Андрей Скоробогатов
Космофауна. Зверь беглеца

Часть I. Лето

1. Погоня

Космическая фауна (космофауна, четырёхмерники) – исторически-сложившаяся совокупность видов подпространственных (четырёхмерных) сущностей (устаревшее – «аномальных явлений» [ссылка?]), обитающих в данном секторе космоса и входящая во все её цепочки. Одомашненные сущности не входят в состав космофауны, также многие исследователи не относят к космофауне дефлюцинат (космический планктон)[1]. (по материалам Галактопедии)

Егоров не до конца понимал, что за люди его преследуют. До того, как в яхту чуть не попала ракета с магнитной сетью, отставной гардемарин даже не задумывался о том, что кто-то может охотиться за ним в этих краях.

Что чувствует человек во время погони? Страх? Смятение? Или, может, азарт? В последнем сне, который Егоров видел перед погоней, он снова сражался – на этот раз на огромном судне в высокой закрытой галерее, бок о бок со странными парнями. Разной национальности и возраста, они походили, скорее, на гражданских или на ополченцев, но послушно выполняли его приказы. Противники – странные бойцы в переливающихся десантных костюмах незнакомой державы – выскакивали по одиночке или парами из пробитых дыр в дне корпуса. Одни с длинными руками и огромными пушками, сбивающими с ног, другие – мелкого роста, быстрые, неуловимые, с оружием ближнего боя, которых едва успевали снимать бойцы его отряда. Нападавших сопровождали мелкие боевые дроны, один из которых, наконец, достиг Леонида и выстрелил в упор, заставив проснуться.

Егоров за всю свою жизнь сражался редко и это было давно, но знал, что подобные сюжеты снятся не к добру.

«Академик Гамаюнов» плыл в глубине подпространства в системах на стыке границ Уральского Союза Планет, Суздальской Империи и Великой Бессарабии. Отставной гардемарин был одним из тех оседлых столичных офицеров мирного периода, что за время службы выбирались за Суздальское астероидное кольцо считанные разы. Открытый космос вдали от больших городов казался ему враждебным и опасным. А на счету тем временем оставалось всего двадцать девять тысяч союзных кредитов.

Определённые предположения у Леонида имелись, но, по большому счёту, в подобных далях преследовать его мог кто угодно – от корсарского отряда из Внешней Монголии до комиссаров Свободного Челябинска, присваивающих любую частную собственность соседских держав на нужды Партии. От мятежного генерала с Дальнего Востока до коррумпированного барона из Бессарабии. В то, что его могут преследовать официалы из уральских или суздальских, или, тем более, из Инспекции Московского Протокола, он не верил – перед всеми ними Егоров был чист.

Ну, или почти чист.

Яхта оставила позади тускло светящийся бордовым исполинский столб, каким кажется из глубины подпространства красный гигант планеты деревенского типа Таганай, и мчалась теперь к другому такому же столбу. Соседняя с Таганаем звезда, принадлежавшая Уральскому Союзу Планет, была коричневым карликом и не имела обитаемой планеты. Но там, если верить картам, крутилась логистическая станция и опорная база Инспекции Протокола. Егоров надеялся, что присутствие дальней эскадрильи галактических стражей усмирит пыл его преследователей.

Паруса яхты, превратившиеся в эфирные ласты, толкали судёнышко через подпространственный эфир со скоростью сорок астрономических единиц в секунду. Яхты вроде «Гамаюнова» плавают вдвое медленнее обычных судов. Гелиображник, возница Леонида, не в состоянии надолго и слишком глубоко нырять, и по своей природе он мог быть заметен даже в подпространстве. Зато промежутки между всплытием и погружением получалось делать намного меньше, чем у обычных кораблей, с гипототемами – сферическими конями.

Бывшему флотскому гардемарину, а ныне безработному поэту оставалось надеяться исключительно на смекалку и удачу. Потому, чтобы не быть засечённым нейтринными локаторами, если таковые у преследователя имеются, Егоров направлял яхту от одного космического тела к другому. От камешка к камешку, от планеты к планете. Он прятался за столбами их четырёхмерных оснований, как прячется от хищного ястреба в лесу за стволами вековых сосен певчая птица.

После нырка в подпространство мотыль сперва прыгнул к первому газовому гиганту системы Таганая, затем повернул ко второму и сделал виток, останавливаясь у пары астероидов. После этого по логике следовало метнуться к ледяной планете, замыкающей основную планетарную систему, но она была слишком далеко от траектории, и Егоров решил выйти из плоскости системы, развернув все столбы в иллюминаторах на тридцать градусов. Он увернулся от небольшого табуна гипототемов и направив судно к ближайшей из комет, летящей от таганайского солнца к сферическому облаку своих собратьев у границ системы.

Чёрте что творится, злился Егоров. Отправился на заработки на окраину, а больше потерял, чем заработал. Ещё и охотится кто-то за ним. Провиант на исходе. Мотыль к тому времени тоже не ел уже больше десяти часов, и Егоров решил, что за преданность хозяину космозверя обязательно следует похвалить – например, накормить самым дорогим планктоном, что удастся купить в здешнем захолустье. Если, конечно, им удастся оторваться от погони и сесть кому-нибудь дружелюбному «на хвост», и если космические мотыли в принципе способны понимать похвалу. В таких вопросах могли разобраться только космобиологи вроде академика Гамаюнова, в честь которого и называлась яхта.

Комета по сравнению с планетами и звёздами казалась в подпространстве настолько тоненькой ниточкой, что Егоров удивлялся, как гелиображникам и другим космическим зверям удаётся находить такие тела, не говоря уже о своих собратьях. Но зверь понял хозяина с полуслова, вернее, с полу-мысли. Не стоило бояться столкновения с противником в подпространстве – лишь безумец, выследивший противника в четвёртом измерении, задумает напасть на него или попытается пришвартоваться. История не знала ни одного выжившего при таких манёврах, и подобные столкновения не оставляли после себя ничего, кроме потоков нейтрино, всплывающих через эфир на поверхность мира. Опасаться стоило нейтринных локаторов и момента всплытия, но Егоров всё же потянул за вожжи. Датчик приказал мотылю всплывать.

– Давай, парень! – Леонид подкрепил намерение словесно – больше для себя, чем для зверя.

Столбы света превратились сначала в заострённые конусы, а затем в вытянутые и искажённые, похожие на яйца шарики. Наконец, плёнка вокруг трёхмерного кокона-пузырька с ослепительной вспышкой лопнула. Егорову пришлось отвернуться от экранов и прищуриться – на «Академике Гамаюнове» не предусматривалось нормальной защиты от излучения при всплытиях. Чтобы летать на гелиояхтах, приходилось прищуриваться, колоть био-восстановитель и периодически подлатывать себя в биокапсулах.

Егоров нашёл на экранах комету и повернул рулевое колесо маховика, чтобы подплыть поближе. Сразу же включил радиолокационную подсветку. Живности в окрестностях кометы оказалось немного – парочка диких гипототемов преследовала облачко дефлюцината, клубящееся вокруг испарений на освещённой стороне. Три космические куропатки с выводком уменьшили свечение до минимума и притаились на тёмной стороне. Волчков и других хищников не наблюдалось, что обрадовало Леонида – у него было не так много снарядов, чтобы отогнать непрошенных гостей от гелиображника, а особо наглые разновидности востроскурч мог напугать разве что маломощный ядерный взрыв.

Гелиображник также оценил обстановку как безопасную, распушил солнечный хвост и помог хозяину достичь кометы. Спустя минуту яхта Леонида коснулась швартовыми тросами поверхности, угодив в аккурат в ложбину на её тёмной стороне. Коньки и куропатки, увидев инородное тело, погрузились в подпространство, и лишь безмозглый дефлюцинат, слегка искрясь, продолжал крутиться на границе света и тени. Питомец поэта, почуяв слабую гравитацию, завернулся в уютный кокон и погас.

Егоров погасил все устройства, кроме примитивного кислородного рекуператора и телевизора, подключённого к двум внешним камерам наблюдения. Залез в спальный термомешок и выждал минут сорок, до тех пор, пока температура в яхте не приблизилась к нулевой.

Потом не выдержал, включил отопление, а спустя пару минут и остальную электронику. Преследователя на экранах не наблюдалось.

Гелиображник сделал пару взмахов крыльями, подплыл к терминатору – границе света и тени и похватал дефлюцинат светящимся хоботком. Егоров отвернул кораблик от кометы и потянул вожжи вниз, подтвердив намерение мысленной командой. Космический мотыль неохотно, лениво нырнул в подпространство, медленно набирая глубину и, наконец, перешёл на свою комфортную межзвёздную скорость.

Через два часа они достигли ближайшей из карликовых планет внешнего облака. Всплыли, чтобы гелиображник немного отъелся. За это время Егоров успел прожевать сухпай и собрать данные с локаторов. В радиусе десяти ближайших миллипарсеков нашлась шлюпка добытчиков дефлюцината и патрульный зонд-транслятор.

Преследователя локатор не заметил. Конечно, оставалась вероятность, что на том корабле было что-то вроде шапок-невидимок – новых средств невидимости из Альянса, о которых в последние годы ходили слухи. Но в прошлые всплытия локатор преследователя находил. Егоров решил, что оторваться удалось и приказал зверю нырять, передал вожжи автопилоту, завёл будильник и снова залез в спальный мешок.

Путь до красного карлика занял ещё шесть часов.

Когда Егоров проснулся, мотыль уже был готов всплывать и искал место поудобнее. Хвосты сотен гипототемов дали подсказку, и мотыль направился к рою светящихся воронок. Они вынырнули в окрестностях логистической станции «Проксима Таганая».

Егоров запросил данные кораблей в зоне видимости, и его ждал сюрприз. На этот раз приятный.

Правда, ему пришлось перелопатить данные десятка крупных кораблей, зависших у станции в поиске подходящего места для посадки. Фото, фамилия капитана и название одного из них показалась Егорову знакомыми. Пару лет назад он слышал от общих друзей о том, что один из его одноклассников стал капитаном крупнотоннажного сухогруза. Егоров осторожно качнулся в невесомости, перевернулся и поймал висящий на шнурке терминал сообщений, запустил и пролистал списки собеседников. Просидел долгие три минуты, ожидая, пока прилетят и прогрузятся статусы всех возможных людей в системе.

Память на лица не подвела Леонида. Иконка напротив его школьного друга, Артёма Ольгердовича Артемьева, зажглась приветливым зелёным цветом.

2. Академик Гамаюнов

История приобретения Егоровым яхты началась полтора года назад, когда казалось, что брак со второй супругой мирно завершён.

На счету тогда ещё было сто десять тысяч кредитов – приличный капитал, которого вполне хватило бы на неплохую квартиру где-то на средних кластерах Уральского Союза Планет. Или даже на выращивание дома на окраине. Именно тогда Егорова в первый раз вызвали в суд.

Анимированный портрет Его Императорского Величества глядел на Леонида надменно и чуточку укоризненно. Наверное, таким взглядом любой уважающий себя галактический император глядит на всех дважды разведённых поэтов, променявших подданство Империи на гражданство какого-нибудь второстепенного Союза Планет.

Конечно, позже это казалось ошибкой – заявиться в первое адвокатское бюро, которое попалось по дороге от Центрального Районного Суда к районному же космопорту. Следовало хотя бы немного повыбирать, поспрашивать, почитать отзывы – ведь адвокатов в прилегающих к Суду кварталах было хоть пруд пруди. Но время поджимало, денег на проживание в столице у небогатого поэта становилось всё меньше, а душевное состояние после получения судебных документов не располагало к обдуманным действиям.

Егоров очень скоро не выдержал взгляда Императора. Нервно пригладил поредевшую шевелюру, отвернулся и уставился в комод, старинные завитушки которого подсвечивались голограммами с подписями ящиков. "Бумажные документы", "Чайные принадлежности", "Личные вещи" – строго и педантично. Мрачные стены адвокатского бюро «Коробейников, Филимонов и партнёры» давили на поэта и вызывали у него в голове нецензурные рифмы. Егоров чувствовал себя виноватым, хотя совесть его была чиста.

Адвокат первой гильдии Филимонов надул щёки, отложил на стол две электронные бумажки с многотомными делами клиента и изрёк:

– Дело – швах.

– Как это – «швах»? – удивился поэт.

Филимонов встал и подошёл к окну, заложив руки за спину.

– Ну, господин Егоров. Вы же поэт, мастер слова. Должны знать эти старинные обороты. Плохо дело. По семейному кодексу придраться к заявлению вашей бывшей супруги невозможно. Платите алименты за пропущенные два года.

– Но ведь дети?.. – приуныл Егоров.

– Два замечательных мальчика-близняшки, судя по голографиям. Сколько им, три? Да, они, скажем так, негроидной расы. Цвет кожи и черты лица проявились не сразу. Но ведь когда они родились, вы были в браке? Признали отцовство?

– Да, признал.

– Но мальчики сначала были белокожие, так?

Филимонова, судя по выражению лица, казус со сменившими цвет младенцами даже не забавлял и не удивлял. Видимо, такие дела в его практике либо уже встречались, либо вообще не были редкостью. Егоров поморщился. Тема обсуждения ему приятной не казалась.

– Я же подумать не мог, что они со знакомым хирургом произведут модификацию младенцев… Нет, конечно, я желаю им здоровья, даже немного скучаю по ним последние пару лет, но это же…

– Не ваши дети? А вы сможете это доказать? У нас защита боди-модификантов. Вас вся эта чепуха сейчас должна волновать в последнюю очередь, милейший. Сколько, говорите, она с вас требует?

Адвокат подхватил со стола бумажку с исковыми заявлениями, но Егоров опередил его.

– Триста пятнадцать тысяч союзных кредитов.

– М-да, около шести тысяч суздальских «червонцев». У вас есть такие деньги? Вы же получали хорошую пенсию до того, как поменяли гражданство два года назад?

Егоров сжал губы. Рассказывать про то, что почти все свои накопления перед сменой гражданства он отправил в фонд гильдии космических поэтов Империи, и показываться ещё большим идиотом, не хотелось.

– Есть сто десять. Точнее, чуть меньше, я пока живу в отелях и собирался купить недвижимость в Уфе или Новоуральске. Остальное придётся заработать. Но Евангелион Степанович, разве нельзя убедить суд провести тесты, доказать, что дети – не мои, а… негритянские?

Оттопыренная губа адвоката разбила последние надежды поэта.

– Суд на такое не пойдёт. Суд всегда встаёт на сторону того, кто подаёт заявление о разводе. Она же предоставила бумаги, что цвет кожи поменялся по другой причине. И что нет доказательств измены. Тестирования ДНК вот уже десять лет объявлены средневековым пережитком и сугубо добровольные. А если вы вдруг попытаетесь выкрасть детей для проверки… Леонид, вы же бывший гардемарин, отказавшийся от гражданства Империи, отказавшийся от приличной пенсии из-за… поэзии, я так понимаю?

Егоров встал со стула.

– Нет. Поэтом я был и до смены гражданства. По зову души и из принципов. Из-за постоянных поборов со стороны коллег, постоянной занятости мне стало невозможно творить. Я не против Империи и Императора. Но мне захотелось окраин. Поэзия – это всего лишь оболочка.

– Думаю, мою консультацию на этом можно завершить, – Филимонов тоже встал со стула, подал бумаги, натужно улыбнулся и подал руку для рукопожатия. – С вас сто пять червонцев.

Когда Егоров, скрепя сердцем, ткнул истёртой кредиткой по золочёному картридеру и собрался уходить, Филимонов добавил:

– И ещё… Поторопитесь. Вы, наверное, в курсе, что с Императорским Коллекторским Бюро лучше не связываться.

– Это почему?

– Ну, знаете… Разное про них говорят, вы и сами, наверное, слышали.

Егоров, разумеется, слышал разное. Но паранойи на тему бездушных киборгов, откручивающих головы и доставляющих их в суды, у него не было, и он пропускал все услышанные легенды про Коллекторское Бюро и прочие спецслужбы мимо ушей. Ещё не забылись те времена, когда Егоров верой и правдой служил Императору в гардемаринском полку на орбите Суздаля. Он перебрал с пафосом, но не врал про смену гражданства. Бывший офицер поменял паспорт больше по финансовым мотивам, но отнюдь не из-за боязни перед государством. Да и переход из подданства Империи в гражданство более слабого и отсталого Союза в силу мирных отношений держав в последние годы не рассматривался как измена родине.

