые годы поддерживал дружеские отношения. Познакомил своего незаконнорожденного брата со своим окружением и с русской поэзией, в частности, с поэзией Лермонтова, и Луи Поме даже сделал перевод на французский язык стихотворения «Мцыри».

По возвращению в Россию Варвара Петровна даже не удосужилась установить надгробие на могиле мужа в Петербурге. «Отцу в могиле ничего не надо», – решительно заявила она сыну Ивану. В результате могила Сергея Николаевича Тургенева бесследно затерялась.

* * *

После смерти мужа Варвара Петровна совершенно осатанела и проявила себя как злобная, жестокая крепостница, окружающие сравнивали ее с Салтычихой. Одно имя барыни, которая была абсолютной властительницей дворовых людей, наводило на них ужас.

Болезненно гордая, вспыльчивая и крутая, Варвара Петровна в гневе была неистова и безжалостна. Сознание неограниченной власти над крестьянами сделало ее деспотически требовательной и своевольной. «В своих подданных я властна и никому за них не отвечаю», «Хочу казню, хочу милую» – изречения такого рода были у нее в постоянном обиходе. Она держала в доме многочисленную прислугу, человек до сорока. Дворовых секли или отправляли в солдаты по поводу и без повода, детей беспощадно разлучали с матерями, и даже задиристый индюк, обидевший любимого петуха барыни, по ее приказу был живьем закопан в землю. Она находила удовольствие в том, чтобы мучить не только дворовых, но и членов своего семейства. Все домашние со страхом ждали ее пробуждения и по первому ее слову старались угадать, в каком она духе и каков будет предстоящий день. Очень часто утро предвещало грозу, и тогда все разбегались по углам и со страхом ждали, кого она сегодня коснется.

Незаконнорожденная дочь Варвара оставила подробные воспоминания о своей матери и о жизни в Спасском: «Ее властолюбие и требование поклонения ей простирались не на одну ее семью и не на один ее крепостной люд. Она властвовала над всем, что окружало ее и входило в какие-либо сношения с нею, и при этом она обнаруживала в себе редкую и часто непонятную нравственную силу, покоряющую себе даже людей, не обязанных ей подчиняться. Иногда достаточно было ее взгляда, чтобы на полуслове остановить говорящего при ней то, что ей не угодно было слушать. При ней своего мнения, несогласного с ее, никто высказывать не смел. Один только Иван Сергеевич, ее любимец, и то в самых мягких, почтительных выражениях, скорее с мольбой, чем с осуждением, высказывал ей свои желания и соболезнования».

Сумасбродные распоряжения и фантастические прожекты госпожи Тургеневой причиняли крепостному люду спасской усадьбы неисчислимые беды, калечили и коверкали человеческие судьбы. Варвара Петровна не допускала, например, чтобы ее служанки выходили замуж, произвольно изменяла их имена, преследовала и угнетала за каждую мелочь. Главная горничная ее Александра Семеновна вспоминала: «Два раза ссылала она меня на скотный двор в дальнюю деревню; один раз за то, что, подавая чай, не доглядела, как попала муха в чашку с чаем, а другой раз я не успела стереть пыль с рабочего столика».

Был у Варвары Петровны домашний фельдшер Порфирий Кудряшов, человек образованный, учившийся вместе с Иваном в Берлинском университете, хоть и крепостной. В июне 1843 года Варвара Петровна написала сыну Ивану в Петербург: «Ты знаешь, что Порфирий имел связь с кастеляншей… А как я ему говорю, что не отдам ее за него, она ему не невеста, дурища… Два дня спустя входит он бледен, с письмом в руках… Пишет, что он не хочет мне служить, потому что я неблагодарна за его 15-летние услуги. Что он хочет переменить род жизни, чтобы я отпустила его на волю. Что – ему душно у меня, он читал Пушкина, видно. Письмо полетело ему в рожу».

Поступки Варвары Петровны чем далее, тем более становились непредсказуемыми: по малейшему капризу любой крестьянин или дворовый человек мог быть облагодетельствован ею или низведен до ничтожества, все зависело от её настроения. В произволе и кураже она доходила подчас до какой-то артистической изощренности. О её нововведениях и причудах ходили легенды. Она, например, наряжала слуг в специальную форму, имитирующую костюмы служащих государственных департаментов, называла их по фамилиям министров. Над её усадебным домом висели два флага с гербами Тургеневых и Лутовиновых – если Варвара Петровна была не в духе, она приказывала флаги спускать, и гости, подъезжавшие к усадьбе, видя зловещий знак, считали за благо тут же поворачивать восвояси… Она правила «подданными» на манер самодержавной государыни – с «полицией» и «министрами», заседавшими в особых «учреждениях» и каждое утро церемонно являвшимися к ней на доклад… При Спасском была своя полиция из отставных гвардейских солдат, которая должна была ведать все могущие произойти беспорядки, требующие вмешательства силы. Женский персонал села Спасского также не был изъят от присмотра женской «тайной полиции», во главе которой стояла старуха Прасковья Ивановна, отвратительной наружности, с вечно трясущейся головой. Ее все ужасно боялись. Суд и расправу госпожа чинила в особой комнате, прозванной ею «залом суда». В назначенные дни она являлась в это судилище с хлыстом в руках, садилась в кресло и творила приговоры, заставляя безотлагательно приводить в исполнение свои наказания. Порядки, заведенные матерью в Спасском, описал позднее Тургенев в рассказе «Собственная господская контора», 1881.

Варвара Петровна очень боялась холеры. Однажды ей прочитали в газете, что холерная эпидемия распространяется по воздуху через болезнетворных микробов. Тотчас последовал приказ управляющему: «Устрой для меня что-нибудь такое, чтобы я, гуляя, могла видеть все окружающие меня предметы, но не глотала бы зараженного воздуха!» Долго ломали голову, но выход нашли: спасский столяр сделал носилки со стеклянным колпаком в форме киота, в котором носили чудотворные иконы по деревням. Барыня располагалась там в мягких креслах, а слуги носили её по окрестностям Спасского. Варвара Петровна осталась довольна таким изобретением, столяр получил в награду золотой. Все шло хорошо, пока не произошел курьезный случай. Встретил однажды странную процессию благочестивый странник-мужик, принял носилки за киот, отвесил земной поклон и положил медный грош «на свечку». Последовал взрыв безудержного гнева; привели пред грозные очи госпожи несчастного столяра-изобретателя, всыпали изрядное количество плетей и сослали на поселение».

Поэтому рассказ «Му-Му», в котором Тургенев, не называя, описал свою мать, отражал лишь один небольшой эпизод ее владычества и был легким отголоском тех бесчинств, которые творила эта властная барыня. Однако ее жестокость иногда сменялась порывами к благотворительности. В одном из своих имений она устроила приют для бедных соседок-дворянок. В Спасском были богадельня, больница и крестьянское училище.

Умерла Варвара Петровна 16 ноября 1850 года в Москве в доме на Остоженке в возрасте 63 лет. Похоронена в некрополе Донского монастыря. Она оставила после себя огромное состояние, которое было поделено между сыновьями – Николаем и Иваном.

Отец писателя Сергей Николаевич Тургенев, офицер кирасирского полка

3. Детство и юность

В четыре года Тургенев впервые увидел Европу: семейство на собственных лошадях через Берлин и Цюрих приехало в Париж, где задержалось на полгода. В Швейцарии Сергей Николаевич подобрал подходящих гувернеров для своих сыновей и отправил их в Россию.

Гувернеры-гувернерами, а у Варвары Петровны в Спасском был собственный, по ее мнению, наиболее эффективный метод воспитания сыновей. Она их жестоко наказывала и собственноручно (!) порола розгами. «Драли меня, – вспоминал позднее Иван Сергеевич, – за всякие пустяки, чуть не каждый день… Раз одна приживалка, уже старая, бог ее знает, что она за мной подглядела, донесла на меня моей матери. Мать, без всякого суда и расправы, тотчас же начала меня сечь, – секла собственными руками и на все мои мольбы сказать, за что меня так наказывают, приговаривала: сам знаешь, сам должен знать, сам догадайся, сам догадайся, за что я секу тебя!

На другой день, когда я объявил, что решительно не понимаю, за что меня секли, – меня высекли во второй раз и сказали, что будут каждый день сечь, до тех пор, пока я сам не сознаюсь в моем великом преступлении. Я был в таком страхе, в таком ужасе, что ночью решился бежать. Я уже встал, потихоньку оделся и в потемках пробирался коридором в сени. Не знаю сам, куда я хотел бежать, только чувствовал, что надо убежать и убежать так, чтобы не нашли, и что это единственное мое спасение. Я крался как вор, тяжело дыша и вздрагивая. Как вдруг в коридоре появилась зажженная свечка, и я, к ужасу моему, увидел, что ко мне кто-то приближается – это был немец, учитель мой; он поймал меня за руку, очень удивился и стал меня допрашивать. – Я хочу бежать, – сказал я и залился слезами. – Как, куда бежать? – Куда глаза глядят. – Зачем? – А затем, что меня секут, и я не знаю, за что секут. – Не знаете? – Клянусь богом, не знаю. – Ну, ну, пойдемте… пойдемте.

Тут добрый старик обласкал меня, обнял и дал мне слово, что уже больше наказывать меня не будут. На другой день утром он постучался в комнату моей матери и о чем-то долго с ней наедине беседовал. Меня оставили в покое…» И в конце Иван Сергеевич добавил: «Да, в ежовых рукавицах меня держали, и матери моей я боялся, как огня…»

Когда-то сама Варвара Петровна убежала от своих родителей по причине жестокого с ней обращения, но выводов никаких не сделала и добрее и мягче от этого не стала. Отец никогда не бывал жесток со своими сыновьями, но в материнские способы воспитания не вмешивался. Сергей Николаевич стремился развить лучшие мужские качества в своих сыновьях, и для этого применял особый, распространенный в то время в аристократических семьях, спартанский метод воспитания.

Этот метод подробно описал Тургенев в романе «Дворянское гнездо», рассказывая о том, как воспитывался своим отцом Федя Лаврецкий: «Исполнение своего намерения Иван Петрович начал с того, что одел сына по-шотландски: двенадцатилетний малый стал ходить с обнаженными икрами и с петушьим пером на складном картузе; шведку заменил молодой швейцарец, изучивший гимнастику до совершенства; музыку, как занятие недостойное мужчины, изгнали навсегда; естественные науки, международное право, математика, столярное ремесло, по совету Жан-Жака Руссо, и геральдика, для поддержания рыцарских чувств, – вот чем должен был заниматься будущий «человек»; его будили в четыре часа утра, тотчас окачивали холодною водой и заставляли бегать вокруг высокого столба на веревке; ел он раз в день по одному блюду, ездил верхом, стрелял из арбалета; при всяком удобном случае упражнялся, по примеру родителя, в твердости воли и каждый вечер вносил в особую книгу отчет прошедшего дня и свои впечатления». «Да, тяжело в те времена приходилось детям», – вспоминал уже в зрелом возрасте Иван Сергеевич.

По письмам Сергея Николаевича к старшему сыну Николаю (письма к Ивану не сохранились) ясно видно, что он заботился о будущем своих сыновей. Он требовал от Ивана, чтобы письма свои тот писал ему на русском языке, что сыграло очень важную роль в судьбе будущего писателя. Мать же предпочитала говорить и писать по-французски, даже православные молитвы, по ее требованию, были переведены и произносились по-французски.

В 1827 семья переехала в Москву. В начале Тургенев обучался в частных пансионах и у домашних учителей, а в 1833 поступил на словесное отделение Московского университета. В переходный период от детства к отрочеству важную роль в жизни Тургенева сыграл его родной дядя, младший брат отца, Николай Николаевич. Когда родители уезжали за границу, дядя брал на себя все заботы о воспитании детей. Николай Николаевич Тургенев не отличался ни разносторонностью своего образования, ни глубиною духовных запросов. Это был русский дворянин старинного покроя. Но в отличие от Варвары Петровны и Сергея Николаевича ему были присущи добродушие, мягкость и сердечность в обращении с детьми. Тургенев так привязался к своему дядюшке, что и впоследствии, даже когда испортились отношения между ними, все-таки называл его «вторым отцом».

Николай Николаевич был увлекательным рассказчиком. Он любил предаваться воспоминаниям об Отечественной войне. В 1812 году Н. Н. Тургенев служил юнкером Кавалергардского полка, за храбрость в Бородинском бою его наградили военным орденом и произвели в поручики. В 1814 году он вошел со своим эскадроном в Париж и поразил избранное французское общество необыкновенной физической силой. В одном из французских гимнастических залов, заключив пари, он так растянул силовую пружину, что вырвал ее из стены вместе с креплениями. В Париже долго ходили легенды об этом необыкновенном «подвиге» русского богатыря. Рассказы дядюшки увлекали воображение Тургенева и послужили материалом для его художественных произведений. В биографиях тургеневских героев Отечественная война 1812 года часто является исходным пунктом: родословная отца Елены Стаховой в «Накануне», родословная Кирсановых в «Отцах и детях».

Тургенев рассказывал о своем развитии Н. А Островской: «До четырнадцати лет я был очень мал ростом; был упрям, угрюм, зол и любил математику. Четырнадцати лет я сильно заболел, пролежал несколько месяцев в постели и встал почти таким высоким, каким вы меня теперь видите. Доктора уверяли, будто я и болел-то от сильного роста. С тех пор я совершенно изменился: стал мягким, слабохарактерным, полюбил стихи, литературу, стал склонен к мечтательности». Иван Сергеевич был очень добрым человеком, но вряд ли слабохарактерным. Он был склонен к самокритике, недооценивал себя и свои достижения, и приписывал себе несуществующие пороки. Ведь каждый пишущий человек хорошо знает, какой силы характера, воли и упорства требует написание романа, а сколько таких замечательных произведений было создано русским писателем.

* * *

С двенадцати до тридцати четырех лет Тургенев вел дневник под названием «Мемориал», в котором кратко записывал основные события, или вехи каждого прожитого года. В 1833 году он написал: «Первая любовь. Кн<яжна> Шаховская». Было Ивану всего шестнадцать лет, когда он без памяти влюбился в девятнадцатилетнюю княжну Екатерину Шаховскую, которую он позднее описал в образе Зинаиды Засекиной в лирической повести «Первая любовь».

Русский журналист Анатолий Викторович Половцев вспоминал слова Тургенева: «Одну только повесть я перечитываю с удовольствием. Это «Первая любовь». В остальном – хотя немного, да выдумано, в «Первой любви» же описано действительное происшествие без малейшей прикраски, и при перечитывании действующие лица встают как живые предо мною…»

Тургенев начинает свою повесть издалека: «Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года. Я жил в Москве у моих родителей. Они нанимали дачу около Калужской заставы, против Нескучного. Я готовился в университет, но работал очень мало и не торопясь». И постепенно вводит нас в историю знакомства с соседкой по даче княжной Зинаидой Засекиной. Он был далеко не единственным, кто оказался во власти ее необыкновенной красоты и обаяния. Вокруг нее кружился рой поклонников, без памяти влюбленных и готовых многим пожертвовать ради ее благосклонности. А потом рассказывает, как и сам влюбился, однако через некоторое время выяснилось, что есть у него счастливый соперник, и это не кто иной, как его собственный отец.

«В «Первой любви», – говорил Тургенев, – я изобразил своего отца. Меня многие за это осуждали, особенно за то, что я этого не скрывал. Но я думаю, что дурного тут ничего нет и скрывать мне нечего. Отец мой был красавец; я могу это сказать, так как я нисколько на него не похож, – я похож лицом на мать. Он был красив настоящей русской красотой. Обыкновенно он держался холодно, даже неприступно, но стоило ему захотеть понравиться, – в его лице, в его манерах появлялось что-то неотразимо очаровательное. Особенно он становился таким с женщинами, которые ему нравились».

«Первая любовь» – чудесное произведение, по достоинству оцененное современниками. Это мое самое любимое произведение Ивана Тургенева. Не могу забыть сцену последнего разговора у окна между отцом автора и Зинаидой. Помню, как что-то горячо доказывал отец Зинаиде, очевидно, убеждая ее в невозможности продолжения их отношений из-за непреодолимых препятствий воздвигаемых его женой. И как молча выслушала его Зинаида, а потом что-то коротко сказала в ответ, возможно: «Люблю тебя и любить никогда не перестану!»

И как распаленный возражениями отец неожиданно хлестнул ее по обнаженной руке хлыстом. А Зинаида медленно подняла эту руку и поцеловала заалевший на ней рубец. И как потрясенный этим отец отбросил хлыст и ворвался в дом. Для меня никогда не возникало сомнений в том, что произошло после этого. Перевернулось сердце у него в груди, нахлынуло волной чувство любви, вбежал он в дом, схватил ее в объятия, ну, а дальше, как сказал поэт, «зацелую до смерти, изомну как цвет». Ведь он Зинаиду страстно любил, потому-то плакал и уговаривал свою старую властную жену отпустить его на волю, однако она не соглашалась, и не было никакой возможности освободиться.

И как сильно удивили меня мнения литературных критиков о том, что несомненно вбежал отец в комнату, чтобы избить Зинаиду (!), и почему же юнец Тургенев не вступился и не защитил девушку, значит, струсил (?). Странные умозаключения, удивительно, что прочли мы между строк с этими уважаемыми читателями совершенно противоположное развитие событий…

Эта любовь в реальной жизни закончилась трагически – смертью главных действующих лиц. В 1834 году умирает отец Тургенева от почечнокаменной болезни, умирает совсем еще молодым, сорока лет. Среди современников ходили слухи, что умер он не от болезни, а от трагической любви, приняв яд. Перед смертью отец написал Ивану: «Сын мой, бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы…»

Екатерина Шаховская вышла замуж, несмотря на то, что в свете была известна ее связь с отцом Тургенева. Однако жила она недолго: родила сына, а через шесть дней, всего 21 года от роду, умерла. Последовала за своим возлюбленным. На её надгробии выбили эпитафию:

«Мой друг, как ужасно, как сладко любить!

Весь мир так прекрасен, как лик совершенства»

Может статься, что свела обоих влюбленных в могилу совсем не болезнь, а любовь… Не пережили они трагической разлуки, как Ромео и Джульетта…

В эти годы посетила Тургенева не только платоническая первая любовь, но и пережил он любовь телесную – аристотельскую. Об этом приключении он также оставил запись в Мемориале за 1833 год: «В 1-й раз имею женщину, Апраксею в Петровском». Подошла эта горничная к барину, конечно, не по своей воле, а по поручению Варвары Петровны, которая решила, что пора ее сыну кончать витать в облаках и приобщиться земных радостей. Уже в конце жизни указывал Иван Сергеевич другу Я. Полонскому на то место, по которому крался он на свое первое свидание, в темную-претемную ночь, и подробно, мастерски рассказывал, как он перелезал через канавы, как падал в крапиву, как дрожал, как в лихорадке, и по меже – «вон по той меже» – пробирался в темную, пустую хату.

О том же рассказал Тургенев на обеде с французскими литераторами в Париже. Его рассказ воспроизвел Эдмон Гонкур в своем «Дневнике» (27 января 1878 года): «Я был совсем юным и невинным и имел желания, которые имеют все в пятнадцать лет. У моей матери была красивая горничная. Это произошло в дождливый день – один из тех эротических дней, которые описал Доде. Начинало смеркаться. Я гулял по саду. Вдруг эта девушка подошла ко мне, коснулась моих волос и сказала: «Пойдём!» То, что последовало потом, – сенсация, подобная тем сенсациям, которые мы все испытываем. Но это лёгкое касание волос и это единственное слово я часто вспоминаю и бываю совершенно счастлив».

* * *

Как известно, еще в 1834 году из-за скандальной истории в связи с любовной связью Варвары Петровны с домашним доктором в Спасском, отец Тургенева переехал жить в Петербург. Затем Сергей Николаевич перевел в Петербургский университет младшего сына Ивана. Здесь Иван стал жить вместе со старшим братом Николаем, который в то время служил в Гвардейской артиллерии. А вскоре их отец, Сергей Николаевич Тургенев, скончался.

Иван продолжал учиться на историко-филологическом факультете Петербургского университета, и осенью 1837 года получил степень кандидата. Каждое лето он проводил в Спасском, где и случился один неприятный эпизод. Вот как об этом рассказывал А. А. Дунин, журналист:

«Иван Сергеевич – студент петербургского университета – приехал домой, в село Спасское-Лутовиново, на рождественские каникулы. Первую новость, какую он услышал от матери, это – продажа дворовой девушки Луши, красавицы и первой рукодельницы в дворне. Новость эта поразила и возмутила его до глубины души».

Луша была сверстницей и товарищем его детских игр, она выучилась с помощью Ивана грамоте и потихоньку перечитала всю лутовиновскую библиотеку. Чтение расширило умственный горизонт деревенской девушки, и у нее появился свой собственный взгляд на окружающую действительность, отличный от существующих реалий. Однажды Варвара Петровна жестоко наказала розгами своего дворового человека. Луша неожиданно высказала крестьянам порицание барской жестокости. Протест девушки дошел до ушей Варвары Петровны. В наказание ей отрезали косу и заставили пасти гусей. Но это наказание не смутило «строптивую». При всяком удобном случае Луша, как доносили барские доносчики, «несла мужикам всякие непотребные небылицы». Встречаясь с крестьянами в поле или в лесу, Луша не упускала случая поговорить с ними «по душам».

– Нет от Бога такого закона, чтобы человек владел человеком, – говорила Луша. – Закон этот придумали господа, потому что он для них выгоден. А перед Богом все люди равны, никакой разницы нет, если они живут по Его воле…

– Бунтует девка! – доложили Лутовинихе. – Сущая язва! Зараза!

Варвара Петровна испугалась не на шутку, когда ей к тому же доложили, что бабы, наслушавшись «Лушкиной брехни», отказались доставлять для барского двора грибы и ягоды и сбыли весь сбор их в городе.

– Продать негодяйку! – приказала барыня.

Лушу продали, по домашней запродажной записи, соседней помещице, которую за жестокость мужики прозвали «Медведицей», но Луша еще не была вывезена из Лутовинова.

Иван Сергеевич отважно заявил матери, что продажи Луши ни в каком случае не допустит и спрятал девушку в одной надежной крестьянской избе. Покупательница, осведомленная о вмешательстве Ивана Сергеевича, обратилась к уездной полиции за содействием к получению купленной «крепостной девки Лукерьи», заявив, что-де «молодой помещик и его девка-метреска бунтуют крестьян». В Спасское-Лутовиново, для усмирения «бунта», немедленно полетел капитан-исправник.

Однако 19-летний Тургенев и исправнику заявил, что он Луши не выдаст. Услышав такое заявление, исправник, поддерживаемый Варварой Петровной, собрал из жителей окрестных селений толпу «понятых», вооруженных дубинами, и во главе ее отправился к дому, в котором укрывалась девушка. Но Иван Тургенев встретил исправника на крыльце этого дома с ружьем в руках.

– Стрелять буду! – твердо заявил Иван Сергеевич. Тут юноша сумел проявить силу и твердость характера, как в отношении матери, так и полицейских властей.

Понятые отступили, а исправник не знал, что делать.

Вероятно, финал мог быть печальным, если б не вмешалась Варвара Петровна.

– Пусть девка остается, коли она ему так нужна, – махнула она рукой, – а кровопролития не надо… Я плачу неустойку…»

Таким образом, кровавое столкновение было отвращено. Однако было возбуждено уголовное дело «О буйстве помещика Мценского уезда Ивана Тургенева», которое тянулось долгие годы, вплоть до отмены крепостного права.

* * *

В эти молодые годы Иван Сергеевич пристрастился к охоте. Сначала спутником его охотничьих странствий был дядя Николай Николаевич, но однажды в окрестностях Спасского Тургенев встретился с крестьянином-охотником Афанасием Алифановым, которому суждено было стать верным спутником и другом писателя на долгие годы.

Во время своих охотничьих странствий обошел Иван Сергеевич все окрестные деревни. На всю жизнь сохранились у него воспоминания о красоте и радости деревенского быта в окрестностях Спасского. Вот как довольство дореформенной русской деревни описал Тургенев много позднее в одном из своих «Стихотворений в прозе»:

«Последний день июня месяца: на тысячу верст кругом Россия – родной край.

Ровной синевой залито все небо; одно лишь облачко на нем – не то плывет, не то тает. Безветрие, теплынь… воздух – молоко парное!

Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают ж жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.

И дымком-то пахнет, и травой – и дегтем маленько – и маленько кожей. Конопляники уже вошли в силу и пускают свой тяжелый, но приятный дух.

Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщепленные ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба – синеватая черта большой реки.

Вдоль оврага – по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конек. Неровные стекла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалеваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.

Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть еще немного посохнет на припеке, а там и в сарай! То-то будет спать на нем славно!

Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.

Русокудрые парни, в чистых низко подпоясанных рубахах, в тяжелых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряженную телегу, – зубоскалят.

Из окна выглядывает круглолицая молодка; смеется не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.

Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца… Ведро дрожит и качается на веревке, роняя длинные огнистые капли.

Передо мной стоит старуха-хозяйка в новой клетчатой паневе, в новых котах.

Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана желтым платком с красными крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.

Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается все морщинистое лицо. Чай, седьмой десяток доживает старушка… а и теперь еще видать: красавица была в свое время!

Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком, прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть еще теплого хлеба: «Кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!»

Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал запертой теленок.

– Ай да овес! – слышится голос моего кучера.

О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!»

Надо отметить, что хотя хозяйкой Варвара Петровна была самовластной и жестокой, но жили ее крестьяне в довольстве, и даже в неурожайные годы не голодали. Все изменилось после освобождения крестьян в 1861 году – многие крестьянские хозяйства пришли в упадок по причине бесхозяйственности и пьянства, а в неурожайные годы стал случаться повсеместный голод.

* * *

В детстве и юности характер у Ивана был добрый и ласковый. По собственному признанию с раннего детства боялся он своей матери «до смерти», однако уважал и любил ее. Видно верным тут оказалось известное высказывание: «Боится, значит уважает!» По воспоминаниям Варвары Житовой не единожды Иван Сергеевич изъявлял своей матери знаки искренней сыновьей преданности и внимания. Так в 1838 году, когда Варваре Петровне сделали операцию, все домашние удивлялись тому, какими нежными заботами двадцатилетний Иван окружил свою мать, просиживая целые ночи у ее постели…

В другой раз Варвара Петровна поехала проверить посевы на полях, и тут разразилась сильная гроза. Иван Сергеевич страшно разволновался, не находил себе места и уже решился ехать разыскивать ее. Но, к счастью, тут раздался стук приближающегося экипажа: Иван Сергеевич кинулся к карете, вынес мать на руках и усадил ее в кресло, а потом беспрестанно ощупывая ее платье и ноги, все переспрашивал: «Не промокла ли ты, маман? – и целовал ее руки. «Ну, слава богу, что ничего не случилось, а то я боялся, что лошади понесут…» – и опять целовал ей руки.

В одну из зим приехал в Москву Лист. Один из своих концертов давал он не в дворянском собрании, а в чьем-то частном доме. Варвара Петровна, выезжая весьма редко, захотела однако послушать великого артиста. С нею поехал и Иван Сергеевич. Лестница, ведущая в концертный зал была высокая, а кресло на ремнях, на котором обычно лакеи вносили ее по лестнице, не было взято. Ноги Варвары Петровны тогда уже пухли и были слабы, взойти так высоко и думать нечего было. Глаза Варвары Петровны блеснули гневом на недогадливых лакеев. «Я тебя внесу на руках, маман», – сказал Иван Сергеевич и не дождавшись ни согласия, ни возражения, в тот же момент схватил ее на руки, внес по лестнице и поставил почти у входа в зал. Многие из публики были свидетелями этой сцены. Поднялся шепот удивления и умиления. Нашлись многие, которые подходили к Варваре Петровне и поздравляли ее со счастьем иметь такого внимательного и нежного сына.

Варвара Петровна умела вымуштровать всех окружающих – дворню, крестьян, любовников, детей, нахлебников, но все они относились к ней с подобострастным уважением. Иван с детства был маменькиным фаворитом. В письмах она его так и называла «моим Вениамином», что в переводе означало «любимый сын». Однако это не мешало ей нещадно тиранить своего любимца, не меньше, чем остальных. Известно, что вплоть до материнской кончины, Иван был под сильным психологическим прессом с ее стороны. Как ни странно, но мать скрывала даже настоящий возраст сына, и Тургенев долго считал себя годом моложе. Только после смерти матери, в 1852 году, найдя книжечку с ее записями, он узнал, что родился 28 октября 1818 года – и сразу же стал на год старше: «Итак, мне исполнилось все тридцать четыре. Черт, черт, черт – так значит, я уже не молод, отнюдь, отнюдь – наконец-то!».

Оба сына Варвары Петровны, и Николай и Иван, были дружны между собой, но разница в их характерах была огромная. Ивана отличался необыкновенно добродушным, безобидным юмором, а Николай был насмешлив и не прочь при случае уколоть и даже серьезно подсмеяться. Иван искал, кому бы сделать добро, Николай не отказывался его сделать при случае и по просьбе. Речь Ивана была не совсем плавная, он пришепетывал и иногда точно подыскивал выражения, но всегда она была ласковая, какая-то сердечность сквозила в каждом ее слове, голос его был необыкновенно мягкий, симпатичный. Слышавший его раз, никогда его не забывал. Речь же Николая была необычайно цветиста и громка. Властная, своенравная, но прозорливая Варвара Петровна говорила сыновьям: «Не будет вам счастья, потому что оба вы у меня однолюбцы!»

Иван Тургенев во время обучения в Берлинском университете, 1838 год

4. Берлинские университеты

В 1838 году Иван сдал в Петербургском университете экзамены на кандидатскую степень и на семейном совете было решено, что он продолжит свое обучение в Берлинском университете.

Перед самым отъездом в Петербург в Спасском случилась неприятная история. Иван и дворовый Порфирий возились во флигеле – хохотали и кидались друг в друга диванными подушками. Привлеченная шумом в комнату вошла мать, вошла, как раз в тот момент, когда подушка, пущенная Порфирием, летела прямо в лицо Ивана Сергеевича. Тотчас она отдала приказание – проучить холопа и высечь его на конюшне плетьми. Никакие заступничества, никакие просьбы и мольбы со стороны сына не помогли и не заставили ее сменить гнев на милость и отменить решение… Это был еще один тяжелый эпизод, который укрепил Ивана в его ненависти к крепостному праву, означавшую беспредельную власть одних при полном бесправии других.

В мае 1838 Тургенев отправляется в Германию. Одним из побудительных мотивов к этой поездке оказалась четко сформировавшаяся к этому времени ненависть к крепостному строю: «Надо было либо покориться и смиренно побрести общей колеей, по избитой дороге, – писал впоследствии Тургенев, – либо отвернуться разом, оттолкнуть от себя «всех и вся», даже рискуя потерять многое, что было дорого и близко моему сердцу. Я так и сделал… Я бросился вниз головою в «немецкое море», долженствовавшее очистить и возродить меня, и когда я наконец вынырнул из его волн – я все-таки очутился «западником», и остался им навсегда. Мне и в голову не может прийти осуждать тех из моих современников, которые другим, менее отрицательным путем достигли той свободы, к которой я стремился… Я только хочу заметить, что я другого пути перед собой не видел. Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; для этого у меня, вероятно, недоставало надлежащей выдержки, твердости характера. Мне необходимо нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был – крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда».

15 мая 1838 года 19-летний Тургенев садится на пароход «Николай I», который следует из Кронштадта в Любек. Но по пути произошло страшное и непредвиденное, в ночь с 18 на 19 мая на пароходе случился грандиозный пожар, в результате которого погибла часть пассажиров, а корабль полностью сгорел. Никто не смог бы описать этого события ярче, чем это сделал сам Тургенев. Правда, сделал он это много позднее, в июне 1883 года, за 2,5 месяца до смерти.

«…Началась ужаснейшая суматоха, которая уже и не прекращалась. Беспорядок был невообразимый: чувствовалось, что отчаянное чувство самохранения охватило все эти человеческие существа и в том числе меня первого. Я помню, что схватил за руку матроса и обещал ему десять тысяч рублей от имени матушки, если ему удастся спасти меня. Матрос, который, естественно, не мог принять моих слов за серьезное, высвободился от меня; в это время я приблизился к левому борту корабля и увидел нашу меньшую шлюпку, пляшущую на волнах, как игрушка; два находившиеся в ней матроса знаками приглашали пассажиров сделать рискованный прыжок в нее – но это было не легко… Наконец я решился… Женщина уцепилась мне за шею и недвижно повисла на мне…Толчок чуть не сбросил нас обоих в море, но, к счастью, тут же, перед моим носом, болтался, вися неизвестно откуда, конец веревки, за который я уцепился одною рукою, с озлоблением, ссаживая себе кожу до крови… потом, взглянув вниз, я увидел, что я и моя ноша находимся как раз над шлюпкою и… тогда с богом! Я скользнул вниз… лодка затрещала во всех швах… «Ура!» – крикнули матросы. Я уложил свою ношу, находившуюся в обмороке, на дно лодки и тотчас обернулся лицом к кораблю, где увидел множество голов, особенно женских, лихорадочно теснившихся вдоль борта. «Прыгайте!» – крикнул я, протягивая руки. В эту минуту успех моей смелой попытки, уверенность, что я в безопасности от огня, придавали мне несказанную силу и отвагу, и я поймал единственных трех женщин, решившихся прыгнуть в мою шлюпку, так же легко, как ловят яблоки во время сбора…»

Те, кому посчастливилось добрались до берега, а пароход «Николай 1» полностью сгорел: «…Наш пароход медленно догорал. Я именно говорю «догорал», потому что я никогда бы не поверил, что такая «махинища» может быть так скоро уничтожена. Это было теперь не более, как широкое пылающее пятно, недвижимое на море, изборожденное черными контурами труб и мачт и вокруг которого тяжелым и равнодушным полетом сновали чайки, – потом большой сноп золы, испещренный мелкими искрами и рассыпавшийся широкими кривыми линиями уже по менее беспокойным волнам».

«…Я добрался до Любека на заре; тут я встретил своих товарищей по крушению, и мы отправились в Гамбург. Там мы нашли двадцать тысяч рублей серебром, которые император Николай, как раз находившийся тогда проездом в Берлине, прислал нам со своим адъютантом…»

* * *

Берлин тридцатых годов был небольшим, довольно тихим, скучным и весьма добропорядочным городом. Король смиренно благоговел перед российским императором Николаем; жители города вставали в шесть утра, работали целый день, а в десять ложились спать, и одни «меланхолические и нагруженные пивом ночные сторожа скитались по пустым улицам, да какой-нибудь буйный и подгулявший немец брел из Тиргартена, и у Бранденбургских ворот тщательно гасил свою сигарку, немея перед законом». То есть жили немцы согласно протестантскому учению Лютера: «Работа предполагает здоровье и благополучие».

Но здесь процветала наука. Берлинский университет был хорошо организован и привлекал студентов из разных стран. В то время сохранялись еще романтические отношения между учащими и учащимися: профессор считался учителем жизни, как бы ее духовным вождем. Ему разными способами выражали поклонение и восторг. Студенты, например, исполняли серенады, то есть нанимали музыкантов, вечером собирались у дома любимого профессора и после увертюры пели песни в честь науки, университета и преподавателей. Профессор выходил и в горячей речи благодарил поклонников. Подымались крики, студенты бросались с рукопожатиями, слезами и т. п.

Тургенев приехал в Берлин вместе со своим дворовым Порфирием.

Он вспоминал свое с Порфирием житье в Берлине (в записи Л. Н. Майкова. 1880 г.): «В конце 1830-х годов матушка, уже тогда бывшая вдовою, послала меня за границу. В менторы или дядьки ко мне был приставлен один из наших дворовых, бывший у нас фельдшером. С ним я явился в Берлин и тут только убедился, какую обузу мне навязали в этом служителе при совершенном его незнании немецкого языка. Сколько припомню, я, несмотря на свои 21–22 года, был еще совсем мальчуган. Судите сами: то я читал Гегеля и изучал философию, то я со своим дядькой забавлялся – и чем бы вы думали? – воспитанием собаки, случайно мне доставшейся. С собакой этой возня у меня была пребольшая: притравили мы ее к крысам. Как только, бывало, скажут нам, что достали крысу, я сию же минуту бросаю и Гегеля, и всю философию в сторону, и бегу с дядькой и с своим псом на охоту за крысами. Впрочем, с дядькой я жил полным приятелем, и, бывало, строчил ему на немецком языке любовные письма к его возлюбленной. Отправились мы потом с ним в Швейцарию, и всюду он поражал меня необыкновенным своим аппетитом. В Швейцарии я его оставил в одном городке, а сам купил себе блузу, ранец, палку, взял карту и отправился пешком в горы, не наняв себе даже гида. Это, впрочем, привело к тому, что путешествие мое обошлось весьма и весьма недорого и было не в пример приятнее».

В Берлине Тургенев усиленно штудировал философию Гегеля под руководством профессора Вердера. В эти годы Тургенев сблизился с Тимофеем Грановским, который, в свою очередь, в 1838 году познакомил его с Николаем Станкевичем – молодым поэтом, писателем, просветителем. Станкевич объединил вокруг себя передовую молодежь того времени, в созданный им кружок вошли М. Стахович, А. Герцен, М. Бакунин, И. Тургенев и другие. Тургенев восхищался Станкевичем, он представлялся ему «царским сыном, который не знал о своем происхождении».

Возвышенность мышления Н. В. Станкевича, его умение направить беседу в нужное русло, способность вникнуть в самую суть спора вместе с подкупающим обаянием делали его несомненным лидером. Одной из центральных тем его рассуждений была любовь. Он полагал, что в мире всё движимо любовью: начиная с человека и заканчивая неодушевлёнными предметами. Однако в миросистеме Станкевича любовь не заменяла Бога, она являлась посредником между Богом и миром, связующим агентом, благодаря которому Творец привносил жизнь в каждый объект природы.

Еще больший интерес для Станкевича представляла любовь человеческая, обращённая не к Богу, а к человеку. Во-первых, это чувство, по мнению мыслителя, способствует полному самоотвержению человека. Именно благодаря ему он избавляется от эгоизма, начинает «жить в Боге». К такому выводу философ приходит на основании положения о том, что человек и есть подобие Божие, то есть когда он испытывает любовь по отношению к другому, он испытывает любовь к Богу, живёт ради Бога, при этом любовь в этом случае проявляется в нём в своей высшей, наиболее осознанной форме.

В кружке Станкевича обсуждалось гегелевское учение, а также искали ответы на волнующие вопросы о Боге, о правде, о поэзии. В начале Станкевич держался несколько отчужденно, и Тургенев робел перед ним. Но очарование этого болезненного (иногда впрочем, и очень веселого) юноши было огромно. Тургенев в него просто влюбился.

Атмосферу этого времени Тургенев описал в романе «Рудин». «Вы представьте, сошлись человек пять-шесть мальчиков, одна сальная свеча горит, чай подается прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы все на наши лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердце бьется, и говорим мы о боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии… А ночь летит тихо и плавно, как на крыльях. Вот уж и утро сереет, и мы расходимся, тронутые, веселые, честные и трезвые (вина у нас и в помине тогда не было), с какой-то приятной усталостью на душе… Помнится, идешь по пустым улицам, весь умиленный, и даже на звезды как-то доверчиво глядишь, словно они и ближе стали, и понятнее… Эх! славное было время тогда, и не хочу я верить, чтобы оно пропало даром! Да оно и не пропало, – не пропало даже для тех, которых жизнь опошлила потом».

Истины немецкого идеализма русская молодежь осваивала с упорством, доходящим до самозабвения: с бою действительно брался каждый параграф гегелевского учения. Уход в отвлеченное мышление не мог не повлечь за собой отрицательных последствий: умозрительность, слабое знакомство с практической стороной окружающей действительности, некоторый отрыв «чистого мышления» от национальных корней, чрезмерное развитие интеллекта и логического мышления в ущерб другим сторонам духовной природы человека. «Все в самом деле непосредственное, всякое простое чувство было возводимо в отвлеченные категории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраической тенью, – вспоминал Герцен. – Во всем этом была своего рода наивность, потому что все это было совершенно искренно. Человек, который шел гулять в Сокольники, шел для того, чтобы отдаваться пантеистическому чувству своего единства с космосом; и если ему попадался по дороге какой-нибудь солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народную в ее непосредственном и случайном явлении».

Однако не одним наукам посвящал свое время молодой Тургенев, оставалось у него время и на балы, маскарады, театры и на связи с женщинами. В это время он близко сошелся с Тютчевой, матерью 4 детей. Мать узнала об этой связи и в очередном письме к сыну цинично ее приветствовала: «Я тебе советовала прочитать «Сорокалетнюю женщину». Это мой ответ на письмо о Тютчевой. Я прошу тебя взять эту книгу и прочитать ее. Я тебе искренне желаю такую женщину, старую… Для мужчины такие женщины – состояние. Слава Богу, если ты соединишься с такой на некоторое время» «. Однако госпожа Тютчева вскоре умерла. Тургенев, конечно, погоревал, но недолго и вскоре постарался забыться в обществе других женщин, более доступных, хоть и менее уважаемых.

Окружающие были уверены, что Иван Сергеевич был избалован и богат, а на самом деле был он в полной зависимости от матери и почти постоянно без денег. Ведь Варвара Петровна была очень расчетлива и баловать своего любимца не собиралась. Не в ее это было характере. За те суммы, которые она ему посылала, требовала она предоставлять ей строгий отчет, а иногда просто измывалась, чувствуя денежную зависимость Ивана. Так, как-то находясь в Европе, он получил от матери большую посылку, наполненную кирпичами, вместо обещанных денег.

Мать часто писала и требовала от Ивана ответа, а если он не приходил во время, то грозила она карами: «Три недели я не получала от тебя писем, mon cher Jean. Слава Богу, что не получала оттого, что ты не писал! Теперь буду покойна. Повторяю мой господский деспотический приказ. Ты можешь и не писать. Ты можешь пропускать просто почты, – но! – ты должен сказать Порфирию – я нынешнюю почту не пишу к мамаше. Тогда Порфирий берет бумагу и перо. И пишет мне коротко и ясно, – Иван С., де, здоров, – боле мне не нужно, я буду покойна до трех почт. Кажется, довольно снисходительно. Но! – ту почту, когда вы оба пропустите, я непременно Николашку высеку: жаль мне этого, а он прехорошенький и премиленький мальчик… Что делать, бедный мальчик будет терпеть… Смотри же, не доведи меня до такой несправедливости».

Наверняка понимала Варвара Петровна то, в какой ужас повергают ее любимого сына ее самодурские замашки. Но для нее они были нормой жизни, одним из способов повседневного барского существования. Расчет она делался верный – на сердобольный и мягкий характер Ивана. Приходилось писать регулярно, так как знал, что матушка слов на ветер не бросает, и что ею сказано, то и будет сделано, – станет плакать и кричать на конюшне от боли и обиды ни в чем не повинный крепостной мальчик.

* * *

В 1839 году получил Тургенев письмо от маменьки с горестными воплями о приключившемся в Спасском несчастии – пожаре, в результате которого барский дом сгорел. Уцелел от огромного дома на 40 комнат лишь флигель, в котором раньше была ткацкая, где когда-то ткали ковры, холсты и домашние сукна. Варвара Петровна спешно вызывала сына Ивана приехать в Спасское.

Воспоминания В. Колонтаевой: «Когда пожар был уже совсем потушен, начали кое-как приготовлять помещение для Варвары Петровны, потому что, несмотря на советы и просьбы сыновей и всех ее окружающих переехать на время в какую-нибудь другую деревню или, наконец, в Москву, она и слышать не хотела. Не более как через неделю, когда помещение для нее было приготовлено, ее перевезли в неузнаваемое Спасское, где, впрочем, с поспешностью начали переделывать флигеля и приводить все в порядок…»

Дом Варвара Петровна решила не восстанавливать, а переселилась со всеми чадами и домочадцами в уцелевший от пожара флигель. Здесь были сделаны необходимые пристройки и помещение получилось достаточно просторным: 13 комнат внизу и 2 на антресолях, балкон наверху и 2 крытые террасы внизу, ступеньками в сад на юго-восток и юго-запад. Когда-то флигель этот составлял как бы крыло старого господского, тоже деревянного дома и соединен был с ним каменной и доныне уцелевшей полукруглой галереей; другой такой же флигель, где, по преданию, жили крепостные музыканты, сгорел вместе с домом.

Здесь нелишне описать то помещение, которое занимала Варвара Петровна после пожара в обширном барском доме. Теперь помещение стало значительно меньше, но оно оставалось по своей обстановке в своем роде оригинально и замечательно. Интересным является его описание, так как многие годы Иван Сергеевич жил сам и принимал своих друзей именно в этом перестроенном флигеле.

Внутреннее его расположение было следующее: передняя, зал, потом кабинет Варвары Петровны и вместе приемная и рядом с ним рабочий кабинет, где на покрытых зеленым сукном подмостках стоял стол с письменными принадлежностями, в строгом симметрическом порядке расположенными. Все, что находилось в этой комнате, было весьма красиво и богато, даже хлыстик, который лежал у подножия вазы с цветами, и тот был с яшмовой рукояткой. Прекрасные портьеры из тяжелой шелковой материи скрывали вход в комнату, походившую скорее на теплицу или оранжерею, вследствие множества дорогих растений, которыми она была убрана. Пол в ней был кирпичный, усыпанный песком, а стена на солнечной стороне сверху донизу стеклянная; к ней был приделан стеклянный улей, покрытый занавеской из зеленой тафты. Одно время Варвара Петровна, сидя перед ним с лорнеткой в руке, следила за работой пчел. На противоположной стороне комнаты стоял диван, обшитый шелковой материей в турецком вкусе, по одну сторону которого находился аквариум, а по другую – белая мраморная тумба с портретом ее мужа. На нем он был изображен в гусарском мундире, красивым молодым человеком, с лицом, цветущим молодостью и здоровьем. Над диваном висел другой его портрет большего размера, снятый во время болезни Сергея Николаевича, уже незадолго перед его кончиной. Здесь он был изображен с исхудалым, страдальческим лицом, со впалыми глазами и длинной бородой. Портрет этот всегда был завешан черной тафтой. Его окружала какая-то таинственность… Над входом в эту с оригинальной обстановкой комнату была прибита черная дощечка с надписью золотыми буквами «Казино». Это название дано в память путешествия Варвары Петровны по Италии. Такие дощечки были, впрочем, прибиты всюду, где только представлялась возможность. По усадьбе они беспрестанно попадались на глаза с разными надписями: «Контора села Спасского», «Полиция села Спасского», «Людская», «Столярная» и пр.»

Тургенев вынужден был спешно выехать в Россию, в Спасское, и прожил здесь с матерью почти целый год, ведь Варвара Петровна нуждалась в поддержке и утешении. В Спасском застал Иван Сергеевич все то же: все дрожали перед его матерью – и многочисленная прислуга и приживалки. Все панически ее боялись, и из страха повиновались. Случилось, что как-то шла Варвара Петровна по саду и двое парней, работая в саду, вероятно по рассеянности, не поклонились ей. Расплата последовала немедленно. «Вот у этого окна, – вспоминал позднее Иван Сергеевич, – сидела моя мать; было лето и окно было отворено, и я был свидетелем, как эти ссылаемые в Сибирь накануне ссылки подходили к окну с обнаженными, понурыми головами, для того, чтобы ей откланяться и проститься с ней. Это было уже после того, как сгорел наш большой дом».

Жить с матерью было тяжело, она контролировала каждый шаг, по малейшему поводу и без оного закатывала истерики. Даже брат Николай удивлялся долготерпению Ивана и писал ему из Петербурга: «Если бы я был на твоем месте, я бы не поехал, чтобы вновь переносить эти муки, эти крики и скуку, я бы ежедневно благодарил бога за возможность жить на свободе».

* * *

В январе 1840 года Тургеневу удалось вырваться, и, с позволения маменьки, он снова уехал за границу, на этот раз в Италию. Здесь он встретился с другом Станкевичем и еще ближе с ним сошелся. И они жили светлой, разнообразной жизнью итальянских паломников. Главная прелесть жизни римской была, конечно, вне дома, в их совместных блужданиях и экскурсиях по вечному городу. Тургенев со Станкевичем много интересного высмотрели, посещали Колизей, Ватикан, катакомбы. Тургенев был очарован восхитительными панорамами, но еще больше своим другом. Вдохновленный красотой итальянских пейзажей, Тургенев стал брать уроки живописи. Сильно огорчало лишь то, что Станкевич был тяжело болен, страдал тяжелой и «модной» в то время болезнью – чахоткой.

Расстались они поздней весной. Тургенев направился дальше – в Неаполь, Помпей, Геную, а затем с небольшими остановками через озеро Лэго-Маджори, перевал Сен-Готард, Люцерн, Баль, Мангейм, Мэйнц, Лейпциг и, в конце концов снова оказался в Берлине. И во все время странствий и путешествий не покидают Тургенева мечты о большой любви, чудится ему, что витает она в воздухе и он нетерпеливо ждет с ней встречи. Он пишет Т. Н. Грановскому 16 декабря 1839 года: «И всё не перестаю читать Гете… Эти элегии огнем пролились в мою кровь – как я жажду любви! Но это томленье бесплодно: если небо не сжалится надо мной и не пошлет мне эту благодать. А – мне кажется – как я был бы добр, и чист, и откровенен, и богат, полюбив! С какой радостью стал бы я жить и с ней. Грановский, Вы это понимаете – Вы нe станете надо мной смеяться, нe правда ли?»

Вернувшись в Берлин, Тургенев получил печальное известие: на севере Италии, в городе Нови, по пути к озеру Комо, в ночь на 25 июня 1840 года от чахотки скончался Николай Владимирович Станкевич… Потрясенный этим известием Тургенев писал другу Грановскому 4 июля 1840 года: «Нас постигло великое несчастие, Грановский. Едва могу я собраться с силами писать. Мы потеряли человека, которого мы любили, в кого мы верили, кто был нашей гордостью и надеждой… Отчего не умереть другому, тысяче других, мне, например? Когда же придет то время, что более развитый дух будет непременным условием высшего развития тела… зачем на земле может гибнуть и страдать прекрасное? …Или возмущается зависть бога, как прежде зависть греческих богов? Или нам верить, что все прекрасное, святое, любовь и мысль – холодная ирония Иеговы? Что же тогда наша жизнь? Но нет – мы не должны унывать и преклоняться. Сойдемтесь – дадим друг другу руки, станем теснее: один из наших упал – быть может – лучший. Но возникают, возникают другие… и, рано ли, поздно – свет победит тьму».

Через месяц после смерти Станкевича Тургенев сблизился с Михаилом Бакуниным. Даже поселились они вместе и целый год прожили душа в душу. Новый друг только то имел общее с прежним, что был гегельянцем. Во многом был он полной противоположностью Станкевичу – здоровенный, с румянцем во всю щеку, темной шевелюрой и огненным взглядом. Был он не только красив, но необыкновенно речист, сплошной натиск и командирский тон. Вместе они сидели на лекциях, привлекая общее внимание, оба видные, безупречно одетые, вместе кутили в кафе.

Анненков, приехавший в Берлин в 1840 году, вспоминал, что в первые же дни по приезде он встретил однажды вечером в одном из берлинских кафе на Унтерденлинден «двух русских высокого роста, с замечательно красивыми и выразительными физиономиями, Тургенева и Бакунина, бывших тогда неразлучными». Главным в этом союзе был Бакунин, Тургенев следовал за ним и держался несколько в тени, он никогда к крайностям пристрастия не питал. Однако при всем своем шуме и грохоте Бакунин в то время вовсе не «разрушал основ» – напротив, с русскою яростностью защищал и оправдывал все существующее, как разумное, доводил Гегеля до последнего предела. Именно Бакунина, Тургенев позднее изобразит в романе Рудин. Его литературный герой, как и Бакунин, был блестящим, искрометным оратором, который умел потрясти собеседника, сдвинуть его с места, перевернуть до основания и зажечь силой своего убеждения.

Тургенев и Бакунин поселились в одной квартире, они работали буквально целыми днями, с утра до позднего вечера. Отдыхая, усаживались за шахматную доску и с головой уходили в игру или проводили время в разговорах на самые разнообразные темы – серьезные и смешные, трогательные и грустные. Заспорят, бывало, и не замечают, как летят часы. Тургенев любил устраиваться у печки, а Бакунин – на диване. С жадным вниманием слушал Иван Сергеевич рассказы Бакунина о встречах его с Белинским, Станкевичем, Грановским, Герценом.

Иван Тургенев одевался по моде того времени и отличался необыкновенной чистоплотностью – он каждое утро протирал тело одеколоном или туалетной водой и менял нижнее белье. Друзей поражал его особый ритуал расчесывания волос: «Видишь, я беру эту щетку… теперь я начинаю чесать ею вправо: раз, два, три… и так до пятидесяти раз; теперь начну чесать влево, и тоже до пятидесяти… Ну вот, теперь со щеткою кончено… Беру этот гребень, – им я должен до ста раз пройтись по волосам… Чему ты удивляешься? Постой, это еще не все… Погоди, погоди!.. За этим гребнем есть еще другой – с частыми зубьями…». Он любил окружать себя красивыми изящными вещами, на рабочем столе и вокруг у него был всегда идеальный порядок…

Перед возвращением Тургенева в Россию Бакунин написал своим родителям и сестрам письмо, в котором рекомендовал своего нового друга Тургенева с лучшей стороны: «Примите его как друга и брата, потому что в продолжение этого времени он был для нас и тем и другим и, я уверен, никогда не перестанет им быть. После вас, Бееровых и Станкевича он – единственный человек, с которым я действительно сошелся. Назвав его своим другом, я не употребляю всуе этого священного и так редко оправдываемого слова. Он делил с нами здесь и радость и горе … Он не может быть вам чужим человеком. Он вам много, много будет рассказывать об нас и хорошего и дурного, и печального и смешного. К тому же он – мастер рассказывать, – не так, как я, – и потому вам будет весело и тепло с ним. Я знаю, вы его полюбите».

Татьяна Бакунина, сестра революционера-анархиста

5. Роман без весны

21 мая 1841 года Тургенев на пароходе «Александр» вернулся в Петербург. Сразу по прибытии он встретился с П. А. Плетневым и показал ему тетрадь своих новых стихов, написанных за границей: «Русский», «Я всходил на холм зеленый», «Старый помещик», лирические миниатюры «Что тебя я не люблю» и «Луна плывет над дремлющей землею», переводы из Гёте и Мюссе. Плетнев с удовольствием отметил, что в его воспитаннике, при всем влечении к философии, зреет настоящий поэтический талант. Два стихотворения «Старый помещик» и «Баллада» он отобрал для публикации в «Современнике», и в том же году они увидели свет.

Писатель И. И. Панаев вспоминал о встречах с Иваном Тургеневым в это время: «Я встречал, еще до моего знакомства с ним, довольно часто на Невском проспекте очень красивого и видного молодого человека с лорнетом в глазу, с джентльменскими манерами, слегка отзывавшимися фатовством. Я думал, что это какой-нибудь богатый и светский юноша, и был очень удивлен, когда узнал, что это – Тургенев. О Тургеневе я много слышал от Грановского и других, познакомившихся с ним за границей… Я слышал также от многих, что Тургенев имеет блестящее образование, страсть к литературе и пишет очень недурные стихи».

О ярком, даже онегинском облике Тургенева оставил воспоминания В. А. Панаев, который познакомился с Иваном Сергеевичем у своего брата: «По внешности Тургенев был очень представительный молодой человек большого роста, весьма приятной наружности, с особенно мягкими глазами, характеризовавшими его лицо. Он принадлежал к родовитой, богатой семье, получил блестящее образование, побывал уже за границей и посещал высший круг. Помню как теперь, что я увидал Тургенева у Ивана Ивановича первый раз приехавшим после светских визитов и одетым в синий фрак с золотыми пуговицами, изображающими львиные головы, в светлых клетчатых панталонах, в белом жилете и в цветном галстухе. Такого рода была в то время мода».

Из Петербурга Иван Сергеевич направился в Спасское, где его с нетерпением ждала мать. Все домашние были безмерно рады его приезду – не только мать со сводной сестрой Варенькой, но и дворовые, для которых его приезд означал послабление строгого режима, установленного Варварой Петровной. Здесь он провел лето и осень.

В эти месяцы он часто ходил на охоту с дворовым Порфирием, с которым они сильно сблизились во время «берлинских университетов» и с Афанасием. Вместе с тем он не забывал показывать себя любящим сыном и был очень нежен и внимателен к матери. Он даже охотой жертвовал иногда, видя, что ей приятно будет провести с ним время. Сам возил мать по саду в коляске, не давая это делать другим (из-за водянки ноги Варвары Петровны ослабли, и она не ходила гулять самостоятельно).

Среди многочисленных слуг матери приметил молодой Иван простую девушку, работавшую в Спасском белошвейкой по вольному найму, Авдотью Ермолаевну. Была она из московских мещанок, и молодому помещику сразу приглянулась. Павел Фокин в своей книге «Tургенев без глянца», со слов некоего «мемуариста» (бывшего крепостного матери писателя), описывает девушку, как «весьма обыкновенную кареглазую блондинку с очень русским, чистым лицом с правильными чертами; скромную, тихую, весьма женственную и привлекательную». Ее милый облик запал в душу писателя, девушка тоже заметила восхищенные взгляды Тургенева и не смогла не ответить на чувства и желания хозяйского сына.

Свое увлечение описал Иван Сергеевич позднее в романе «Дворянское гнездо», рассказывая историю родителей Лаврецкого. Рассказал, как мучительно томился от скуки Иван Петрович, вернувшийся из столицы в деревенскую степную глушь к родителям. «Только с матерью своею он и отводил душу и по целым часам сиживал в ее низких покоях, слушая незатейливую болтовню доброй женщины и наедаясь вареньем. Случилось так, что в числе горничных Анны Павловны находилась одна хорошенькая девушка, с ясными, кроткими глазками и тонкими чертами лица, по имени Маланья, умница и скромница. Она с первого разу приглянулась Ивану Петровичу; и он полюбил ее: он полюбил ее робкую походку, тихий голосок, тихую улыбку; с каждым днем она казалась ему милей. И она привязалась к Ивану Петровичу всею силою души, как только русские девушки умеют привязаться – и отдалась ему. В помещичьем деревенском доме никакая тайна долго держаться не может: скоро все узнали о связи молодого барина…»

Это увлечение закончилось беременностью Авдотьи. Слухи об этом дошли до Варвары Петровны, которая, чтобы проучить новоприбывшего берлинского умника, закатила по этому поводу грандиозный скандал. Авдотью она заперла в чулан, а Иван, который заикнулся, что готов жениться, чтобы искупить свой грех, был с позором изгнан с глаз долой. Испугавшись, что Иван сдуру и вправду женится на служанке, Варвара Петровна выслала «мерзавку» в Москву, где жили ее родители. 9 мая 1842 года у Авдотьи родилась дочь, которую при крещении назвали Пелагеей. Авдотью Ермолаевну впоследствии выдали замуж за мещанина Калугина. Тургенев пожизненно выплачивал ей ежегодную пенсию. В 1875 году она умерла, о чем Иван Сергеевич получил уведомление через тульского губернатора.