То ли дело – сбежать в Бессарабию, в мятежные восточные области или в далёкие края Альянса. Дело в том, что в поэтической гильдии любой отставной офицер был чем-то вроде дойной коровы, платившей взносы за десяток нищих романтиков. Дошло до того, что Леонида заставили оплатить выпуск десятимиллионного тиража поэтического сборника сопредседателя за свой счёт. Наложившийся на этот случай развод со второй супругой, оставившей его без жилплощади, заставили сделать поэта эмоциональный и импульсивный шаг.

Егоров решил начать жизнь с чистого листа…

Карерьный и жизненный путь Егорова получился весьма извилистым. Женившись ещё во время службы на балерине, быстро дослужился до штабного старшего лейтенанта и развёлся в первый раз. В тридцать шесть лет ушёл по флотскому сокращению в запас. Занялся поэзией, благодаря неплохой пенсии легко выпустил два сборника и попал в поэтическую гильдию. Где и познакомился со второй супругой. Несколько раз ездил выступать на отдалённые планеты, пока не случилась, наконец, вся эта история со вторым разводом и близнецами.

Тогда он продал квартиру. Перечислил почти все свои деньги на счёт поэтической гильдии, часть скинул родственникам. Затем пошёл в посольство Союза Планет, получил вид на жительство и первым же лайнером улетел на Пермь.

Повестка об уплате алиментов настигла его в тот день, когда он впервые за два года вернулся на Суздаль, чтобы повидаться с дядюшкой. Слова адвоката ещё больше выбили его из равновесия. Мало того, что специалист, по сути, отказал ему в помощи, ещё и слова о нечеловеческих способностях коллекторов перевернули с ног на голову.

Поэт шёл и думал, кто может ему помочь. Поэтическая гильдия Союза Планет бедная, жадная и помочь ему не в состоянии. С армейскими приятелями дружбу он разорвал ещё до переезда в Союз. Можно было бы попросить у немногочисленной родни, которой он в бытность офицером часто помогал деньгами. Но из родни сейчас деньги имелись только у дядюшки, а просить его не позволяла совесть – и так вся финансовая ноша за безденежных родственников лежала на нём. В общем, иного выхода, кроме как заработать, он не видел. А зарабатывать он умел плохо.

Егоров шагал на шестом тротуарном уровне через толпу помпезно разодетых аристократов, суетливых клерков, иностранных чинуш, модификантов с окраин и прочих столичных личностей, как вдруг его взгляд предательски упал на светящуюся вывеску бара «Полтишок». И вот Егоров уже незаметно для себя переступил порог заведения, сдал на вешалку поношенный имперский китель, незаметно для себя заказал бокал лучшего бессарабского коньяка, столь же незаметно для себя обнаружил рядом улыбчивого посетителя, сразу расположившего к себе.

Посетителя звали Драгомир, и этот кареглазый, бородатый дворянин цыганских кровей оказался замечательным собутыльником. Старинный аристократический кибер-рок со сцены и элитный алкоголь напомнили о тех временах, когда Егоров ещё вращался в кругах столичной поэтической богемы. И вот космический поэт уже повеселел, приосанился, отринул беспокойные мысли об алиментах, деньгах и переезде и начал изливать своему случайному приятелю душу, прерываясь на чтение собственных и чужих стихов.

К воспоминаниям о причине приезда и общении с адвокатом Егоров вернулся только ближе к четвёртой рюмке, когда они уже основательно перешли на «ты». Радужный слизняк с далёкого океанического Пхеньяна, служащий закуской, успел похудеть наполовину и пять раз поменять цвет, но ещё был живым.

– …А потом мне адвокат говорит: поторопись, а то всякое про коллекторов говорят? Что он мне этим хотел сказать?

Драгомир изменился в лице и сказал, погрозив пальцем с огромным перстнем.

– Известно что. Бездушные они, бесчеловечные. Лишь бы имущество изъять или доставить тело должника или голову в физрастворе судебным органам. А заплатить-то никак не можешь?

– Только треть. Тысячи полторы. И заработать не получается.

Егоров погрустнел, и собеседник решил его приободрить.

– Эх, дорогой, мало ли чего в жизни бывает! А чего ты, собственно, переживаешь? Выход есть всегда. Эй, гарсон! Налей-ка нам ещё…

Очнулся Егоров в невесомости в незнакомом пустом корабле.

Вообще, до переселения на Пермь за всю свою сорокалетнюю биографию Егоров побывал за пределами систем Рязани и Суздаля всего несколько раз и был в мире межзвёздных полётов дилетантом. Конечно, боевой опыт у него был. Прокрутившись на орбите столичного солнца во внутренней системе восемь лет, его крейсер успел пережить пару инцидентов с кочевниками и крупными отрядов контрабандистов, десяток операций против проворовавшихся олигархов и один крупный рейд в Центральное Порубежье, не принесший, впрочем, серьёзных повреждений и потерь. Но невесомость в маломерном судне…

Он где-то читал, что древние жители побережья не умели плавать и воспринимали океан, как нечто страшное и неизведанное. Вот и невесомость – вечный спутник древних путешествий в космосе – воспринялась им как нечто враждебное, опасное и из рук вон выходящее. Во-первых, Егоров мгновенно протрезвел. Во-вторых, отыскал глазами пульт, подплыл, уставился в приборы и понял, что находится ещё на орбите Суздаля. За бортом было темно – похоже, они совершали уже не первый виток на орбите, и светило оказалось в тени планеты. Попытался вспомнить, в каких типах кораблей может быть невесомость. На челнок или аварийную капсулу корабль не походил – вокруг виднелись остатки старинной мебели, старой одежды, говорящие о том, что им пользовались как жильём. Все помещения – кабина корабля, жилой отсек, санузел и шлюз – в длину составляли от силы метров пятнадцать.

– Твою ж мать!!! – вспомнил Егоров это и ещё пару десятков армейских выражений.

Яхта, понял Егоров. Космическая яхта. Но чья? Он попытался напрячь память.

Вспоминалось, как они с Драгомиром начали обсуждать женщин и порывались вызвать жриц любви, как потом передумали и вышли из бара, придерживая друг друга, чтобы не свалиться на мостовую. Потом вспоминался зычный баритон Драгомира, когда он позвал кибертаксиста: «Эй, ямщик!». Следом – мелькающие огни небоскрёбов Центрального округа Суздаля за окном. Как понял поэт, они умчались куда-то далеко на восток, на окраину обитаемого континента, где уже наступила ночь.

Потом всплыли в сознании холёные цыганские особняки на окраине гигантской многовековой свалки, вонь, лай собак и ещё каких-то одичавших тварей, куча цветастых юбок, ещё алкоголь, какие-то бумаги, чей-то затёртый картридер, вокзал, космический челнок и долгожданный сон.

Сквозь эти все воспоминания прорывался ментальный шёпот неведомой крупной космической зверюги, находящейся совсем по-соседству. От ужасной догадки Егоров сначала схватился за голову, потом за бумажник в кармане. Вытащил карту, снова подплыл к пульту. Поднёс карту к глазу, чтобы та считала сетчатку, затем прислонил к картридеру и проверил баланс.

На счету остались жалкие двести имперских червонцев. Одиннадцать тысяч союзных.

Солнце вышло из тени, рассыпав свои преломлявшиеся лучи радугой по зеркалам обозрения. Этот хвост невозможно было спутать ни с чем.

Гелиображник. Его, Леонида, гелиображник.

Стало немного не по себе, как часто бывает от близкого контакта с космическим зверем. Космические мотыльки считались одними из самых дружелюбных, послушных и беззлобных существ, что водятся в четвёртом измерении и на его границе. Но знакомство – всегда волнительный и тревожный процесс.

Следующие полчаса Егоров лихорадочно вспоминал годовой курс общения с космическими тварями, из которого всего десяток часов приходился на практику с гелиображником. Какие образы надо представлять, чтобы зверь принял его? О чём надо думать? Что говорить? Работают ли датчики, прицепленные к вожжам? Затем ещё полчаса вспоминал образы и мысленные команды, подкрепляемые сигналами с датчиков управления, входя в контакт, ища доверия у зверя.

И лишь через час Егорову удалось уговорить мотылька свернуть парус и нырнуть в подпространство.

Именно так Егоров познакомился с «Академиком Гамаюновым» и своим питомцем.

Именно так в голове у него родилось первое линейное короткостишие:

«Неси меня, бражник, вдоль края небес»…

И именно так подающий надежды космический поэт совершил ещё один безумный шаг – превратился в беглого должника-алиментщика. Двести червонцев – слишком мало, чтобы возвращаться на Суздаль и искать там помощи адвоката, но вполне достаточно, чтобы добраться «на хвостах» до границы Уральского Союза и далее до Перми, где имелись хоть какие-то перспективы заработка. Конечно, вспоминалось потом – были и другие варианты. Он мог и отказаться от яхты, разобраться и вернуть деньги. Мог попросить взаймы у родственников. Мог договориться с женой, выиграть суд…

Но сияние мотылька, его доверчивый шёпот в ушах пленили Егорова. Зов приключений ударил в голову. Он понял, что надо бежать.

Суд о взыскании алиментов состоялся в его отсутствие в пользу истца. А впереди был долгий путь по окраинам Уральского Союза, приведший Леонида в систему проксимы Таганая.

Суздальская Империя (Новая Империя) – космическая держава, крупнейшая в СМТП. Возникла в результате переноса столицы с планеты Московия дальше на восток, в Новый Суздаль (2490) и отделения ряда дальних планет (часть из которых в последствии вернулись в состав империи, см. Раздробленность). С учётом отдалённых патрулируемых регионов – самая обширная по астрономическому объёму империя в Рукаве и Галактике [источник?] (не считая возможных Внешней Монголии и Орды). Второй по величине флот в галактике: 96 больших летающих космодромов, 160 тяжелых крейсеров, 2800 крейсеров, 64000 эсминцев и фрегатов, 1,9 млн. истребителей и штурмвовиков и 15 орбитальных заводов. Во офицерской иерархии 550 млн человек. Число терраформированных планетарных тел (2600 г.): 58 число звёздных систем: 260–320 тыс. население – 65,3 млрд чел. (2-е [источник?]) в т. ч. купольников вне городских систем (деревень) – 1800–2000 (1,5–2 млрд) в т. ч. в астероидных, орбитальных посёлках и станциях 4–5 млрд. Суздаль (2,1 млрд) – столица, Ростов (6,8 млрд), Волга (5,4 млрд), Казань (3,1 млрд), Воронеж (2,5 млрд), Дзержинск (1,8 млрд), Пенза (1,5 млрд), Шацк (1,5 млрд), Красноярск (1,4 млрд), Рязань (1,2 млрд), Тула (1,1 млрд), Кавказ со спутниками (1,1 млрд) (…)(по материалам Галактопедии)

3. Письмо

Когда створки дверей ангара захлопнулись, Егоров привычно ссутулился от искусственной гравитации и почувствовал, с одной стороны, лёгкое волнение, а с другой – неслабый голод, о котором в полёте и при посадке нетрудно забыть.

Волнение гостя было вызвано предстоящей встречей с капитаном, Артёмом Артемьевым, которого он последний раз видел пятнадцать лет назад. Он не знал, как бывший школьный друг примет его, слегка постаревшего и весьма обнищавшего. Было стыдно признаваться самому себе, но от встречи Егоров ожидал скорее улучшения благосостояния и бесплатного транзита яхты, чем приятных дружеских посиделок.

Голод же объяснялся дырой в бюджете.

Посмотрел на мотыля, мирно задремавшего в стеклянном садке за кормой, и зашагал вслед за провожающим его матросом по лестницам и переходам исполинского корабля.

Лица дежурных матросов на палубах корабля внушали доверие. Чувствовалась спокойная, рабочая атмосфера, отчего волнение Леонида поутихло. Стиль отделки головного отсека показался поэту удачным – под белый мрамор и малахит, в стиле почившей Новоуральской Конфедерации. В паре метров от дверей обнаружился грубо нарисованный на стене маркером перечёркнутый шестигранник Альянса с парой нецензурных слов. Наконец, он миновал пару коридоров, один лифт и стальные двери с магнитным ключом, и матрос пропустил Егорова в святая святых – отсек капитана корабля. Артемьев уже ждал его в каюте, и Егоров шагнул внутрь.

Первое, что гость заметил в каюте – это блеск хрусталя в серванте. Второе – овсяное печенье – редкий деликатес в космосе. Вообще, каюта показалась небольшой и, вместе с тем, уютной. Видимо, где-то в городской части гигантского судна у корабельного начальника имелись и другие апартаменты, более просторные.

– Лео! – капитан первого ранга Артём Артемьев распахнул для объятия мускулистые руки. – Тыщу лет!

– Ну тебя и расконтрабасило, Артём! – Егоров похлопал по спине друга детства. – Удивительная встреча. Получается, правду говорят, что наш космос – большая деревня.

– А не наш – небольшой городок. Садись, угощайся. Это здорово, что мы встретились.

Артемьев хлопнулся на обитое войлоком кресло. Леонид обратил внимание, что подлокотник изорван чьими-то когтями. Егоров присел на соседнее, вопросительно кивнул:

– Корабельный кот?

– Берсерк, – с уважением кивнул Артемьев. – Некоторые зовут Барсиком. Ну… как сказать, в общем-то, кот. Ещё от предыдущего капитана достался. Хитрый, зараза, весь корабль знает.

Егоров посмотрел по сторонам – кота заметно не было. На одной из стен на фоне большого полосатого ковра переливалась огнями трёхмерная модель сухогруза.

– Я причаливал поспешно и не успел рассмотреть «Тавду», – сказал Леонид. – Что за тип у твоего судна? Похоже, оно просто огромное, что-то вроде первых дредноутов?

Капитан насупился, достал из мини-бара виски и плеснул по стакашкам. По лицу видно было, что корабль он свой любит и невнимательностью гостя огорчён. Егоров хлебнул виски – отменного, из Новой Кубани, затем присел рядом.

– Бронированный космодром-завод городского типа «Тавда-4». Поскольку остальных номерных судов с таким именем не осталось, а одноимённый спутник теперь необитаем, зовём просто «Тавда». Класс размерности – восемь. Был введён в строй как флагман второй дивизии Новоуральской Конфедерации в две тыщи пятьсот пятнадцатом.

Егоров давно не видел космические заводы вблизи. Там, где он служил, они попросту были не нужны, потому что поблизости всегда были планеты с океанами, а там принтонам – строительным наноботам есть где размахнуться. Вчитался в подписи и выноски: четыре маршевых туннелизатора по двести конских сил каждый, двадцать гравитационных востроскруч. Два принтонных бассейна по тридцать тысяч тонн и десяток мелких, метеоритные ловушки, три звена шлюпок-удильщиков, жилые районы на восемьдесят тысяч человек. Автономный ход на четыре среднегода.

– Погоди, пятьсот пятнадцатый, но сейчас же…

– Да, сейчас семьсот десятый, ну и что? – Артемьев крякнул, поднялся и подошёл к огромной голографической карте. – Тридцать пять фрегатов на нём вырастили! И пару сотен шхун, баркасов, истребителей, челноков. Эх… Вот, посмотри.

Артемьев залез в меню карты, и в углу голо-проектора открылась видео-презентация. Капитан замолк на пару минут.

Зелёная планета с морщинистыми полосками гор на крупном материке и небольшими морями на юге. Надпись «Новоуральск». Огоньки на месте трёх крупнейших городских районов планеты, надпись с годами – «2505–2515». Яркая вспышка на экране, силуэт большого каплевидного корабля с надписью «Тавда-4». Десяток выносок с перечислением вооружения и одомашенной космической живности на борту. Трёхмерная схема заводской, жилой и складской зон.

На следующем слайде – грубовато скопированный фрагмент из энциклопедии с картинками.

«Космический завод (не путать с орбитальным заводом!) – согласно Московскому Транспортному Протоколу [1] тип космического судна (корабля), предназначенного для автономного плавания на отдалении от терраформированных планетных тел и автономного производства космических кораблей меньшего класса размерности, способного при этом на подпространственные погружения [2] и манёвры в открытом космосе, вне орбит планет и спутников. Обычные классы размерности – 7-9-й (до 10 км), хотя встречаются и меньшие (5-й, до 500 метров в длину – космические цеха) судна. В силу большого класса размерности оборудуются тремя и больше туннелизаторами от ста пятидесяти лошадиных сил каждый. Часто функции космического завода совмещались с функциями космического посёлка и космоносца [источник?], что делало этот класс судов важными центрами торговли и расселения Периферии и Порубежья. Первые космические заводы военного применения появились в начале 23 веке у Московской Империи перед Великой Московско-Тайкунской войной [4].»