Свою возлюбленную Тургенев называл в «Дворянском гнезде» «тихим и добрым существом, бог знает зачем выхваченным из родной почвы и тотчас же брошенным, как вырванное деревцо, корнями на солнце; оно увяло, оно пропало без следа, это существо, и никто не горевал о нем».

А вот сходный образ появился в стихотворении «Цветок», написанном Тургеневым в 1842 или в 1843 году и, несомненно, навеянном воспоминаниями об Авдотье Ермолаевне:

Тебе случалось в роще темной,
В траве весенней, молодой,
Найти цветок простой и скромный?
(Ты был один в стране чужой.)
Он ждал тебя – в траве росистой
Он одиноко расцветал…
И для тебя свой запах чистый,
Свой первый запах сберегал.

И ты срываешь стебель зыбкий,
В петлицу бережной рукой
Вдеваешь, с медленной улыбкой,
Цветок, погубленный тобой.
И вот идешь дорогой пыльной;
Кругом – всё поле сожжено,
Струится с неба жар обильный,
А твой цветок завял давно.
Он вырастал в тени спокойной,
Питался утренним дождем
И был заеден пылью знойной,
Спален полуденным лучом.
Так что ж? Напрасно сожаленье!
Знать, он был создан для того,
Чтобы побыть одно мгновенье
В соседстве сердца твоего.

* * *

В середине сентября Тургенев уехал из Спасского в Москву, где в материнском доме на Остоженке он прожил всю зиму, занимаясь подготовкой к магистерским экзаменам и посещая литературные кружки и салоны.

Вскоре после приезда в Москву Иван Сергеевич навестил семью Бакуниных в Тверской губернии в селе Премухино. Там и познакомился с Татьяной Бакуниной, и там между ними начался знаменитый роман в письмах, названный биографами писателя «премухинским романом». Татьяне Александровне было тогда 25 лет. Она была на три года старше Тургенева, казалась уже сложившимся человеком, со своими идеалами и взглядами. Знакомый с ней Белинский писал: «Что за чудное, за прекрасное создание Татьяна Александровна… Я смотрел на нее, говорил с ней и сердился на себя, что говорил – надо было смотреть, любить и молиться. Эти глаза темно-голубые и глубокие, как море; этот взгляд внезапный, молниеносный, долгий, как вечность, по выражению Гоголя; это лицо кроткое, святое, на котором еще как-то не изгладились следы жарких молений к небу».

Тургенев был очарован этим «прекрасным созданием» и, в особенности, письмами, которые писала ему эта возвышенная девушка. Роман развивался стремительно, он называл ее своей Музой, а она писала в ответ: «Такой счастливой я еще никогда, кажется, не была – я жила всею душой, всем сердцем моим, каждая жилка трепетала жизнью во мне, и все вокруг меня как будто вдруг преобразилось. Если б я могла окружить Вас всем, что жизнь заключает в себя прекрасного, великого, если б я могла…» Восторженная романтическая девушка не скрывает своих чувств: «Вы святой, вы чудный, вы избранный богом. Вам принадлежит не маленькая частичка жизни, славы, счастья; вам вся полнота, вся бесконечность, вся божественность бытия. О, оставьте меня в святом, блаженном созерцании той дивной будущности, которую я смею предрекать вам».

К зиме приезжает в Москву и Варвара Петровна. С Татьяной Бакуниной все продолжался роман в письмах, но это не мешало Ивану иногда встречаться в Москве и с Авдотьей, о чем он сделал запись в Мемориале: «1842. Новый год в Москве. Авдотья Ер<молаевна> продолжает ходить и беременная. В мае родится Полинька».

А Татьяна Александровна мечется, терзается и в марте 1842 года первой признается Тургеневу в любви: «…Тургенев, если б вы знали, как я вас люблю, вы бы не имели ни одного из этих сомнений, которые оскорбляют меня – вы бы верили, что я не забочусь об себе – хотя я часто предаюсь всей беспредельной грусти моей – хоть я хочу, хоть я решилась – умереть – но если б я не хотела – разве воля моя могла изменить что-нибудь – мой приговор давно произнесен, и я только с радостью покоряюсь ему – ропот – борьба, но к чему она послужила бы – и я так устала бороться, что могу только молча ждать свершения Божьей воли надо мной – пусть же будет, что будет!»

«Иногда все во мне бунтует против вас. И я готова разорвать эту связь, которая бы должна была унижать меня в моих собственных глазах. Я готова ненавидеть вас за ту власть, которой я как будто невольно покорилась. Но один глубокий внутренний взгляд на вас смиряет меня. Я не могу не верить в вас… С тех пор как люблю вас, у меня нет теперь ни гордости, ни самолюбия, ни страху. Я вся предалась судьбе моей.

…Господи, зачем вы так удаляетесь! Не я ли причина этого внезапного отчуждения? Но отчего? Чему приписать это? Если и нет более страсти во мне, то все же осталась та же привязанность, та же нежность, и если когда-нибудь вы будете нуждаться в этом, вспомните, Тургенев, что есть душа на свете, которая лишь ждет вашего зова, чтобы отдать вам все свои силы, всю любовь, всю преданность… Я могла бы без страха предложить вам самую чистую привязанность сестры, – она вас более не волновала бы, как волновали когда-то те странные отношения, которые я необдуманно вызвала между нами – она не лишила бы вас свободы и никогда не была бы гнетом для вас».

Тургенев не мог жениться, ведь он был не свободен, над ним довлела воля матери, да и желания большого не было. Кроме того он уже порядком устал от постоянных писем и непрерывных изъявлений этой возвышенной любви. Тургенев боялся оскорбить девушку, но в конечном итоге вынужден был осторожно, но решительно положить конец этим отношениям:

«Мне невозможно оставить Москву, Татьяна Александровна, не сказавши Вам задушевного слова. Мы так разошлись и так чужды стали друг другу, что я не знаю, поймете ли Вы причину, заставившую меня взять перо в руки… Вы можете, пожалуй, подумать, что я пишу к Вам из приличия… все, все это и еще худшее я заслужил…

…Я иногда думал, что я с Вами расстался совсем, но стоило мне только вообразить, что Вас нет, что Вы умерли… какая глубокая тоска мной овладела – и не одна тоска по Вашей смерти, но и о том, что Вы умерли, не зная меня, не услышав от меня одного искреннего, истинного чувства, такого слова, которое и меня бы просветило, дало бы мне возможность понять ту странную связь, глубокую, сросшуюся со всем моим существом… связь между мною и Вами… Не улыбайтесь недоверчиво и печально… Я чувствую, что я говорю истину, и мне не к чему лгать.

…Я стою перед Вами и крепко, крепко жму Вашу руку… Я бы хотел влить в Вас и надежду, и силу, и радость… Послушайте – клянусь Вам Богом: я говорю истину – я говорю, что думаю, что знаю: я никогда ни одной женщины не любил более Вас – хотя не люблю и Вас полной и прочной любовью… я оттого с Вами не мог быть веселым и разговорчивым как с другими, потому, что я люблю Вас больше других; я так – зато – всегда уверен, что Вы, Вы одна меня поймете: для Вас одних я хотел бы быть поэтом, для Вас с которой моя душа каким-то невыразимо чудным образом связана, так что мне почти Вас не нужно видеть, что я не чувствую нужды с Вами говорить – оттого что не могу говорить, как бы хотелось, и, несмотря на это, – никогда, в часы творчества и блаженства, уединенного и глубокого, Вы меня не покидаете; Вам я читаю, что выльется из-под пера моего – Вам, моя прекрасная сестра… О если б мог я хоть раз пойти с Вами весенним утром вдвоем по длинной, длинной липовой аллее – держать Вашу руку в руках моих и чувствовать, как наши души сливаются и все чужое, все больное исчезает, все коварное тает – и навек. Да, Вы владеете всею любовью моей души, и, если б я мог бы сам себя высказать – перед Вами, мы бы не находились в таком тяжелом положении… и я бы знал, как я Вас люблю.

…Ваш образ, Ваше существо всегда живы во мне, изменяются и растут и принимают новые образы, как Прометей: Вы моя Муза; так, например, образ Серафины развился из мысли о Вас, так же, как и образ Инесы и, может быть, донны Анны, – что я говорю «может быть» – все, что я думаю и создаю, чудесным образом связано с Вами.

Прощайте, сестра моя; дайте мне свое благословение на дорогу – и рассчитывайте на меня – покамест – как на скалу, хотя еще немую, но в которой замкнуты в самой глубине каменного сердца истинная любовь и растроганность.

Прощайте, я глубоко взволнован и растроган – прощайте, моя лучшая, единственная подруга. До свидания».

Это письмо огорчило, и заставило глубоко переживать любящую девушку. Она набросала, набежавшие в ответ мысли, на краешке этого письма Тургенева: «Удивительно, как некоторые люди могут себе воображать всё что им угодно, как самое святое становится для них игрою и как они не останавливаются перед тем, чтобы погубить чужую жизнь. Почему они никогда не могут быть правдивы, серьезны и просты с самими собою – и с другими – неужели у них совершенно нет понятия ни об истине, ни о любви, – я говорю о любви в общем смысле; мне кажется, кто носит ее в сердце, кто проникнут ее духом – тот всегда прост, велик и добросовестен по отношению как к себе, так и к другим; он не может легкомысленно играть, как дитя, с самым святым – с жизнью другого человека, если он ее и мало уважает, если он даже совсем равнодушен к ней – но он всегда будет щадить ее; я в нем не будет ни лжи, ни притворства – но что это за человек, который не осмеливается быть правдивым».

В июне того же года состоялась новая их встреча, и но ничего не изменилось… Этот роман известный биограф Тургенева Нина Молева назвала «Романом без весны».

* * *

Переживаниям, связанным с этим знаменательным увлечением, посвящен целый ряд лирических стихотворений Тургенева начала сороковых годов («Долгие белые тучи плывут», «Дай мне руку – и пойдем мы в поле», «Нева», «Когда с тобой расстался я…» и много других). Отзвуки романа с Бакуниной различимы также в поэме «Андрей» и в рассказе «Андрей Колосов». Общую атмосферу «премухинского гнезда» писатель отразил во многих своих первых романах и повестях.

Сопоставляя отдельные строфы стихотворений Тургенева, посвященных Бакуниной, с соответствующими отрывками из его писем к ней, легко заметить, что стихотворения эти были как бы лирическим дневником его и непосредственно перекликались с письмами.

«Дайте мне Вашу руку, – писал Тургенев Бакуниной в марте 1842 года, – и, если можете, позабудьте все тяжелое, все половинчатое прошедшего. Вся душа моя преисполнена глубокой грусти…» и т. д.

И вот выдержки из стихотворения, также написанного в 1842 году:

Дай мне руку – и пойдем мы в поле,
Друг души задумчивой моей…
Позабудь все тяжкое, все злое.
Позабудь, что расставались мы.
Верь: смущен и тронут я глубоко,
И к тебе стремится вся душа…

«Ваши письма, Тургенев, не оставят меня, – писала Татьяна Бакунина, – покуда будет жизнь во мне. Вам самим я не отдала бы их, если бы Вы даже стали требовать – мое страдание, моя любовь дали мне право, которого никто на свете не отнимет у меня. Ваши два последние письма – с тех пор, как я получила их – лежат на груди у меня – и мне одна радость чувствовать их, прижимать их крепко, долго…»

И вот строки из стихотворения «Нева» (1843 г.):

Теперь, быть может, у окна
Она сидит… и не страдает;
Но, как свеча от ветра, тает
И разгорается она….
Иль, руки страстно прижимая
К своей измученной груди,
Она глядит полуживая
На письма грустные твои…

Тургенев встречался с Татьяной Бакуниной не только в Премухине, но и в Москве и в имении друзей Бакуниных – Бееров.

Уезжая из Шашкина в 1842 году, Татьяна Бакунина писала Тургеневу: «Вчера вечером мне было глубоко бесконечно грустно – я много играла и много и долго думала. Молча стояли мы на крыльце с Alexandrine – вечер был так дивно хорош – после грозы звезды тихо загорались на небе; и мне казалось, они смотрят мне прямо в душу… Вот Вам письмо, которое я писала после первого свидания с Вами здесь – прежде я все хотела отдалить его, но теперь я хочу, чтобы вы знали все, что я думаю про Вас. Прощайте, Тургенев, пора ехать: близко Вас проедем мы, мне весело, прощайте, дайте мне руку Вашу…»

Стихотворение Тургенева «Гроза промчалась» (1844 г.) перекликается с этим письмом Татьяны Бакуниной. Оно навеяно воспоминаниями о той поре, когда Тургенев приезжал из Спасского верхом в Шашкино уже после того, как Татьяна Александровна уехала оттуда.

Это о ней, о своей «доброй, прекрасной сестре», вспоминал он, всходя на ступени знакомого крыльца: «А ты? Где ты? Что делаешь теперь?..»

Гроза промчалась низко над землею…
Я вышел в сад; затихло все кругом —
Вершины лип облиты мягкой мглою,
Обагрены живительным дождем.
…
Какая ночь! Большие, золотые
Зажглися звезды… воздух свеж и чист;
Стекают с веток капли дождевые,
Как будто тихо плачет каждый лист.
Зарница вспыхнет… Поздний и далекий
Примчится гром – и слабо прогремит…
Как сталь блестит, темнея, пруд широкий, —
А вот и дом передо мной стоит.
И при луне таинственные тени
На нем лежат недвижно… вот и дверь;
Вот и крыльцо, знакомые ступени…
А ты… Где ты? Что делаешь теперь?
Упрямые, разгневанные боги,
Не правда ли, смягчились? И среди
Семьи твоей забыла ты тревоги,
Спокойная на любящей груди?
Иль и теперь горит душа больная?
Иль отдохнуть ты не могла нигде?
И все живешь, всем сердцем изнывая,
В давно пустом и брошенном гнезде?

Героиня этих стихов – Татьяна Бакунина станет героиней многих его романов. Союз двух возвышенных, влюбленных сердец не состоялся, однако образ Татьяны отразился во многих произведениях писателя: «Андрей Колосов», «Переписка», «Татьяна Борисовна и ее племянник»

Виссарион Белинский и Иван Тургенев на прогулке

6. Поиск жизненного пути

Спасские каникулы закончились, надо было поступать на службу. Еще в Берлине Тургенев планировал сдать в России экзамены на магистра философии и тем самым завершить свое философское образование. О допуске к экзаменам Тургенев пишет прошение на имя ректора Московского университета. В ожидании ответа Тургенев ведет светскую жизнь и посещает московские литературно-философские салоны. Несомненно, что обучение философии в Берлине разбудило в нем живой интерес к заоблачным полетам мысли.

В то время литературный мир России разделяли два идейных течения – славянофилы и западники. Славянофилы видели спасение искусства, философии и даже политики во всем русском, традиционном, православном, в близости к земле; а западники проповедовали необходимость для России во всем следовать европейскому опыту. Первые ценили прошлое родины, ее самобытность, опасались влияния новых идей и считали, что Россия должна служить духовным светочем для человечества; вторые – были открыты европейской культуре и миру, считали, что прогресс находится именно там и мечтали о том, чтобы Россия соединилась с Европой.

Чаще всего Тургенев посещает своего приятеля по берлинскому университету Т. Н. Грановского, который раньше его прилетел в Россию и «приземлился» в Москве. Он получил кафедру западноевропейской истории в Московском университете и успел обзавестись семьей. Взгляды западника Грановского, как и многих философов из их студенческого берлинского кружка претерпели большие изменения и перешли из умозрительной, идеальной плоскости в область практическую. Грановского и его сторонников больше всего теперь волновало будущее России, вопрос о том, по какому пути должно идти ее развитие. В его доме на Никитской собирались близкие по духу люди – В. Боткин, актер Щепкин, Кудрявцев, Кавелин… Все члены этого кружка, как и Грановский были убежденными западниками, они дружно отвергали всякую самобытность славянской и русской культуры, да и вообще отрицали ее существование. Признавали они лишь культуру Запада, которую считали необходимым пересадить на русскую почву.

Нередко бывал Тургенев и в салоне Авдотьи Петровны Елагиной, где собирались люди противоположного толка – славянофилы. В этом салоне высказывались совершенно иные взгляды на славянскую культуру и пути развития России. Здесь приветствовался и изучался русский эпос – песни, сказки, былины… Здесь Тургенев дважды встретился в 1841 году с Н. В. Гоголем и близко познакомился со славянофилами: братьями Киреевскими, отцом и сыновьями Аксаковыми и А. С. Хомяковым. Последний был блестящим мыслителем и оратором, он знал 21 языка, перевел «Германия» Тацита с латыни. В 1839 году Алексей Хомяков написал программную статью – манифест славянофилов «О старом и новом», которая широко обсуждалась и распространялась в рукописи. В ней он изложил свои идеи об историческом предназначении России, ее особом пути развития, превосходстве православия над католицизмом: «Всемирное развитие истории, требует от нашей Святой Руси, чтобы она выразила те всесторонние начала, из которых она выросла… История призывает Россию стать впереди всемирного просвещения…» Хомяков развивал идеи о коренном различии России и Европы, и далеко не в пользу Запада. Он говорил о том, что Западу свойственна ассоциативность, то есть принуждение большинством меньшинства, в то время как славянам всегда была присуща соборность, что значит добровольное, сердечное согласие между людьми, выработанное в результате свободного обмена мнениями. Корни Запада лежат в римской государственности и католицизме, а корни России – в греческо-эллинской традиции и православии. К сожалению, этот блестящий мыслитель в 1860 году во время эпидемии холеры поехал в деревню, чтобы лечить крестьян, но заразился сам и умер.

Как западники, так и славянофилы выступали против крепостного права, однако если первые отстаивали демократическое государственное устройство, то вторые поддерживали самодержавие, считая его близким по духу русскому народу. Тургенев в то время еще колебался, считая что обе точки зрения были по-своему верны, никак не мог определить свой выбор, свое мировоззрение, которое балансировало где-то посередине.

В то самое время Тургенев увлекся философией Монтеня, и его книгу «Опыты» постоянно видели у него в руках. Евгений Михайлович Феоктистов вспоминал: «Он был в совершенном восторге от этого писателя, увлекавшего его столь же глубоким знанием человеческой натуры, сколько образностью и меткостью своего языка. Симпатично действовал на него и самый характер Монтеня, который в одну из самых бурных исторических эпох, в то время, когда религиозный фанатизм разделил все общество на два проникнутые неистовою враждою лагеря, оставался как бы равнодушным зрителем этого движения и бесстрастно анализировал людские страсти и отношения». Как Монтень старался Тургенев лавировать между западниками и славянофилами, не разделяя полностью взглядов ни одного из этих течений.

Тургенева привлекало литературное творчество, а совсем не политика, поэтому он заинтересовался письмами Цицерона, которые читал в немецком переводе. А по вечерам сообщал своим приятелям впечатления от прочитанного: «Я ставлю себя в положение Цицерона, и сознаюсь, что после Фарсальской битвы еще больше, чем он, вилял бы хвостом пред Цезарем; он родился быть литератором, а политика для литератора – яд».

Через несколько месяцев Иван Сергеевич получил, наконец, ответ из Московского университета о том, что экзамен на звание магистра не может состояться, ввиду того, что кафедра философии упразднена. Тургенев вынужден был отправиться в Петербург и обратиться с аналогичным прошением в Петербургский университет. Там он, наконец-то, получил допуск к экзаменам и успешно их выдержал, однако никакого удовлетворения от осуществления своей мечты не ощутил. Он уже успел остыть к идеальным, возвышенным философским поискам истины и стремился, как и его друзья юности, спуститься на землю.

* * *

В мае 1842 года Тургенев снова едет в Спасское, где с упоением охотится на тетеревов, а позднее вместе с братом Николаем сопровождает матушку в Мариенбад на лечение водами. Он едет с надеждой встретиться в Германии с другом юности Михаилом Бакуниным. Эта встреча состоялась, и Тургенев с удивлением обнаружил, что и Мишель превратился из возвышенного философа в энергичного практика революционной борьбы, которую он пропагандирует в основанном им кружке. Бакунин посчитал, что Запад стоит ближе к революции, чем Россия, и поэтому решил развернуть свою деятельность именно там. Его зажигательный лозунг революционера-анархиста «в сладости разрушения есть творческое наслаждение» облетел в те годы всю Европу.

В разговоре с Тургеневым он с упоением развивал свои анархистские идеи: «Скажи мне, что уцелело от старого католического и протестантского мира? Разве ты не читал Штрауса, Фейербаха, Бруно Бауэра? Разве ты не видишь, что вся немецкая литература проникнута духом отрицания? Ясно, что дух, этот старый крот, выполнил свою подземную работу и скоро явится вновь, чтобы держать свой суд. Повсюду, особенно во Франции и Англии, образуются социалистически-религиозные союзы. Все народы и все люди полны каких-то предчувствий… О, воздух душен, он чреват бурями! Взываю к тебе, мой заблудший брат, покайся, царство Божие близко! Раскрой сердце для истины. Доверься великому духу, который потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчерпаемый и вечно-созидающий источник всякой жизни!» Эти идеи он позднее высказал в своей знаменитой статье «Реакция в Германии», за что подвергся преследованию полиции и был вынужден бежать в Швейцарию.

Тургенев с интересом выслушивал своего друга, но и только…В глубине души он никогда полностью не разделял революционные идеи, он был против разрушения, насилия и стоял за созидание, улучшение и постепенное преобразование. Уже тогда он высказывался против всяких бунтов и революций, в чем еще больше утвердился позднее – после кровавых парижских событий 1848 года.

Была еще одна важная причина, из-за которой Бакунин хотел встретиться с Тургеневым. Бакунин надеялся, что Тургенев как его друг поможет ему в устройстве его материальных дел, уже в который раз, оказавшихся в невероятно запутанном состоянии. Он занимал деньги направо и налево, не задумываясь над тем, когда сумеет расплатиться со своими заимодавцами. Порою положение его было настолько трудным, что казалась неизбежной долговая тюрьма.

Бакунин думал, что Тургенев сумеет выручить его, погасив значительную часть его долгов. Надежды эти, может быть, и оправдались бы, если б Иван Сергеевич сам не находился в зависимости от Варвары Петровны, постоянно предостерегавшей его от ненужных трат. Она частенько напоминала Ивану Сергеевичу об отце, который, по словам ее, «денег не любил считать…» и запрещала всякие ненужные по ее мнению траты. Ивану Сергеевичу очень не нравилось, когда эта денежная зависимость от матери становилась очевидной его друзьям и знакомым. Чувство ли неловкости перед ними или некоторая беспечность, свойственная ему в молодости, толкали его порою на обещания, выполнить которые он не всегда был в состоянии. Так случилось и на этот раз. Обсуждая с Бакуниным его денежные дела, Тургенев обещал уплатить некоторые долги своего друга, но сделать это в полной мере и в обещанные сроки не сумел, что повлекло за собою ухудшение их взаимоотношений.

Уезжая в конце 1842 года из Германии в Россию, Тургенев увозил с собою письма Бакунина к родным и друзьям, его портрет, список всевозможных поручений, экземпляры журнала «Немецкий ежегодник науки и искусства», в котором была напечатана статья Бакунина «Реакция в Германии», подписанная псевдонимом Жюль Элизар. Эта статья произвела очень сильное впечатление на современников. Герцен называл ее «художественно-превосходной» и «замечательной».

В письме к брату Николаю Михаил Бакунин писал:

«Тургенев уезжает, и я пользуюсь случаем, чтобы переговорить с тобой о деле.

После долгого размышления и по причинам, которые объяснит тебе Тургенев, я решился никогда не возвращаться в Россию. Не думай, чтобы это было легкомысленное решение; оно связано с внутреннейшим смыслом моей прошедшей и настоящей жизни.

Это моя судьба, жребий, которому я не могу, не должен и не хочу противиться. Не думай также, чтобы мне было легко решиться на это – отказаться навсегда от отечества, от вас, от всего, что я только до сих пор любил. Никогда я так глубоко не чувствовал, какими нитями я связан с Россией и со всеми вами, как теперь, – и никогда так живо не представлялась мне одинокая, грустная и трудная будущность, вероятно ожидающая меня впереди на чужбине… Я не гожусь теперешней России, я испорчен для нее, а здесь я чувствую, что я хочу еще жить, я могу здесь действовать, во мне еще много юности и энергии для Европы».

Прощаясь с Тургеневым, Бакунин сказал: «Долго не увидимся мы с тобою. Мы идем совершенно разными, противоположными путями. Не забывай меня – я тебя никогда не забуду, никогда не перестану любить тебя и верить тебе. Когда ты позабудешь, я подумаю, что ты умер. Хорошо, что мы еще раз увидались: мы узнали друг друга – и я уверен, что где бы нам ни пришлось встретиться и в каких бы обстоятельствах мы ни были, мы пожмем друг другу руки».

* * *

В начале декабря 1842 года Тургенев возвратился из-за границы в Петербург. Перед этим он написал поэму «Параша», которую издал отдельной книжкой в апреле 1843 года за подписью «Т. Л.». В этой поэме Тургенев впервые выражает свое критическое отношение к семейной жизни; с грустной насмешкой смотрит на семейные оковы, считая, что с женитьбой мечты поэта кончаются и начинается скучная проза жизни. В самый день отъезда из Петербурга в Спасское Тургенев зашел к Белинскому (он знал, где критик жил, но не посещал его, лишь всего два раза встретился c ним у знакомых), и не назвавшись, оставил его человеку один экземпляр книги. Тургенев сильно рисковал, оставив своею поэму Белинскому, ведь он хорошо знал, что тот объявил беспощадную войну романтизму и в своих критических статьях гневно обрушивался на всякое поэтическое «лепетание в стихах». В деревне Тургенев пробыл около двух месяцев и, получив майскую книжку «Отечественных Записок», прочел в ней длинную критическую статью Белинского о своей поэме. «Он так благосклонно отозвался обо мне, так горячо хвалил меня, что, помнится, я почувствовал больше смущения, чем радости. Я не «мог поверить»» – вспоминал Тургенев.

Отзыв Белинского был поистине восторженным! Он говорил о поэме, что это «один из прекрасных снов на минуту проснувшейся русской поэзии», «глубокая идея», «стих обнаруживает необыкновенный поэтический талант»!.. Приветствуя появление нового дарования, Белинский писал, что «верная наблюдательность, глубокая мысль, выхваченная из тайника русской жизни, изящная и тонкая ирония, под которою скрывается столько чувства, – всё это показывает в авторе, кроме дара творчества, сына нашего времени, носящего в груди своей все скорби и вопросы его».

Такого Тургенев не никак ожидал, ведь он сам был весьма невысокого мнения о своих поэтических произведениях. В доказательство сказанного, Белинский в своей статье цитировал некоторые особенно понравившиеся ему строфы:

Люблю я пышных комнат стройный ряд,
И блеск, и прихоть роскоши старинной…
А женщины… люблю я этот взгляд
Рассеянный, насмешливый и длинный;
Люблю простой, обдуманный наряд…
Я этих губ люблю надменный очерк,
Задумчиво приподнятую бровь,
Душистые записки, быстрый почерк,
Душистую и быструю любовь;
Люблю я эту поступь, эти плечи,
Небрежные, заманчивые речи…
…
Но, как листок блестящий и счастливый
Ее несет широкая волна…
Все в этот миг кругом ей улыбалось,
Над ней одной все небо наклонялось,
И, колыхаясь медленно, трава
Ей вслед шептала милые слова…
…
Мой Виктор перестал любить давно…
В нем сызмала горели страсти скупо;
Но, впрочем, тем же светом решено,
Что по любви жениться – даже глупо.
И вот в кого ей было суждено
Влюбиться… Что ж? он человек прекрасный
И, как умеет, сам влюблен в нее;
Ее души задумчивой и страстной
Сбылись надежды все… сбылося всё,
Чему она дать имя не умела,
О чем молиться смела и не смела…
Сбылося всё… и оба влюблены…
Но всё ж мне слышен хохот сатаны.

Сводная сестра писателя Варвара Николаевна Житова вспоминала о реакции матери Тургенева на его творчество: «Вступление Ивана Сергеевича на литературное поприще весьма не нравилось Варваре Петровне. По этому поводу происходили между матерью и сыном частые разговоры. Сидели мы раз в Спасском на балконе: Варвара Петровна, Иван Сергеевич, у ног которого покоилась его известная Дианка, заменившая умершего Напля, и я.

Иван Сергеевич был очень весел, рассказывал матери, как Михаил Филиппович убеждал его поменьше кушать, и заговорил о «Скупом рыцаре» Пушкина.

Вдруг Иван Сергеевич вскочил и заходил скорыми шагами по балкону.

– Да! Имей я талант Пушкина! – с досадой воскликнул он. – Вот тот и из Михаила Филипповича сумел бы сделать поэму. Да! вот это талант! А я что? Я, должно быть, в жизнь свою ничего хорошего не напишу…

– А я так постичь не могу, – почти с презрением начала Варвара Петровна, – какая тебе охота быть писателем? Дворянское ли это дело? Сам говоришь, что Пушкиным не будешь. Ну еще стихи, такие, как его, пожалуй, а писатель! что такое писатель? По-моему, ecrivain ou grate-papier c’est tout un (писатель – то же что писарь, франц. – П. Р.). И тот и другой за деньги бумагу марают. Дворянин должен служить и составить себе карьеру и имя службой, а не бумагомаранием. Да и кто же читает русские книги? Определился бы ты на настоящую службу, получал бы чины, а потом и женился бы, ведь ты теперь один можешь поддержать род Тургеневых!

Иван Сергеевич шутками отвечал на увещания матери, но когда дело дошло до женитьбы, он громко расхохотался:

– Ну уж это, maman, извини – и не жди – не женюсь! Скорей твоя спасская церковь на своих двух крестах трепака запляшет, чем я женюсь».

Как видим, уже в 24 года чувствовал Иван Сергеевич свое литературное призвание и переубедить его было невозможно. Кроме того. он решительно не собирался губить свой талант и попусту растрачивать душевные силы на семейную жизнь.

* * *

Вернувшись в Петербург, по настоянию матери Тургенев все-таки поступил на государственную службу в министерство внутренних дел. Он попал под начальство известного этнографа В. Даля. Такой выбор не был случайным. Деятельность этого министерства, возглавляемого бывшим декабристом Л. А. Перовским, привлекала внимание многих противников крепостного права в России. В 1842 году Николай I предложил Перовскому написать проект «О юридическом и экономическом положении крестьян», и в 1845 году тот подал государю записку «Об уничтожении крепостного состояния в России». Служба в этом министерстве отвечала давно выношенным стремлениям Тургенева, его «аннибаловской клятве» – желанию сделать все посильное для отмены крепостного права.

Как-то Тургенев навестил Белинского, и с этого началось их знакомство и дружба. В это время в великосветском обществе ходили слухи о неистовом Виссарионе «что и наружность его самая ужасная; что это какой-то циник, бульдог, призренный Надеждиным с целью травить им своих врагов».

Белинский жил на даче в Лесном, а Тургенев – в Парголове, и он до самой осени почти каждый день посещал Белинского. «Я полюбил его искренно и глубоко; он благоволил ко мне», – писал Тургенев, хотя и здесь как во всем проявляется его скромность, ведь Белинский не раз говорил о самых теплых чувствах по отношению к Тургеневу. Белинский не только высоко ценил ум, «голову Тургенева», он искренне, со всем пылом, свойственным его страстной душе, полюбил юного Тургенева и писал ему: «… все любят Вас, я больше всех».

Наружность Белинского Тургенев описывал так: «Известный литографический, едва ли не единственный портрет его дает о нем понятие неверное. Срисовывая его черты, художник почел за долг воспарить духом и украсить природу, и потому придал всей голове какое-то повелительно-вдохновенное выражение, какой-то военный, чуть не генеральский поворот… что вовсе не соответствовало действительности… Это был человек среднего роста, на первый взгляд довольно некрасивый и даже нескладный, худощавый, с впалой грудью и понурой головой. Одна лопатка заметно выдавалась больше другой. Всякого, даже не медика, немедленно поражали в нем все главные признаки чахотки… Лицо он имел небольшое, бледно-красноватое, нос неправильный, как бы приплюснутый, рот слегка искривленный, особенно когда раскрывался, маленькие, частые зубы; густые белокурые волосы падали клоком на белый, прекрасный, хоть и низкий лоб».

Поразили Тургенева глаза Белинского: «Я не видал глаз более прелестных, чем у Белинского. Голубые, с золотыми искорками в глубине зрачков, эти глаза, в обычное время полузакрытые ресницами, расширялись и сверкали в минуты воодушевления; в минуты веселости взгляд их принимал пленительное выражение приветливой доброты и беспечного счастья».

И еще об облике Белинского: «Кто видел его только на улице, когда в теплом картузе, старой енотовой шубенке и стоптанных калошах, он, торопливо и неровной походкой, пробирался вдоль стен и с пугливой суровостью, свойственной нервическим людям, озирался вокруг – тот не мог составить себе верного о нем понятия, и я до некоторой степени понимаю восклицание одного провинциала, которому его указали: «я только в лесу таких волков видывал, и то травленых!» Между чужими людьми, на улице, Белинский легко робел и терялся…

Белинский был, что у нас редко, действительно страстный и действительно искренний человек, способный к увлечению беззаветному, но исключительно преданный правде, раздражительный, но не самолюбивый, умевший любить и ненавидеть бескорыстно. Люди, которые, судя о нем наобум, приходили в негодование от его «наглости», возмущались его «грубостью», писали на него доносы, распространяли про него клеветы – эти люди, вероятно, удивились бы, если б узнали, что у этого циника душа была целомудренная до стыдливости, мягкая до нежности, честная до рыцарства; что вел он жизнь чуть не монашескую, что вино не касалось его губ. В этом последнем отношении он не походил на тогдашних москвичей».

Знакомство Тургенева с Белинским переросло в крепкую дружбу. «На меня действовали только энтузиастические натуры, – вспоминал Тургенев. – Белинский принадлежал к их числу». Белинский о Тургеневе: «Это человек необыкновенно умный, да и вообще хороший человек. Беседы и споры с ним отводили мне душу… Отрадно встретить человека, самобытное и характерное мнение которого, сшибаясь с твоим, извлекает искры. У Тургенева много юмору. Я, кажется, уже писал тебе, что раз, в споре против меня за немцев, он сказал мне: да что ваш русский человек, который не только шапку, но и мозг-то свой носит набекрень! Вообще Русь он понимает. Во всех его суждениях виден характер и действительность».

Сначала они обсуждали общечеловеческие «философские вопросы о значении жизни, об отношениях людей друг к другу и к божеству, о происхождении мира, о бессмертии души». Во всех этих вопросах Тургенев был для Белинского интереснейшим собеседником, ведь он обучался немецкой философии в Берлинском университете и вышел из кружка Станкевича. Белинский же, не зная толком ни одного иностранного языка, однако умел схватывать суть той или иной философской системы и затем развивать её, опираясь на свой талант и духовную одаренность.

Они могли говорить таким образом часа два или три, затем Тургенев чувствовал, что ослабевал и начинал думать о прогулке, об обеде. «Сама жена Белинского, – вспоминал Тургенев, – умоляла и мужа и меня хотя немножко погодить, хотя на время прервать эти прения, напоминала ему предписания врача… но с Белинским сладить было нелегко. «Мы не решили еще вопроса о существовании Бога, – сказал он мне однажды с горьким упреком, – а вы хотите есть!..» И «не пришло бы в голову смеяться тому, кто сам бы слышал, как Белинский произнес эти слова; и если, при воспоминании об этой правдивости, об этой небоязни смешного, улыбка может прийти на уста, то разве улыбка умиления и удивления».

Позднее, закончив размышления о душе и Боге, друзья обратились к обсуждению насущных российских проблем. Кто же прав, славянофилы или западники в вопросе об исторической будущности России? Тургенев говорил, что Белинский «был западником не потому только, что признавал превосходство западной науки, западного искусства, западного общественного строя, но и потому, что был глубоко убежден в необходимости восприятия Россией всего выработанного Западом – для развития собственных её сил… Он верил, что нам нет другого спасения, как идти по пути, указанному нам Петром Великим, на которого славянофилы бросали тогда свои отборнейшие перуны». Но в то же время он уточнял: «Принимать результаты западной жизни, применять их к нашей» можно, только «соображаясь с особенностями породы, истории, климата». Белинский был вполне русский человек, даже патриот… благо родины, её величие, её слава возбуждали в его сердце глубокие и сильные отзывы. Да, Белинский любил Россию; но он также пламенно любил просвещение и свободу: соединить в одно эти высшие для него интересы – вот в чем состоял весь смысл его деятельности, вот к чему он стремился».

В лице Белинского Тургенев встретил человека, наконец-то, разрешившего его долгие сомнения. Выдающийся критик и мыслитель снимал крайности одностороннего западничества и кабинетного славянофильства. В его мировоззрении Тургенев нашел тот цельный идеал, к которому стремился сам. Вот почему общение с Белинским Тургенев считал выдающимся событием в своей жизни и память о нем, как о друге и наставнике, хранил всю жизнь.

Очень быстро привязавшись к Ивану Сергеевичу, в дни, когда тот уезжал, Белинский жаловался, что чувствует себя совсем осиротевшим. «Когда Вы сбирались в путь, – писал он ему однажды, – я знал вперед, чего лишаюсь в Вас, но когда Вы уехали, я увидел, что потерял в Вас больше, нежели сколько думал, и что Ваши набеги на мою квартиру за час перед обедом или часа на два после обеда, в ожидании начала театра, были одно, что давало мне жизнь».

Окрыленный успехом и поддержкой Белинского, Тургенев продолжал работать. Из-под его пера выходят лучшие поэтические произведения: драматическая поэма «Разговор», спор двух поколений, бледный очерк будущих «Отцов и детей», повесть в стихах «Андрей», сатирическая поэма «Помещик». Он пробует силы в жанре драмы и создает этюд «Неосторожность», в это же время появляются первые прозаические опыты писателя – повести «Андрей Колосов», «Бреттер», «Петушков». В них Тургенев продолжает развенчивать романтическую личность, героев фразы, рассчитанной на эффект, скучающих эгоистов, разочарованность которых – поза: трагическая мина придает им загадочность и облегчает завоевание неопытных сердец. Опошленным и обмельчавшим романтикам противопоставляются люди иного склада – простые и естественные, цельные душой.

Надо сказать, что многих литераторов внешний лоск Тургенева и его онегинский облик вводил в заблуждение и даже смущал. Трудно было поверить, что этот богач и аристократ всерьез посвятил себя литературному труду. Да и сам Тургенев поначалу скрывал в светских гостиных свое писательское увлечение… В обращения с литераторами молодого Тургенева было заметно некоторое высокомерие и фатовство. Это, конечно, не могло нравиться тому кружку, где он появился, и Белинский, по природной своей прямоте не терпящий ничего деланного и искусственного, стал без церемонии замечать Тургеневу при всяком подходящем случае о том, что могло коробить присутствующих.

Досталась сильная головомойка Тургеневу, когда дошло до сведения Белинского, что он в светских дамских салончиках говорил, что не унизит себя, чтобы брать деньги за свои сочинения; что он их дарит редакторам журнала.

– Так вы считаете позором сознаться, что вам платят деньги за ваш умственный труд? Стыдно и больно мне за вас, Тургенев! – упрекал его Белинский.

Тургенев чистосердечно покаялся в своем грехе и сам удивлялся, как мог говорить такую пошлость».

Был и другой случай, который сильно рассердил Белинского. Об этом вспоминала Авдотья Панаева: «Некрасов задумал издать «Петербургский сборник»… Белинский находил, что тем литераторам, которые имеют средства, не следует брать денег с Некрасова. Он проповедовал, что обязанность каждого писателя помочь нуждающемуся собрату выкарабкаться из затруднительного положения, дать ему средства свободно вздохнуть и работать – что ему по душе. Он написал в Москву Герцену и просил его прислать что-нибудь в «Петербургский сборник». Герцен, Панаев, Одоевский и даже Соллогуб отдали свои статьи без денег. Кронеберг и другие литераторы сами очень нуждались, им Некрасов заплатил. Тургенев тоже отдал даром своего «Помещика» в стихах, но Некрасову обошлось это гораздо дороже, потому что Тургенев, по обыкновению, истратив деньги, присланные ему из дому, сидел без гроша и поминутно занимал у Некрасова деньги. Об этих займах передали Белинскому. Он, придя к нам, как нарочно встретил Тургенева, поджидавшего возвращения Панаева домой, чтобы вместе с ним идти обедать к Дюссо. Белинский знал, что обыкновенно по четвергам в этот модный ресторан собиралось много аристократической молодежи обедать, и накинулся на Тургенева.

– К чему вы разыграли барича? Гораздо было бы проще взять деньги за свою работу, чем, сделав одолжение человеку, обращаться сейчас же к нему с займами денег.

Понятно, что Некрасову неловко вам отказывать, и он сам занимает для вас деньги, платя жидовские проценты. Добро бы вам нужны были деньги на что-нибудь путное, а то пошикарить у Дюссо! Непостижимо!.. Сколько раз вас уличали в разных пошлых проделках на стороне, когда вы думали, что избежали надзора. Бичуете в других фанфаронство, а сами не хотите его бросить. Другие фанфаронят бессознательно, у них не хватает ума; а вам-то разве можно дозволять себе такую распущенность?!

Тургенев очень походил на провинившегося школьника и возразил:

– Да ведь не преступление я сделал, я ведь отдам Некрасову эти деньги!.. Просто необдуманно поступил…»

Последним поэтическим произведением Тургенева стал цикл «Деревня» в котором многие усматривают предтечу «Запискам охотника». Он состоит из 9 стихотворений и описывает приезд весной в деревню, крестьянский быт, жаркое лето, охоту, наступление осени, и наконец первый снег.

Люблю я вечером к деревне подъезжать,
Над старой церковью глазами провожать
Ворон играющую стаю;
Среди больших полей, заповедных лугов,
На тихих берегах заливов и прудов,
Люблю прислушиваться лаю
Собак недремлющих, мычанью тяжких стад,
Люблю заброшенный и запустелый сад
И лип незыблемые тени;
Не дрогнет воздуха стеклянная волна;
Стоишь и слушаешь – и грудь упоена
Блаженством безмятежной лени…
Задумчиво глядишь на лица мужиков —
И понимаешь их; предаться сам готов
Их бедному, простому быту…
Идет к колодезю старуха за водой;
Высокий шест скрипит и гнется; чередой
Подходят лошади к корыту…

Полина Виардо, солистка Итальянской оперы

7. Солистка Итальянской оперы

Год 1843-й остался навсегда памятным Ивану Тургеневу, так как именно в этом году открылся в Петербурге оперный итальянский сезон, и он познакомился с примадонной Полиной Виардо-Гарсия.

В начале 40-х годов в придворных кругах Петербурга было принято решение создать постоянную итальянскую оперную труппу. Директор императорских театров обеих столиц Гедеонов Александр Михайлович поручил формирование труппы знаменитому итальянскому тенору Джованни Баттиста Рубини. К началу сезона Рубини не мог найти ни одной не ангажированной примадонны-сопрано с именем и опасался, что труппа окажется без «первой певицы». Он был в неустанных поисках и в очередном письме Гедеонову сообщал: «Здесь сестра знаменитой Малибран, госпожа Виардо-Гарсия; но (между нами говоря) она не очень красива, и у нее нет настоящего голоса сопрано, так что петь Лючию, Сомнамбулу и т. д. ей было бы трудно, зато она очень хороша была бы в «Золушке», в «Севильском цирюльнике» и т. д.» По-видимому, на худой конец, Рубини согласен был и на включение в труппу Виардо.

Действительно, была она некрасива, даже, по некоторым отзывам, безобразна. Говорили, что лицом похожа на лягушку, тощая, сутулая, с жесткими черными волосами. Однако многие отмечали ее пламенные и выразительные глаза. Революционер Г. А. Лопатин вспоминал: «Меня всегда поражали ее черные испанские глаза – вот такие два колеса. Да и вся-то она была «сажа да кости». Художник В. Д. Поленов так ее описывал: «У нее были замечательные глаза и вообще верхняя часть лица, но низ лица походил на лошадиную челюсть». Хотя неприглядная внешность певицы несомненно мешала ее певческой карьере, но она, как женщина умная, умела бороться с судьбой или со своей природной «некрасивостью» и научилась искусству преподносить себя на сцене и в жизни в наилучшем виде.

Директор театров А. М. Гедеонов долго колебался и свое согласие дал только через два месяца, когда окончательно рухнула надежда заполучить в Петербург кого-нибудь из итальянских знаменитостей. 20 сентября 1843 года был заключен с Полиной Виардо формальный контракт, в котором Полина требовала за свои выступления 50000 рублей ассигнациями и полубенефис. В тот же день она радостно писала своей подруге писательнице Жорж Санд: «Объявляю вам совсем свежую, совсем горячую новость, что контракт с С-Петербургом подписан час тому назад, и что мы оба очень этим довольны…»

Полина рано начала выступать. Впервые в Брюсселе – в 1837 году, шестнадцати лет. Затем в Лондоне и Париже – камерною певицей. В Парижской Опере дебютировала в 1839 году в «Отелло» Верди, успех имела большой, и с этого времени начинается ее известность. Ее пригласили в итальянскую оперу. В 1841 году она вышла замуж за директора этой оперы господина Луи Виардо, вряд ли по любви, скорее ради певческой карьеры. Ее муж был на двадцать лет старше и являлся человеком во Франции достаточно известным – литератор, искусствовед, театральный деятель, переводчик. Разбирался в политике, был убежденным республиканцем.

Положение мужа, который был директором Итальянского театра, без сомнения, помогало певческому успеху Полины Виардо и давало возможность получать первые роли. Однако вскоре он оставил эту должность и ее, казалось бы, прочное положение в парижском театральном мире, рухнуло. Французские театральные критики стали отзываться о ее пении неодобрительно, хотя ее подруга Жорж Санд в «Revue des Deux Mondes» и муж Луи Виардо в «Siesle» печатали обширные статьи в поддержку Полины. Двери ведущих парижских театров перед ней закрылись, они отказывались подписывать с ней ангажемент.

И в этой ситуации весной 1842 года Полина могла выступать на оперной сцене только за границей. Начались ее странствия по столицам и полустолицам Европы: Лондон, Мадрид, Милан, Неаполь, Вена, Берлин – здесь ее выступления проходили с большим успехом. Приглашение в Петербург было в жизни Виардо событием огромного значения: оно открывало перед ней большую перспективу и спасало от бездеятельного прозябания во враждебной парижской атмосфере, в которой ее могучий талант мог в конце концов погибнуть.

* * *

В Петербург Полина и Луи Виардо прибыли из Парижа 14 октября 1843 года, на следующий день после официального открытия итальянского сезона. Город их поразил своими великолепными зданиями-дворцами, монументальными соборами с золотыми куполами, величавой Невой. Они попали в пышный императорский Петербург с его тяжеловесной и великолепною придворной жизнью, с русским барством и блестящими театрами. Ведь это было время высшей силы и могущества Николая I, когда Фридрих Вильгельм склонялся перед ним, а вся Европа трепетала.

К этому времени уже состоялся первый спектакль Итальянской оперы. 13 октября 1843 года в Большом театре прошла опера Беллини «Пират». Представление имело большой успех. «СПб ведомости» от 16 сентября 1843 года с большой похвалой откликнулась на эту постановку – «тысячи голосов произносили имена Рубини и Тамбурини». Известный петербургский меломан Михаил Юрьевич Виельгорский говорил Михаилу Глинке о певческом таланте Рубини: «Мой дорогой, это Юпитер Олимпийский!»

И вот, наконец, 22 октября состоялось представление «Севильского цирюльника» с Рубини в роли Альмавивы, Виардо – Розины, и Този – Бартоло. Один из зрителей оставил для истории театра восторженный отклик о выступлении в этой опере Полины Виардо: «Началась картина первого акта. «Комната в доме Бартоло. Входит Розина: небольшого роста, с довольно крупными чертами лица и большими, глубокими, горячими глазами. Пестрый испанский костюм, высокий андалузский гребень торчит на голове немного вкось. «Некрасива!» – повторил мой сосед сзади. «В самом деле», – подумал я.

Вдруг совершилось что-то необыкновенное! Раздались такие восхитительные бархатные ноты, каких, казалось, никто никогда не слыхивал…

По зале мгновенно пробежала электрическая искра… В первую минуту – мертвая тишина, какое-то блаженное оцепенение… но молча прослушать до конца – нет, это было свыше сил! Порывистые «браво! браво!» прерывали певицу на каждом шагу, заглушали её… Сдержанность, соблюдение театральных условий были невозможны; никто не владел собою. Восторг уже не мог вместиться в огромной массе людей, жадно ловивших каждый звук, каждое дыхание этой волшебницы, завладевшей так внезапно и всецело всеми чувствами и мыслями, воображением молодых и старых, пылких и холодных, музыкантов и профанов, мужчин и женщин… Да! это была волшебница! И уста её были прелестны! Кто сказал «некрасива»? – Нелепость!

Не успела еще Виардо-Гарсиа кончить свою арию, как плотина прорвалась: хлынула такая могучая волна, разразилась такая буря, каких я не видывал и не слыхивал. Я не мог дать себе отчета: где я? что со мною делается? Помню только, что и сам я, и всё кругом меня кричало, хлопало, стучало ногами и стульями, неистовствовало. Это было какое-то опьянение, какая-то зараза энтузиазма, мгновенно охватившая всех с низу до верху, неудержимая потребность высказаться как можно громче и энергичнее.

Это было великое торжество искусства! Не бывшие в тот вечер в оперной зале не в состоянии представить себе, до какой степени может быть наэлектризована масса слушателей, за пять минут не ожидавшая ничего подобного…»

С первых представлений восторженные русские зрители были восхищены удивительным голосом Виардо, гибким и могучим, столь разнообразным, что она пела и высокие колоратуры, и партии драматического сопрано, и даже контральто (Фидес в «Пророке», Орфей Глюка). По признанию Сен-Санса, французского композитора XIX века и друга певицы, «…её голос, не бархатистый и не кристально-чистый, но скорее горький, как померанец, был создан для трагедий, элегических поэм, ораторий. Когда она пела, то некрасивость ее совершенно уходила на задний план. Сценическая ее выразительность была столь же высока, как и умение петь. Голос имел удивительное, даже гипнотическое свойство». Она была не только одаренной, но и умной певицей, умела воздействовать на публику, собирала полные залы, где держала всех зрителей в оцепенении.

* * *

Неизвестно, на каком из представлений на петербургской сцене Тургенев услышал Полину Виардо, однако ясно одно, что выступление Виардо потрясло восторженного молодого писателя, произвело на него неизгладимое впечатление.

Попасть на представление ему было нелегко, билеты на итальянскую оперу были очень дорогими, а Тургенев часто бывал почти совсем без средств к существованию. Странное дело, все считали его богачом, зная о несметных богатствах его матери, но мало кто догадывался о том, что с этими богатствами расставалась вдова весьма неохотно и держала своих сыновей в черном теле. А при малейшем неповиновении лишала их содержания полностью.

Об этом воспоминал его близкий друг Павел Анненков: «Он умел мастерски скрывать свое положение, и никому в голову не могла прийти мысль, что по временам он нуждался в куске хлеба. Развязность его речей, видная роль, которую он всегда предоставлял себе в рассказах, и какая-то кажущаяся, фальшивая расточительность, побуждавшая его не отставать от затейливых похождений и удовольствий и уклоняться незаметно от расплаты и ответственности, отводили глаза. До получения наследства в 1850 г. он пробавлялся участием в обычной жизни богатых друзей своих займами в счет будущих благ, забиранием денег у редактора под ненаписанные еще произведения – словом, вел жизнь богемы знатного происхождения, аристократического нищенства, какую вела тогда и вся золотая молодежь Петербурга, начиная с гвардейских офицеров.

Случалось, что между займами, скоро утекавшими, он оставался без куска хлеба. В одну из таких минут он отыскал ресурс, о котором сам рассказывал чрезвычайно картинно. Под предлогом беседы он стал ходить в один немецкий трактир на Офицерской улице, куда приятели собирались дешево обедать, и, толкуя с ними, рассказывая и выслушивая анекдоты, он рассеянно брал хлеб со стола и уничтожал его беспечно по ломтику. Это была его дневная пища. Однако ж старый, покрытый морщинами и сгорбившийся лакей гостиницы, заметивший, наконец, эту проделку, подошел однажды к нему при самом выходе его и тихим голосом сказал ему с упреком: «Хозяин меня бранит, что я поедаю хлеб на столах, а вы, барин, больше моего виноваты». «Я не имел ничего при себе, – прибавил Тургенев, – чтобы вознаградить за поклеп, а когда настолько разбогател, что мог сделать для него что-либо, старика уже не было в трактире».

Ему приходилось прибегать к самым невероятным ухищрениям, чтобы попасть в оперу и он всячески изворачивался, чтобы не опозориться перед своими состоятельными знакомыми. Анекдоты об этом ходили в кружке Грановского. Когда m-me Виардо появилась на петербургской сцене и сводила с ума публику, то Кетчер, живший тогда в Петербурге, и его друзья абонировали ложу где-то чуть ли не под райком; конечно, это было чересчур высоко, но Тургеневу приходилось завидовать даже им, потому что его мать, поссорившись с ним, не высылала ему ни копейки; очень часто не хватало у него денег даже для того, чтобы купить себе билет, и тогда он отправлялся в ложу Кетчера, но в антрактах непременно спешил вниз, чтобы показаться лицам, с которыми привык встречаться у m-me Виардо. Один из этих господ обратился к нему с вопросом: «С кем это вы, Тургенев, сидите в верхнем ярусе?» – «Сказать вам по правде, – отвечал сконфуженный Иван Сергеевич, – это нанятые мною клакеры; нельзя без этого, нашу публику надо непременно подогревать…».

Ему было стыдно и неудобно перед своими знакомыми, но то огромное впечатление, которое производили на него пение и игра мадам Виардо искупало все. «Тургенев не раз припоминал себе тот невыразимый восторг, в какой когда-то повергло его художественное исполнение г-жой Виардо лучших ее ролей, – вспоминал друг писателя Яков Полонский. – Он припоминал каждое ее движение, каждый шаг, даже то впечатление ужаса, которое производила она не только на партер, даже на оперных хористов и хористок».

Художник А. П. Боголюбов описал то впечатление, которое производили выступления Полины Виардо на слушателей: «…Рот ее был большой и безобразный, но только она начинала петь – о недостатках лица и речи не было, она божественно вдохновлялась, являлась такой красавицей могучей, такой актрисой, что театр дрожал от рукоплесканий и браво, цветы сыпались на сцену и в этом восторженном шуме царица сцены скрывалась за падающим занавесом…» Вот такой «царицей сцены» и «красавицей могучей» ощутил Тургенев Виардо и это чувство осталось у него на всю жизнь.

Известный судья и общественный деятель А. Ф. Кони высказал свое мнение: «…Тургенев, сразу подпавший под обаяние ее чудного голоса и всей ее властной личности. Восторг, ею возбуждаемый в слушателях…, но для массы слушателей Виардо он был, конечно, преходящим, тогда как в душу Тургенева этот восторг дошел до самой сокровенной ее глубины и остался там навсегда, повлияв на всю личную жизнь этого «однолюба» и, быть может, в некоторых отношениях исказив то, чем эта жизнь могла бы быть».

«Хорошо поет, проклятая цыганка», – ревниво призналась даже мать Тургенева, услышав ее пение, но поощрять увлечение своего сына не пожелала, ведь у нее уже сложились определенные планы в отношении его женитьбы на богатой московской невесте.

* * *

28 октября 1843 года в доме преподавателя литературы во Втором кадетском корпусе А. А. Комарова Тургенев познакомился с мужем Полины Луи Виардо. Луи был заядлым охотником, и на приеме у них с Тургеневым мгновенно завязался самый оживленный разговор. Рассказы Тургенева о прелестях русской охоты привлекли внимание Луи, и они стали планировать совместную охоту в предместьях Петербурга. Вскоре Тургенев посылает Луи письмо с приглашением на охоту и не может удержаться, чтобы не выразить восхищение пением его жены:

«Дорогой господин Виардо,

Я только что от Зиновьева. Вот что он сообщил мне по поводу этой охоты: к четырем часам надо быть готовым и уже отобедать; косули будут несомненно, лоси тоже, но не в таком количестве… Итак, приветствую вас и до свидания. «Che quereis Panchito» (слова испанской песни, П. Р.) неотступно преследует меня со вчерашнего вечера. Это – прелестная вещь, а ваша жена было бы неверно сказать – величайшая, она, по моему мнению, единственная певица в дольнем мире». В этом письме в полной мере высказано восхищение, которое вызывало в душе Тургенева пение Полины Виардо, для него она – «единственная певица в дольнем мире».

А 1 ноября 1843 года, утром, в доме на Невском, против Александрийского театра, Тургенев познакомился и с самой певицей. Полина Виардо позднее так вспоминала об этой первой встрече с Тургеневым: «Мне его представили со словами: «Это – молодой русский помещик, славный охотник и плохой поэт».

В лице Тургенева Полина Виардо встретила молодого красивого восторженного поклонника, который был для нее готов на все, и она, как «дьявольски умная» женщина это оценила и применила с пользой для себя. Ведь она была известна своим высказыванием: «Для того, чтобы женщина пользовалась успехом она должна придерживать около себя и совершенно ненужных поклонников, просто для стада». Вот одним из этого многочисленного стада в начале отношений и был для нее Иван Тургенев. Он преклонялся перед певицей и не жалел для своей любимой ничего, а дать он мог довольно много. Это не только связи в высшем петербургском обществе, но и реальная помощь в изучении русского языка, оттачивании произношения, выборе романсов для исполнения.

Для успеха своих выступлений в России Полине Виардо недоставало знания русского языка, а между тем, по желанию московской публики, ей предстояло петь на сцене русские песни и романсы. Тогда Иван Сергеевич предложил ей свои услуги. В качестве учителя русского языка он почти ежедневно являлся к ней на урок. Варвара Петровна с неудовольствием и досадой выслушивала похвалы своего сына г-же Виардо, его увлечение могло нарушить ее планы в отношении его женитьбы…

Известно, что именно исполнение русских романсов, которые певица в скором времени включила в свою концертную и оперную программы, во многом способствовало ее шумному успеху в России. Поэт и друг Тургенева Афанасий Афанасьевич Фет вспоминал: «Прочитавши объявление о концерте, в котором, кроме квартета, было несколько номеров пения мадам Виардо, мы с сестрою отправились в концерт… Во все время пения Виардо Тургенев, сидящий на передней скамье, склонялся лицом на ладони с переплетенными пальцами. Виардо пела какие-то английские молитвы и вообще пиесы, мало на меня действовавшие как на не музыканта. Афиши у меня в руках не было, и я проскучал за непонятными квартетами и непонятным пением, которыми видимо упивался Тургенев. Но вдруг совершенно для меня неожиданно мадам Виардо подошла к роялю и с безукоризненно чистым выговором запела: «Соловей мой, соловей». Окружающие нас французы громко аплодировали, что же касается до меня, то это неожиданное мастерское, русское пение возбудило во мне такой восторг, что я вынужден был сдерживаться от какой-либо безумной выходки».