Слайд сменился. Схема: двойная звезда с самого края Рукава Ориона, пояс астероидов. Резкий переход: надпись «2518», два фрегата и четыре шхуны, идущие с флангов «Тавды-4». Стая старых шхун браконьеров вокруг крохотной бескислородной планетки. Шхуны мечутся под торпедным огнём противника, пытаясь пробиться через защитное облако флагмана и фрегатов, и, наконец, разваливаются от попадания торпед. Ещё одна смена – надпись «2527», «Тавда-4» в окружении десятка фрегатов и трёх десятков кораблей поменьше идёт навстречу флоту неприятеля на фоне панорамы планеты. Залпы торпед, рельсовиков, взрывы электромагнитных гранат…

Капитан прервал показ, и Егоров вздохнул. Он почти сразу понял: всё, что показывает и рассказывает Артемьев – не более чем грустная история о боевом прошлом, безвозвратно утраченном. Новоуральская Конфедерация у Леонида не была в списке самых любимых держав прошлого. Для многих она казалась символом раздробленности Сектора и воевала с Империей, которой Егоров служил.

Но всегда грустно, когда нечто настолько огромное, серьёзное и сложное не используется по назначению, не важно – соперником или союзником.

– Как ты знаешь, воинственная Конфедерация вышла из-под власти Протокола, проиграла войну Суздальской Империи в пятьсот шестьдесят седьмом и распалась. А корабль получил пробоину в районе нижнего принтонного бассейна, – подтвердил догадки капитан. – Долгое время крутился вокруг Качканара как полузаброшенный орбитальный посёлок, служила складом, орбитальной причальной станцией. В конце прошлого века был продан «Братьям Галактионовым Инкорпарейтед», отремонтирован, увеличен вдвое и переоборудован в сухогруз. Крупные бассейны снесли, оставили только пару малых, для ремонта челноков и бытовой техники. Сделали грузовой отсек… Да, мы перестали быть боевым кораблём, но сохранили всю иерархию.

Егоров решил плавно переходить ближе к теме.

– Я не думал, что корабль двухвековой давности в наших краях так хорошо мог сохраниться. Моей яхте уже шестьдесят лет, и она выглядит намного старше. Чьи вы сейчас?

– Первые годы руду возили. Пару раз воду. Конструкции из Челябинска. Сейчас мы приписаны к Кунгурскому космоходству и везём лес в Великую Бессарабию. До этого им же песчаник возили. Они вторую планету-океан терраформируют, Балхаш. По новому маршруту идём, тут только недавно цепь из станций поставили. Раньше после Орска был тупик для больших судов.

Артемьев остановился, выжидающе глядя на друга. Возможно, капитан ожидал расспросов, почему он, гражданин свободного Уральского Союза Планет, работает на соседнее авторитарное королевство, но Егоров лишних вопросов задавать не стал. Молча кивнул, пожав плечами. Большой бизнес, тем более строительный – тёмная штука. Словно предвидя ответ, капитан осторожно сказал:

– Да, знаешь, я и сам не в восторге. Мне вообще эта раздробленность не нравится, да и края вокруг неспокойные. Станций Инспекции мало, слышал, корабли пропадают? Вот был бы весь флот в секторе едиными… Ладно, давай не об этом.

– Сколько сейчас народу?

– Тридцать шесть тысяч по переписи. В основном, пенсионеры, молодёжь уже вся съехала – работы сейчас мало. Правда, матросов и экспедиторов немного новых набрали.

– Что за коренная народность? Московцы?

– Гопники… Удивительные личности.

Артемьев вдруг отвлёкся на ушную гарнитуру.

– Да, сейчас посмотрю, – буркнул в микрофон, и махнул рукой, потом повернулся к Егорову. – Продолжим через десяток минут.

Голопроекция распространилась на половину комнаты. Стены и соседние отсеки словно исчезли. Открылся внешний сектор неба, прилегающий к «Проксиме Таганая». Станция длиной в десяток километров выглядела огромной многоножкой, уходящей от «Тавды» в сторону карликовой звезды. Десятки кораблей размерностью от четвёртой до седьмой, от двухсот метров до пяти километров гроздями висели вокруг её цилиндрического корпуса. Восьмикилометровая «Тавда» по сравнению с ними выглядела хищником, схватившем многоножку за шею швартовочным коридором.

В сотне километров на синхронной орбите виднелась тусклая звёздочка, помеченная как «База Инспекции 781».

– Кто это?.. А, ясно всё с ними.

На экране подсветились две красные точки, отделившиеся от противоположного конца станции. Капитан выделил, включил увеличение. Юркий треугольник мотал спирали вокруг более крупного судна, сорокаметровой сигары. Крупный, ярко светящий диск в основании первого в сочетании с ракетными движками выдавал в нём истребитель охраны. Только востроскручи самых быстрых пород можно впрягать в такие мелкие военные корабли. Сорокаметровый был покрашен в красно-голубые полоски. Тонкие струйки света тянулись от малого корабля к большему. Иногда с тусклыми вспышками из носа истребителя к кораблю летели снаряды. Егоров вспомнил военное прошлое, но не разобрал, то ли это магнитные мины, то ли электронно-шумовые патроны, выпущенные, чтобы напугать востроскручу корабля и порвать упряжь.

В ответ сорокаметровый пытался укусить истребитель, пару раз пускал с борта отпугивающие ракеты. Одна улетела мимо, вторая взорвалась у подставленного бронированного бока, не причинив вреда востроскурче. Опытная гончая увернулась.

– Грамотно захватывает, – похвалил Егоров. – Только за что?

– Контрабандисты, – пояснил Артемьев. – В Бессарабию летят. Замаскированы под грузовик из Челябинска. Пытаются отплыть подальше, чтобы уйти в четвёртое.

Скорость из-за сложной траектории оставалась невысокой. Сигара летела зигзагами, словно пытаясь вымотать, освободиться от преследователя. Казалось, ей это удалось. Гончая выдохлась, приотстала, погасла. Включились резервные ракетные движки. Грузовик развернулся и резко пошёл направо, в открытый космос. Тем временем из станции совсем рядом к сухогрузу вылетел ещё один истребитель. По широкой дуге пошёл наперерез беглецам. Вдруг красная сигара выплюнула две точки ракет малой дальности и повернула к «Тавде». Счётчик рядом с помеченной точкой мотал километраж. Три километра. Два восемьсот.

– Чего он? К нам под крылышко хочет? – усмехнулся в гарнитуру Артемьев. – Подбить и в гравитационную яму под кормой засесть? Вот смельчак! Может, вдарим напоследок? Запроси у станции.

Два километра. Километр восемьсот. Километр пятьсот. На экране возникла надпись «Разрешение получено», затем «Ионная пушка номер три готова, наведение разрешено, подтвердить?».

Капитан махнул рукой в сторону кнопки «да». Через пару секунд где-то наверху послышался приглушённый щелчок. Егоров заворочал головой, пытаясь выследить направление. Понять так и не смог.

Две небольшие ракеты, пущенные в востроскручерный отсек «Тавды», взорвались на подлёте к невидимому гравитационному куполу. Защита бывшего космического завода оказалась не по зубам. Красный кружок вокруг сигары замедлился, стал мигать. На увеличении корабль казался безжизненным. Освещение не горело, дно пустовало – видимо, испуганная востроскруча выскользнула из упряжи и нырнула в подпространство.

Бедная псина, подумал Егоров. Прирученным и породистым тяжело без хозяина.

Кто бы из великих учёных, конструкторов двадцатого века мог подумать, что секрет межзвёздных странствий кроется вовсе не в неизвестных науке материалах, не в загадочных чёрных дырах и не в инопланетных ракетно-космических технологиях? Другие люди тем временем бились над загадками НЛО и ошибочно принимали все аномальные явления за корабли неведомых космических рас. Всё оказалось куда проще – все пришельцы из космоса были представителями космической фауны. Любопытными, доверчивыми, хоть и странными, зверями и рыбами четвёртого измерения, всплывающими из подпространственного океана взглянуть на нашу трёхмерную поверхность.

Всё, что требовалось совершить человечеству, чтобы покорить космос – это приручить, одомашнить космических гостей, робко подползающих к границам тогда ещё крохотной человеческой цивилизации. Долгое время в теорию космической фауны не верили. Позже, когда доказательства стали накапливаться, как снежный ком, сомневались – а получится ли? И лишь только к концу двадцать первого века небольшая группа энтузиастов сумела поймать тройку космических коньков, названных гипототемами, засунуть их в первый туннелизатор и унести судно «Елизар-2» к Альфа Центавре.

Подобно древнему земледельцу, впервые запрягшему в колесницу дикую кобылу и не имеющему пока ни седла, ни уздечки, ни стремени, «Елизар-2» не имел ни искусственной гравитации, ни возможности прикармливать коньков, ни умения внятно ими управлять. Несколько месяцев энтузиастов мотало по ближним к земному Солнцу системам, и в итоге из всей команды живыми смогли вернуться лишь пара человек. Коньки вынесли «Елизар-2» на орбиту Марса, и лишь помощь коллег с китайской марсианской базы спасла уникальный опыт экспедиции.

Позже к одомашненным гипототемам добавился космический планктон – дефлюцинат, который научились добывать вдалеке от планет специальными плазменными сетями. Востроскручи, космические волчки – те самые летающие блюдца, которые посещали Землю с давних времён. Именно они похищали людей и относили их на другие кислородные планеты, позволив развиться к моменту обнаружения землянами десятку архаичных сообществ.

Дефлюцинатом стали кормить гипототемов, а востроскруч научились использовать для создания искусственной гравитации, защиты кораблей и низкоскоростного маневрирования вблизи планет. Ещё позже приручили космокуропаток – корм для востроскруч, а также почтовых голубей и источников тепловой энергии.

И позднее всех к этим видам прибавились более редкие и сложные в одомашнивании. Это гелиображники, с которыми стало возможно строительство космических парусников. И тюленеры, огромные, ленивые существа, похожие на сигары, ставшие дармовой тягловой силой для раскручивания малых планет и неспешных транспортировок огромных космических грузов.

– Сейчас с базы Инспекция прилетит, разберутся, – прервал лёгкий исторический транс Егорова Артемьев. – А нам плюс в лётный журнал, помогли с задержанием. Так, я отойду ненадолго, у нас через семь минут погружение.

Наконец, лёгкая дрожь прошла по помещениям. «Тавда» совершила погружение в четвёртое измерение. Следующей остановкой на пути была планета Тюмень, автономия в составе Уральского Союза Планет. Тысяча космических коньков исправно закрутилась в реакторах-туннелизаторах, заключая свою повозку в трёхмерный пузырь и неся корабль сквозь подпространственные течения.

Капитан вскоре вернулся к беседе. Овсяное печенье в каюте неумолимо заканчивалось. Разумеется, Егорову было предложено не только печенье с напитками: настоящий космический борщ, который готовят лишь на крупных судах с нормальным тепличным хозяйством, Леонид уже жадно выхлебал и теперь чаёвничал. Сначала были долгие разговоры о космических заводах, воспоминания – о школе и юности, о родной планете Рязань, о последней встрече выпускников гимназии, которая состоялась пятнадцать лет назад. Об эмиграции из Суздальской Империи в Уральский Союз Планет. Артемьев вскользь упомянул, что покинул родную державу из-за проблем с прошлым работодателем – почти как у Леонида.

Поговорили и о политике. Артемьев рассказал, что помимо привычных битв корпораций за лицензии на грузоперевозки в этих краях прибавились ещё и битвы вполне настоящие, с применением оружия. Не только контрабандисты, но и бандиты всех мастей. Нападения на станции, аварии, ещё и пропажи кораблей. Рассказать в ответ про то, как за ним гнались, Егоров поостерёгся – мало ли, связанных с этим проблем Артемьев мог испугаться.

Пришла мысль, от которой по спине пробежал холодок – а что, если преследователь рядом? Где-нибудь на логистической станции?

Вскоре Егоров услышал от капитана вопрос, который был неприятен и, тем не менее, неизбежен.

– Расскажи-ка ты лучше, как у тебя сейчас дела, – предложил Артемьев. – Чем живёшь, где летаешь?

– Снял апартаменты в Перми. Я профессиональный поэт. Сейчас совершаю тур в сторону окраин.

Артемьев удивлённо приподнял густые брови:

– Хм! Как? Этим всё ещё можно зарабатывать?

– Разумеется, – Егоров с трудом подавил раздражение в голосе – тема была болезненная. – Достаточно получить в творческой гильдии лицензию на коммерческое использование произведений. А если с правом на выступления – то это ещё лучше, можно собирать стадионы. Однажды я заработал сто пятьдесят тысяч союзных за одно выступление.

Вот как отвечать на такие вопросы? Древний вопрос человека творческих профессий. С одной стороны – тут лучше бы прибедниться и получить с того сочувствие и, возможно, выгоду. С другой стороны, продешевишь – и пройдёт слух, что ты готов работать забесплатно. Это мы ещё оставили за скобками уважение к себе, гордость за свой труд. Союзными кредитами называлась цифровая валюта держав, входящих в Уральский Союз. Один имперский червонец равнялся пятидесяти пяти союзным. Среднее ежемесячное жалование моряка составляло двадцать тысяч.

Егоров умолчал, что заработанные сто пятьдесят тысяч были самым крупным его гонораром, после которого уже больше полугода он получал сущие копейки.

– Извини, возможно, я немного бестактен, – капитан почесал бок. – Просто я не ожидал. Что за жанр у тебя? Ну, или, как там правильно, стиль? Я же профан. Из поэтов читал только Пушкина, Харитонова и этого… Курдюмова-Шнайдер.

Егоров приосанился, о стилях он любил рассуждать.

– Ну, я начинал с четырёхмерной поэзии и звучарных стихов. Это слишком сложно. Но сейчас стремлюсь к минимализму, работаю с линейными короткостишиями. С ультра-короткой формой.

Капитан изрядно удивился такому количеству незнакомых слов.

– Интересно. Я не знаю, насколько это тактично спрашивать, но можешь что-нибудь зачитать?

– Без поэтизатора сложно, но попробуем.

Егоров прокашлялся, сделал серьёзное лицо и прочитал:

Луна яичницей несётся в небесах[1]

Артемьев ожидал продолжения и выждал пару секунд. Когда Егоров кивнул, показывая, что закончил, капитан чуть не проронил бестактное «это всё?», но вместо этого сказал, слегка улыбнувшись:

– Интересно, интересно. Очень хорошая метафора!

– Могу продолжить, – предложил Егоров и тут же поправил себя. – Впрочем, это сложный жанр для восприятия. Тут главное – паузы, а это не всем по душе.

– Кстати, о душе. Говоришь, не женатый? – немного резко сменил тему капитан.

– Да, точнее, снова развёлся, – Егоров поменялся в лице. – Подал на развод два среднегода назад.

– Сочувствую. Это же ты уже второй раз разводишься? Что так?

Леонид встал и начал ходить по каюте, засунув руки в карманы.

– Ну, первый брак был вообще по-глупости. А тут… Понимаешь, у меня родилась двойня. Два замечательных мальчика, очень похожи на меня. То есть, были похожие.

– В смысле, были? – Артемьев ожидал услышать что-то очень грустное, но Егоров развеял опасения.

– Нет, они и сейчас живы-здоровы, им уже почти четыре среднегода. Просто спустя полгода парни стали всё меньше и меньше походить на меня. И вообще, на представителей светлой расы. В негритят превратились, короче. В мулатиков. Я заранее предполагал что-то похожее. Жену долго не отпускали после родов, а рожала она в лучшем роддоме Суздаля. Я тогда прилично получал, проплатил роды и какие-то «дополнительные процедуры». Как я потом выяснил, временную внешнюю боди-модификацию детишек.

– Беда-беда… И что теперь? Слышал, по закону Суздальской Империи отцовство отменить не так просто. Платишь алименты?

– Ну, как сказать… Стараюсь, но денег мало.