После первой гастрольной поездки в Россию в 1843-44 гг. супруги Виардо возвращаются в Париж. Мадам Виардо везет с собой деньги, золото и бриллианты, которыми ее осыпали восторженные русские поклонники, и на вырученные средства супруги покупают старинный замок Куртавнель, находившийся в 50 км к юго-востоку от Парижа. Гастроли прошли успешно и Полина Виардо была ангажирована столичной дирекцией театров еще на два итальянских сезона.

Луи Виардо, муж Полины Виардо, директор итальянского оперного театра

8. Штрихи к портрету

По новому контракту за второй итальянский сезон 1844–1845 г. г. госпожа Виардо должна была получить еще больше – 65000 рублей ассигнациями и полный бенефис, что свидетельствовало об ее упрочившимся положении в глазах петербургской публики. Предложение петь в следующем сезоне было сделано и великому певцу Рубини, но он долго медлил с ответом. Ему исполнилось пятьдесят лет, и он подумывал совсем оставить сцену. Однако он хорошо понимал, что в Петербурге будет получать огромные деньги, которые даже при его признанном таланте и европейской славе нелегко было получить в других европейских столицах. Россия полюбившимся актерам платила щедро! В конце концов Рубини тоже согласился.

В конце сентября 1844 года Виардо снова прибыла в Петербург на гастроли. Этот второй сезон был в целом не менее удачным для певицы, хотя в конце его публика стала уставать от бесконечных концертов Виардо-Рубини-Тамбурини, и залы нередко оставались полупустыми. Из Петербурга певица, как и в прежний сезон, направилась в Москву. Радушному приему певицы в Москве во многом способствовали рекомендательные письма, которыми ее снабдили в Петербурге Матвей Виельгорский и С. М. Сологуб. Здесь певицу уже встречал восторженный Тургенев, который в это время гостил у матери.

Тургенев начинает мечтать об отъезде в Европу вслед за Полиной Виардо по окончании этого второго сезона, однако он был связан по рукам и ногам службой в Министерстве внутренних дел. Ради осуществления своей мечты в апреле 1845 года он решительно увольняется со службы, где проработал всего полтора года в качестве коллежского секретаря. Варвара Петровна была в ярости и заявила сыну, что если он ослушается и уедет, то пусть денег от нее больше не ждет. Однако переубедить Ивана Сергеевича не удалось, и несмотря на категорический запрет матери, 10 мая 1845 года он вслед за Виардо отправляется за границу.

Виардо поселились в замке Куртавнель, купленном на деньги, вырученные от первого итальянского сезона в России. Тургенев получил приглашение погостить и несколько дней прожил в Куртавнеле: музыка, пение, знакомство с интересными людьми, в том числе с писательницей Жорж Санд и ее сыном Морисом, все это произвело на него большое впечатление. Жорж Санд тогда была очень популярна не только в Европе, но и в России, и дружба Полины Виардо с французской писательницей еще более возвысила её в глазах Тургенева. Тургенев не раз впоследствии возвращался мыслями к чудесному времени, проведенному в Куртавнеле.

А после отдыха под Парижем Тургенев вместе с приятелем Боткиным отправился в путешествие по Пиренеям. В Мемориале за 1845 год сохранилась его короткая запись об этой поездке: «Самое счастливое время моей жизни». Очевидно, счастлив был молодой Тургенев, наконец-то, обретенным чувством свободы и независимости, ведь теперь он был ни чем не связан – ни службой в опостылевшем ему министерстве, ни постоянным прессом со стороны властной матушки, которая мечтала его выгодно женить. Он был полностью свободен и волен посвятить себя своему литературному призванию и той женщине, которой глубоко восхищался. Это чувство «покоя и воли» в полной мере пережил он в горах и долинах Пиренеев.

Полина Виардо осталась очень довольна и вторым петербургским сезоном, ведь ей удалось вновь ощутить поддержку русской публики, заработать огромные деньги и даже продлить контракт еще на один, на третий сезон. В середине сентября 1845 супруги Виардо возвращаются в Петербург, а в ноябре туда же приезжает Тургенев.

Однако третий сезон оказался для певицы не столь удачным, как предыдущие, то ли публика от нее устала, то ли петь она стала хуже. Ее пение теперь не производило прежнего эффекта, и залы часто оставались полупустыми.

Бенефис прошел успешно, но уже 12 февраля мадам Виардо написала письмо в дирекцию театров с просьбой об увольнении по причине внезапной болезни – коклюша. Ей было выплачено все причитающееся по контракту оставшееся содержание, и она, дав в том расписку, отбыла в Берлин, и оттуда в Париж. Далее продлевать контракт Виардо не решилась, она как женщина умная и привыкшая все просчитывать наперед, видела охлаждение к ней русской публики и не хотела его усугублять. Но она понимала, что именно в Петербурге, где перед ней было открыто широкое поле деятельности, и где публика и критика были к ней так благожелательны, только там она сформировалась, по-настоящему, как певица и артистка.

В течение этих трех лет Тургенев и Полина Виардо часто встречались в России, а во время ее отъездов в Европу между ними наладилась переписка. Первое письмо Полине Виардо Тургенев пишет сразу после петербургского сезона 1843-44 гг.: «…Через полтора месяца вы будете во Франции; я заранее радуюсь той радости, которую вы испытаете при свидании с вашей матушкой, с вашим ребенком, со всеми вашими добрыми знакомыми, но, если когда-нибудь мысль ваша перенесется на Север, не правда ли, вы не станете опасаться, как это могло быть перед вашей первой поездкой, что не найдете здесь искренних и верных друзей? Должен вам сказать, что вы оставили здесь о себе глубокую память; о вас говорят, вас любят, за исключением м-ль Волковой, вашего заклятого врага… В Большом театре не осталось ни одного свободного места. Итак, прощайте или, лучше, до свиданья. Будьте счастливы. Право же, когда я обращаю к вам это слово, мне нечего к нему прибавить, ибо я говорю его от всего сердца и говорю его часто, потому что мне кажется, что такие пожелания должны исполняться. Прощайте же еще раз и позвольте пожать вам руку, как в былое время».

Яркий образ великолепной певицы и талантливой актрисы затмил в глазах Тургенева всех и вся. Эта женщина привязала к себе великого писателя, приковала к себе его мысли и чувства на долгие годы.

* * *

Тургенев и Полина Виардо принадлежали к разным сословиям, он был потомственный дворянин, а она – певичка, или актерка, как говорила о ней мать писателя. Однако Полину Виардо это ничуть не смущало, она ставила себя чрезвычайно высоко. В разговоре была находчива, блестяща, смела, характером обладала властным. На сцене казалась смелой и страстной, а в жизни, по воспоминаниям современников, была женщиной чрезвычайно расчетливой и практичной.

Если перед Иваном Тургеневым были открыты двери всех петербургских светских салонов, то иное отношение было к Виардо, несмотря на одобрительное отношение аристократов к ее искусству. Ее приглашали петь в лучшие дома С-Петербурга, однако по окончании выступления она уже не принадлежала к этому высшему кругу. Она не была частью его, она лишь его обслуживала, конечно, за большие деньги. Об этом оставил воспоминания князь Мещерский, который познакомился с четой Виардо на балу у поэтессы графини Е. П. Растопчиной в 1844 году:

– Побеседовав с г-ном Виардо, я отправился в бальную залу, где встретила меня прелестная хозяйка, озабоченная тем, что г-жу Виардо никто не приглашает и она одна не танцует. Она обратилась ко мне, как к хорошему знакомому, с которым она не стеснялась, чтоб просить меня пригласить ее хоть на одну кадриль, что я и исполнил с готовностью. Г-жа Виардо была очень любезна и очень грациозна, но танцевала немного вприпрыжку, как танцуют обыкновенно француженки. В это время я заметил между маменьками, сидящими вдоль по стене залы, большое оживление: они как-то всполошились и стали что-то шептать между собой, показывая в мою сторону. Когда кадриль кончилась, то к великому моему изумлению я узнал, что маменьки нашли слишком щекотливым для своих дочек танцевать вместе с актрисой и находили мой поступок дерзким и непристойным. Разумеется все это говорилось втайне, шепотом… Таков был еще тогда в передовом петербургском обществе взгляд на театр и на актрис в особенности.

Когда первый пыл восторгов от выступлений примадонны поутих, стали слышны и критические нотки в откликах о ее пении. Выдающаяся немецкая пианистка Клара Шуман записала в своем путевом дневнике: «Вечером была на концерте Виардо. Очень скучно. Ничего кроме итальянской музыки… Полина очень хорошо спела русскую народную песню и вызвала даже не энтузиазм, а фанатизм. Это было чрезмерно и могло возмутить каждого здравомыслящего человека, понимающего в музыке, отдающего должное искусству Полины, но различающего и ее слабые стороны. …». Тайный советник Тенгоборский докладывал в министерство двора об артистах венской оперы и, в частности, оставил отзыв о пении Виардо: «Линда» – …госпожа Тадолини не похорошела, но она много лучше госпожи Гарсия…, «Севильский цирюльник» – г-жа Гарсиа поет в нем с известной нам бравурой. Мне бы хотелось, чтобы она меньше манерничала. Это ей не удается…»

И если эти отзывы иногда слышались даже в первый, наиболее удавшийся оперный сезон певицы в России, то во второй и особенно в третий сезоны таких негативных откликов стало много больше. В октябре 1845 года «Северная пчела» с удивлением отмечала: «Италианская опера продолжает свое блистательное существование, хотя прошлогодний энтузиазм наших дилетантов видимо охладел. Аплодисменты истощаются, крики восторга слабеют». Или «первое представление «Семирамиды». Что же? Четвертая часть кресел в первых шести рядах были пусты. Это грустно».

Там же, позднее: «Не исправило положения и появление П. Виардо в «Любовном напитке». Слухи разнеслись, что г-жа Виардо играет через силу, чувствуя себя не очень здоровой. И действительно, на этот раз в ее пении заметна была некоторая слабость». В начале 1846 года, все то же: «Заметьте странное положение нашей превосходной певицы г-жи Виардо-Гарсии в этой опере: все удивлялись, отчего ее партия не произвела никакого эффекта над зрителями… Публика наша нашла оперу скучной». Грустно, но похоже, что первоначальный энтузиазм, вызванный пением певицы в России, исчез «как с белых яблонь дым».

Известный революционер Герман Лопатин познакомившийся с певицей в 70-е годы очень резко и неодобрительно отзывался о ее творчестве: «И что такое Виардо? Я знаю французское женское воспитание… Собрали вокруг нее своих знаменитых друзей и сделали ее такой, какой она была, ее муж и любовник, если таковым был Тургенев. Муж ее был очень умным господином. Это для нас, русских, monsieur Виардо только муж Полины Виардо, а для французов madame Виардо только жена Луи Виардо. Это был очень образованный и очень сведущий в литературе и искусстве человек. Интересовался он и политикой и смыслил в ней много. Французы знали его». Поддерживал это мнение и известный художник Боголюбов, который был хорошо знаком с четой Виардо: «Зная Виардо, я по-своему составил о нём высокое мнение. Первое – как знатока музыки и знатока людей, ибо он из простой цыганки создал Полину Виардо великой артисткой и дал ей всестороннее образование, которым она блистала до конца дней своих…»

Несомненно, входил в группу поддержки певицы и преданный Тургенев, он подбирал ей русский песенный репертуар, хлопотал о продлении ангажемента в России, заботился о благоприятных отзывах в газетах и журналах, печатал ее музыкальные сборники.

Полина Виардо всегда умела поддерживать нужные знакомства. Говорили, что она обладала громадными связями со многими импресарио и артистами, которые помогали в ее собственной певческой карьере, а позднее она их использовала для продвижения своих учениц. В Петербурге она близко сошлась с Михаилом и Матвеем Виельгорскими, известными петербургскими аристократами и меломанами. Они оба были близки ко двору и непосредственно влияли на выбор ангажированных артистов. Они снабдили певицу рекомендательными письмами в Москву, благодаря которым там создавалась благожелательная атмосфера вокруг ее выступлений. Дом графов Михаила и Матвея Виельгорских был важнейшим музыкальным центром столицы. Г. Берлиоз, посетивший в 1844 году дом Виельгорских, называл его «маленьким министерством изящных искусств».

Приемы у Виельгорских разделялись на две совершенно различные половины, приемы графини отличались изысканной светскостью, а у графа Михаила 2–3 раза в неделю собирались не только известные музыканты, писатели и живописцы, но и актеры и даже газетчики… На половину Михаила Виельгорского получила приглашение и Полина Виардо. Кроме камерных музыкальных собраний, в большом зале дома Виельгорских постоянно давались открытые концерты и музыкальные утра, собиравшие весь музыкальный и интеллигентный Петербург. Полина Виардо хорошо понимала ценность и общественную значимость знакомства с Виельгорскими, долгие годы поддерживала переписку с Матвеем Виельгорским, и называла его своим другом. Кроме важных связей в театральном мире дружба с Виельгорскими служила ей поддержкой в чопорном аристократическом обществе, которое не относилось к ней как к равной.

* * *

Когда у петербургских меломанов прошел первый угар восторга, они стали пристальнее присматриваться к своему кумиру и, к своему удивлению, обнаружили в нем весьма неблаговидные стороны. О слухах, распространившихся в Петербурге вокруг имени мадам Виардо, упомянула в своих воспоминаниях писательница Авдотья Панаева:

«Виардо отлично пела и играла, но была очень некрасива, особенно неприятен был ее огромный рот. В типе ее лица было что-то еврейское; хотя Тургенев клялся всем, что она родом испанка, но жадность к деньгам в Виардо выдавала ее происхождение. За кулисами очень скоро сделалось это известно. Умерла одна бедная хористка; после нее осталась мать-старушка и маленькие дети, которых умершая кормила своим трудом. Все итальянские певцы и певицы пожертвовали на похороны несчастной труженицы, даже хористы и хористки из своего скудного жалованья дали денег, сколько кто мог – одна Виардо не дала ни гроша. Она также отказалась петь даром в спектакле или концерте, не помню хорошо, который давался в пользу хора. Первые итальянские певцы и певицы считали как бы обязанностью принять участие в таких концертах, чтобы сделать полный сбор.

Жадность Виардо сделалась известной всей публике, посещавшей итальянскую оперу. Князь И. И. Воронцов-Дашков давал у себя вечер и пригласил итальянских певцов; тогда была мода давать вечера с итальянскими певцами. Князь Воронцов-Дашков был между аристократами самым видным лицом. Никто из итальянских певцов не подумал, принимая приглашение, предъявлять ему условия, одна Виардо письменно заявила, что не будет петь менее, как за 500 рублей, и получила ответ, что князь согласен заплатить ей эти деньги. Хозяин и хозяйка очень любезно разговаривали со всеми итальянскими певцами; но с Виардо ограничились поклоном; как только она окончила свое пение, то лакей поднес ей на подносе пакет с деньгами, и ее не пригласили остаться на вечере, как других артистов. Это происшествие быстро разнеслось по Петербургу, все удивлялись бестактности Виардо, да, я думаю, и она сама очень досадовала, потому что все, кто пел на вечере у князя Воронцова-Дашкова, получили подарки тысячи по две. Тургенев божился, клялся, что виноват во всем муж Виардо, забыв, что прежде сам восхищался, как Виардо умела поставить себя в такую независимость относительно мужа, что он побаивался ее и не смел вмешиваться в ее денежные дела».

Надо заметить, что в жадности упрекали певицу не только в России, но и во Франции. Ее непомерно высокие требования к певческим гонорарам нередко являлись причиной раздоров и несостоявшихся контрактов в Париже. Русские соотечественники писателя, которые в течение многих лет близко наблюдали жизнь Тургенева рядом с Полиной Виардо, считали ее эгоистичной и себялюбивой, возмущались и сочувствовали писателю, и в итоге дружно певицу невзлюбили.

Основными чертами натуры Полины Виардо ее советский биограф А. Розанов считал присущие ей «…энергию и ничему не поддающуюся жизненную силу воли, поражавшая и покорявшая всех приближавшихся к ней». Действительно, в письме к своему близкому другу Ю. Рицу Полина Виардо так описывала свой властный характер: «Когда я считаю должным что-либо сделать, я делаю это вопреки воде, огню, обществу, всему миру» (21 января 1859 года).

Считается, что Жорж Санд списала свою героиню Консуэло с Полины Виардо. Если это так, то интересным является ее описание характера Консуэло: «Она принадлежала к тем редким счастливым натурам, для которых труд – наслаждение, истинный отдых, необходимое нормальное состояние, а бездействие – тяжко, болезненно, просто гибельно, если оно вообще возможно. Впрочем эти натуры не знают его; даже когда кажется, что они будто они предаются праздности, даже и тогда они работают; у них нет мечтаний, а есть размышления…»

Знаменитая певица обладала сильной страстью только на сцене и для сцены. Здесь она могла казаться воплощением тропического зноя. А в жизни не было человека благоразумнее и трезвее. Тургенев изумлялся её способности быть вечно здоровой, веселой и деятельной. А Жорж Санд поражалась уравновешенным эгоизмом жгучей актрисы, её «спокойной и ревнивой» заботливостью о своем покое. «Уметь рассчитать, когда стоит и не стоит волноваться, и переживать только не напрасные волнения – значит вовсе не испытывать непосредственных волнений, быть неспособной на такие волнения. Поистине – дар богов – не менее драгоценный, чем сценический талант! Не Тургеневу, разумеется, было взволновать эту необыкновенную душу», – писал старый биограф Тургенева И. И. Иванов.

Иван Тургенев, молодой поэт, 1843–1844 годы

9. С той роковой минуты…

Несомненно, что описание Тургеневым внезапно налетевшей на некоторых из его героев любви, вырвавшей, подобно буре, из сердца их слабые ростки других чувств, и те скорбные, меланхолические ноты, которые звучат в описаниях душевного состояния этих героев в «Вешних водах», «Дыме» и «Переписке», имеют автобиографический источник.

Авдотья Панаева, русская писательница, современница Тургенева, вспоминала: «Такого влюблённого, как Тургенев, я думаю, трудно было найти другого. Он громогласно всюду и всех оповещал о своей любви к Виардо, а в кружке своих приятелей ни о чём другом не говорил, как о Виардо, с которой он познакомился…

Я помню, раз вечером Тургенев явился к нам в каком-то экстазе.

– Господа, я так счастлив сегодня, не может быть на свете другого человека счастливее меня! – говорил он.

Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и другие. Боткин стал приставать к Тургеневу, чтобы он поскорее рассказал о своем счастье, да и другие очень заинтересовались. Оказалось, что у Тургенева очень болела голова, и сама Виардо потерла ему виски одеколоном. Тургенев описывал свои ощущения, когда почувствовал прикосновение ее пальчиков к своим вискам… Белинский поставил ремиз и с сердцем сказал Тургеневу:

– Ну, можно ли верить в такую трескучую любовь, как ваша?»

Однако со временем все изменилось, и Тургенев сам или же по требованию Виардо, пришел к тому, что должно об этих взаимоотношениях молчать. Уже через несколько лет по свидетельству жены Огарева Натальи Тучковой: «… вообще он избегал произносить ее имя; это было для него вроде святотатства». Он научился молчать о своих чувствах к замужней Виардо и таить происходящее между ними от посторонних.

Страсть, вспыхнувшая, как только они встретились во время первых русских сезонов госпожи Виардо, в начальный период была скорее односторонней. Иван потрясен, но Полину окружали толпы обожателей, таких же учтивых, образованных и обворожительных, как он. Вряд ли она особо выделяла его среди других поклонников. На первые письма, отправленные Тургеневу из Парижа в Россию с 1844 по 1846 год чаще всего отвечал Луи, а Полина ограничивалась припиской в несколько строк или дружеским приветом. К тому же именно летом 1844 года за ней особенно настойчиво ухаживал сын Жорж Санд Морис. Ее мысли в те годы были еще далеко от влюбленного Тургенева.

Однако для Тургенева уже первая встреча с Виардо стала переломным событием, перевернувшим всю его жизнь. Много позже в повести «Переписка» (1855 год) Тургенев обрисовал состояние, подобное тому, которое он испытал при встрече с предметом своей любви: «С той самой минуты, как я увидел ее в первый раз, – с той роковой минуты я принадлежал ей весь, вот как собака принадлежит своему хозяину… Я… я уже не мог жить нигде, где она не жила; я оторвался разом от всего мне дорогого, от самой родины, пустился вслед за этой женщиной… В немецких сказках рыцари часто впадают в подобное оцепенение. Я не мог отвести взора от черт ее лица, не мог наслушаться ее речей, налюбоваться каждым ее движением; я, право, и дышал-то вслед за ней…

…Любовь даже вовсе не чувство – она – болезнь, известное состояние души и тела, она не развивается постепенно, в ней нельзя сомневаться, с ней нельзя хитрить, хотя она проявляется не всегда одинаково: обыкновенно она овладевает человеком без спроса, внезапно, против его воли – ни дать, ни взять холера или лихорадка… Подцепит его, голубчика, как коршун цыпленка; и понесет его куда угодно, как он там ни бейся и ни упирайся… В любви нет равенства, нет так называемого свободного соединения души и прочих идеальностей, придуманных немецкими профессорами… Нет, в любви одно лицо – раб, а другое – властелин и недаром толкуют поэты о цепях, налагаемых любовью. Да, любовь – цепь, и самая тяжелая. По крайней мере, я дошел до такого убеждения, и дошел до него путем опыта, купил это убеждение ценою жизни, потому что я умираю рабом».

В 1872 году Тургенев написал знаменитую повесть «Вешние воды», в которой прообразом Марьи Николаевны Полозовой по мнению современников послужила Полина Виардо. В этой повести прослеживается основная канва взаимоотношений Тургенева с этой «роковой» женщиной. Недаром он писал в 1873 году госпоже Комманвиль: «Ваше суждение о «Вешних водах» совершенно справедливо, что же касается второй части, недостаточно обоснованной и не вполне необходимой, то я позволил себе увлечься воспоминаниями». В том же он признается в письме Флоберу: «Je me suis entra; n; par des souvenirs» («Я был увлечен воспоминаниями», франц, П. Р.).

Сюжет повести типичен, он повторяется во многих произведениях Тургенева: главный герой Санин предает свою истинную любовь – жительницу Франкфурта нежную, чистую Джемму ради замужней авантюристки Марьи Николаевны Полозовой и, подчиняясь ее воле, покорно следует за ней в Париж. Подробно описывается, как попал Санин во власть этой женщины, как ее колдовские злые чары перевернули и исковеркали его жизнь. Вот короткий отрывок из повести:

«Куда же ты едешь? – спрашивала она его – В Париж – или во Франкфурт?

– Я еду туда, где будешь ты, – и буду с тобой; пока ты меня не прогонишь, – отвечал он с отчаянием и припал к рукам своей властительницы. Она высвободила их, положила их ему на голову и всеми десятью пальцами схватила его за волосы. Она медленно перебирала и крутила эти безответные волосы, сама вся выпрямилась, на губах змеилось торжество – а глаза, широкие и светлые до белизны, выражали одну безжалостную тупость и сытость победы. У ястреба, который когтит пойманную птицу, такие бывают глаза…

…Дойдя до той минуты, когда он с таким унизительным молением обратился к г-же Полозовой, когда он отдался ей под ноги, когда началось его рабство, – он отвернулся от вызванных им образов, он не захотел более вспоминать. И не то, чтобы память изменила ему – о нет! он знал, он слишком хорошо знал, что последовало за той минутой, но стыд душил его – даже и теперь, столько лет спустя; он страшился того чувства неодолимого презрения к самому себе, которое, он в этом не мог сомневаться, непременно нахлынет на него и затопит, как волною, все другие ощущения, как только он не велит памяти своей замолчать. Но как он не отворачивался от возникавших воспоминаний, вполне заглушить он их не мог».

Собственно говоря, очень часто в произведениях Тургенева умная ловкая женщина разрушает все планы мужчины и выворачивает его жизнь на свой манер. То же самое происходит и в «Дворянском гнезде». Сильная, властная, расчетливая Варвара противопоставлена мягкосердечному Лаврецкому, она разрушает его планы на счастье и любовь и подчиняет своей воле. Этот основной лейтмотив многих произведений Тургенева несомненно отражал его собственную так странно сложившуюся жизнь «на краешке чужого гнезда».

Чистейшая любовь Тургенева действительно опасно балансировала на грани подданства: «Для меня её слово – закон!» В разговоре с Полонским Тургенев всерьез говорил о «присухе» и утверждал, что Полина Виардо – колдунья. Николай Сергеевич намекал, что «такие тайны доверяют только брату», а Некрасов настоятельно советовал Тургеневу не шутить со своими нервами и действовать решительно, – иначе не придется уехать из Парижа. Тургенев не послушал. И снова он «исходит в непрестанном обожании» и «на коленях целует священный для него подол ее платья». «Он страдал сознанием, что не может победить женской души и управлять ею», – говорил близкий друг Тургенева П. В. Анненков.

* * *

Тургенев сразу был поражен стрелой Амура в самое сердце, в то время как отношение Полины Виардо к нему было неровным – то теплее, то холоднее, пока в 1863 году Виардо не сделала его практически членом своей семьи. В современном литературоведении часто встречается поверхностный взгляд на эту необычную, длительную, иногда счастливую, но чаще мучительную любовную связь. Из статьи в статью, из биографии в биографию, штампуется один и тот же взгляд «через розовые очки» на взаимоотношения великого русского писателя и знаменитой французской певицы. Они описываются примерно так:

«В 1843 году на одном из представлений оперы певицу впервые увидел и услышал молодой поэт И. С. Тургенев, служивший в должности коллежского секретаря в Министерстве иностранных дел. Он влюбился в Полину Виардо, влюбился с первого взгляда. В это время Тургеневу исполнилось 25 лет. Виардо – 22 года. С этого момента Полина – владычица его сердца. Возникает союз двух ярких талантливых личностей. По мере их сближения Виардо становится близким другом и исповедником Ивана Сергеевича. Он откровенен с ней. Доверяет ей все свои тайны. Она – первая читает его произведения в рукописи. Она вдохновляет его творчество. Нельзя говорить о Тургеневе, не упоминая Виардо. Нельзя говорить о Виардо вне связи с Тургеневым».

Но вот что написал Ян Дарум, известный исследователь жизни и творчества Тургенева в газете «Орловский вестник»: «О любви Тургенева и Виардо написано так много книг, статей и монографий, что можно собрать неплохую библиотеку. Но среди всех этих трудов, на мой взгляд, всего лишь несколько достойны внимания. Хотя бы потому, что большинство публицистов и беллетристов представляют их отношения уж очень мелодраматично – как обжигающую обоюдную страсть двух влюбленных, которую они пронесли с первого взгляда до гробовой доски. Полная чушь! Литературоведческий миф, который тиражируется исключительно для сердобольных домохозяек, млеющих от мексиканских сериалов».

В реальности Полина Виардо была совсем не ангелом, а очень расчетливой и практичной женщиной, которая любила себя и свое творчество, а преклонение великого писателя, которое ей без сомнения льстило, она искусно использовала в своих меркантильных целях. Полина была замужем, но мужа, который был намного ее старше, не любила. В этом она признавалась в одном из писем: «Луи и Шеффер всегда были моими самыми дорогими друзьями, и печально, что я никогда не была способна ответить на горячую и глубокую любовь Луи, несмотря на всю мою волю». По сути дела Полина признается в том, что никогда не любила мужа, ибо воля – плохой помощник в любви. Однако разводиться она не собиралась. Не желала быть отвергнутой обществом, повторить горькую судьбу Анны Карениной. Однако, как Бетси Тверская, не отказывала себе в земных утехах и имела многочисленных «близких друзей».

Писательница Жорж Санд, подруга Полины отзывалась о ее муже не иначе как об «унылом ночном колпаке». Полина искала вдохновения на стороне, без него было ей ни жить, ни петь невозможно. Она любила мужчин и, по воспоминаниям современников, часто позволяла себе иметь возлюбленных. Муж смотрел на это сквозь пальцы, ведь благодаря щедрости ее воздыхателей семья Виардо жила достаточно безбедно. Близкий семейству Виардо французский композитор Сен-Санс свидетельствовал о «дьявольском уме» и «бесчисленных изменах» певицы. Современники утверждали, что «близкими друзьями» певицы были многие мужчины, принадлежащие к среде европейской богемы, начиная от выдающихся композиторов и художников, заканчивая коронованными особами. Относились к ним Ференц Лист – ее преподаватель по фортепиано, композитор Шарль Гуно, художник Ари Шеффер, дирижер Юлиус Риц, композитор Гектор Берлиоз и даже принц Баденский – это неполный список «друзей» мадам Виардо, среди которых Тургенев занял особое место – он так и не смог освободиться от ее чар… От Вагнера она была без ума, пока не выяснила, что он «антисемит». Был у нее роман и с сыном Жорж Санд, которая, несмотря на тесную дружбу с певицей, возмущенно писала: «Вот уж полюбится сатана пуще ясна сокола… Ну, что он в ней нашел?!»

Тургенев любил Виардо бескорыстно, всеми силами души, положив к ее ногам всю свою жизнь. Полина, женщина властного темперамента и непомерной гордости, обладающая трезвым практическим умом, поддерживала чувства писателя, и использовала его любовь в своих практических целях, часто доставляя Тургеневу непомерные страдания. Много лет она и ее семья жили на средства богатого и щедрого русского писателя. Ничуть была не похожа Полина Виардо на идеализированный и неоднократно воспетый Тургеневым образ нежной возвышенной «тургеневской девушки». Зато была во многом похожа на его мать, Варвару Тургеневу, тоже некрасивую и властную крепостницу, которая долгие годы тиранила всех окружающих, в том числе своего талантливого сына Ивана.

Изучая литературу о жизни и любви Ивана Тургенева, я, как и некоторые другие биографы, обратила внимание на сходство в характерах его матери Варвары Петровны Лутовиновой и Полины Виардо. Обе женщины были умными, расчетливыми до скупости, жесткими, властными, требующими от окружающих беспрекословного послушания и подчинения. Позднее я натолкнулась на записи заведующей музеем Тургенева Елены Полянской. Она и ее коллеги считали, что с такой матерью, как Варвара Петровна, «ее сын не мог не вырасти с явным эдиповым комплексом. Он одновременно уважал, боялся и боготворил свою мать. Поэтому неудивительно, что, оставшись один, очень скоро «прикипел» к невысокой, сутулой, с большими выпученными глазами и грубыми, почти мужскими чертами, но с сильным характером Виардо».

Некоторые исследователи жизни Тургенева даже считали, что если пристальней вглядеться в портреты Варвары Лутовиновой и Полины Виардо, то можно заметить некое внешнее сходство между ними. Еще больше одинакового было в характере этих женщин. По-видимому, именно такая сильная властная женщина нужна была склонному к переживаниям, сентиментальному и мягкосердечному Тургеневу. Здесь проявлялся характер Ивана Сергеевича, который в глубине души имел склонность к самоуничижению и даже к способности «целовать руку бьющую его». Так же, как его главная героиня Зинаида Засекина в повести «Первая любовь». Он любил и глубоко почитал свою мать, несмотря на жестокое воспитание, ведь она часто, а порой и ежедневно порола его розгами. Он ее до смерти боялся, но любил и почитал!!! То же самое в отношении величественной Полины Виардо, которая, по воспоминаниям современников, унижала и использовала в своих целях Ивана Сергеевича, а он «расстилал всю свою жизнь ковром под ее ногами».

Сам Тургенев признавался в этом чувстве «душевного рабства» своему другу Афанасию Фету и с горечью говорил: «Я способен быть счастлив лишь тогда, когда женщина поставит мне каблук на шею, вдавливая меня носом в грязь».

* * *

Редакция журнала «Современник»

Верхний ряд: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович.

Нижний ряд: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

Известно, что с 1844 года началась регулярная переписка Тургенева с Полиной Виардо, которая продолжалась много лет. Это был практически непрерывный поток, то бурный, то ослабевающий, в зависимости от накала взаимоотношений. Непрерывное общение в письмах было характерно для артистической и литературной интеллигенции XIX века, схожие отношения поддерживали Жорж Санд, Бальзак, Берлиоз, Фет, Толстой или Чайковский. Образованные люди того века много писали, то комментируя значительные события литературной, художественной или политической жизни, то изливая душу или делясь мелкими повседневными невзгодами.

Письма Тургенева к его многочисленным адресатам – это бесценное художественное наследие. В этих письмах – интересные мысли, тонкие наблюдения, юмор, блестящие импровизации неординарного и художественно одаренного человека. Талантливый рисовальщик, он часто дополнял письмо маленьким наброском пейзажа или шаржированным портретом. Анри Гранжар в предисловие к сборнику неизданных писем русского писателя Полине Виардо сообщал: «Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883) отправил многочисленным корреспондентам 6264 письма (включая записки)… Эта корреспонденция, масштабы которой свидетельствуют о славе Тургенева, составляет, однако, лишь часть того, что он написал своим друзьям и знакомым в России, Европе и даже Америке…» О своих чувствах Тургенев предпочитал писать Полине Виардо на немецком языке, которого не знал ее муж Луи.

К сожалению, после смерти Тургенева Полина Виардо безжалостно зачернила и вымарала многие «неудобные» места из писем великого писателя, убрала все компрометирующие факты. Мадам Виардо, в отличие от своей близкой подруги Жорж Санд, скандально известной своими любовными приключениями, всегда тщательно заботилась о своей репутации. Дневники Тургенева непонятным образом из ее дома пропали. Свои собственные письма к Тургеневу она в основном уничтожила. Все, что выходило за рамки обывательской морали, пропало навсегда.

Из 500 писем Тургенева к ней сегодня известны лишь 300. Из собственных писем Виардо к Тургеневу напечатаны всего 20, ничтожно мало, если учесть, что переписка была обоюдной. Все остальные письма Виардо изъяла из архива писателя после его смерти. Полина не собиралась открывать публике свои личные тайны. Но даже читая письма только одной стороны, письма Тургенева, можно почувствовать силу и глубину его любви к этой женщине.

10. Записки охотника

Но мы увлеклись, описывая необычную любовь писателя, и забежали далеко вперед, теперь необходимо вернуться назад, и изобразить последовательно события жизни и творчества И. С. Тургенева, начиная с 1844 года.

В этом знаменательном году Тургенев обратился к прозе, и первой на этом пути стала повесть «Андрей Колосов». Его главный герой – идеалист, он хочет, чтобы во взаимоотношениях не было никакого обмана, недоговоренности или неискренности. Он полагает, что для того, чтобы в его жизни появилась настоящая любовь, необходимо самому научиться преданности и самоотдаче. Нужно уметь отдавать, ничего не требуя взамен, любить своих близких и родных людей. Таким стремился быть и сам Тургенев.

По возвращении из Европы в Петербург в ноябре 1845 года Тургенев продолжает встречаться с В. Белинским, и через него знакомится с Н. Некрасовым, И. Паневым и И. Гончаровым. Вскоре происходит его встреча с Ф. Достоевским. Он все больше увлекается прозой и пишет повести «Три портрета»(1846) и «Бретер»(1847). В конце 1846 года журнал «Современник» переходит в руки Некрасова и Панаева, а Тургенев становится его постоянным сотрудником. В истории некрасовского «Современника» Тургенев сыграл очень большую роль. Анненков вспоминал, что Тургенев «был душой всего плана, устроителем его… Многие из его товарищей, видевшие возникновение «Современника» в 1847 году, должны еще помнить, как хлопотал Тургенев об основании этого органа, сколько потратил он труда, помощи советом и делом на его распространение и укрепление».

По воспоминаниям И. А. Гончарова об Иване Тургеневе все литераторы в кружке Белинского и в редакции новообразованного «Современника» говорили, как о даровитом, подающем большие надежды писателе. Впечатление от первой встречи он описал так: «Вглядываясь в черты его лица, я нашел их некрасивыми; и именно аляповатый нос, большой рот, с несколько расплывшимися губами, и особенно подбородок придавал ему какое-то довольно скаредное выражение. Меня более всего поразил его неровный, иногда пискливый, раздражительно-женский, иногда старческий, больной голос, с шепелявым выговором. Зато глаза были очень выразительны, голова большая, но красивая, пропорциональная корпусу, и вообще все вместе представляло крупную, рослую и эффективную фигуру. Волосы до плеч. После, поседевший весь, он стал носить бороду, которая и скрыла его некрасивый рот и подбородок» (1847).

Однако некоторые стороны характера Ивана Тургенева вызывали у литераторов справедливые нарекания: «Тургенев был общим любимцем, не за один только свой ум, талант и образованность, а за ласковое и со всеми одинаково не то что добродушное, какое-то ласкающее, заискивающее обхождение. На всякого встречного, в минуту встречи, он смотрел как на самого лучшего своего друга: положит ему руки на плечи, называет не иначе, как «душа моя», смотрит так тепло в глаза и говорит еще теплее, обещает все, что тот потребует: и прийти туда-то, и к себе позовет и т. д. А только отойдет, тут же и забудет, и точно так же поступит с следующим. Прийти – не придет, куда обещал, а иногда, назначивши видеться у себя, уйдет куда-нибудь. Это он делал по причине своего равнодушного и покойного характера, а иногда и рисовался небрежностью, рассеянностью. «Позвал обедать, а сам ушел! Художник, талант!» со смехом скажут – и простят! Какие изумленные глаза сделает он потом, как будто забыл, говорил ли, обещал ли? Обещания прийти куда-нибудь не часто сдерживал: обещает, а если куда позовут после и куда больше хочется, туда и пойдет! А потом – схватит себя за голову: и как искренно и стыдливо смотрит на того, перед кем провинился! Но куда нужно ему самому идти – он никогда не забывал!» (И. Гончаров).

К лету все друзья-литераторы разъехались в разные стороны: Белинский вместе с артистом Михаилом Щепкиным отправился на юг России, Некрасов и Панаев – в Казанскую губернию, где у Панаева было имение, Тургенев – в родное Спасское.

В Спасском Тургенев прожил до глубокой осени 1846 года и почти все это время не выпускал ружья из рук, а до пера не касался совсем. Охота – это увлекательное занятие могло заставить его забыть обо всем. «Русские люди, – писал он, – с незапамятных времен любили охоту. Это подтверждают наши песни, наши сказания, все предания наши. Да и где же и охотиться, как не у нас: кажется, есть где и есть по чем. Витязи времен Владимира стреляли белых лебедей и серых уток на заповедных лугах. Мономах в завещании своем оставил нам описание своих битв с турами и медведями… Вообще, охота свойственна русскому человеку: дайте мужику ружье, хоть веревками связанное, да горсточку пороху, и пойдет он бродить в одних лаптишках, по болотам да по лесам, с утра до вечера. И не думайте, чтобы он стрелял из него одних уток: с этим же ружьем пойдет он караулить медведя на «овсах», вобьет в дуло не пулю, а самодельный, кой-как сколоченный жребий – и убьет медведя; а не убьет, так даст медведю себя поцарапать, отлежится, полуживой дотащится до дому и, коли выздоровеет, опять пойдет на того же медведя с тем же ружьем. Правда, случится иногда, что медведь его опять поломает; но ведь русским же человеком сложена пословица, что зверя бояться – в лес не ходить».

Тургенев исходил с ружьем не только всю Орловскую, но и смежные с нею губернии. Частым спутником его в этих скитаниях по лесам и болотам был крепостной егерь помещика Чернского уезда Афанасий Алифанов. Впоследствии, Тургенев описал его в «Записках охотника» под именем Ермолая и обрисовал следующий портрет: «Вообразите себе человека лет сорока пяти, высокого, худого, с длинным и тонким носом, узким лбом, серыми глазками, взъерошенными волосами и широкими насмешливыми губами. Этот человек ходил зиму и лето в желтоватом нанковом кафтане немецкого покроя, но подпоясывался кушаком; носил синие шаровары и шапку со смушками, подаренную ему в веселый час разорившимся помещиком. К кушаку привязывались два мешка, один спереди, искусно перекрученный на две половины, для пороху и дроби, другой сзади – для дичи; хлопки же Ермолай доставал из собственной, по-видимому неистощимой шапки». Ружье у него было одноствольное, кремневое и так «отдавало» при выстреле, что правая щека у охотника всегда была пухлее левой. С ним никто в округе не мог сравниться «в искусстве ловить весной, в полую воду, рыбу, доставать руками раков, отыскивать по чутью дичь, подманивать перепелов, вынашивать ястребов, добывать соловьев с «лешевой дудкой», с «кукушкиным перелетом».

Увлечение Тургенева охотой, проявившееся с особенной силой летом и осенью 1846 года, оказалось в высшей степени благотворным для его литературного творчества. В 1846 году Тургенев пишет рассказ «Хорь и Калиныч», положивший начало сборнику рассказов «Записки охотника». Вот как он об этом вспоминал: «Я уже хотел бросить литературу, и собрался за границу с тем, чтобы заняться другим. За несколько дней до моего отъезда заходит ко мне Некрасов и просит: «Нет ли у тебя чего-нибудь, что поместить в смесь для балласта?» Я говорю: «Ничего нет. Разве вот маленький рассказец. Только едва ли он годится». – «Ничего, сойдет». Я и дал ему «Хоря и Калиныча». Рассказ был напечатан в первом номере журнала «Современник» за 1847 год.

Несмотря на охоту, литературный труд и дружеские связи, Тургенев не может забыть Полину Виардо и в конце апреля пишет ей: «Ich bin immer der selbe und werde es ewig bleiben (Я всё тот же и вечно останусь тем же самым, нем.)». Хотя петербургская публика к этому времени к певице несколько охладела, но это определенно не относится к Тургеневу, который пишет 21 октября 1846 года: «Позвольте же мне, прежде чем кончить письмо, выразить самые искренние пожелания вам счастья, и верьте, что раз узнав вас, так же трудно вас забыть, как трудно не привязаться к вам». И начинает планировать свой отъезд в Европу на длительный срок.

В январе 1847 года Тургенев отправляется в Берлин, где в это время гастролировала Полина Виардо и там, неожиданно для себя, узнает об успехе своего рассказа «Хорь и Калиныч». «Только живу я себе в Берлине, – вспоминал он, – и вдруг, к моему удивлению, узнаю, что рассказ мой произвел эффект. До тех пор я считал себя поэтом, а подобные рассказы писал не для печати, а для собственного удовольствия и уж никак не смотрел на них серьезно. У меня уж и тогда их набралось много». Знакомые и друзья Панаева и Некрасова осаждали их вопросами, будут ли в «Современнике» продолжаться рассказы охотника.

* * *

В Берлине Тургенев прожил несколько месяцев. Он усердно посещал оперные постановки, в которых Полина Виардо пела заглавные партии, а в свободное время тесно общался с ней и с немецким художником Людвигом Пичем, тоже увлеченным певицей. Муж Полины Луи Виардо уехал в Париж, ее мать госпожа Гарсия уехала в Брюссель. Быть может именно тогда в отношениях Полины Виардо и Тургенева и произошел важный перелом? Ведь теперь он предстал перед певицей в совершенно ином свете – красавец, успешный писатель, верный поклонник, который уже пятый год восхищался ей и ее талантом.

В Берлине Тургенев узнает, что Белинский занял денег и планирует приехать лечиться водами в Германию, – это была его последняя надежда победить злую чахотку. Он переживает не лучшие времена, незадолго до того умер его малолетний сын Владимир. Тургенев тут же откликнулся и написал, что он готов всячески помогать другу: «Мне нечего Вам сказывать, что известие, сообщенное им – меня огорчило – и что я принимаю сердечное участие в Вашей потере; но, признаюсь, почти столько же опечалило меня и то, что Ваше здоровье опять расклеилось. Берегите себя и постарайтесь не расклеиться совершенно… – до первого парохода; а там – я почти готов ручаться за Ваше совершенное выздоровление… Я Вас только убедительно прошу об одном: не церемониться со мной и располагать моей особой. Как только Вы возьмете место на пароходе, прошу Вас тотчас известить меня; – и ожидайте встретить меня на набережной в Штеттине».

Как ни странно, но Иван Сергеевич Белинского в Штеттине не встретил, и тот вынужден был добираться до Берлина самостоятельно, что было ему нелегко при его плохом знании иностранных языков. Это никак не согласовалось с планами Тургенева, неоднократно высказанными им в своих письмах, и может свидетельствовать только о том, что писатель теперь был не всегда волен в своих поступках, и, по всей вероятности, любимая женщина диктовала ему свои условия.

Белинский, хоть и с трудом, но разыскал Тургенева в Берлине и 10 мая 1847 года написал об этом жене. Приписку сделал в конце его письма Тургенев: «Вы можете теперь быть совершенно покойны на его счет; я его беру на свое попеченье и отвечаю Вам за него своей головой. Мы, вероятно, недолго останемся в Берлине и сперва съездим в Дрезден – (потому что сейчас еще рано ему ехать в Силезию, на воды)».

14 мая Тургенев тащит больного Белинского за собой в Дрезден, чтобы вместе с ним услышать оперу «Гугеноты» Мейербера, в которой роль Валентина исполняла Полина Виардо. Тургенев уже много раз слышал эту оперу, но не уставал восхищаться и открывал в ней все новые и новые достоинства. По силе драматического выражения он считал ее лучшим произведением Мейербера. Безмерно радовало его то, что Виардо в ней имела большой успех, ее без конца вызывали, сопровождая вызовы возгласами: «Вернитесь к нам скорей! Вернитесь к нам скорей!» Возможно, хотелось Тургеневу, чтобы пение Виардо услышал друг Белинский, и наконец одобрил его увлечение певицей, ведь до сих пор он его категорически отказывался понимать.

Белинский тяжко болен, ему не до концертов, не до экскурсий, но Тургенев тянет его в Дрезденскую галерею, где устраивает его встречу с супругами Виардо. Белинский всячески отказывался, но все-таки встреча эта состоялась. Разодетая Виардо любезно поинтересовалась о здоровье Белинского, но тот, плохо знающий французский язык, ее не понял, смешался и не смог ответить. Виардо повторила свой вопрос, но с тем же результатом. В конце концов она попыталась задать тот же вопрос на ломаном русском, который ей плохо давался, но она совсем не смутилась и начала оглушительно хохотать. Белинский поднапрягся и ответил все-таки на «подлейшем французском языке», «каким не говорят и лошади», и совсем расстроился. Он, блестящий критик, вспоминал позднее эту сцену с мучительным чувством стыда и неудобства.

В конце концов отправляются они с Тургеневым в маленький курортный городок Зальцбрунн, в котором лечатся больные туберкулезом. Поселились они в небольшом домике на длинной и невзрачной главной улице. Погода выдалась, как нельзя, хуже – холодно, сыро, слякотно, каждый день льют дожди. На прогулку не выйдешь, да и в комнатах холодно. ведь печей в доме не было.

Казалось, что стоит глубокая осень, хотя было начало лета. Это напоминало удрученному Белинскому пребывание на съемной даче в Лесном, под Петербургом. Но ведь то был Петербург – северная столица, и климат там был соответствующий. Однако в этом южном силезском городке погода стояла ничуть не лучше. Белинский с отчаянием писал жене: «Никто в Зальцбрунне не запомнит такого мая и такого июня, это что-то чудовищное для страны, в которой растут каштаны, платаны, тополи, белая и розовая акация…» Но надежда на целительную силу местных источников удерживала его здесь.

Оживление в их жизнь внес приезд Павла Анненкова из Парижа. Анненков планировал поехать путешествовать по Турции и Греции, но изменил свои планы, узнав, что Белинский находится на лечении в Зальцбрунне; он тоже, подобно Тургеневу, выражал готовность быть его нянькой и проводником. Впоследствии Анненков вспоминал, как, переночевав в Бреславле, он очутился ранним утром в Зальцбрунне и, направившись по длинной улице, сразу же встретил Тургенева и Белинского, возвращавшихся с источника домой. «Я едва узнал Белинского. В длинном сюртуке, в картузе с прямым козырьком и с толстой палкой в руке – передо мной стоял старик, который по временам, словно заставая себя врасплох, быстро выпрямлялся и поправлял себя, стараясь придать своей наружности тот вид, какой, по его соображениям, ей следовало иметь. Усилия длились недолго и никого обмануть не могли». Видно совсем плохо было бедному Белинскому, а ведь ему было всего 35 лет!

Некий доктор Цемплин сразу бодро заверил Белинского, что ручается за его выздоровление, и назначил следующее «лечение»: не пить кофе, заменить его теплым молоком, не есть досыта. Но главная «фишка» состояла в другом: надо было пить сыворотку из козьего молока, ослиное молоко и смесь сыворотки с минеральной водой. Как все тяжелобольные, Белинский с удовольствием слушал всякие россказни о чудодейственном эффекте вод Зальцбрунна и писал жене: «Впрочем, я здесь из самых здоровых больных; много таких, на которых страшно смотреть, а ведь надеются же на выздоровление…» Курс «сывороточно-минерального» лечения оказался совершенно безрезультатным. Более того, Белинский понял, что этот доктор просто «разводит» его, как и других страдальцев на деньги! Он с возмущением писал: «Он заставил употреблять сыворотку и Тургенева, у которого грудь нисколько не болит». И дальше: «С Цемплиным решительно ни о чем не хочу советоваться. Это шарлатан и каналья. Тургенев говорит ему о моем удушье, а он отвечает: «Да, я это понимаю, это бывает, это от воды, но это пройдет». В результате такого лечения Белинский вскоре стал себя чувствовать еще хуже.

Тургенев сопровождал повсюду Белинского, а в свободное время упорно работал над рассказом к «Запискам охотника» «Бурмистр». Первыми «Бурмистра» услышали друзья писателя, и Белинскому этот рассказ чрезвычайно понравился. Хотя Тургенев находился с друзьями Зальцбрунне, но душа его раздваивалась, в мыслях он следовал за мадам Виардо, которая гастролировала по городам Европы. Вернувшись однажды с почты, где он получил письмо от своей «прекрасной дамы», Тургенев неожиданно заявил, что он срочно отправляется в Берлин, чтобы проводить в Англию своих добрых знакомых и, что он надеется скоро с друзьями снова свидеться. Однако он так и не вернулся, друзья напрасно прождали его приезда в Зальцбрунне, и они встретились все вместе уже в Париже в конце июля. Когда Анненков с Белинским приехали в Париж, к ним на другой день «словно с неба свалился» Тургенев, гостивший в летней резиденции Виардо – Куртавнеле.

Анненков спросил, в чем дело, почему Тургенев пропал. Тургенев замешкался, смутился, и лишь плечами пожал: да и сам, мол, не знаю! Уж так вот и приключилось. Впрочем, было всему этому одно веское объяснение – любовь к певице. Однако в эту пору говорить вслух в своих чувствах Тургенев считал нескромным, ведь он входил в полосу наибольшей близости и наибольшего счастья взаимоотношений с Виардо. Рядом с предметом своего обожания Тургенев терял всю свою решимость и полностью подчинялся ее воле.

Нравился Тургеневу и сам Куртавнель, и в одном из писем он писал Виардо: «Итак, я в Куртавнеле, под вашим кровом! Мы прибыли сюда вчера вечером, при чудной погоде. Небо было восхитительно ясно. Листья на деревьях одновременно отливали и металлическим, и маслянистым блеском, люцерна казалась вся в завитках под косыми красными лучами солнца. Стая ласточек реяла <над> розейскою церковью; они поминутно садились на чугунные перекладины креста, старательно повертываясь своею белою грудкой к свету». Он находился там с июля 1847 года, лишь изредка выезжая в столицу для встреч с друзьями и соотечественниками.

Тургенев обещал Белинскому проводить его на родину – проехать с ним от Парижа до Штеттина. Предполагалось, что их совместный отъезд состоится 3 сентября 1847 года. Но Белинский, наблюдая неоднократные отлучки Тургенева в Куртавнель, досадовал на него за это и не верил в реальность его обещаний. Это подтверждается письмом Белинского к жене от 22 августа 1847 года, в котором говорится, что Тургенев «показался было на несколько дней в Париже, да и опять улизнул в деревню к Виардо». Тургенев надеялся возвратиться через две недели, чтобы 3 сентября выехать с Белинским, но известно, что «человек предполагает, а Бог располагает», а в случае с Тургеневым можно сказать, что писатель предполагал, а Виардо располагала! Тургенев не приехал, и больной Белинский отправился в обратный путь один. Белинский выехал на родину, не оставив друзьям надежды на свое выздоровление. Герцен, у которого Белинский провел вечер накануне отъезда из Парижа, писал потом в «Былом и думах»: «Страшно ясно видел я, что для Белинского все кончено, что я ему в последний раз жал руку. Сильный, страстный боец сжег себя… Он был в злейшей чахотке, а все еще полон святой энергии и святого негодования, все еще полон своей мучительной «злой» любви к России».

Тургенев сильно переживал, что не смог не только проводить, но даже проститься с лучшим другом Белинским. Ведь это была последняя возможность встречи, в 1848 году Белинского не стало. Тургенев отдыхал в Куртавнеле, где Полина Виардо безгранично властвовала над всеми домочадцами и отъезд писателя, по-видимому, противоречил ее планам. Ну, а Тургенев, хоть с некоторым сомнением и грустью, но ей во всем подчинялся. Вслед Белинскому Тургенев послал покаянное письмо: «Вы едете в Россию, любезный Белинский; не могу лично проститься с Вами – но мне не хочется отпустить Вас, не сказавши Вам прощального слова… Я хотя и мальчишка, как Вы говорите, и вообще человек легкомысленный, но любить людей хороших умею и надолго к ним привязываюсь…»

* * *

В октябре мадам Виардо отправилась на гастроли в Германию, она выступала в Дрездене, Берлине, Гамбурге и др. Тургенев сопровождать певицу не имел возможности из экономических соображений, попросту не было у него денег на эту поездку. Он переехал из Куртавнеля в Париж.

Каждую неделю он писал длинные письма Виардо, где подробно рассказывал обо всем, что могло ее заинтересовать: описывал свое посещение парижской оперы, причем почем зря ругал певиц, считая, что ни одна из них не может сравниться с Виардо, ругал и современную музыку, предпочитая ей итальянскую классику – те оперы («Севильский цирюльник», «Норма»), в которых с успехом выступала Полина Виардо. Вместе с тем он болезненно реагировал на малейшую критику в адрес своего кумира: «Я заранее раздражен против статьи Рельштаба… Я зол на этого прохвоста за то, что он говорит о вас». Рельштаб критиковал исполнение Виардо партии Ифигении, считая, что по роду дарования Полине Виардо ближе роли романтического плана, а не сдержанный характер античной героини.

Все свои письма Виардо Тургенев пишет на французском языке, в этих письмах пока еще не так много вкраплений нежных немецких слов. Еще нет в письмах того коленопреклоненного обращения по-немецки, которое стало обычным позднее – «добрая и любезная госпожа Виардо», письма начинаются сразу с текста и заканчиваются не «нежно целую ваши руки», как позже, а «дружески жму вашу руку».

Тургенев упорно работал и рассказывал об этом Виардо: «К сожалению, я принужден заявить, милостивая государыня, что на сей раз не могу сообщить вам решительно ничего интересного. Всю эту неделю я почти не выходил из дома; я работал усиленно; никогда еще мысли не приходили ко мне в таком изобилии; они являлись целыми дюжинами. Мне представлялось, что я бедняга-трактирщик в маленьком городке, которого застигает врасплох целая лавина гостей: он в конце концов теряет голову и уж не знает, куда поместить своих постояльцев… Но ведь недостаточно окончить вещь, надо еще ее переписать (ну и мука-то!) и отправить по назначению… Вот уж будут удивляться издатели моего журнала, получая один за другим объемистые пакеты! Надеюсь, что они будут этим довольны. Я смиренно молю моего ангела-хранителя (говорят, у каждого есть свой ангел) быть и впредь ко мне благосклонным, а сам со своей стороны буду продолжать усердно трудиться. Что за прекрасная вещь – работа».

Была известна необыкновенная аккуратность, даже щепетильность Тургенева во время писательского труда – на его письменном столе всегда был идеальный порядок. Рассказывали, что «раз он ночью вспомнил, что, ложась спать, позабыл на место положить свои ножницы: тотчас же зажег свечу, встал и тогда только вернулся в свою постель, когда все уже на письменном столе его лежало как следует. Иначе он и писать не мог». К тому же известно, что обладал Тургенев одной замечательной способностью – в частых и продолжительных своих перемещениях и переездах «обдумывать нити будущих рассказов, так же точно, как создавать сцены и намечать подробности описаний, не прерывая горячих бесед вокруг себя и часто участвуя в них весьма деятельно». К тому же, как неоднократно заверял Тургенев, необходимым условием для успешного творчества было состояние влюбленности, в котором писатель должен был пребывать.

Появление в печати следующих произведений из «Записок охотника» – «Ермолай и мельничиха», «Льгов», «Однодворец Овсяников» окончательно закрепило успех Тургенева. Об этих рассказах с восторгом заговорили в Москве и Петербурге. «Нисколько не преувеличу, – писал Некрасов автору, – сказав Вам, что эти рассказы сделали такой же эффект, как романы Герцена и Гончарова». До декабря месяца Тургенев сотворил еще пять зарисовок для «Записок охотника»: «Малиновая вода», «Уездный лекарь», «Лебедянь», «Татьяна Борисовна и ее племянник», «Смерть». По мере написания он отсылал рассказы в редакцию Современника, где они были напечатаны в номерах за 1848 год.

Тургенев необыкновенно продуктивен, он не только заканчивает «Записки охотника», но работает над пьесами – «Безденежье», «Где тонко, там и рвется», «Нахлебник», «Холостяк» и «Завтрак у предводителя», пишет рецензии, фельетоны.

По словам Белинского, написавшего обзорную статью «Взгляд на русскую литературу 1847 года», рассказы из цикла «Записки охотника» неравноценны по художественным достоинствам; среди них есть более сильные, есть – менее. В то же время критик признавал, что «между ними нет ни одного, который бы чем-нибудь не был интересен, занимателен и поучителен». Лучшим из рассказов Белинский считал «Хоря и Калиныча»; за ним следовали «Бурмистр», «Однодворец Овсяников» и «Контора».

Салтыков-Щедрин отмечал, что «Записки охотника» положили начало «целой литературе, имеющей своим объектом народ и его нужды». Гончаров увидел на страницах книги «истинного трубадура, странствующего с ружьём и лирой по сёлам, по полям». Некрасов в одном из писем указал на сходство «Записок охотника» с толстовским рассказом «Рубка леса», который готовился к печати на страницах «Современника» и был посвящён Тургеневу.

Вскоре «Записки охотника» были переведены на французский язык. Кажущаяся «простота» языка Тургенева задавала немалую трудность тургеневским переводчикам. Доходило до смешного – пытаясь достигнуть подобной выразительной силы, французский переводчик «Записок охотника» постарался, где мог, «улучшить» и «подкрасить» тургеневский слог. Мало того, что «Записки охотника» превратились в «Мемуары знатного русского барина». Но доходило до полной нелепицы: Тургенев писал просто «Я убежал», а переводчик эффектно украшал «скучную» фразу: «Я убежал… как будто за мной гнался целый легион ужей, предводительствуемый колдуньями…» и т. п. Писателю пришлось выступить с резким протестом по поводу столь своеобразного перевода.

А между тем в Париже назревали грандиозные потрясения – революционные события.