Капитан снова прервал разговор, отвлёкся на гарнитуру, потом вывел на экран один из туннелизаторов. Приблизил, посмотрел в просмотровое окно. Матрос-зверотехник, дежуривший у туннелизатора, отступил, позволив рассмотреть поближе. Стая из полсотни разноцветных рыбёшек отчаянно крутились внутри вакуумного двигательного нутра, выпустив хвосты-воронки наружу корабля и охватив его со всей стороны.

Один из гипототемов, сферическо-вакуумных коньков, плавал взад-вперёд в стороне от стаи, даже не пытаясь слиться в ней потоком турбулентности. Его светимость казалась ниже остальных, хвост, свёрнутый в четвёртое пространство, обрывался чёрной точкой.

– Захворал, что ли? Что со скоростью, что нейтринное зрение говорит? Нормально? Ну и ничего страшного, погрешность полтора процента. В запас уложимся. Отгони его в сторону, пусть не вливается на ходу, а то слетим с курса.

Егоров, наконец, успокоился и присел обратно в кресло. Артемьев попытался приободрить товарища:

– Ладно, в жизни всякое бывает. Всё равно, замечательно, что мы встретились! По твоему корабельному времени сейчас ночь или день?

– Ночь, – ответил Егоров и подтверждение зевнул. – Хотя я себе ритм частыми нырками уже насовсем сбил.

– У нас – утро. Ты ночевать где будешь? В своём корабле? Кстати, я не посмотрел, что у тебя за корабль, кажется, второй класс размерности?

– Второй, яхта «Академик Гамаюнов». Из Рязани, серии «А-45» середины прошлого века. Парусник. Судёнышко старое, но крепкое, я в нём живу вот уже больше года.

Артемьев усмехнулся.

– С мотыльком? Редкое явление в наших краях.

– Их же недавно приручили, меньше века назад, – сказал Егоров. – В центральной части Рукава Ориона другая разновидность водится, малые бражники, которые не умеют надолго окукливаться при посадках в зоне гравитации.

– Дорого же содержать яхту? И как ты один управляешься?

– В том-то и дело, что яхтами можно управлять в одиночку. Главный плюс. По сути, челнок с возможностью межзвёздных перелётов. Мотыль умный, автоматику слушается, а другой живности на борту нет. Правда, медленно плавает, и далеко от магистралей не уплывёшь, и комфорта особого нет без гравитации. На планету садиться либо дорого, либо опасно.

– Потом куда планируешь? Возвращаться на большую землю?

– Да, думаю, что пора завязывать с окраинами, – вздохнул Егоров. – Как-то небезопасно тут. Но лететь до Перми отсюда стоит тысяч двадцать – и это только топливо с дефлюцинатом. Да, а заночую, пожалуй, на яхте.

Егоров отвернулся. Было стыдно просить помощи, но другого выбора он пока не видел. Многозначное молчание возымело действие, и Артемьев рявкнул:

– Да что ж ты как не родной! Оставайся на корабле до разгрузки, сейчас выделю тебе апартаменты. Хотя, пожалуй, в Балхаше и в Орске я тебя высаживать не буду, в Бессарабии визовый режим… Нам до них осталось три перелёта, два всплытия. Мы сейчас летим до Тюмени, можешь выйти и там.

Поэт кивнул, продолжая молчать. Артемьев почесал подбородок, махнул рукой:

– А, чёрт с ним, оставайся и до обратной дороги, в Кунгур тебя я запросто подброшу. Всё равно половина номеров простаивает. Только с питанием – тут уж сам решай, трёхразового не обещаю.

– Спасибо! Позволь только мне сходить до яхты, забрать кое-какие вещи.

Капитан попрощался с другом и отдал распоряжение дежурному сопроводить гостя.

Егоров вышел из каюты в широкий парадный коридор и выдохнул. Оставшейся суммы вполне должно хватить, чтобы прокантоваться в ВИП-апартаментах корабля несколько недель. Наличие посёлка открывало перспективы подзаработать. А траты на посадки, взлёты, дозаправки теперь сводились к нулевым – разве что пару раз вывести яхту в открытый космос, чтобы «размять шарниры» да подкормить мотыля.

Приспособленчество, но куда деваться?

В коридоре Егорова уже ждал молодой парень в форме с редкими белёсыми усами. Парень представился старшим матросом Константиновским и молча повёл поэта по зигзагу лестниц вниз, в ангарный отсек. На вид он показался немного резким.

– Не подскажете, а есть ли у вас на корабле какая-то культурная жизнь? – рискнул прервать молчание поэт, когда они уже подходили к яхте. – Кто ваш министр культуры?

По идее, этот вопрос было бы логичнее задать капитану. Но пока оставалось неясным, как Артемьев отнесётся к заработкам Егорова.

– Министра культуры не изобрели. Говорят, когда-то был заместитель капитана по культуре, но это ещё в доисторические времена, до ремонта.

– Хорошо, а пресс-служба? Телестудия.

– Только через внутреннюю сеть, энтузиастами. А жизнь – отчего ж нет, есть жизнь. Киноклуб, уличная дискотека ещё. Школа, два училища, там преподаватели кружки ведут, но сейчас каникулы, да и студентов мало…

– Что за киноклуб? – оживился Егоров.

– «Заводчанин». Улица Космолётчиков, два. А почему интересуетесь?

– Понимаете… я поэт. Хочу выступить перед публикой.

Старший матрос Константиновский немного неучтиво осмотрел Леонида с головы до пят, словно проверяя – точно ли поэт?

– Думаю, это можно. Обратитесь к Ефиму Скоморохову, он начальник клуба. Если у меня получится, я смогу проводить. Одному туда как-то незнакомому…

– Спасибо, – сказал Егоров и обернулся, глядя на свою яхту в ангаре, за герметичной прозрачной перегородкой. – Вы подождёте меня здесь?

Константиновский коротко кивнул, потом его взгляд упал на яхту, и матрос заметно оживился.

– Разрешите осведомиться… Парусник?

– Да, серия А-45. Один из первых серийных парусников в Империи. Даже имя присвоили вместо бортового номера, как у следующих.

Матрос недолго сомневался, потом любопытство взяло верх. Он открыл ворота ангара и спросил:

– Можно осмотреть?

– Конечно! – гостеприимно предложил Егоров.

Дежурящий в отсеке матрос отдал честь сослуживцу и пустил их с поэтом вниз, к стоящему на нижней палубе корабль.

Яхта снаружи напоминала старинный трамвай или вагон, лишь носовая часть была скруглённой и покрытой для лучшего входа в атмосферу термостойким обтекателем. Двадцатиметровый узкий корпус не имел упряжки для востроскручи в основании, именно потому в перелётах приходилось обходиться без гравитации. Для аварийного приземления на планету имелся большой парашют, самовосстанавливающееся покрытие и пара древних ионных двигателей. Чтобы не терпеть перегрузок, чаще всего приходилось нанимать буксирный швартовщик, а это удовольствие не из дешёвых.

Поэт и матрос обошли яхту, стоящую на путях на выдвижной тележечной платформе. В задней части, больше похожей на застеклённую теплицу и называемой садком, ворочалось вытянутое, студенистое и переливающееся всеми цветами радуги тельце. Переливы кокона окуклившегося гелиображника завораживали, подобно блеску северного сияния.

– Редко увидишь. Во всём Союзе всего пара тысяч яхт.

Старший матрос с любопытством присел у садка. На отдалении, чтобы не попасть в зону притяжения мощных магнитов.

– Я слышал, до сих пор с Дальнего Востока и Новгородской Иерархии завозят?

– Да. На всю Империю всего четыре питомника. В Союзе один. А растут они долго. Обычно выслеживают и ловят в окрестностях супергигантов.

– Молодой, всего два метра. Ему не тесно? Сюда же можно устанавливать более крупного?

– Поменяли лет пять назад, ещё до меня. Откуда мой – точно не знаю. Прошлый откормился до четырёх и перестал помещаться, его отпустили, судя по журналу.

– А чем мотыля кормите? – продолжал сыпать вопросами Константиновский.

– Привередливый. Красный дефлюцинат не жрёт. Только зелёный. Но они редко едят, очень много потребляют энергии через парус.

– Они все такие, насколько знаю. Нормально окукливается?

– Угу.

Константиновский почувствовал, что пора заканчивать с вопросами и привстал, отряхнув брюки от пыли. Егорову, с одной стороны, было приятно рассказать о своём судне и питомце, с другой, он уже начал уставать.

– Да, нормально, – повторил Егоров. – Только в зону притяжения вошли, сразу крылышки сложил. Магниты для того, чтобы его в случае чего успокоить, у вас есть, мне сказали? Разрешите, я поднимусь к себе в каюту? Можете пока поразглядывать его, я вам доверяю.

Матрос коротко кивнул и продолжил любоваться плазменной космической тварью, уютно спящей в вакуумном отсеке. Возможно, пытался вдуматься и заговорить – это поэта особо не волновало. Матросов в ангарных отсеках всегда проверяют на устойчивость психики, и глупостей никто бы не совершил – ни матрос, ни гелиображник.

Егоров тем временем чиркнул пластиковым ключом, датчик считал сетчатку глаза и пропустил вовнутрь. В каюте, находившейся после крохотного тамбура, царил жуткий творческий беспорядок. Перед приземлением и выходом из состояния невесомости поэт не успел сложить всё по местам, и теперь одежда, скафандр, термо-одеяла, полу-съеденные бичпакеты, обёртки и бумажные блокноты со стихами валялись в беспорядке на полу. Перешагнув всё это безобразие, поэт прошёл в пилотажную кабину.

На почтовом дисплее было несколько сообщений – в основном, рассылка от поэтических сообществ, счета о долгах и прочее. Но больше всего заинтересовало и напугало Леонида сообщение от бывшей супруги. Значилось оно как заказное, пришедшее через сеть почтовых космокуропаток от местной поселковой станции. Егоров торопливо открыл его. Письмо оказалось кратким:

«Леонид, я не в силах больше терпеть. Малышам нечего кушать. Жди коллектора, он вышел на охоту».

Егоров откинулся на спинку кресла и крепко зажмурился. Теперь всё встало на свои места. Поэт предполагал, что это случится, но не так скоро. Вспомнились слова Драгомира, вспомнилось предостережение адвоката Филимонова.

И тогда у Леонида родилось линейное короткостишие, выражающее всю суть отношений между женщинами и космическими поэтами:

«Когда не в силах им терпеть, а нам не в силах заработать»…

Уральский Союз Планет – государство Рукава. Второе [1] по величине государственное образование Сектора, включающее в себя пятнадцать звёздных систем с терраформированными планетами и спутниками, а также двести тысяч «пустых» звёзд и звёзд с купольными поселениями на планетах. Кластеры молодого государства колонизировались начиная с 2350-х годов Московской Империей и Великим Казахстаном. Государство, подписавшее Московский Транспортный Протокол. Граничит с Суздальской Империей (к условному западу и северу), Бессарабией (на условном юге), Свободным Челябинском, Иерусалимской Республикой, Таймырским Царством (север, анклавы и эксклавы) и Дальним Востоком (на востоке). (…) Многие политологи рассматривают нынешний УСП как протекторат или совокупность окраинных колоний Суздальской Империи [источник?] 1. Крупнейшие городские системы: Новоуральск (2,9 млрд) – официальная столица, Пермь Великая (4 млрд, Пермь Малая в той же системе – 0,12 млрд), Уфа и Стерлитамак (2,2 млрд), Сургут (1,8 млрд), Исеть (1,5 млрд), Обь (1,2 млрд), Кыштым (0,9 млрд), Тюмень (0,1 млрд) 2. Союзный флот: 15 больших летающих космодромов, 85 тяжелых крейсеров, 800 крейсеров, 31000 эсминцев/фрегатов, 0,1 млн. истребителей и штурмовиков и 11 орбитальных заводов. Совокупный флот членов автономий – 16000 эсминцев/фрегатов, 1,3 млн. истребителей (крупные военные суда автономиям держать запрещено согласно приложению к Московскому Транспортному Протоколу [2]). Во офицерской иерархии 150 млн. человек, во флотах автономий – 80 млн. человек. 3. Политическое деление (…) (по материалам Галактопедии)

[1] Стих М.Лилейко. Далее остальные без комментариев – авторские.

4. Дефлюцинат безликий

Семён Скоморохов сидел на корточках на крыльце своего барака, пил пиво, лузгал семки и смотрел международные новости на планшете.

«Нарастает напряжённость на границе между Уральским Союзом Планет и Великой Бессарабией. Массовые волнения рабочих зафиксированы в посёлке Орск Правобережный Тюменской автономии. Две промысловые и три транспортные компании за последний месяц подтвердили пропажу семи маломерных судов и одного сухогруза четвёртого класса за последний месяц. Администрация приграничных графств Бессарабии опровергает причастность к пропаже судов, предоставляя запрошенные отчёты местных отделов Инспекции»…

– Инспекции, – процедил сквозь зубы Семён и бросил на ступеньки планшет. – Подозрительные господа.

Вспомнился сегодняшний сон, видимо, навеянный вчерашними похожими новостями и стрелялками. Человек в чёрном балахоне с красивыми большими погонами, окружённый десятком бойцов, тычет пальцем в трёхмерную карту маршрута «Тавды». Говорит «Вот тут, вот здесь мы их и схватим!» Семён стоит совсем рядом, достаёт ружьё и стреляет в генерала, тот рассыпается в пыль. Любимая девушка в белом халатике бросается ему на шею…

Вспомнив последний образ, Семён выругался и замотал головой.

Он был рождён гопником. Дефлюцинат безликий, пацанчик с района. Его отец и дед тоже были тавдинскими гопниками, и он с молоком матери впитал все признаки маргинальной космической культуры. Семки, пиво и употребление обсценной лексики являлись для него неотъемлемыми гражданскими правами, наравне с правом на еду, воду, воздух и размножение.

Конечно, он, как и почти все жители корабля, входил в корабельную иерархию. Разумеется, гопник не был офицером или матросом, потому как туда брали самых выносливых. Матросы не любили гопников, а гопники – матросов. Пробиться в службу суперкарго и работать с грузом Семён тоже не мог – этому нужно долго учиться, и брали, в основном, только по блату, с планет. Оставалась инженерная каста, и всё, о чём мог мечтать потомственный космический гопник без планетарного образования – это дослужиться до помощника инженера.

Пока же Семён был техником. А точнее – сантехником, с ежемесячным жалованием две с половиной тысячи кредитов. Упасть на социальное дно не давала сравнительно-приличная семья, отец – бывший преподаватель и свидетельство о законченном училище, которым похвастаться могли далеко не все бездари из его окружения.

«Тавда» походила формой на приплюснутую каплю. Впереди, в заострённой носовой части, находился небольшой носовой отсек. Здесь был командный центр, ангар для челноков и прочие помещения, куда вход простолюдинам был заказан. Там же, правда, находились ангар и торговая зона, куда горожане выбирались за покупками. В средней части расположился обширный грузовой отсек, занимавший две трети корабля. Туда не допускались даже рядовые матросы и инженеры – только суперкарго с экспедиторами. Вокруг грузового прилепились три технических отсека – левый, правый и верхний, прятавшийся в купольной крыше.

Городской же сектор «Тавды» был двухуровневым и ютился в кормовой части восьмикилометрового фюзеляжа, отсечённый от круглого грузового отсека хордой-перегородкой. Перегородку жители воспринимали как некую космогоническую вещь, топоним, и даже писали с заглавной буквы – Перегородка.

На первом уровне стояли бетонные и углеродно-каркасные – «чугуниевые» дома, а точнее, блоки, переходящие подвалами в трюмовые отсеки. Там жила меньшая часть населения. Наиболее образованная его часть – инженеры, бойцы, старшие матросы и офицеры, располагались мастерские, два училища, школа с детсадом, больницы и другие необходимые отсеки. Второй уровень, лежащий в пятидесяти метрах над первым, ещё век назад покрыли почвенным слоем и сделали этническую застройку одно-двухэтажно-барачного типа, с огородами, теплицами, курятниками и другими прелестями натурального хозяйства. Именно тут, на шести с половиной квадратных километрах земли и жили настоящие, аутентичные гопники.

Возможно, жителю далёких миров могло бы показаться странным, что целое общество занимается натуральным хозяйством на территории космического сухогруза. Со времён возникновения их культуры на древней Земле народ изобрёл ракеты, компьютеры, приручил космосущностей и улетел к звёздам. Если бы поэт Егоров увидел такую картину, то наверняка вспомнил бы изречение одного знакомого писателя.