Филисоф-анархист Михаил Бакунин. Прототип Рудина

11. В революционном Париже

Записи Тургенева в Мемориале за 1848 год: «Новый год в Париже. – Поездка в Брюссель. – Революция без меня! – Rue de l’Echiquier – 15 Mai. Потом ужасный день 19-го мая! Болезнь. – Куртавнель. Страдания. Поездка в южную Францию. Марсель. Покупка дома Rue de Douai. – Rue Tronchet. Герцен. Тучковы. – «Где тонко, там и рвется». «Нахлебник»». Это год был особенным, переломным в общественной жизни Франции и Европы. Переломным он оказался и в личной жизни писателя.

В Париже Тургенев часто встречался с другом юности неутомимым борцом-революционером Михаилом Бакуниным. Мишель был пламенным трибуном и в своих речах выступал не только против крепостного права и российского самодержавия, но и за освобождение Польши. Для поляков эти взгляды русского эмигранта были абсолютно неожиданными, сильно удивляли их и вызывали бурю восторга. Однако, если сами поляки боролись исключительно за свои националистические польские интересы, то есть за освобождение Польши от России, то Бакунин, тоже выступавший за поражение России, надеялся на освобождение и будущее объединение всех славянских народов.

В годовщину польского восстания Бакунин выступил перед польскими эмигрантами в Париже с резкой критикой самодержавия в России: «Эта система правления, кажущаяся столь величественной извне, внутри бессильна; ничего ей не удается; все предпринимаемые ею реформы оказываются мертворожденными. Имея своею основою две низменные страсти человеческого сердца – продажность и страх, чуждая в своих делах всем национальным стремлениям, всем жизненным интересам и живым силам страны, власть в России с каждым днем своими же собственными действиями в ужасающей степени ослабляет и дезорганизует себя. Она теряет самообладание, беспомощно топчется на месте, каждую минуту меняя проекты и идеи: начинает сразу кучу дел, ни одного не доводя до конца. Только способностью творить зло щедро одарена эта власть, и она широко ею пользуется, точно сама торопится приблизить момент своей гибели. Чуждая и враждебная стране, она обречена на близкое падение!.. Господа, – заключил Бакунин, – от имени этого нового общества, этой настоящей русской нации я предлагаю вам союз. Да придет же день, когда русские, объединенные с вами одними и теми же чувствами, борющиеся за одно и то же дело против общего врага, будут вправе запеть вместе с вами вашу национальную польскую песнь, этот гимн славянской свободы: «Еще Польска не сгинела!»

Речь Бакунина завершилась восторженной овацией поляков, а затем она была опубликована во французской и немецкой печати. 5 декабря 1847 года русский посол в Париже П. Д. Киселев по указанию министра иностранных дел К. Р. Нессельроде потребовал от правительства Гизо высылки Бакунина из Франции. Несмотря на протесты демократической общественности, Бакунин был выслан из Парижа и в начале 1848 года уехал в Брюссель. Его сопровождал друг юности Иван Тургенев.

В Брюсселе Бакунин встречал Маркса, но общего языка с ним не нашел, а его упреки в «мелкобуржуазных представлениях» счел «теоретическим высокомерием». 14 февраля 1848 года Бакунин присутствовал на собрании поляков в память пяти казненных декабристов и польского патриота С. Конарского, расстрелянного в 1839 году. В своей речи он говорил «о великой будущности славян, призванных обновить гниющий западный мир», пророчил близкую революцию, неминуемый распад Австрийской империи и образование свободной «славянщизны» – федерации славянских государств с общим центром в России.

* * *

Знаменательным утром 26 февраля 1848 года в гостинице, где жили Тургенев и Бакунин, раздался крик посыльного: «Франция стала республикой! В Париже революция!» Друзья были потрясены! Неужели же «революция без меня»? Они спешно упаковали вещи и в тот же день отправились на поезде в Париж. Французскую столицу было не узнать – трехцветные знамена республики, мелькавшие всюду трехцветные кокарды, вооруженные блузники, разбиравшие камни баррикад… Февральские события вылились в отречение от престола некогда либерального короля Луи-Филиппа I и провозглашение Второй республики.

Одним из первых декретов республики от 26 февраля для безработных было основание «Национальных мастерских». В этих мастерских рабочие, организованные по военному образцу, занимались тяжелой работой (в основном работой землекопов), получая за это 2 франка в день. Хотя мастерские ввели лишь в нескольких крупных городах, вскоре в них трудилось уже больше 100 тысяч человек. Несмотря на тяжкий труд в национальных мастерских для многих безработных это была единственная возможность спастись от голодной смерти.

23 апреля прошли выборы в Учредительное собрание. Выборы сопровождались рабочими выступлениями: рабочие обвиняли власти в подтасовке выборов, в результате чего не прошли их кандидаты, зато прошло несколько крайне антисоциалистически настроенных консерваторов. Наконец, 4 мая открылось вновь образованное Учредительное собрание. Собрание резко негативно относилось к парижским рабочим и их социалистическим претензиям; рабочие платили ему взаимностью.

15 мая против Собрания была проведена 150-тысячная демонстрация, к которой примкнули вооруженные национальные гвардейцы. Лозунгом демонстрации было вооруженное выступление в поддержку Польши (в это время начались волнения в прусской и австрийской частях Польши). Демонстранты ворвались в Бурбонский дворец, где заседало Собрание, и поначалу действительно требовали вооруженной поддержки поляков. Однако затем на трибуну поднялся рабочий-кожевенник Юбер (освобожденный из заключения, где он пребывал за участие в заговоре против Луи-Филиппа) и крикнул: «Именем народа, объявляю Национальное собрание распущенным!». Было провозглашено новое правительство, из социалистических и радикальных лидеров (Барбес, Бланки, а также Альбер и Луи-Блан, несмотря на их протесты). Одновременно толпа захватила Ратушу. Однако сбежавшаяся национальная гвардия освободила правительственные здания и арестовала Альбера и Барбеса; Луи Блан эмигрировал, как и Юбер, заочно приговоренный к ссылке в колонии. Это незапланированное, авантюристическое выступление в итоге обезглавило рабочее движение, лишило его своих признанных лидеров.

Тургенев в это время жил в Париже в одном доме (на углу улицы Мира и Итальянского бульвара) с поэтом и революционером Георгом Гервегом. Герцен приехал со своим семейством в Париж 23 апреля 1848 года. Тургенев очень часто посещал семейные дома Гервегов, Герценов и Тучковых.

Революционные февральские дни 1848 года застали Полину и Луи Виардо в Берлине. Они оба были ярыми республиканцами и пришли в полный восторг от начавшейся революции. Уже 7 марта 1848 года они вернулись в Париж. Виардо писала Жорж Санд 14 марта: «Ах, моя Ninounnne в какую великую эпоху мы живем! Как ваше сердце должно было биться от счастья». По мнению артистки, все дело губили «честные, но робкие деятели революции».

Революция разгоралась в Европе. Революция во Франции подтолкнула развитие революционных событий в Германии, где уже в марте начались народные волнения. 18 марта 1848 г. берлинские рабочие, поддержанные всем народом, подняли вооруженное восстание и после героической борьбы на баррикадах заставили королевское правительство вывести войска из Берлина, произвести перемену министерства, дать амнистию заключенным и конституцию.

Тургенев, который находился в Париже, посылал семье Виардо подробные письма с отчетами о происходящих выступлениях. 15 мая он пишет: «Мне удалось пробиться сквозь строй гвардейцев у моста, и я взобрался на парапет. Я увидел массу народа, но без знамен, которая бежала вдоль набережной по ту сторону Сены… Но в это мгновение мы вдруг услыхали продолжительную барабанную дробь, со стороны Мадлен появился батальон мобильной гвардии и двинулся в атаку на нас… Батальон мобильной гвардии, подошедший от Мадлен, был встречен взрывами восторга буржуа… Возгласы «Да здравствует Национальное собрание!» начались с новою силой. Вдруг распространился слух, что представители снова вернулись в зал заседаний. Всё на глазах переменилось. Со всех сторон зазвучал сбор… Десять минут спустя все подступы к Собранию были запружены войсками; лошади крупной рысью с грохотом подвозили пушки, линейные войска, уланы… Буржуазный порядок восторжествовал, по справедливости на сей раз».

* * *

В эти дни в кафе Пале-Рояль произошла одна очень странная встреча Тургенева с «мусье Франсуа», не пожелавшим раскрыть своей фамилии. Впоследствии писатель посвятил этой встрече очерк «Человек в серых очках». Таинственный мусье, по-видимому, был близок к кругам буржуа и банкиров, контролирующим весь ход революционных событий. Революция в его глазах была бездарным, но трагическим фарсом, напоминающим театр марионеток, нити которого держали в своих руках люди, завладевшие богатствами целого мира.

– К черту политику! – восклицал мусье. – Делать ее весело; смотреть, как другие ее делают, глупо. Маленькие собачку так поступают, когда большие… наслаждаются жизнью… Национальные мастерские! Национальные мастерские! Были вы там? Видели их? Видели, как рабочие в тачках землю с одного места на другое перевозят? Вот откуда все пойдет. Что будет крови! крови! Целое море крови! Какое положение! Все предвидеть – и ничего не мочь сделать!! Быть ничем! ничем!

Этот странный человек заранее предвидел исход выборов и победу Луи Наполеона – ставленника крупной буржуазии. Он называл точное число голосов, которые получит каждый депутат.

Тургенев в тот же вечер передал все эти имена и цифры Герцену и очень запомнил его изумление, когда на следующий день все предсказания мусье Франсуа опять сбылись от слова до слова. «Откуда ты все это знаешь?» – спрашивал его не раз Герцен. Тургенев называл источник.

И вот, как по сценарию составленной заранее драмы, наступили трагические июньские дни. Учредительное собрание приняло закон о роспуске национальных мастерских в трёхдневный срок, объявило осадное положение и вручило диктаторскую власть военному министру, известному своей жестокостью в Алжире генералу Луи-Эжену Кавеньяку. Этот приказ о закрытии национальных мастерских переполнил чашу народного терпения.

– Началось! – воскликнула утром 23 июня прачка, принесшая Тургеневу белье. По ее словам, большая баррикада была воздвигнута поперек бульвара, недалеко от ворот Сен-Дени. Тургенев немедленно отправился туда. Сначала ничего особенного не было заметно. «Но вот впереди, криво пересекая бульвар во всю его ширину, вырезалась неровная линия баррикады». По самой ее середине небольшое красное знамя шевелило – направо, налево – свой острый, зловещий язычок. Один из блузников кричал: «Да здравствуют национальные мастерские! Да здравствует республика, демократическая и социальная!» Подле него стояла высокая черноволосая женщина в полосатом платье, подпоясанная портупеей с заткнутым пистолетом; она одна не смеялась и, как бы в раздумий, устремила прямо перед собою свои большие темные глаза».

Но уже слышалась дробь барабанов, и, волнуясь, вытягиваясь, как длинный червяк, шла навстречу инсургентам колонна гражданского войска. Грянул жесткий, короткий звук… Трагедия началась…

Тургенев видел улицы Парижа, залитые кровью рабочих. Тяжелое, однообразное буханье зависло над городом вместе с чадом и гарью зноя.

Однажды под вечер Тургенев услышал, как к этому буханью присоединились другие, резкие и как бы веерообразные звуки… Расстреливали инсургентов по мериям.

А затем задержали в Париже и самого Тургенева. Петр Алексеевич Васильчиков записал в своем дневнике со слов писателя:

«Тургенев сошел поутру вниз, чтобы посмотреть на улицу. К нему подошел вдруг офицер национальной гвардии и спросил его трагическим тоном, почему он не исполняет долг гражданина и не находится в рядах национальной гвардии. Тургенев ответил, что он русский. – «Ах, вы русский агент, приехавший сюда, чтобы возбудить раздор, гражданскую войну! Вы поддерживаете деньгами инсургентов!» Тургенев сказал ему, что у него не было ни копейки. – «Почему вы носите этот костюм? (Тургенев, зная, что ему нельзя будет никуда пройти, был в кургузой куртке) – «это для того, чтобы заключать сделки с инсургентами…»

По приказанию его Тургенева тотчас окружили четыре национальных гвардейца, и офицер сказал: «В мэрию». Mэрия находилась неподалеку от того дома, где жил Тургенев, и каждые 5 или 10 минут оттуда слышались небольшие залпы: расстреливали пленных инсургентов. Тургенев: «Но в мэрии расстреливают?» – «Да, инсургентов». Его повели: к счастью, на пороге соседнего дома Тургенев встретил одну M-me Grille, которая знала его и которая была известна всему околотку: она заступилась за него, и Тургенев был только приговорен к домашнему аресту.

Арест продолжался недолго, впрочем. На другой же день он мог по-прежнему свободно выходить. Четвертый день был еще ужаснее первых, пальба, особенно пушечная, была мучительна. Наконец, по улице проскакал усатый oрдинарец, крича направо и налево: «Предместья наши!». Что увеличивало ужас этого дня – это следующие друг после друга известия о смерти генерала Бреа, Negr; es архиепископа и, кроме этого, множество нелепых слухов, которые распространялись со всех сторон. Только на пятый или скорее на шестой день можно было снова ходить по улицам, и зрелище, особенно в faubourge St. Antoine было ужасное: улицы, разрытые и облитые кровью, дома разрушенные, некоторые… пробитые насквозь, как кружево. Повсюду трофеи из блуз, фуражек, киверов, облитых кровью. Часть пленных инсургентов были посажены в погреб под Тюильри, там от ран, духоты, тесноты, сырости, недостатка пищи открылась между ними зараза. В страшных страданиях они проклинали и ругали своих победителей: их расстреляли всех через soupiraux» (отдушины, франц., П. Р.).

* * *

Вот как описывал Герцен опустевший Париж после июньских дней: «Если б вы видели, какой он стал грустный, печальный после июньских дней. По улицам ходить страшно; там, где кипела жизнь, где громкая «Марсельеза» раздавалась середи других песен с утра до ночи, там теперь тишина – разносчик газет не смеет кричать, бледный блузник сидит перед дверью пригорюнившись, женщина в слезах возле него, они разговаривают вполслуха, осматриваясь. К ночи все исчезает, улица пуста, и мрачный патруль подозрительно обходит свой квартал с заряженными ружьями; блуза почти исчезла на бульварах, Национальная гвардия пыталась ее не пускать в тюльерийский сад, так, как это было при Людовике-Филиппе. Народ терпит – он побежден и знает своего победителя; он знает, что мещанин ни перед чем не остановится, что казаки и кроаты в сравнении с буржуазией – агнцы кротости, когда она победоносна, когда она защищает права капитала, неприкосновенность собственности. Народ терпит, но в душе его собирается мрачная злоба, тоска; невыносимость положения до того велика, что толпы работников просятся в Алжир; а вы знаете, что нет народа, который бы имел больше нелюбви к переселению, как французы».

И через 2 месяца, 1 сентября 1848 года Герцен посылает следующее письмо из Парижа: «Больше двух месяцев прошло после моего последнего письма. Трудно продолжать начатое, реки крови протекли между тем письмом и этим. Вещи, которые я никогда не считал возможными в Европе, даже в минуты ожесточенной досады и самого черного пессимизма, – сделались обыкновенны, ежедневны, неудивительны. Глубоко огорченный, я остался досматривать преступление осадного положения, ссылок без суда, тюремных заключений вне всяких прав, военносудных комиссий. Вероятно, чем-нибудь да кончится это тяжелое состояние, кто-нибудь явится воспользоваться учрежденным порядком – Генрих V, Людовик-Наполеон или этот несчастный солдат, который добродушно пошел из воинов в палачи и добросовестно казнит улицы, жителей, мысли, слова».

Тургенев не разделял социалистических идеалов Герцена и восставших рабочих, ему казалось, что революционеры дрались за исполнение несбыточной, донкихотской мечты, да и без надежды на успех, а с намерением только умереть, так как им нечем было жить. Но в то же время ему было очень жаль восставших: «Они не были достойны такой жестокости: их били и резали и ссылали как разбойников, без суда, а между тем они занимали половину города и не разбили ни одного дома, они занимали Латинский квартал, в их руках были все колледжи, дети тех аристократов, которые с ними обошлись так жестоко, и они не только не тронули их, но даже окружили их охранною стражей».

Тургенев был свидетелем и последнего акта революционной драмы: избрания Луи Наполеона. Теперь разыгрывался предсказанный мсье Франсуа пошлый и дешевый фарс. Какой-то шарлатан бесплатно раздавал на улицах Парижа брошюрки о Луи Наполеоне: так новоявленный душитель свободы и республики еще в начале июньских дней «приобретал народность». Подкупленные им люди собирались у Вандомской колонны и громко толковали о гениальности Наполеона. Потом нанятые политиканом толпы бродили по парижским улицам и кричали: «Да здравствует Наполеон! Да здравствует император!» Весь этот спектакль разыгрывался на средства известного банкира Ахилла Фульда, который после избрания Луи Наполеона занял место министра финансов.

В то время когда эти кровавые события сотрясали парижан, мадам Виардо не позволяла себе волноваться и сохраняла спокойствие. «Декабрьское превращение» Луи Наполеона в Наполеона III, например, несказанно взволновало всех, кто был небезразличен к политической свободе Франции. Однако Полина Виардо берегла свое здоровье и покой: она даже приказала не принимать в своем доме мужчин, потому что они надоедали ей своими вопросами. «Это меня только даром утомляет и волнует», – объясняла она. Удивительная это была женщина – целеустремленная, разумная, практичная, холодная, расчетливая.

События 1848 года привели Тургенева к грустному итогу. Он убедился, что революцией управляла злая сила в лице богатых буржуа и финансистов, несчастный же народ служил игрушкой в политической борьбе. Возникли серьезные сомнения в том, что народ вообще является творцом истории. Казались вполне справедливыми суждения «человека в серых очках»: «Народ, – говорил он, – то же, что земля. Хочу, пашу ее… и она меня кормит; хочу, оставляю ее под паром. Она меня носит – а я ее попираю. Правда, иногда она вдруг возьмет да встряхнется, как мокрый пудель, и повалит все, что мы на ней настроили, – все наши карточные домики. Да ведь это, в сущности, редко случается – эти землетрясения-то».

Трагический опыт революции 1848 года все более склонял Тургенева к мысли, что творческой силой истории является интеллигенция, тот верхний слой общества, который создает науку и культуру, который является проводником цивилизации в народную среду. И только тот может надеяться на успех, кто не спеша, упорно и последовательно занят этой культурнической работой. Пережитое во Франции уводило Тургенева в сторону от того писательского пути, который был намечен им в «Записках охотника». Внимание его все более и более привлекала не душа крестьянина, а русская интеллигенция.

Куртавнель. Рисунок Полины Виардо

12. Любимая, дорогая, единственная

Сообщение о приглашении Полины Виардо в труппу парижской Оперы появилось в «Illustration» в конце 1847 года. Певица обстоятельно обдумала и обсудила все условия контракта, ведь она поспешных шагов никогда не делала. Она долго не могла сойтись с дирекцией Оперы относительно размера оплаты ее певческих услуг. В Париже даже распространились слухи, что с Виардо невозможно заключить контракт из-за ее непомерной жадности. В конце концов певица подписала краткосрочный ангажемент, в котором она даже пошла на некоторые финансовые уступки, чтобы прекратить эти неприятные слухи. Таким образом молва о скупости, присущей певице ходила за ней по пятам, об этом шептались в Петербурге, о том же сплетничали во французской столице.

В марте и апреле 1848 года певица находилась в Париже, как и Тургенев. Чтобы отметить провозглашение республики она сочинила гимн «Молодая республика» на слова П. Дюпонаи. Этот гимн был исполнен в начале апреля на организованном Жорж Санд «национальном представлении». Кантату исполняли девушки в белых платьях, солировал известный тенор И. Роже, однако успех гимна оказался посредственным. На том же представлении был исполнен Рашелью гимн Франции «Марсельеза», который стал любимой песней революционеров всего мира.

Во взаимоотношениях Тургенева с Виардо произошел явный перелом. По мнению биографов, Полина Виардо поддалась обаянию высокообразованного обольстительного красавца, к тому же знаменитого писателя, и в полной мере ответила на его чувства. И с 1848 года расцветает между ними любовная связь. О том, что происходит между певицей и писателем, мы можем судить лишь по сохранившимся письмам Тургенева. Известно, что какое-то время они даже обменивались письмами через мать Полины Виардо, очевидно, чтобы сохранить свою переписку в тайне от мужа.

В апреле 1848 года от Тургенева к Полине Виардо летит необычное письмо полное трепетной любви и благодарности. Оно начинается страстными словами, написанными по-немецки: «Доброе утро и тысяча благодарностей, самая лучшая, дорогая, любимая женщина!.. Мое последнее… или, вернее, первое письмо было таким безумным, что надо постараться на этот раз быть особенно рассудительным и заполнить эти 4 страницы без полей. Последнюю часть моего «предложения», как сказал бы знаток риторики, исполнить очень легко, тем более, что мое письмо будет отправлено только послезавтра; что касается первой части, то, право, как получится, так получится».

Далее, еще взволнованнее: «Большое, большое спасибо за… Вы знаете за что, самая лучшая, дорогая из женщин. Каким счастьем это было для меня!.. Теперь же протяните мне ваши милые и дорогие руки, чтобы я мог сжимать их и долго-долго целовать. В особенности – правую, ведь ею вы пишете? Всё, что думают, говорят и ощущают хорошего, думаю, говорю и ощущаю ныне я. – Не так ли, вы убедились в этом? Будьте же счастливы, самое лучшее, любимое существо».

Затем официальная прощальная фраза, по-видимому, для посторонних: «А теперь, милостивая государыня, позвольте мне пожать вам руку. Тысяча приветов г-же Гарсиа, вашему мужу, м-ль Антонии и Луизе. Мой поклон м-ль Мине».

И опять горячие немецкие слова: «Еще раз будьте счастливы, очень счастливы и оставайтесь благосклонной к вашему старому, неизменно верному и преданному другу».

Это письмо, судя по всему, написано уже не близким другом, а счастливым возлюбленным. Не для того ли совершенствовала свой немецкий язык во время последних берлинских гастролей мадам Виардо, чтобы получить тайный шифр для любовных посланий?!

В конце апреля 1848 года Полина Виардо с дочерью, X. Гарсиа и А. Сичес отправилась в Лондон, куда она была приглашена на летний итальянский оперный сезон в театр Ковёнт-Гарден. 5 мая она выступила в своей любимой роли Валентина в «Гугенотах» Мейербера. Певица начинает постепенно переходить от колоратурных партий к драматическим – к Мейерберу, Гуно, а позднее – к Верди.

* * *

Кровавые июньские события 1848 года в Париже так сильно потрясли Тургенева, что в октябре он решил предпринять поездку на юг Франции. Кроме того поразил его некий «мучительный» недуг, и он уезжает из Парижа, полагая, что столичный климат для него вреден. Он едет без какой-либо определенной цели, по-видимому, просто, чтобы успокоиться и выздороветь. Выехав из Парижа утром 12 октября дилижансом, он посетил Лион, Баланс, Авиньон, Ним, Арль, Марсель, Тулон и Иер, куда прибыл 19 октября и где провел около десяти дней. Из Иера Тургенев вернулся в Париж 6 ноября 1848 года.

С юга Франции одно за другим летят взволнованные нежные письма к Виардо в Куртавнель:

«Лион, 1 октября 1848 года. Добрый день, самая любимая, лучшая, дорогая женщина, добрый день – единственное существо! (нем.).} Вот я и в Лионе после 36-часового сидения на скамейке дилижанса… Я ехал в обществе… капитана китоловного судна, довольно забавного чудака… В конце концов он опротивел мне своим рассказом о том, что видел, как на улице Кюльтюр Сент-Катрин после сражения хладнокровно расстреливали семнадцать повстанцев. «О! представьте себе, – говорил он, – это длилось недолго! Им кричали: «На колени, негодяи!», они вырывались, но – бац! – удар прикладом но затылку, бац – пуля в упор между бровей и – дрыг, дрыг, дрыг – они уже корчились на мостовой». В остальном путешествие мое не сопровождалось сколько-нибудь примечательными событиями… Я пробовал также сочинять для вас стихи – но всё понемногу рассыпалось. Я мог только смотреть, мечтать, вспоминать… Покойной ночи. Да благословит вас бог, liebster Engel {милый ангел (нем.)}».

2 октября 1848 года: «Опять здравствуйте, Любимая, Дорогая, Единственная (нем.). Я прекрасно провел ночь и чувствую себя совсем бодрым. Вы посмеетесь про себя или не поверите мне, если я скажу вам, что во мне почти не осталось и следа болезни, так меня мучившей; а между тем это правда – и ваше предсказание сбылось… Вы увидите, что я вернусь сильный и здоровый, как бык! Через час я отправляюсь отсюда (вниз по Роне) до Баланс. Из Баланс – на лошадях до Авиньона, куда приеду завтра, в 4 ч. утра; отдохну, схожу посмотреть папский дворец. Потом поеду по железной дороге в Ним, оттуда (послезавтра) – в Арль и Марсель; во вторник еду дальше, в Иер… А вы что поделываете? Сочиняете? Читаете? Когда вы уезжаете из Куртавнеля? Напишите мне до востребования в Марсель; я не уеду дальше его окрестностей, и в случае необходимости на почте будут знать, куда пересылать письма, пришедшие на мое имя, – а ведь они придут, не так ли?..

Итак, до свидания, будьте здоровы, счастливы и веселы; жму ваши ручки крепко, крепко. Тысячу дружеских приветов всем. Настоящая моя переписка начнется завтра в Ниже. Завтра я напишу вам в Париж на улицу Дуэ. Сегодня же пишу еще в Куртавнель. Милый Куртавнель! До свиданья, единственная, любимая! Бог да благословит вас тысячу раз! Самые горячие приветы всему вашему милому существу. До свидания. Лишь завтра – настоящее письмо. Ваш старый любящий, верный друг. И. Т.» (нем.).

К сожалению, это «настоящее письмо» не сохранилось, мадам Виардо уничтожила его, как и многие другие письма Тургенева, которые могли бросить тень на ее беспорочное имя. Болезнь, о которой пишет Тургенев, по-видимому, была та самая мистическая невралгия пузыря, которая периодами нестерпимо мучила писателя после близкого общения с певицей. А по ее мнению была эта болезнь результатом гнилого парижского климата!

Из Йера, 8 октября 1848 года: «Доброе утро самая любимая, дорогая, Единственная! (нем). Ну, что же вам еще сказать? Потому что нельзя же посылать вам чистый лист – нельзя, да я и не хочу этого…. У меня в работе – еще одна комедия, которую я хочу окончить до отъезда из Иера. Придется одну из них перевести для вас в течение зимы. Дело в том, что я вас немножко побаиваюсь, знаете ли вы это? Все равно, это надо будет сделать…

А теперь дайте мне вашу руку, чтобы я пожал ее крепко, очень крепко; да благословит вас бог миллион раз. Тысячу дружеских приветствий всем вашим. Что делает Виардо? Здоров ли он? Итак, до свидания – за столом – 5-го. Golt Eegno Sie. Ihr troue Freund {Да благословит вас бог. Ваш верный друг (нем.). И. T.

Я напишу вам послезавтра – а также через два дня еще, до моего отъезда из Иера».

* * *

Тургенев вернулся в Париж 25 октября 1848 года. Он, против всех надежд, вернулся не «сильным и здоровым, как бык», а совсем больным. «В парижском воздухе, должно быть, заключается что-то неприятное для моих нервов. Этот коварный Париж!» – пишет он. Доктор Рейе, домашний доктор четы Гервегов, посетил его несколько раз, назначил лечение, и вскоре он почувствовал себя много лучше.

Тургенев послал актеру Щепкину и издателю «Отечественных записок» Краевскому свою новую пьесу «Нахлебник». А. И. Герцен в письме к московским друзьям просил сообщить М. С. Щепкину, что «драма, которую пишет Тургенев, – просто объеденье». В декабре В. Станкевич также с восхищением писала своим родным о пьесе: «Михайло Семенович <Щепкин> с детьми приехал прочесть нам комедию Тургенева «Нахлебник», которая будет дана в его бенефис… «Нахлебник» – чудная пьеса. Михайло Семенович расплакался, читая ее и воображая, как хороша она будет на сцене…» Бенефис М. С. Щепкина предполагался 31 января 1849 года, однако «Нахлебник» был запрещен цензурой к постановке. Но то, что Тургенев считает необычайно важным – это во время посылать восторженные рецензии на европейские гастроли Полины Виардо в московские и петербургские журналы. Краевскому он пишет: «Завтра дают «Пророка» Мейербера. Я Вам пошлю отчет для «Отеч<ественных> зап<исок>».

В ноябре и декабре 1848 года он часто посещает дома Герценов и Тучковых. Наталья Тучкова оставила воспоминания об этом времени: «…мы всем семейством,… приехали в 1848 году из Рима в Париж,…Через несколько дней Анненков привел к нам Ивана Сергеевича Тургенева. Высокий рост Ивана Сергеевича, прекрасные его глаза, иногда упорная молчаливость, иногда, наоборот, горячий разговор, бесконечные споры с Анненковым на всевозможные темы – все это не могло не поразить нас. Капризность его характера не замедлила выказаться в каждодневных посещениях им нашего семейства: иной раз он приходил очень веселый, другой раз очень угрюмый, с иными вовсе не хотел говорить и т. д.

У Виардо, говорят, он не позволял себе капризов, с русскими он чувствовал себя свободнее. Многие за глаза смеялись над продолжительностью его привязанности к Виардо, а я думаю, напротив, что это было его самое лучшее чувство. Какова же была бы его жизнь без него? Мне только грустно то, что Виардо была иностранка, понемногу она отняла его у России. Женщина без выдающегося таланта, без обстановки искусства, неартистическая натура не могла бы ему нравиться надолго. В его произведениях, особенно в «Записках охотника», так виден поэт, что он не мог бы ужиться в другом мире».

По возвращении в Париж в конце 1848 года Полина и Луи Виардо приобрели дом у подножия Монмартсткого холма на улице Дуэ. Небольшой каменный особняк стоял на окраине старого города. В период с 1847 по 1850 годы Тургенев провел три зимы в Париже, три лета в Куртавнеле… После очередного пребывания в Куртавнеле он шлет письмо благодарности за оказанное гостеприимство (госпожа Виардо, после смерти писателя, исключила из публикации и эти несколько строк по-немецки): «Сегодня я был весь день словно в каком-то волшебном сне… Все прошлое, все, все, что случилось, представляется моей душе так неодолимо, так непосредственно. Я принадлежу телом и душой моей дорогой повелительнице».

Через несколько дней он продолжал, опять по-немецки: «Дайте мне Ваши добрые руки, чтобы я мог их крепко сжать и долго целовать… Все, что только можно говорить и чувствовать, думаю, говорю и чувствую я теперь… Оставайтесь благосклонной к Вашему старому другу, неизменно верному и преданному». Этот восторженный период, судя по письмам, длился до середины лета 1849 года. Тургенев певицу обожал, но ее чувства не были столь же избирательны. А осенью 1849 года появился на горизонте удачливый соперник, одаренный композитор Шарль Гуно.

Композитор Шарль Гуно. Портрет Ари Шеффера

13. Жестокий роман

Зиму 1848–1849 года Тургенев провел в Париже, где он жил на rue Tronchet, № 1. Семья Виардо проживала в столице в своем новом особняке, где Тургенев их постоянно посещал. Видался часто и с Герценом, у Герцена же, весною 1849-го с ним случилось то, чего более всего боялся, он заболел холерой. А произошло это так: в Париже началась эпидемия холеры. У Тургенева в мае кончался срок аренды квартиры, и он должен был ее освободить. В один из последних дней решил переночевать у Герцена, а ночью у него сделались спазмы, тошнота, он разбудил Герцена, сказав: «Я пропащий человек, у меня холера!».

Тургенев, как и его мать, всегда панически боялся холеры. Много позднее уже в старости он так рассказывал о навязчивом страхе перед болезнью: «Запала в меня эта мысль, попало это слово на язык, и – кончено! Первое, что я начинаю чувствовать, это судороги в икрах, точно там кто-нибудь на клавишах играет. Как я могу это остановить – не могу, а это разливает по всему телу тоску и томление невыразимое. Начинает сосать под ложечкой, я ночи не сплю, со мной делаются обмирания… и затем расстраивается желудок. Мысль, что меня вот-вот захватит холера, ни на минуту не перестает меня сверлить, и что бы я ни думал, о чем бы ни говорил, как бы ни казался спокоен, в мозгу постоянно вертится: холера, холера, холера… Я, как сумасшедший, даже олицетворяю ее; она мне представляется в виде какой-то гнилой, желто-зеленой, вонючей старухи. Когда в Париже была холера, я чувствовал ее запах: она пахнет какою-то сыростью, грибами и старым, давно покинутым дурным местом. И я боюсь, боюсь, боюсь… И не странное ли дело, я боюсь не смерти, а именно холеры… Я не боюсь никакой другой болезни, никакой другой эпидемии: ни оспы, ни тифа, ни даже чумы… Одолеть же этот холерный страх – вне моей воли. Тут я бессилен. Это так же странно, как странно то, что известный герой кавказский Слепцов боялся паука; если в комнате его появлялся паук, с ним делалось дурно. Другие боятся мышей, иные – лягушек. Белинский не мог видеть не только змеи, но ничего извивающегося».

Тургенев чуть не умер, но спас его Герцен. Он десять дней, рискуя собственной жизнью, самоотверженно выхаживал друга, отправив жену с детьми в деревеньку под Парижем, чтобы они не заразились. А когда Тургенев оправился, то Герцен перебрался к семье. В Париже в это время было очень тяжко. Город покрылся трупами умерших от холеры парижан, к тому же началась июньская жара. Политический эмигрант и яростный критик царского режима Александр Герцен вынужден был вспомнить в Париже 1849 года холеру в Москве 1831–1832 годов с чувством уважения к России, к деятельности ее правительства, деятельности, отзывчивости общества. В Париже не предпринимали никаких мер – не оказалось ни мест в больницах, ни перевязочных средств. Трупы лежали в домах непогребенными по два-три дня…

Что друг Герцен остался с больным Тургеневым и выхаживал его, несомненно свидетельствует о его отзывчивости и мужестве. Но где была горячо любимая женщина Полина Виардо? Совсем недалеко – может быть в Париже, или может уже в Куртавнеле… В любом случае, в это чрезвычайно трудное для больного Тургенева время, ее рядом с ним не было. Ведь Виардо была женщина разумная и расчетливая, которая ложных шагов не делала, берегла себя, и излишнему риску подвергать свою жизнь не собиралась. Она была согласна делить со своим другом радости, но не беды и горести. В трудную минуту на нее надеяться не приходилось.

* * *

Оправившись от болезни, Тургенев поехал в загородный дом Виардо Куртавнель – он не был злопамятен, да и на то, чтобы снять квартиру в Париже, денег у него не было. Мать Тургенева после 1848 года присылать деньги перестала, считая, что в эти тревожные революционные времена наступила пора ее блудному сыну вернуться домой. Деньги же за издание произведений поступали нерегулярно, российская цензура после революционных событий в Европе свои требования ужесточила, и пьесам Тургенева было отказано в публикации.

Это было их третье, и последнее лето в Куртавнеле. В это время происходило многое, важнейшее в любви Тургенева и Виардо. «Помните ли вы тот день, когда мы смотрели на небо, спокойное, сквозь золотистую листву осин?» Вспоминает о дороге, обсаженной тополями и ведущей вдоль парка в Жарриэль. «Я опять вижу золотистые листвы на светло-голубом небе, красные ягоды шиповника в изгородях, стадо овец, пастуха с собаками и… еще много другого». Неизвестно ничего об этом «другом», но можно догадываться, что здесь сближение произошло полное, о чем говорят строки от 26 июня 1849 года в тургеневском «Мемориале»: «Первый раз с П(олиной)». Постепенно он становится практически членом семьи Виардо, он всегда был рядом, словно верный пес на коротком поводке властной Виардо. Это свое нелегкое положение он описал позднее в повести «Переписка»: «…Я принадлежал ей весь, вот как собака принадлежит своему хозяину…»

В июле Виардо, как обычно, уезжает на гастроли в Англию, а Тургенев остается в Куртавнеле один и ежедневно пишет любимой женщине письма. Чтобы отработать свое скудное пропитание писатель буквально батрачил в Куртавнеле – чистил куртавнельские канавы от густых зарослей («мы работали как негры в продолжение двух дней»), поливал цветы, пропалывал сорную траву в оранжерее. Тетка Полины как-то сжалилась над полуголодным бедным поэтом и дала ему 30 франков. Тургенев тут же на эти деньги купил билет и уехал в Париж, чтобы купить газеты, и прочесть последние новости о выступлениях Виардо.

Много передумал Тургенев в куртавнельском одиночестве, подводя итоги пережитых дней. Вызывало грусть его шаткое положение; в регулярной помощи матери ему теперь было отказано, жить литературой невозможно: шли более или менее свободно только «Записки охотника», драмы натыкались одна за другой на цензурный запрет. Двусмысленным было существование Тургенева в чужом семействе. В письмах к Полине кроме обычных восхищений «любимейшим и благороднейшим существом во всем мире», попадались и тревожные вопросы по-немецки: «Что случилось с Виардо? Может быть, ему неприятно, что я здесь живу?»

А между тем Варвара Петровна летом 1849 года все-таки прислала блудному сыну 600 рублей на дорогу, но этих денег Ивану едва хватило на оплату долгов. Не зная об этих долгах Ивана, Варвара Петровна его ждала, делала в Спасском все необходимые приготовления к приезду сына, и даже пыталась обласкать тех дворовых, к кому он благоволил.

Осенью 1849 года Тургенев вернулся в Париж. Здесь у него установились добрые отношения с французскими литераторами, он подружился с Жорж Санд, познакомился с Мериме, начал выступать в качестве посредника-миссионера, пропагандиста русской литературы в Западной Европе. Благодаря Тургеневу, Мериме прочел Пушкина и Гоголя, с помощью Тургенева переводы русских классиков вышли в Париже на французском языке. 5 октября 1849 года умер Шопен. Отпевание и похороны великого польского композитора состоялись 18 октября. Согласно завещанию, на его заупокойной мессе был исполнен реквием Моцарта в инструментовке Ребера. Сольные партии в парижской церкви святой Мадлены исполняли Виардо, Кастеллан и Лаблаш. В короткой записочке Эмме Гервег Тургенев написал: «Вот Вам билет на отпевание Шопена. Как Вы поживаете? Я по-прежнему очень плохо».

Материальное положение Тургенева было тяжелым. В это время он существовал на литературные заработки в «Современнике», да на редкие авансы у Краевского («Отечественные записки»). Денег заработанных литературным трудом катастрофически не хватало. В ноябре 1849 года он посылает отчаянное письмо Краевскому: «Темные слухи дошли до меня, любезнейший Краевский, что Вы напечатали в «О<течественных> з<аписках>» моего «Холостяка». – Желаю, чтобы он понравился русской публике. Но дело не в том – а вот в чем: я получил от моего брата письмо, в котором, после красноречивого описания расстройства наших дел, благодаря болезни моей маменьки и прочим обстоятельствам – он сообщает мне печальное известие, а именно: я не только не получу от нее должные мне за нынешний год 6000 р., но и вообще не должен надеяться на подмогу из родительского дома. Это известие меня крайне сконфузило – и потому прибегаю к Вам с следующей убедительной просьбой: сколько я Вам должен за вычетом «Холостяка»? Положим: х; прибавьте к этому 300 р. сер., и я Вам буду должен 300 р. сер. + х. Я Вас могу уверить, что я всё это в скорости заработаю (не я же виноват в том, что «Нахлебнику» отсекли голову)».

Вскоре летит его следующее письмо и опять с мольбой о деньгах: «Шесть недель тому назад, любезный Краевский, послал я к Вам письмо, в котором излагал мое печальное положение и просил выслать мне 1000 руб. Ответа я от Вас до сих пор не получил никакого: вероятно, Вы сперва хотели обождать мою присылку. К сожаленью, я до сих пор еще ничего не успел кончить; но вот что я могу Вам предложить. На днях я прочел в одном письме гр<афа> Виельгорского (Матвея) весьма большие похвалы моему «Нахлебнику», которого в одном обществе прочел Щепкин. Граф прибавляет: «Cette piece n›a pas encore ete jouee» (Эта пьеса еще не была сыграна, франц. – П. Р.). Стало быть, есть надежда, что ее дадут – и в таком случае позволят печатать. – Вот Вам и пожива… Если Вы в надежде на эту возможность, а также вообще на мою литературную деятельность, решитесь мне выслать 1000 руб., я очень буду доволен, особенно если Вы не замешкаетесь. Я нахожусь в совершенной крайности. Вместе с высылкою (если Вы решитесь мне выслать деньги) напишите мне аккуратно – сколько я Вам остаюсь должен. Только повторяю – не мешкайте и решитесь тотчас: да или нет».

В декабре 1849 года благодарственное письмо в связи с полученными деньгами:

«Сию минуту получил я Ваше письмо, любезный Краевский, с приложенными 300 р. сер. – и немедленно отвечаю. Эти деньги решительно спасли меня от голодной смерти – и я намерен доказать Вам мою благодарность. – Во-первых, посылаю Вам переписанную треть «Дневника», вещи давно оконченной, но по непростительной моей лени и неряшеству до сих пор не переписанной вполне; я Вам посылаю это для того, чтобы доказать Вам, что этот «Дневник» – не миф; над остальным я буду трудиться денно и нощно…»

Весной 1850 года Варвара Петровна снова выслала сыну деньги на дорогу в Россию при условии безотлагательного возвращения: она чувствовала себя нездоровой. Но и этих денег Тургеневу не хватает и летит новое письмо Краевскому: «Вы, может быть, не забыли, любезный Краевский, что я имел намерение вернуться в Россию в мае месяце; я более, чем когда-нибудь, желаю теперь вернуться; для этого мне недостает одного: денег. Мне совестно говорить об этом Вам, которому я уже без того много должен; но я прошу немного: 200 р. сер.»

Он был вне себя оттого, что просил издателей, чтобы как-то прожить, в то время как мать в России владела тысячами крепостных. Но может быть, и в самом деле не было другого выхода, кроме возвращения на родину? Но он тянет до последнего, ведь оторваться от умной и властной Виардо трудно, почти невозможно. «Россия, – писал он ей, – эта мрачная громада, неподвижная и окутанная облаками, словно Эдипов Сфинкс, – подождет. Она меня проглотит позднее. Мне кажется, что я вижу ее неподвижный взгляд, остановившийся на мне с угрюмой пристальностью, подобающей каменным очам. Будь спокоен, сфинкс, я к тебе еще вернусь, и ты сможешь пожрать меня в свое удовольствие, если я не разгадаю твоей загадки. Оставь меня еще ненадолго в покое! Я возвращусь в твои степи». (4 мая 1850 года.)

* * *

Весной 1850 года Тургенев снова отправляется в Куртавнель, но теперь уже не один, а вместе с композитором Шарлем Гуно и его матерью. На душе у Тургенева неспокойно, он страдает, подозревая, что он теперь, возможно, не единственный предмет обожания мадам Виардо, по-видимому, у нее появился новый возлюбленный.

Шарль Гуно был тогда никому не известным начинающим композитором, выбирающим между карьерой священника и музыканта. Когда Полина, тогда уже известная певица, услышала его первые сочинения, то сразу поняла, что перед ней был гений. Она написала с восторгом о Гуно подруге Жорж Санд (10 февраля 1850 г.): «С некоторого времени я очень счастлива. Мы познакомились с одним молодым композитором, который будет великим человеком, как только музыка его станет известна. Он получил римскую премию лет десять тому назад и с того времени уединенно работал в своем кабинете, по-видимому не догадываясь о том, что каждая фраза, выходящая из-под его пера, несет печать гениальности… Помимо гениальности, это человек очень приятный, благородный по природе, воспитанный и простой. Я уверена в том, что он очень вам понравился бы».

Полина Виардо рассчитывала спеть главную партию в его опере «Сафо», над которой в то время упорно трудился Гуно, и тем самым еще выше прославить свое певческое искусство. В свою очередь Жорж Санд пишет с огромным восхищением о Гуно и его опере «Сафо» к П. Бокажу 16 марта 1851 г.: «Гуно, новый Моцарт, первый композитор века, музыкальный гений, который откроет новую эру: я не шучу. Он еще малоизвестен… При первой репетиции певцы, трубачи, суфлеры, распорядители, слуги, стар и млад, все заливались слезами. Я жду эту оперу; он мне пропел ее всю целиком под фортепьяно у Полины. Это шедевр. Это великое, это единственное, самое прекрасное из того, что только может быть. Более того, это очаровательный молодой человек – сердцем, и характером, и взглядами».

Виардо приглашала Гуно и его мать поселиться в доме на улице Дуэ еще зимой 1849 года во время ее гастролей, но они не приняли этого приглашения. Однако согласились провести лето в Куртавнеле. Эта новая любовь певицы разгоралась на глазах у Тургенева, а он тяжко ревновал и страдал. Полина, которая в это время пела в Берлине, писала Гуно, а не Тургеневу, и он мучился и молчал, но иногда все-таки горечь прорывалась в письмах: «…Вы не слишком-то баловали меня письмами этим летом – я знаю кое-кого, кому не раз уже завидовал – он-то их получал! и какие мясистые, плотные, написанные мелким почерком, который к концу становился еще более мелким». Или: «Это чудовище Гуно получает письма на 8 страницах! Ну что же! я не стану завидовать его счастью». Позднее в повести «Вешние воды» Тургенев не удержался и описал пережитое в эти месяцы: душевные терзания Санина, который обнаружил железное кольцо на пальце своего соперника барона Донгофа, а ведь это был знак любви, полученный им самим от мадам Полозовой.

В душе певицы не раз кипели бурные страсти. Она вспоминала в письме: «Я бы совершила великий грех, так как лишилась воли. Я вовремя опомнилась, чтобы с разбитым сердцем, выполнить свой долг. И была вознаграждена позже – о! Мне надо было победить свои цыганские инстинкты – убить страсть – я чуть не умерла от этого. Я хотела убить себя, что было малодушием. Шеффер, который наблюдал за мной как отец, остановил меня. Он привел меня домой – в полусознательном состоянии».

Тургенев чувствовал себя несчастным, лишним и решил вернуться в Россию. Мадам Виардо его отговаривала, но он был непоколебим: «Я в отчаянии – без преувеличения – оттого, что вас огорчаю… вы легко можете представить себе, что во мне происходит: пощадите меня, прошу вас, мои добрые друзья, не делайте моей участи тяжелее; она, поверьте мне, и так уже достаточно тяжела. В будущий понедельник я покину Куртавнель: три дня я проведу в Париже. Из Парижа я уеду 10-го, 20-го буду в Берлине». Он живет под одной крышей со своим счастливым соперником, и это становится невыносимым.

В последнем письме перед отъездом он пишет Виардо: «У нас с Гуно теперь по два ваших дагерротипа. На моем глаза смотрят, как живые. Я очень доволен, что oн y меня есть». В последних письмах перед отъездом в Россию пронзительные слова: «Знаете ли вы, чем я занимаюсь, когда мне очень грустно? Я собираю все свои душевные силы, стараюсь сделаться как можно добрее и чище, благоговейно сосредоточиваюсь, дабы благословить вас, дабы произнести самые нежные вам пожелания… Да будет ваша жизнь счастливой и прекрасной – и я обещаю небу никогда ничего но просить у него для себя… Что до меня, то мне нечего давать вам обещание часто вспоминать о вас; я и не буду заниматься ничем иным; уже отсюда я вижу себя сидящим в одиночестве под старыми липами в моем саду, обратившись лицом к Франции, и тихо шепчущим: где они, что они сейчас делают? Ах! я так чувствую, что оставляю здесь мое сердце. Прощайте; до завтра».

Он понимает, что начинает совсем новую жизнь после трех лет во Франции у ног мадам Виардо, и в глубине души надеется, что сможет освободиться от колдовских чар и уезжает на Родину навсегда. Верил, что наконец-то подошел к концу этот долгий и мучительный роман. Он пишет на прощание теплые письма Полине и ее мужу и уезжает в Россию. Возвращением Тургенева на Родину в июне 1850 года ознаменовался конец первого периода любви к Виардо. Впереди шесть лет жизни в России, вдали от Виардо, которые оказались исключительно плодотворными для его творчества.

Дом В. П. Тургеневой на Остоженке. Известен, как «дом Муму»

14. Возвращение в Россию

Итак, 17 июня 1850 года Тургенев выезжает из Парижа в Штеттин, и дальше на пароходе в С-Петербург. Здесь он останавливается ненадолго и сразу оказывается в потоке бурлящей писательской жизни, которая царит в редакции журнала «Современник». Он отдает в печать новые очерки к «Запискам охотника» и спешит дальше в Москву.

Здесь в большом доме на Остоженке его с нетерпением ожидают мать и брат с женой. Варвара Петровна бесконечно рада возвращению Ивана, однако поведение обоих сыновей ее глубоко огорчало. Старший сын Николай ушел в отставку, увлекся служанкой, жил как попало, младший Иван бросил службу, проводил время за сочинением, ездил по заграницам, волочился за певичкой. Оба ускользнули от ее власти, шли своим путем, в то время как она хотела бы держать в своих руках не только их самих, но и их жен, их детей. Обуреваемая тоской по детям, она еще задолго до приезда Ивана приказала повесить у входа в усадьбу в Спасском табличку с надписью «Они вернутся».

Варвара Петровна, здоровье которой к тому времени улучшилось, была счастлива видеть сыновей в своем доме. Разговоры с матерью, с братом и его женой, с воспитанницей Варенькой отнимали у Ивана все первое время. Хотелось ему встретиться со своими московскими друзьями, но денег не было, мать, хоть и рада приезду сыновей, но щедрее от того не стала. Не было денег даже на извозчика и, чтобы куда-то выехать, вынужден Иван занимать деньги у крепостного слуги Порфирия.

Еще хуже было положение его брата Николая, который женился тайком, против воли матери, и та долгое время не могла этого простить. В конце концов сделала шаг навстречу – предложила Николаю, в семье которого уже появилось на свет двое детей, оставить службу в Петербурге и переехать поближе к ней, в Москву. Дом для сына она присмотрела уже давно, но долгое время тянула с его покупкой, все не желая расставаться с деньгами. Переехать-то семья брата, все-таки, переехала, а вот денег на жизнь мать им не давала. Свой заработок, который Николай имел в Петербурге, он потерял, а нового в Москве пока не подыскал, и нужду они терпели страшную. Когда приехал брат Иван, то Николай сразу поделился с ним своей бедой.

Варвара Петровна была барыней-крепостницей, она привыкла казнить и миловать, в полной мере распоряжаться жизнями окружающих людей. Ощущение власти над другими она ценила высоко. Такой же была она и по отношению к своим сыновьям, их материальная зависимость давала ей возможность удерживать их в своих руках. Обдумав и обсудив сложившуюся ситуацию, решили братья сообща упросить мать назначить им хоть бы небольшое, но постоянное содержание.

Варвара Петровна выслушала их просьбу спокойно и заявила, что подумает. Прошло несколько дней, и она пригласила сыновей подняться в большой зал, где торжественно вручила им два запечатанных конверта. Братья взяли конверты, открыли их и увидели, что в одном из них была дарственная на имение Кадное – для Ивана, в другом на имение Сычево – для Николая. В первый момент они обрадовались, но, рассмотрев повнимательнее содержимое конвертов, опешили – это были две простые записки без всех необходимых печатей и подписей, то есть две ничего незначащие бумажки. Все было ясно – мать в очередной раз обвела их вокруг пальца, уж очень не хотелось ей расставаться со своим имуществом. Позднее управляющий по секрету шепнул Ивану о том, что маменька распорядилась в пожалованных имениях срочно продать весь хлеб на корню и в амбарах, а вырученные деньги положить на ее имя.

Братья ушли страшно обиженные, посовещались, и решили записки эти вернуть матери, а сами отправиться жить в Тургенево, в маленькое имение, которое им по праву принадлежало после смерти отца. Однако уже на следующий день мать подступила к Ивану с возмущенным допросом: «Вы что же недовольны тем подарком, который я вам сделала?» Иван начал объясняться дрожащим голосом: «Но ведь мы ничего от тебя не получили, ты дала нам бумажки не подписанные и не заверенные, и значит, что ничего у нас как не было, так и нет». Но закончил уже смелее, захлестнутый отчаянием от того бедственного положения, в котором они с братом оказались: «Кого ты не мучаешь? Всех! Кто возле тебя свободно дышит? Ты боишься нам дать что-нибудь! Ты боишься утратить свою власть над нами! Мы были тебе всегда почтительными сыновьями, а у тебя в нас веры нет, да и ни в кого и ни во что у тебя веры нет. Ты только веришь в свою власть! А что она тебе дает? Право мучать всех. Вспомни только Полякова, Агафью… (дворовых – П. Р.), всех кого ты преследовала, ссылала, все они могли бы любить тебя, все были готовы жизнь за тебя отдать, если бы… а ты всех делаешь несчастными; – да я сам полжизни бы отдал, чтобы всего этого не знать и всего этого тебе не говорить… Тебя все страшатся, а между тем тебя могли бы любить!»

Услышав эту непочтительную речь, Варвара Петровна впала в безумную ярость, прогнала сына, а затем, в исступлении, схватила его портрет, с силой бросила об пол и разбила. Она до последнего не могла поверить, что ее сыновья посмеют ослушаться, и сделать по-своему – оставить ее и самовольно переселиться в имение Тургенево. Убедившись в этом, она порвала с сыновьями всякую связь, хотя они пытались добиться прощения. Через несколько дней она переехала в Спасское, которое находилось всего в 18 верстах от Тургенева, но встречаться с сыновьями не желала. А между тем здоровье ее становилось все хуже.

* * *

Из села Тургенево Иван пишет Полине Виардо: «Боже мой! что за прекрасное солнце – что за сияющее небо! И такое тоже бывает в России – неправдоподобно – но это так. Только подумать, что свету нужна какая-то неуловимая доля секунды, чтобы попасть отсюда в Лондон… с одним из этих великолепных лучей я шлю вам наполняющую мое сердце любовь. Я уже принялся за работу; так надо – теперь, когда мне осталось жить только этим – и потом, я чувствовал в этом потребность».

Наконец-то Иван начинает замечать, что жизнь в России имеет свои преимущества. С каждым прожитым в родных местах днем это чувство становится все сильнее: «Я должен всё же сказать, что в родном воздухе есть почто неуловимое, трогающее нас и хватающее за сердце. Это невольное, скрытое тяготение тела к той земле, на которой оно родилось. И потом, детские воспоминания, эти люди, говорящие на вашем языке и сделанные из одного теста с вами, всё, вплоть до несовершенств окружающей вас природы, несовершенств, которые делаются вам дорогими, как недостатки любимого существа – всё вас волнует и захватывает. Хоть иной раз бывает и очень плохо – зато находишься в родной стихии».

Иван переписал свою долю имения Тургенево брату, а сам стал планировать свой переезд в Любовшу. Это было малодоходное лутовиновское имение в Новосильском уезде, которое мать все-таки подарила Ивану в августе 1850 года. Время от времени Иван Сергеевич тайком приезжал в Спасское и расспрашивал слуг о здоровье матери.

Еще в Москве в материнском доме Иван, к своему великому удивлению, увидел восьмилетнюю девочку, которую все дворовые называли его дочерью. Тут он вспомнил о своей любовной связи со швеей Авдотьей, и о девочке Пелагее, которую та родила в Москве. Оказалось, что Варвара Петровна девочку у Авдотьи забрала, и она жила среди дворовых. Об истории появления девочки на свет Тургенев рассказал в письме к Виардо от 18 сентября 1850 г.: «И раз мы коснулись такой темы, я расскажу вам в двух словах о моем деле с матерью девочки. Я был молод… это было девять лет назад – я скучал в деревне и обратил внимание на довольно хорошенькую швею, нанятую моей матерью, – я ей шепнул два слова – она пришла ко мне – я дал ей денег – а затем уехал – вот и все – как в сказке о волке. Впоследствии эта женщина жила как могла – остальное вы знаете. Все, что я могу делать для нее – это улучшать ее материальное положение – это мой долг и я буду исполнять его – но даже увидеться с ней для меня было бы невозможно».

Однако не все было правдой в этом кратком рассказе. О беременности от него швеи Авдотьи и о предстоящих родах Тургенев узнал еще в 1842 году, о чем сохранилась его запись в Мемориале: «В мае родится Полинька». Теперь Тургенев увидел восьмилетнюю девочку, которая тащила тяжелое ведро с водой, набранной в колодце. Девочка была настолько сильно на него похожа, что не оставалось никакого сомнения в его отцовстве. Маленькая Пелагея сильно тяготилась своей жизнью и жаловалась на то, что никто ее не любит. Ивану Сергеевичу стало стыдно и жалко ребенка, и он поклялся себе, что позаботится о ней, и его дочь никогда не будет знать нужды. Он написал Виардо: «Я почувствовал свои обязанности по отношению к ней, и я их выполню – она никогда не узнает нищеты, я устрою ее жизнь, как можно лучше… Скажите, что вы обо всем этом думаете и что я должен сделать – я собираюсь отдать ее в монастырь, где она останется до 12 лет – там и начну ее воспитание».

Певица быстро отозвалась и распорядилась, чтобы Тургенев отправил девочку к ней, при этом она выговорила очень высокую плату за ее проживание в своем доме. Тургенев ответил без промедления: «Относительно маленькой Полины, вы уже знаете, что я решил следовать вашим приказаниям и думаю лишь о средствах исполнить это быстро и хорошо».

* * *

«Удочерение» маленькой Полины в 1850 году – это несомненно был хорошо продуманный и рассчитанный жест со стороны Полины Виардо. Это были не только большие деньги, но и верный способ накрепко привязать к себе ускользнувшего поклонника. Ведь Тургенев уехал в Россию, и неизвестно было вернется ли он обратно. Иван Сергеевич сам признавался в этом: «Покидая вас, я хорошо знал, что расстаюсь надолго, если не навсегда». Однако мадам Виардо из своего «стада» никого просто так не отпускала, это было не в ее правилах. Ведь Тургенев был не только знаменитым писателем, аристократом и красавцем, но в обозримом будущем богатейшим наследником.

Мадам Виардо все рассчитала, она от этого «удочерения» ничего не теряла, лишь выигрывала, ведь Иван Сергеевич готов был выплачивать за дочку крупное содержание. И самое главное, что она становилась приемной матерью его дочери, то есть невенчанной женой Тургенева. Писателя этот поступок певицы несказанно восхитил, с этих пор Полина Виардо стала для него «ангелом» и «святой». Он посылал ей одно за другим самые восторженные письма, полные любви и преданности.

Девочка была переименована в Полинетт, конечно, в честь Полины Виардо, а осенью Тургенев поехал с ней в Петербург и отправил со знакомой француженкой в Париж. Перед отъездом он рассказал растерянной девочке, что ее ждет в Париже необыкновенное счастье, и она должна быть вечно признательна своей благодетельнице. А Полине Виардо он написал: «Не буду говорить вам о моей благодарности: для нас с вами это слово не имеет значения; но вы знаете, что можете рассчитывать на мою полную, совершенную, вечную преданность, вы знаете, что можете потребовать у меня мою жизнь, и я буду счастлив вам ее отдать. Говорю вам так и знаю, что вы этому верите…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.