«Научи этот народ существовать в четвёртом измерении, он и там построит маленькие домики с сельским туалетом».

В целом жизнью в городке Семён оставался довольным. Солнышко неистово слепило, видимо, у инженерных служб случилось хорошее настроение, и в небесной канцелярии решили сделать хорошую погоду. Но на душе у Семёна случилась тоска – не то, чтобы совсем уж дремучая, от которой хочется пить технический спирт, но кислый комок в горле всё равно не давал спокойно сидеть на корточках.

Причина подобной хандры, как и быт соотечественников, имел тысячелетнюю историю и уходил корнями ещё в до-космическую эру. От Семёна ушла женщина.

– Не изволите, сударь, подвинуться? – сказал появившийся на ступеньках Вован Шкодин. – Хандрить решил?

– Да, мой друг, тоскливо мне, – сказал Семён, отпил пиво и пересел поближе к перилам.

Разговор происходил на диалекте, типичном для народности гопников, и от большинства выражений у любого образованного жителя галактики завяли бы уши. Возможно, что много веков назад какие-то обороты и выражения сошли бы за нормальные, но сейчас так говорили только в депрессивных селениях вроде «Тавды». Впрочем, на обычный диалект московского сектора большинство из жителей переходили без особого труда.

Вован присел рядом, положил на соседнюю ступеньку кепку, засунул руку в пакет Семёна и загрёб горсть семок.

– Поведай мне причину хандры, Семён Ефимович. Уж не от расставания с благочестивой Екатериной Сергеевной ты столь грустный?

– Ах, – кивнул Семён. – Право, судрь, не стоит. Лети, судрь, к звёздам. Не пристало нам все беды списывать на барышень. Тяжело как олуху взаперти.

– Ты не прав, все беды от барышень. Екатерина Сергеевна, конечно, барышня привлекательная. Она же, прости великодушно, к матросу ушла?

Семён смачно сплюнул на пол и поправил кепку.

– Отнюдь, судрь, к инженеру-принтонщику.

– Односвойственно, не к особе своих кровей, но к человеку высоких сословий, к чванливому мухоблуду. Я даже склонен назвать её попрешницей. Не стоит впадать в хандру, дружище, ведь простых, прекрасных женщин в нашем поселении не так уж и мало.

Собеседник сначала думал врезать приятелю за плохие слова в адрес Екатерины Сергеевны, но вместо этого насупился, задумался. Потом кивнул и решил перевести тему.

– Ты, конечно, прав, Владимир Герасимович, но, как я уже сказал, причина моих тревог кроется в, это самое, в клаустрофобии, в боязни закрытых, судрь, пространств.

– Гы-гы, в чём? – заржал Вован.

Скрипучая дверь барака открылась, на крыльце показалась мать Семёна, Надежда Константиновна. Она тоже считалась техником, как и большинство жителей частного сектора – техниками-агрономами числились все незанятые жители частного сектора за то, что снабжали овощами всех остальных жителей корабля. В руках маманя держала ведро из-под рукомойника. Семён попытался спрятать бутылку, но было поздно – на круглом лице мамани изобразилось недовольство.

– Всё пить изволишь, тартыга окаянный? – спросила мамаша сына.

– Стало быть, пью, матушка, – согласился сын, грустно посмотрев на бутылку пива.

– Алкоголь откуда взял? У отца же ещё домашнее не приготовилось.

– На рынке приобрёл, матушка.

– Чужое пьёшь! Крепкое! Докатились! Мало своего.

Мать сокрушённо покачала головой и ушла в дом.

В этот миг корабль слегка потрясло – по шкале землетрясений, наверное, в районе двух-трёх. Солнышко на миг померкло и вдруг вспыхнуло чуть ярче. Парням, с рождения привыкшим и к сотрясениям, и к проблемам с гравитацией, было не привыкать. Вован, который понёс ведро до гальюна, чуть не врезался в забор.

– Нырнули? – крикнул он.

– Думаю, судрь, мы будем нырять через полчаса. А сейчас востроскручи внизу поменяли, старых в стойло отвели.

Вскоре Вован вернулся и поставил пустое ведро подальше.

– Так на чём же мы остановились? На женщинах?

– Нет же, на клаустрофобии. Помнишь, Владимир Герасимович, когда полтора года назад, ещё до начала рейсов из Кунгура, наше судно причалило к Свободному Челябинску? Мы везли какую-то исполинскую конструкцию с их завода.

– Помню, конечно.

– Как ты знаешь, у них безвизовый режим с Уральским Союзом Планет, чьими гражданами мы являемся. Мне тогда первый раз за жизнь удалось четыре ночи ночевать не на корабле. До того всё моё нахождение на планетах, с самого детства – лишь несколько часов в портовых кварталах.

Вован возвёл оче горе.

– Я помню, Семён Ефимович, вы изволили рассказывать мне про это около дюжины раз.

– Нет же, судрь, я не про то, что прежде. Я лишь недавно понял, что после тех ночей на планете иногда в середине рейса становлюсь овладеваем хандрой. Мне тяжело, душно взаперти, внутри нашего скромного, судрь, поселения.

– Обманываешь ты всё, Семён Ефимович, – неожиданно весело сказал Вован. – Начитался где-то чего-то? Словечко новое отыскал? Я тебе вот что поведую, мой друг. Как ты знаешь, в детстве я, ещё когда шёл Великий Ремонт, почти год провёл в интернате на Новом Качканаре, где меня, сударь, лечили от токсикомании. И после ещё несколько раз у родни на Качканаре околачивался. По твоим словам, после года взаперти со мной указанные симптомы должны ещё в большей степени проявиться, так? Ан нет. Ничего не чувствую. Хорошо мне здесь. Посмотри, солнышко как прекрасно печёт? И тебе хорошо, просто барышня от тебя ушла.

Семён не удержался и саданул приятеля по плечу. Прав, подлюка, в точку попал. Никакая это не клаустрофобия, понял гопник. Так, сам себе прикидывается.

– К звёздам всё это, – продолжал монолог Вован, растирая ушибленное плечо. – Но, спешу заверить тебя, у меня есть одно чудесное, сударь, предложение, способное развеять твою печаль и вылечить твою, так скажем, фобию. Собственно, для того я к тебе и пришёл.

– Про что же ты? – Семён оживился и отхлебнул пиво.

– Я договорился, нашёл увлекательную работу, благодаря которой ты сможешь проникнуть в грузовой отсек.

Вован когда-то пытался учиться на суперкарго и потому стоял среди большинства гопников его квартала особняком. Образован он был хуже Семёна. Диплома так и не получил, но до сих пор был приписан не к инженерной, а к грузовой иерархии и гордо носил нашивку Кандидата в Младшие Помощники Экспедитора – самой низшей из подобных должностей. В обычные, продовольственные склады его пропускали, но в главный грузовой отсек путь ему, как и рядовым инженерам, был закрыт.

Семён ещё не предполагал, чем предложение Вована обернётся для него.

Поперхнулся пивом и закашлялся.

– Владимир Герасимович, судрь, в своём ли ты уме?! Неужель ты не представляешь, что за наказание нам может светить за незаконное посещение грузового? Я же из касты инженеров, но не экспедиторов, а ты рангом не вышел.

– Уверяю вас, мой друг! Ушатай меня Китай, всё более чем законно. Наше перемещение по грузовому отсеку служба суперкарго будет отслеживать специальными, сударь, устройствами. Более того, нам дадут денег! Идём!

Гопники вышли за калитку дома и отправились по улочке в сторону Перегородки, лузгая семки. Дворовые собаки хрипло лаяли вслед, пару раз по дороге проезжал ржавый мотоцикл с безумным механиком дядей Серёжей, любившим все накопления тратить на драгоценную солярку и наматывать круги по улочкам.

Затем прошли по узкому мостику над трамвайными путями, свернули в тёмный узкий проулок, расположенный между двумя большими складами и закончившийся большой мерцающей голограммой:

«ГРУЗОВАЯ ТЕРРИТОРИЯ. ТЕХНИКАМ ПРОХОД ВОСПРЕЩЁН. ПРЕДЬЯВИТЕ ПРОПУСК».

Вместо твёрдого знака стоял мягкий. Рядом с голограммой на стенке кто-то написал «Аркадий Степанович – подлец».

Перегородка становилась всё ближе, она нависала стометровой полупрозрачной стеной над посёлком, затеняя местность от солнышка. Это были последние, окраинные кварталы городка, который протянулся трёхкилометровым куском по круглой корме «Тавды». Впереди, за перегородкой был Грузовой Отсек, занимающий две трети корабля. Пятнадцать квадратных километров неизвестности.

Раньше там располагалась заводская территория, где в принтонных бассейнах выращивали и собирали корабли меньших размеров. Семён родился во времена Большого Ремонта, как называли его местные, когда «Тавду» переделывали из станции в грузовое судно. Гопник был за Перегородкой всего пару раз в раннем детстве, и содержимое груза для него, как и для большинства «гражданских», чаще всего оставалось неведомым. В полёте груз тщательно охранялся службой суперкарго, а во время разгрузки и погрузки Перегородка поднималась, смыкаясь с верхом, и закрывала горожанам обзор.

– Если не ошибаюсь, судрь, мы везём лес? Мы же закупили каких-то хитровызвездовных высокоманёвренных востроскруч, – зачем-то спросил Семён, перестав от волнения лузгать семки. Все в посёлке и так знали, что лес, но лишний раз спросить было не лишним.

– Его, голубчик, его. Лес. Впервые. Это в прошлых рейсах мы возили руду, воду и песчаники, а лес везём впервые.

Охранник-матрос, увидев подошедших, поднялся со стула, положил на стул планшет и молча встал поперёк прохода позади голограммы. Он был загоревшим и усатым, его армированная космотельняшка плотно облегала немолодое, но поджарое, как у пса, тело.

– Господин любезный! – воскликнул Вован. – Мы с коллегой прибыли по рекомендации службы суперкарго, помощника экспедитора…

Матрос провёл сканером, рявкнул:

– Ничего не знаю! Не пущу! У приятеля твоего пропуск есть? Нет? И сам ты Кандидат в младшие. Не велено.

Семён приуныл, огорчённо бросил опустевший кулёк на землю и собрался идти, но Вован остановил его, достав из кармана синюю полукруглую мобилу, которая имелась у каждого из гопников.

– Не переживай, мой друг. Сейчас мы сделаем звонок Син Хун Пину, моему непосредственному руководителю. И он проведёт нас в грузовой отсек.

Гопник (устаревшее – гопы, множ. гопота) – малая космическая народность [1], этносоциальная группа внутри народов Восточного Рукава, выделяемая в силу культурной и языковой специфики. Первоначально (в 22 веке) проживали в районе Московско-питерского Порубежья (ныне – Центральное Порубежье или Порубежье Пяти Планет) [2] в астероидных, орбитальных поселениях и космических городах, позже расселились по всему Сектору Московского Транспортного Протокола, от Центрального Порубежья на западе до известных окраин Дальнего Востока. (…) Согласно официальным документам Московской Империи [4], слово «гопник» обозначало лицо, принадлежащее к рабочее-инженерному сословию и имевшее особые права и обязанности инженера на кораблях и станциях класса размерности больше пятого. В период расцвета численность граждан Империи, относящих себя к гопничеству, достигала ста двадцати миллионов человек, в настоящее время, в силу ассимиляции и разрушения естественной среды обитания численность гопников Уральского Союза Планет составляет не больше семисот тысяч, Суздальской Империи – триста, Великой Бессарабии – двести тысяч. В ходе гражданской войны гопнические поселения стали (…) Точное происхождение современных гопников остаётся предметом дискуссий. По версии лингвиста В.А. Брекоткина [источник не указан 23 года] понятие «гопник» (…)(по материалам Галактопедии)

5. Син Хун Пин

Син Хун Пин оказался худощавым ни то корейцем, ни то китайцем в чине помощника экспедитора. Помэкспедитора в иерархии суперкарго – не самая паршивая должность, ведь до того, чтобы стать помощником, нужно было сначала проработать несколько лет младшим помощником, а перед этим окончить в училище курсы кандидатов в младшие помощники экспедитора, которые Вован, к примеру, провалил. Помэкспедиторов на судне было всего около полусотни. Экспедиторов и старших экспедиторов – пара десятков. Столько же, сколько и менеджеров.

В общем, Син Хун Пин осознавал свою важность. Московский космический он знал хорошо, но резкость в окончаниях и через раз выговариваемая буква «р» казались неприятными. Помощник экспедитора заложил руки за спину и вышагивал перед парнями, по струнке вытянувшимися на крохотной площадке между складом и Перегородкой.

В самом начале инструктажа «Тавду» тряхнуло ещё разок, на этот раз с лёгким продольным ускорением.

– О! Поплыли, – Син Хун Пин слегка испугался и схватился за стенку.

Парни в полголоса хохотнули, экспедитор пропустил это мимо ушей и продолжил.

– Лес по договору – собственность Министерства Тел-лаформирования Великой Бессарабии. Но лесные продукты во время полёта – собственность «Братья Галактионовы Инкорпорейтед», то есть наша. Штат службы супелкарго недоукомплектован. Два грибника на северной стороне сегодня тоже вышли, но их мало. Остальные заняты на разгрузке в доках. Так что всё строго для пополнения запасов белковой пищи. Красные с точками грибы не рвать. Мухоморы. Старые не рвать. Новые рвать. Плотные грибы в пакеты, мягкие – в корзины. Таблица съедобности и определитель в планшетах. Там же карта. Планшеты не терять. Без них сторожевые системы вас не опознают и вырубят. Фауну не трогать. Через четыре-пять часов жду на месте. Принесёте меньше восьми кило – оплаты не будет.

– Любезный господин начальник, а разрешите осведомиться?.. – перебил Сина Вован.

– Чего?

– Что, сударь, за звезданутая фауна там обитает?

– Увидите, – нахмурился китаец. – И не рлугайся. В Кунгуре плохого леса не сделают.

У гопников забрали имущество в ящики, выдали пару планшетов в чехлах, укрепляемых на поясе, пару здоровых пластиковых корзин и прочных пакетов. Вручили два кривых, с короткими лезвиями ножа – парни усмехнулись, ведь раскладную «бабочку» и так носил в кармане каждый уважающий себя гопник.

Наконец, Син Хун Пин позвонил куда-то, запросил пароли, подозвал недовольного усатого матроса. Тот просканировал парней, проверил отсутствие зажигалок и открыл им огромную сдвоенную дверь в Перегородке.

Ветер ударил в лицо. Семён захлебнулся от восторга перед тем, что увидел.

"Тавда" потому и называлась теперь сухогрузом, что занималась перевозками фрагментов суши, предназначенных для терраформирования.

Впереди, чуть ниже уровня посёлка, теряясь в тумане низких искусственных облаков, лежали две тысячи гектар девственного леса. Квадратный кусок выращенной в кунгурских плантациях тайги полтора месяца назад аккуратно срезали лазерными резаками. Вместе с куском почвы и скальной породы его аккуратно, как рассаду в горшок, посадили на стальное дно отсека. Вниз по границам среза из почвы стекали ручейки и водопады воды, скапливавшиеся в лужи на полу отсека и засасывавшиеся насосами обратно наверх. Впереди слышался крик кукушки и шум ветвей могучих сосен и берёз, которые колыхал ветер из гигантских турбин, установленных на боковой стенке отсека. Искусственное солнышко светило с полукруглого купола.

Вырезанный кусок леса казался чем-то вроде пробной версии настоящей, планетарной природы. Чувство чего-то нового и огромного, оказавшегося настолько близко, казалось, что-то переключило в душе Семёна. Словно щёлкнуло что-то, запустив дремаший доселе ген кочевника, и открылась дверь, ведущая из тесной комнаты. Захотелось увидеть планеты, посмотреть новые миры.

Но – только на миг. Потом Семён посмотрел вниз и крепко схватился за поручень.

Между лесом и балкончиком, на который вышли объявившиеся грибники, зияла пропасть глубиной двести и шириной тридцать метров, через которую вниз, к опушке леса, вел канатный мост. Два таких же моста отходили от двух других балкончиков дальше по стене.

– Ну что, пошли? – толкнул Вован в бок приятеля.

– Мне что-то боязно, Владимир Герасимович, – сказал, уворачиваясь, Семён, продолжая цепляться за парапет.

Дверь позади захлопнулась. Китаец, смешно и строго хмурясь, посмотрел в круглый иллюминатор и ушёл куда-то. Отступать стало некуда.

– Да ты не опасайся! Не будь олухом. Звездануться, неужели, сударь, к боязни закрытых пространств в твоей истории болезни надо дописать и, сударь, боязнь высоты? Ушатай меня Китай. Не хочешь, я первым пойду. Главное – не смотреть вниз, в бездну.

Вован пошёл вперёд. Оставаться одному Семёну не захотелось, и он через силу оторвал взгляд от пропасти и зашагал вслед за другом, сначала нерешительно, потом смелее. Ближе к середине мостик начал качаться из стороны в сторону. Семён не удержался и посмотрел вниз, замер, схватившись обеими руками за поручни.

– Не иди же со мной в ногу, – бросил из-за плеча Вован.

– Всё ясно, – сказал Семён. – Вероятно, наблюдается явление, судрь, резонанса.

Преодолев страх, Семён последовал совету друга, качка прекратилась, и путь через пропасть закончился быстрее, чем гопник успел по-настоящему испугаться высоты. Уже через две минуты они вступили на незнакомую почву космического леса. Узкая тропинка вела от опушки в лесную глушь, и друзья зашагали по ней.

Настроение поднялось. Всё в лесу казалось Семёну удивительным: букашки, пение птиц, незнакомые травы. Изредка останавливаясь, Семён разглядывал мох на боку берёзы или незнакомый цветок.

– Ну как? – спросил Вован через десять минут. – Улучшилось настроение от променада? Не захотелось от такого на большую землю?

– Эх, я, не скрою, в восторге, – сказал он, догоняя приятеля. – Но тоскливо, судрь, так тоскливо от мысли, что я не могу преподнести эти лесные цветы своей бывшей барышне.

– Не тоскуй. Былого не вернёшь. Лучше почаще поглядывай вокруг деревьев, где-то здесь уже должны начаться грибные места.

– Ты хотя бы знаешь, как выглядят эти грибы? – спросил Семён.

– Непременно. В Новом Качканаре, когда мы с друзьями сбежали из интерната и пару недель были в бегах, казахский юноша научил меня их собирать. Пару раз я там бывал и в более зрелом возрасте. Не могу понять, ушатай меня Китай, почему ты так ни разу и не побывал в Качканарском лесу? Только на пару часов спускался, по порту пройтись. Мы в детстве, после Ремонта, оттуда не вылезали.

Семён поморщился. Он уже рассказывал про это другу, и ему стыдно было повторять это снова…

– Родственников на Качканаре, как у многих, не имеется. И ты же знаешь моего папашу. Всё боится, что я уйду из «Тавды», как мой брат. Не пускает на планеты надолго. Тем более, неспокойно в этих краях, приграничье.

– Гы, гы, судрь! Папа гулять не пускает!

Пришлось повторно врезать ржущему Вовану в плечо. Стыдно признаваться в этом, но папашин контроль действительно был суров. А ещё стыднее признаваться в том, что никуда, собственно, Семёну уезжать и не хотелось. Ну и что, что он простой сантехник? И так хорошо, под родной крышей, а галактическими проблемами пусть занимаются говорящие головы в новостях.

Хотя странный зуд, тяга к приключениям уже где-то заворочалась глубоко внутри – не то от выпитого пива, не то от вида незнакомых мест.

Вован драться в ответ не стал, растёр ушиб.

– Оставим, сударь, наши препирательства и поищем грибы. Вот, к примеру, первый экземпляр.

Вован наклонился и ловко подрезал ножом-бабочкой спрятавшийся в листве боровик. Семён взял в руки и внимательно изучил его, потом бросил в корзину к другу и принялся искать в листве по соседству. Спустя полминуты в сердцах пнул землю.

– Я их просто не вижу!

– Возможно, стоит включить штуку на планшете, или ознакомиться с инструкцией по поиску грибов, – сказал Вован и, ухмыльнувшись, выудил из листвы в метре от Семёна ещё один гриб.

Семён кивнул, привычно присел на корточки, уткнулся в планшет. После просмотра инструкций понятнее не стало. Навёл локатор на траву – не сработал. Вован тем временем пошагал по окрестным зарослям и нашёл с десяток сыроежек и подосиновиков. Когда он показал добычу коллеге, зависти Семёна не было предела.

– Друг, мне, судрь, неудобно тебя спрашивать об этом, – почесал затылок Семён, – Но что будет в случае, если я наберу меньше? Мне же не дадут причитающийся гонорар.

– Ты предлагаешь мне поделиться? – ухмыльнулся Вован.

– Да, поделить добычу поровну, по-братски. Что думаешь?

Вован насупился.

– Поимей совесть, Семён Ефимович! Я, ушатай меня Китай, вызвал тебя на совместный променад с целью развеять печаль, а не для того, чтобы ты на этом заработал. У тебя и так зарплата больше, чего тебе не хватает? Ну, хорошо, допустим, десятую часть своей добычи я готов отдать…

Семён отложил корзинку, сдвинул кэпку и одёрнул лёгкую куртку, изображая агрессивность. За родные бабки он был готов и с другом подраться.

– Судрь, мало! – воскликнул Семён, начиная злиться. – Иди к звёздам! Я уверен, что заслуживаю большего. Давай же разберёмся. Владимир Герасимович! Предлагаю, судрь, дуэль на кулаках!

Хрустнули костяшки пальцев. Вован драться умел не хуже Семёна, но любил это занятие намного меньше. Он тоже поставил корзинку и схватил друга за плечо, пытаясь утихомирить.

– Погоди! Я считаю, что следует разрешить наш конфликт путём, судрь, переговоров.

Семён не слушал, скинул руку с плеча и медленно пошёл на него, бросив на всякий случай ножик в траву и разминая кулаки. Неизвестно, что бы произошло, если бы в этот момент из глубины леса не послышался стрекочущий звук. Друзья остановились и, на всякий случай, отступили к кустам.

Со стороны дорожки на них летел небольшой, но юркий летательный аппарат с четырьмя винтами. Ловко маневрируя между стволов деревьев над кустами, он неторопливо двигался в сторону гопников. Под винтами торчало дуло странного, весьма зловещего оружия.

Гопники переглянулись, ломанулись в кусты, ломая сучьи и запинаясь о коряги. Стрёкот за спиной преследовал их, но аппарат летел медленнее – устаревшая электроника долго вычисляла траекторию в зарослях. Бежали пару минут, и впереди между деревьев уже стала просвечивать стальная стена грузового отсека за обрывом, как вдруг Вован остановился и поймал Семёна за рукав.

– Стой, мне же говорили! Ушатай меня Китай, у нас же планшеты. Значит, он должен идентифицировать нас, как своих.

Вован снял с пояса планшет и выставил на вытянутых руках вперёд. Семён поспешно последовал примеру коллеги. Коптер приблизился на два метра и замер. Через волнительные пять секунд ожидания на экране планшета загорелась зелёная надпись «Идентификация завершена». Коптер улетел.

– Вот, а ты боялся, – усмехнулся Вован, пряча планшет обратно в чехол.

– Устаревшая, судрь, модель. Нет, чтобы по лицам определять – делов-то, с базами данных свериться. И что за оружие у него?

– Думаю, не смертельное, шокер, парализатор. Идём же, вернёмся к нашим корзинкам. А то заблудимся ещё. Я чую, судрь, что здесь начинаются грибные места.

– Да куда мы денемся с подводной лодки, – вспомнил Семён крылатое изречение деда, и на душе от этого стало одновременно и немного спокойно, и немного тоскливо.

Действительно, куда он денется.

Китайский народ (космические китайцы) – общность людей, объединённых по некоему признаку. Существует несколько трактовок того, как определить принадлежность человека к китайскому народу – Это люди, проживающие в Секторе Наднебесной (устаревш. «Китайском секторе») и те, у которых есть гражданство Срединной Федерации, Республики Шамбала, Народного Альянса Планет или Тайвань-Тайландского Сопряжения. Численность китайцев таким образом оценивается в сто девяносто миллиардов человек. Относительно того, делает ли человека гражданство в Федерации или Народном Альянсе Планет «китайцем», существуют разные мнения, поскольку сторонники Шамбальской и Тайваньской независимостей не считают свои звёздные системы частью Первого и Второго Китаев. – Этническое представление Китайской нации включает все четыреста сорок групп, проживающих в Федерации и Объединении Планет, таких как монголы, тибетцы, корейцы, нигерийцы, французы, американцы, бразильцы и т. д., проживающие в Секторе Наднебесной хотя бы с династии Тё (2144–2311). Оно также относится и к китайцам за рубежом, в Секторе Московии и Внешней Монголии. – В московском языке китайцев-монголоидов часто называют этническими или «древними китайцами» (…) См. также: Тайкун-хуацяо Китайцы-марсиане Китайцы в Московской и Суздальской Империях Китайцы в Уральском Союзе Планет Поднебесная (гипотеза) (по материалам Галактопедии)

6. Трамвай

После восстановительной ванны, обязательной при частых погружениях на гелиображнике, спал Егоров неровно, прерывисто. Ему снился матрос Константиновский, превратившийся в злого коллектора Суздальской Империи и восседавший верхом на огромном гипототеме. Он летел через галактику напрямую к «Тавде», размахивая долговыми актами и постановлениями суда.

Спустя три часа сна и ещё полчаса бессмысленного валяния в кровати, Егоров поднялся. Оделся, съел принесённый местным коком завтрак и решил совершить экскурсию по кораблю, чтобы понять, где ему предстояло жить в ближайшие пару недель.

Гостиничный блок, в котором располагались его апартаменты, соседствовал с рядом магазинов различного характера. Из-за близости к разгрузочным ангарам он являлся чем-то вроде торгового центра для жителей корабля и, одновременно, буферной зоной между отсеками. По сравнению с жилыми отсеками в кормовой, «южной» части корабля, он был совсем крохотным, и Егоров решил начать с него.

Прогулявшись по широкому и высокому коридору, больше напоминавшему переулок, он прошёл мимо пары розничных лавок и заглянул в вездесущий быстропит «Маковкины пироги». За столиками сидела толпа смеявшихся и бурно что-то обсуждавших парней и девушек. Егоров стоял какое-то время, не пытаясь обратить на себя внимания и наблюдая за ними. Он заметил, что выговор матросов немного отличается от говора девушек-инженеров – видимо, во флотской иерархии тут действительно работали приезжие. Среди них оказался старший матрос Константиновский, который, заметив, наконец, Леонида, изменился в лице, отошёл от толпы и спросил:

– Разрешите спросить, как прошёл ваш сон?

– Разрешаю! – улыбнулся Егоров. – Неплохо, но могло бы и лучше. Перелёт, корабельное время, знаете ли… Скоро привыкну. Сколько нам ещё лететь до…?

– До Тюмени? – подсказал матрос. – Ещё двое среднесуток, тут недалеко. Следующие два перелёта, технический до пограничного Орска и дальше, до гиганта – дольше, по пять каждый. Вам успеет наскучить. Если, конечно, вы не рискнёте заняться экстремальным туризмом.

Константиновский махнул рукой в сторону кормы судна. Егоров кивнул.

– Честно говоря, туда и планирую направиться. Вы…

– Проводить? Да, разумеется, я обещал. К тому же, было поручения товарища капитана, – Константиновский виновато отвёл взгляд и потом взглянул на одну из девушек в группе инженеров. – Просто сейчас конец смены и я…

– Нет-нет, не смею задерживать! – замахал руками Егоров. – Я всё понимаю. Не планирую пробыть там долго, просто разведаю обстановку.

Матрос воспрянул духом и посоветовал.

– Будьте осторожны. Планшет и дорогие личные вещи брать не рекомендую. Остановка трамвая в конце улицы. И не забудьте получить местную валюту, распространённую в посёлке. Кредиты там не в ходу. Дань традиции.

– Валюту? Какой такой традиции? – не понял Егоров.

– О, вы не знаете? Лучше всего вам объяснят в ларьке «Дефицит».

Егоров кивнул и вернулся к лавке с соответствующей вывеской. Внутри сидел хмурый юноша в потрёпанной красно-синей куртке и странном головном уборе. На коленях у него лежала древняя цифровая игрушка, в которой нужно было взрывать овец, стреляя по ним лягушками.

Ассортиментом лавка, несмотря на претенциозное название, не блистала. Десяток бутылок крепкого алкоголя средней паршивости, табак, духи и нижнее бельё. Основным же товаром были планшеты и мобильные устройства, вышедшие из употребления тридцать, а то и сорок лет назад. Более всего Леонида удивила огромная коробка, доверху набитая одноразовыми мобильниками «Никель-5», распространёнными на Новом Качканаре, Тугулыме, Гагарке и тому подобных дырах. Рядом висела табличка:

«Курс дня: покупка – 29, продажа – 33 союзных кредитов»

– Добрый день! – обратился к продавцу Егоров. – Не подскажите, почём у вас местная валюта? Мне сказали, что она необходима в посёлке.

Продавец наконец-то обратил внимание на посетителя, поморщившись, отложил игру и привстал, поправив кепку.

– И вам, судрь, доброго здоровья. Вы с какой целью интересуетесь?

– Ну… Я буду находиться на судне ещё несколько недель, и, думаю, мне нужно будет чем-то платить.

– Платить… Платить мне или кому из торговцев вам, судрь, как гостю иноземному, будет сподручнее союзными кредитами. А с обитателями посёлка, скажем, вы сможете вступать только весьма в своеобразные экономические отношения. Решительно не понимаю, судрь, зачем вам туда нужно. Без, так сказать, централизованной экскурсии.

Речь продавца, который, несомненно, оказался аборигеном, была чересчур витиеватой и изобиловала не вполне цензурными старинными междометиями.

– Какие именно отношения?

– Своеобразные. В посёлке повсеместно используется бартер. Но вам чаще придётся отдавать, чем брать. Таковы наши непоколебимые, судрь, вековые традиции!

Звучало весьма странно, особенно про «отдавать», но Егоров не унимался.

– Если бартер, то что является валютой?

– Мобилы, – продавец кивнул в сторону коробки. – Есть ещё пиво и семки, но это, судрь, не ко мне, это в посёлке. Нынешний курс мобилы к союзным вы, судрь, можете лицезреть на табличке.

Егоров пораскинул мозгами и достал расчетную карту. Поднёс к глазу.

– Пожалуй, дайте четыре… нет, три мобилы.

– Не маловато?

– Я же смогу их в случае чего обменять на, как вы говорите, пиво?

– Всенепременно, – кивнул продавец, почему-то хитро улыбнувшись.

Затем снял с карточки сумму за три мобилы, сунул руку в корзину и протянул валюту Егорову. Тот машинально поблагодарил и уже направлялся к выходу, когда продавец бросил ему в догонку.

– Лучше, судрь, рассуйте по разным карманам. Мало ли чего.

На кошельке осталось двадцать восемь тысяч с копейками.

Поэт кивнул, чувствуя лёгкое волнение после общения с первым настоящим аборигеном, и направился вперёд по улице, где, если верить Константиновскому, была остановка трамвая.

Больше всего в посёлке Леонида как потенциальный источник заработка интересовал киноклуб «Заводчанин». За карьеру поэта ему приходилось работать в совершенно разной среде – от высоколобых эстетов из имперских научных сообществ до каторжников Нового Качканара. С народностью гопников он знаком не был, но предполагал, что по повадкам они мало чем отличаются от других традиционных обитателей космических станций – казаков, цыган, неформалов, чукчей, пастафарианцев, веганов и тому подобных малых народностей.

Очень скоро он понял, что отсутствие подготовки стало роковой ошибкой.

Остановка загадочного трамвая представляла собой открытую платформу с двумя косыми лавками. Позади полоски блестящих рельсов до самого корабельного неба простиралась полупрозрачная стена, через которую светило солнышко. Егоров задрал голову – высота перегородки между частями корабля казалась колоссальной, он оценил её на глаз в районе полукилометра, а солнце находилось и того выше.

Егоров сел на скамейку и услышал позади женские голоса – к платформе подошли две женщины, несущие полные сумки, судя по возрасту – мать и дочь. Они встали неподалёку и принялись обсуждать что-то на своём странном диалекте. Егоров пригляделся к их внешности взглядом этнографа-любителя. Аборигенки оказались ярко, безвкусно накрашенные, с вульгарно-глубокими декольте в дешёвых казанских «топиках». Обсуждали они пьянство соседей, случаи воровства, а речь их наполняли бранные выражения из середины прошлого века. Их челюсти прямо во время разговора совершали непроизвольные жевательные движения, и Егоров решил, что это что-то вроде наследственной нервной болезни.

– Любезный судрь, есть чё? – послышалось сзади.

Рядом стоял худой старичок в костюме инженера.

– В смысле? – не понял вопроса Егоров. – Я не понимаю диалекта.

– Телефона позвонить, мелочи?

– А! – Егоров с трудом вспомнил значение древнего слова «телефон», и, сопоставив его с рекомендациями продавца в лавке, смекнул: как раз самое время, чтобы произвести загадочный местный ритуал. – Вам нужно вот это?

Егоров достал из кармана одну из купленных мобил. Абориген тут же выхватил её из рук поэта, отвернулся и отошёл в противоположный конец платформы, поднеся к уху и изображая, что разговаривает. Леонид сообразил, что упомянутый ритуал – мелкое воровство – и было данью традиций. Подумалось, что в другой ситуации захотелось бы врезать незнакомцу, но поглядев на тщедушного старика, Егоров воспринял произошедшее как акт подаяния.

Этнографические наблюдения вскоре пришлось прекратить – из-за плавного поворота послышался гул, и по монорельсу к платформе подкатил трамвайный вагончик. Салон показался снаружи совсем небольшим, но внутри Егоров насчитал шесть рядов сидений по четыре места.

Аборигенши зашли следом и сели на заднее сиденье. Трамвай отчалил от перрона и неторопливо поехал вперёд в узком туннеле между стенок отсека. На переднем стекле отображалась трёхмерная карта маршрута. Трамвай шёл по кругу от командной, северной части корабля, против часовой стрелки. Маршрут пролегал вдоль западной стенки грузового отсека и вниз, на капитальный уровень «южной» кормы. В грузовом отсеке, за полупрозначной перегородкой, виднелось что-то зелёное, и Егоров наконец-то понял, какой лес имел в виду Артемьев. Поэт и раньше слышал о таких грузоперевозках при терраформировании, но сталкивался с этим впервые.

Трамвай свернул на развилке по ветке, уходящей под наклоном вниз, на первый уровень. За окном пробежали казармы-общежития матросов и начались первые жилые кварталы «Тавды». Мимо поэта помчались заборы из ржавых кусков внутренней обшивки, грязные стены с окнами, во многих из которых не было стёкол. Непонятно зачем поставленные заборы с написанными под ними старыми ругательствами. Наконец, купольное солнышко осталось позади, над грузовым отсеком, и система зеркал проецировала его на тесные переулки между «домами». Втиснутые между полом и потолком на высоте сорока метров, дома напоминали квадратные термитники цвета «металлик». Тусклый свет потолочных зеркал освещал лишь самые оживлённые перекрёстки, на которых в странных позах, согнувшись, сидели мужчины от тридцати и старше. В остальных местах для освещения применялись странные грушевидные лампы, свисающие с потолков. Роботов, боди-модификантов и китайцев – универсальных мерил современности любого посёлка – видно не было. Зато парами и в одиночку прогуливались одетые в тусклые куртки пенсионеры.

Проехав метров триста вглубь жилого отсека, трамвай остановился на следующей остановке. Старичок, отобравший первую мобилу Леонида, вышел, а вместо него в салон завалилась толпа из трёх десятков человек всех возрастов. Егорову это показалось странным: ведь салон рассчитывался всего на двадцать с небольшим пассажиров, почему бы не дождаться следующего? Слово «давка» Леонид, житель комфортных столиц, слышал раньше, но вспомнил с трудом – находилось оно в предпоследнем томе личного лексикона по употребляемости. На соседнее с Егоровым сиденье уселся юноша лет восемнадцати, тут же принявшийся лузгать семки и сорить вокруг. Спустя минуту бабулька, нависшая над юношей, проворчала:

– Уступите место, ирод. Эх, молодёжь, совсем старых не уважает.

Паренёк тут же соскочил, и бабулька хлопнулась рядом с поэтом, грубовато сдвинув его ближе к окну. Егоров решился спросить её:

– Простите, не подскажете, а где улица Космолётчиков?

– А вы, судрь, не местный, что ли? – спросила в ответ старуха.

Егоров решил, что неплохо бы прорекламировать своё будущее выступление:

– Я космический поэт. Прибыл к вам на гастроли. Мне нужно попасть в киноклуб.

– Ах, поэт! – воскликнула бабулька и почему-то рассмеялась. В салоне послышалась ещё пара смешков. – Поэмы! Выходите, судрь поэт, через одну остановку.

Егоров снова уставился в окно и попытался сравнить пейзажи с чем-то уже виденным ранее в жизни. «Тавда» не была самым старым космическим судном, которое ему случалось видеть, однажды ему пришлось выступать на цыганской орбитальной станции «Ромул-2480». Цыгане обитали внутри станции в самодельных шатрах и кибитках, занимавших десяток вертикальных уровней. Несмотря на преклонный возраст, орбитальная станция показалась ему тогда ухоженной и чистой, хозяева-бароны регулярно проводили ремонт, а цветастые шатры и наряды жителей не давали глазу заскучать.

Здесь же, в «Тавде», капитальный ремонт жилого сектора, похоже, не делали ни разу за два века существования корабля. Обстановка всё больше напоминала окраины старых районов в спальных агломерациях космических городов – безликие жилые блоки, функциональность и дешевизна. Егорову были по душе простота и технический минимализм, но нрав жителей казался всё более странным.

В голове у Леонида родилась строка, способная стать линейным короткостишием:

«Утробно у Тавды тандырное нутро…»

Пришло время выходить, и Егоров стал протискиваться к выходу – интуиция, а, может, и древний инстинкт подсказали, что при давке полезно готовиться к выходу заранее. Уже подходя к дверям, он почувствовал, что кто-то шарится по его карманам.

– Простите, – Егоров повернулся, резко отодвинулся и увидел хилого парня лет тридцати, который вытащил из кармана вторую мобилу поэта и теперь отводил взгляд. – Мне кажется, вы взяли что-то моё.

– Идите, судрь, к звёздам, – отозвался тот.

Тут же сзади в плечо Леонида толкнула женщина:

– Борзеть изволили, судрь? Зачем прижимаетесь?

– Вы с каких кварталов будете, судрь? – спросил высокий китайских кровей парень слева, загородивший того, кто залезал в карман. – Чего не на лифте разъезжаете?

В его словах чувствовалась агрессия, и Егоров по взглядам окружающих понял, что агрессора они поддерживают. В голове что-то щёлкнуло, и отстранённость, накопленная за годы поэтической жизни, уступила флотской выдержке отставного гардемарина. Он выпрямился и уверенным голосом произнёс:

– Я отставной офицер имперского флота. Поэт. Я не потерплю такого отношения.

– Поэт, судрь! – воскликнул парень. В салоне снова засмеялись. – Имперского флота! К нам артист приехал!

Леонида толкнули в плечо. Теперь все неприятности сложились в мозаику. Ксенофобия, понял поэт. Ксенофобия и предубеждения по отношению к космическим артистам. Ограбить. Показать, что они – не хуже, чем люди «с большой земли». Егоров припомнил, что что-то подобное случилось с ним у каторжников Дзержинска, когда он только начинал карьеру поэта. Говорят, толпа, ополчившаяся на чужака, способна на многое.

Хочешь жить – умей вертеться, как говаривал дядюшка. Впрыснулся в кровь адреналин – трамвай всё никак не хотел останавливаться, а дикое поведение собравшихся становилось непредсказуемым. Он решил, что будет драться.

Космический населённый пункт – в соответствие с Московским Транспортным Протоколом населённое людьми пространство в космосе, первичная единица расселения людей в пределах одной космической территории (город, поселение сельского типа, посёлок). Город (космической город, планета городского типа, планетарный мегаполис – уст.) – крупный (свыше 10 млн. человек) населённый пункт на каменной планете или на планете-океане, обладающей постоянной или временной атмосферой, пригодной для нахождения человека без скафандра. Имеет развитый комплекс хозяйства и экономики, является скоплением архитектурных и инженерных сооружений, обеспечивающих жизнеобеспечение населения. Города обычно подразделяются на районы (макрорайоны), дистрикты, территории или материки. Деревня (космическое сельское поселение) – населённый пункт подземного, купольного, купольно-кольцевого типа на карликовой планете, спутнике, астероиде, либо планете, непригодной для создания городского поселения населением меньше 10 млн. человек. Чаще термин применяется к населённым пунктам в звёздных системах, не имеющих городов. Нередко после терраформирования планеты сельское поселение может перейти в статус городского. Посёлок – населённый пункт на планете с временной атмосферой населением меньше 10 млн. человек, либо искусственно-построенный посёлок в открытом космосе (орбитальный, космический – межзвёздный – см. Посёлки на космических заводах и космоносцах). Статусом посёлка в соответствие с СМТП обладают также космические материки населением свыше 10 млн. человек.

(по материалам Галактопедии)

7. Киноклуб

Драться в такой тесноте – очень неудобно. Для начала Егоров оттолкнул локтём и с размаху наступил на ногу стоящему рядом парню. Тот зашипел от боли, уставился сверкающими глазами в Леонида и полез свободной рукой к себе в карман.

Что-то сверкнуло под тусклыми светодиодами трамвая. Егоров разглядел маленький нож-бабочку. Незнакомец не торопился применить оружие. Скорее всего, он был лишь псом из местной стаи, демонстрировавшим свои клыки. Егоров схватил парня за запястье, вывернул руку и опёрся плечом на девушку, чтобы не потерять равновесие. Девушка завопила, не то от боли, не то от испуга.

– С-судрь! – зашипел нападавший.

Только бы не поранить окружающих, подумал Егоров. Народ расступился. В глазах у многих загорелся огонёк азарта, как у гиен, ожидающих увидеть зрелищную драку.

Егоров замахнулся, чтобы врезать юнцу, но драки не случилось. В момент, когда Егоров уже готовился основательно дать по морде своему обидчику, с первых сидений привстал пожилой мужчина лет в форме лейтенанта. В вагоне прогремел его зычный баритон:

– Рекомендовал бы вам, други мои, вернуть награбленное товарищу поэту. Пару часов назад я видел его выходящим из покоев капитана. Он и вправду офицер.

Народ замолчал. Егоров отпустил руку. Нож в руке соседнего парня исчез. Через пару секунд двери трамвая открылись, и толпа вынесла его на платформу. Воришка незаметно выбросил мобилу из кармана и пошёл дальше.

Похоже, имя капитана для гопников что-то значило, и они испугались. Егоров подобрал брошенную мобилу и догнал своего спасителя.

– Во-первых, спасибо за помощь, а, во-вторых, не подскажите, где у вас… киноклуб «Заводчанин». Мне по поводу выступления.

Инженер вызвал голографическую карту на браслете, прочертил пальцем маршрут, затем махнул рукой в сторону улиц.

– Вон тот блок за вторым переулком. Только там уже, наверное, никого из руководства нет. Начальство до обеда функционирует.

Блок киноклуба стоял на перекрёстке, занимая целый мини-квартал в пару десятков метров шириной. По форме он напоминал полукуб, втиснутый между высоким потолком, полом и четырьмя переулками. Заметный на фоне остальных блоков фасад и фронтоны украшали примитивные круглые колонны и плоские статуи рабочих, полукруглые окна были намного выше привычных, а в крохотном палисаднике у входа росли кусты крыжовника, подсвечиваемые яркими лампами дневного света. Там же, у входа, висели бумажно-голографические афиши двух фильмов: старая документалка «Хронология Новоуральской Войны» и неизвестный Егорову «Качканар. Пить, не старея».

– К Ефиму Савельевичу, стало быть? Скоморохову? – кассирша в окне на входе тыкнула пальцем «в небо». – Так он уже отбыл… туда.

– Что?.. Умер?! – испугался Егоров.

– Да нет, почему! Наверх он отбыл. Он на втором уровне живёт, на Агротехнической, пятнадцать. Лифт через два квартала!

Ему уже начинало надоедать мотаться по посёлку, но отступать было некуда. При всей своей скромности и бедноте, поэт любил достигать своих целей. Отправился к лифту. Под ногами хрустела шелуха от семечек, слегка сдуваемая верховыми системами вентиляции.

– Судрь, есть чо? Эй, ой! Господин-товарищ, обождите, почто вы так быстро?

Егоров раздражённо махнул рукой в сторону направившихся на него гопников, вытащил вторую мобилу и бросил на покрытый шелухой пол. Спустя мгновение, позади послышались брань и звуки потасовки.

В мрачный и грязный лифт, больше похожий на небольшой паром, вместе с ним зашли несколько пенсионерок с тележками и пара прилично одетых человек, муж с женой. Их облик напоминал стиль богатых плантаторов прошлых веков с далёких центральных планет вроде Дубны или Невы. В руках они держали пустые корзинки.

– Вы поэт? – спросил Леонида женщина, слегка качнув роскошной причёской.

– Да, а как вы догадались? – спросил Егоров, приосанившись.

– Слухи разносятся моментально, – незнакомец пожал руку Егорову. – Заместитель суперкарго Аристарх Кузовенко. А это моя супруга, Маргарита. За овощами едем, знаете, из теплицы лучше, чем привозные.

Егоров прикинул иерархию и понял, что собеседник в десятке высших должностных чинов корабля. Должность заместителя суперкарго соответствовала званию капитана третьего ранга. Не сказать, что слишком высокая, но сравнимая с должностью капитана-лейтенанта.

– Очень приятно, – отозвался Егоров.

– Взаимно. Поэты – нечастые гости на нашей ржавой консервной банке. Вы намерены провести здесь концерт?

– Да, хотелось бы. Сейчас вот отправился на поиски Ефима Скоморохова, говорят, он мне поможет.

– О, старина Ефим. Будьте бдительны, он весьма словоохотлив. А в киноклубе можно было бы выступить, я бы с удовольствием посетил выступление.

Лифт поднимался наверх медленно, минуты две. Когда мутные полупрозрачные створки открылись, свет ударил в глаза – солнце здесь светило намного ярче. Вместе со светом пришли запахи – давно позабытые ароматы села, смешавшиеся с металлической вонью старых конструкций. Вокруг лифта росла трава, а совсем рядом высился кривой забор чьей-то усадьбы.

Аристарх указал Егорову направление и попрощался, и поэт зашагал по частным кварталам. После трамвая и встречи с гопниками Егоров испытывал лёгкий дискомфорт, но драться не пришлось. Вспомнил полезный совет о том, что диким животным не следует смотреть в глаза, и ему удалось пройти незамеченным мимо нескольких сельских компаний. Вид зелени и небольших домиков даже несколько поднял настроение.

Наконец, Егоров качнул ветхую дверь калитки дома по адресу Агротехническая, пятнадцать, и прошёл в огород.

Внутри, вокруг приземистого длинного барака с двумя подъездами, царило буйство зелёных красок. Знаток агрономии разглядел бы здесь огромные лопухи кустов тыквы и кабачка, побеги огурцов, грядку с горохом и пару мультиплодовых яблонь. У фасада желтели побеги хмеля, карабкающиеся по перилам куда-то наверх.

Над первым подъездом, деревянным, со стёртыми ступеньками, висела рукописная кривая табличка с незнакомыми фамилиями, но Егоров решил не сдаваться и прошагал к следующему. Интуиция не обманула – над дверью красовалась надпись: «Кв. 3 – Скомороховы, кв.4 – Шкодины». Егоров уже собрался стучать, как дверь отворилась и на порог вышла полноватая женщина в грязном переднике: Она хмурилась и угрожающе держала половник в руке, но увидев странную внешность поэта, спросила:

– Чего хотели, господин хороший? Огурчиков зашли покушать?

– Мне к Ефиму Скоморохову, по поводу выступления. Я космический поэт.

– Фима-а! – рявкнула дама в сторону дома. – К тебе гости! Проходите пока в кухню.

Его повели по коридорам мимо открытых дверей. Квартирка показалась не такой уж тесной, но бедно обставленной. В обстановке царствовал так называемый уральский стиль – старина, дешевизна, экономность, перемешанная с чуточкой провинциального мещанства. Мебель либо доживала свой второй век, либо была грубоватой, самодельной. В прихожей на стенах вместо обоев висели плакаты старинных качканарских шансонье. Никаких современных приборов – интеллектуальных гарнитуров, автоплит, роботов-уборщиков, принятых в Суздальской Империи, тут не обнаруживалось. Да и вообще приборов было немного – вычурный светильник, бессарабский плеер с мультфильмами и пыльный кухонный комбайн-синтезатор модели позапрошлого века. Не замечалось даже привычного в частных домах принтера-трёхмерника.

Зато целый угол кухни, куда привела его хозяйка, занимал хитрый прибор с кучей трубок, в котором Егоров увидел детали от кислородных компрессоров, блок охлаждения от станционного кибер-уборщика и большую надтреснутую колбу-ведро для переноса дефлюцината, стиснутого, вероятно, с чьей-то яхты. Всё устройство вибрировало, бурлило, гудело и испускало странные запахи. Егоров вглядывался в строение прибора, и у поэта прямо-таки зазудило внутри любопытство – он никогда не видел ничего подобного и не мог догадаться о предназначении.

Хозяин дома неторопливо вошёл на кухню, почёсывая подмышку. Это был коренастый усатый мужик с пролысиной и выпученными рыбьими глазами, чуть постарше Леонида. На его пузе красовалась рваная и, по-видимому, этническая майка, а штаны на ногах странно провисали в коленях.

– Добрый день, уважаемый, – пожал он руку Егорову. – Ефим Савельевич. Инженер, директор киноклуба «Заводчанин». Извиняюсь, что в домашнем.

– Леонид, – коротко представился Егоров. – Поэт.

Отчество своё он предпочёл скрыть. Судя по паузе, Ефима Савельевича это немного насторожило – традиции заставляли обращаться друг к другу по имени и отчеству, но хозяин не стал сходу ввязываться в спор о нормах этикета.

– Рассказывайте, что вас сюда привело?

– Мне вас порекомендовали в командном отсеке, – сказал Егоров, и Ефим Савельевич тут же расплылся в довольной улыбке. – Сказали, что вы можете организовать моё выступление.

Упоминание командного отсека возымело действие.

– Могу, отчего бы нет, – Ефим Савельевич покрутил усы. – Ну-ка, прочитайте что-нибудь?

– Без поэтизатора это будет не то. Но попробую. Серьёзное или не серьёзное?

– Давайте что-нибудь позитивнее. Как никак, вечернее время.

Егоров на миг задумался, затем выудил первое пришедшее на ум, прокашлялся и прочёл:

Целуя взглядом окрылённым море,

Прозрачной глади призрачную плоскость,

Рассвет вдали мы повстречаем вскоре,

Покинув скорбных заточений остров.

Взлетев стальною птицей в стратосферу,

Мы прикоснёмся к спутникам картонным,

Пусть луч созвездий светит нам во след.

Пусть будет океан бездонным.

– Пойдёт, – коротко прервал Ефим Савельевич. – Я видел что-то подобное у одного певца из Бессарабии. Кстати, слышал новости? Похоже, опять военный конфликт назревает.

Егоров попытался оправдаться, и, как это обычно бывает, получилось немного нелепо:

– Это достаточно старое у меня, немного максималистичное. Ещё могу короткостишия и четырёхмерную поэзию.

– Вот четырёхмерную – не стоит. Публика у нас, сами понимаете, судрь, весьма своеобразная. Провинция. Не поймут.

– Я никак не могу разобраться в культурных особенностях вашего народа, – признался Егоров. – Мне многое приходилось повидать, но здесь слишком много непонятного.

– Что же, например?

Егоров кивнул на странный аппарат в углу.

– Вот, к примеру, что это?

Ефим Савельевич усмехнулся, подошёл к шкафчику и достал пару пустых стеклянных бутылок и кружки.

– Мини-пивоварня Качканарской технологии. Вот мне всегда интересно было. Почему Качканар, к примеру, Новый, а Суздаль – нет? Ведь Суздаль, если не ошибаюсь, моложе Качканара? И никакого «Старого» Качканара нет?

– Сложный вопрос, – почесал затылок Егоров. – Насколько я помню, три сотни лет назад почти все планеты носили звание «Новый», потому что названы в честь поселений древней Земли. На Дальнем Востоке тоже много «Новых» планет. Потом названия упростили, а Качканар, видимо, не захотел расставаться. Культурные особенности, что поделать.

Скоморохов кивал, слушая поэта, потом совершенно не в тему заявил:

– Я думаю, самое время снимать пробу.

Егоров сначала хотел отказаться, но в итоге промолчал, к тому же, Ефим Савельевич и не думал его спрашивать.

– А культурные особенности у нас хорошие, – продолжил разговор хозяин. – Я историю родного края тоже неплохо знаю, а пару лет назад даже в школе детишкам преподавал. Иннокентий!!

Егоров подумал, в своём ли хозяин уме? Зачем кричать, когда проще написать сообщение? Может, аборигены вообще не пользуются современной техникой? Но опасения оказались напрасными: в комнату вбежал мальчик лет десяти. Не по годам суровый взгляд, поношенная одежда на нём на пару размеров больше даже слегка контрастировали с новым детским планшетом в руках.

– Внук мой, – словно хвастаясь, сказал Скоморохов-старший. – Родители у него на заработках в Исети, мы с супругой и младшим сыном присматриваем. Ну-ка, поздоровайся с поэтом и расскажи историю нашего народа:

– Здравствуйте, уважаемый. Ну… что рассказать. Гопники мы. Эта. Космические. Раньше такие только на Земле-матушке обитали, в небольших районах, то есть, посёлках. А потом в Тугулым и Качканар стали преступников ссылать. И на орбитальные города. Потом они все перемешались и мирными стали. И эта… на букву «эр».

Ребёнок запнулся и вопросительно поглядел на деда, спрашивая забытое слово. Тот молчал.

– Реконструкция? – подсказал, улыбнувшись, Егоров.

– Да, реконструкция, быт восстановили. Но культурная революция была, язык поменялся, а старый безвозвратно утерян… Дедушка, а что значит слово «транспортир»? Мне по учёбе надо, разобрать.

Ефим Савельевич разочарованно нахмурился.

– Стыдно не знать. Транспортир – это такая полукруглая штука, которой угол ведущему гипототему указывают, чтобы знал, в какую сторону лететь. От слова «транспортировка». Всё, иди, олух, не мешай взрослым разговаривать.

Пиво оказалось намного крепче, чем думал Егоров. А если учитывать изунурительный перелёт и восстанавливающую ванну, становилось понятно, что расщепляющего алкоголь гормона у поэта осталось совсем мало.

– Да, молодёжь. Совсем ничего не знает. Раньше были не такими. Вот мой отец, к примеру, был кинологом…

Востроскручи – семейство кругообразных и треугольниковых сущностей отряда космохищных, одни из первых одомашенных человеком космических сущностей. В других языках известны как «космопсовые» или «космические волки» (тайкунланги), хотя последнее чаще относится к диким разновидностям. Распространены по всему Рукаву Ориона, селятся вблизи жёлтых и коричневых карликов, редко – вблизи субгигантов. Некоторые виды – например, востроскруча обыкновенная [источник]– одомашнены, способны на долгий выход из подпространства и проживание в обитаемой зоне звёзд, в том числе и в атмосфере твёрдых планет (см. Породы Востроскручи Обыкновенной). Семейство объединяет типичных космических хищников, как правило, среднего и средне-крупного размера. Длина тела от 20 см (востроскруча-прилипала, или карликовая востроскурча) до 240 м (чёрная китовая востроскруча). Туловище тарелкообразное или юлообразное, отличительная особенность – заострённая верхушка-вихрь, способная создавать изменение гравитационного поля на большом объёме пространства вокруг. Голова отсутствует. Твердый свет втяжной, тупой. Излучаемость яркая, преобладает диапазон инфракрасного или видимого излучения. (…) Средняя скорость подпространственных погружений ниже таковой у гипототемов (1/15 vgip), переносимость ниже, что делает востроскруч неудобными для одиночных подпространственных (…). Симбиозы с дефлюцинатом, на верхней стороне от пяти до десять огней, на нижней – от трёх, у ручных востроскруч – до десяти. Дефлюцинат служит для приманивания космических курочек (галлочиков) и гипототемов-одиночек – основной пищи стай востроскруч. Крупные дикие разновидности (востроскруча треугольная, «тамбовский волк») нападают на молодых тюленеров. Известны случаи природного паразитирования на тройках гипототемов для преодоления больших расстояний. Восемь псевдополов, в псевдополовом акте участвуют четыре особи комплиментарных полов, гаремы частично моногамны. Размножаются раз в 15–18 стандартных лет, срок существования – не менее 400 лет. Одни из самых интеллектуально-развитых [ссылка?] и пригодных к обучению [источник?] космосущностей. Историки считают, что востроскручи были первыми из обнаруженных людьми космических сущностей и известны ещё в земные века под названием «НЛО» или «летающие блюдца». Феномен «зелёных человечков» и похищения «инопланетянами на тарелках» объясняется способностью востроскруч (…) Термин «востроскруча» был введён академиком П.В.Юшкиным для обозначения (…)

(по материалам Галактопедии)

8. Дедушка

– …Вот мой дед, к примеру, был кинологом, – рассказывал Семён Скоморохов.

Они шли в глубины леса уже больше часа. Корзинка Вована наполнилась до краёв, Семён же нашёл всего пять грибов, но и этому был весьма рад.

– Востроскручером, ты как-то упоминал, – кивнул Вован. – Кажется, я смутно помню его фото. Или даже видео.

– Да, мой друг, космокинологом. Мне было шесть лет, когда он без вести пропал, а ваша семья только переехала.

– Получается, твой дед ловил востроскруч для первого фрегата, этого, судрь, «Павлика Морозова»?

– Отнюдь, не для него! Дед родился через сорок лет после первого спуска, а первых востроскруч привозили из питомников. Потом «Тавду» отправили на стражу этих…

– Границ?

– Да нет же, рубежей Новоуральской Конфедерации, а там, как известно, питомников нет.

Вован наклонился и срезал очередной гриб.

– Твой батенька историк, не удивительно, что ты так хорошо всё это знаешь.

– Отнюдь, он мне мало про это рассказывал, у них с дедушкой были серьёзные разногласия на тему воспитания меня и брата. Почти всё, что я знаю о нём, я почерпнул из переписки и домашних архивов. Отец пересказывал только одну историю про дедушку – про то, как он с коллегами по группе на спор пытались поймать красно-полосатую востроскручу. Как известно, дикие востроскручи…

– Прости великодушно, но я тебя перебью. Красно-полосатую? Судрь, в своём ли они уме были, это же в самые быстрые из волчков в трёхмерной среде! К тому же плохо влияют на электронику и самочувствие.

Семён немного обиделся за деда, но в запале рассказа решил не наезжать на коллегу:

– Они были, это, молоды, судрь! По тогдашним слухам, оседлать красно-полосатых удавалось только китайцам во Внутренней Монголии. Мой дедушка же только закончил курсы востроскручера на орбите Исети и вернулся на «Тавду», где его зачислили зверотехником. Нраву дедушка был буйного, и помощник инженера решил с ним поспорить, заключив пари на свидание с барышней.

– И что же? Поймал? Чем, интересно? Старым сачком?

– Чтобы поймать востроскручу, судрь, используют, судрь, обычный челнок-упряжку! Только родную востроскручу через радио-упряжь отправляют гулять где-нибудь, или гравитацию блюсти. Чтобы не отпугивала от своей территории. Потом приоткрывают упряжь и манят дикую, судрь, особь плутонием или радием, как лошадь сахарком. Очень, судрь, на гамма-излучение они падкие!

Сравнение про сахар Семён взял не с потолка. Лошадь, точнее, старая кляча, водилась у старика Фомича в дальнем углу жилого сектора.

– Слышал об этом, – соврал Вован и метнулся к замеченному боровику, но Семён опередил его.

Пару секунд друзья молча боролись в гляделки, после чего гриб всё же отправился в кузовок Вована. Семён продолжал:

– Во флоте у нас тогда находилось, если не путаю, уже семь фрегатов, два десятка шхун, а на поддержку пришёл крейсер «Инженер Номоконов». Это была соседняя с Уфой пустая звезда, не помню название. Красный карлик с двумя газовыми. Наш флот, судрь, растянулся по орбите вокруг второго гиганта, где красно-полосатых в изобилии. Вот поймаются они на радиоактивную приманку-упряжь. А после того, как попались, их нужно, судрь, объездить и пересадить в клетку…

– И накормить галлочикой? Космической курицей?

Семён приостановил рассказ и стал рассматривать красные ягоды.

– Не думаю. Некоторое время их нужно держать голодными и сидеть рядом, чтобы привыкли к твоему характеру. Они же, судрь, на расстоянии чуют. Как считаешь, коллега, эти ягоды съедобны?

Вован почесал затылок:

– Поскольку нам рекомендовали собирать грибы, а про ягоды ничего не говорили, полагаю, их лучше не трогать.

Они начали спускаться в пологую впадину, поросшую кустарником. На их пути встала металлическая сетка, натянутая на колышках и местами поваленная.

– Смотри, тут заборчик, – обратил внимание Семён.

– Это да, такие делают для, судрь, обустройства лагерей на Кунгуре. Син Хун Пень что-то бормотал про это. Говорил, что лучше туда не лезть.

– Но мы, конечно же, залезем!

– Разумеется, – сказал Вован и перешагнул через ограду. – Так что дальше про твоего дедушку?

– Они отчалили из челночного ангара и поплыли на ракетной тяге в магнитосферу гиганта. Потом разминулись, отцепили упряжи, легли в орбитальный дрейф и стали приманивать. Часа три они крутились по орбите с промежутком в пятьсот километров, и, наконец, к челноку дедушки подлетела красно-полосатая. Долго кружила вокруг приманки и села на неё дном. Радиоактивная ловушка, судрь, сработала и упряжь – раз! – сомкнулась вокруг твёрдого света. Это у них что-то вроде плавника. Но красно-полосатые, как ты уже упомянул, весьма хитры и плохо влияют на психику. Тем более, эти… как же у них…

– Вожаки?

– Не, вот, вспомнил же! Доминирующие псевдо-самцы.

Семён устал и присел на пригорок, достал семок из кармана. Вован присел рядом и тоже полез в карман.

– Слушай, друг, а достану-ка я планшет – мне захотелось взглянуть на красно-полосатых.

Изображение на планшете после включения замирало и периодически пропадало. Вован недоумённо хмыкнул, поднялся чуть выше на пригорок, и перебои в связи исчезли.

– Дедушка мой, судрь, – продолжал Семён, – был не робкого десятка, но и он перепугался. Ещё бы, судрь, не перепугаться, когда тебя, лёгшего в дрейф на неуправляемом судёнышке, начинает с шестикратными перегрузками мотать по космосу около газового гиганта! А потом и вовсе началось пси-излучение, дедушка впал в ступор и несколько минут не смел пошевелиться. Бредилось всякое ему.

Вован пару секунд вглядывался в планшет, потом спустился с пригорка ниже, к Семёну.

– Смотри же, судрь, видео с нападением красно-полосатых на корабль…

Он протянул планшет другу, но картинка на нём задрожала и застыла.

– Судрь! Вот же дурацкое устройство.

Семён поправил кепку, достал свой планшет, и оказалось, что тот тоже не работает.

– Ей богу, попахивает чертовщиной, друг мой, – сказал Вован. – Такое чувство, что рядом кроется сильный источник, судрь, излучения.

Они огляделись. Гопники стояли на склоне оврага, спускающегося вниз к небольшому ручью, слегка обмелевшему за время перевозки суши. Семён спустился вниз по склону оврага и увидел заросли камыша, покрывающие небольшую заводь.

– Судрь, что это за чухня?! – сказал Семён, указывая вниз.

– Сие камыш, судрь. Или рогоз. Путаю их.

– Да нет же, это я и так по фильмам и игрушкам знаю. Вот, смотри.

В густой болотной траве в заводи виднелась прореха размерами метр на метр. Вован подошёл поближе, наклонился и вслед за Семёном раздвинул камыши.

Внизу бултыхалось что-то покрытое лёгкой дымкой странного тумана. Сквозь туман проглядывало полупрозрачное, похожее на кисель с радужной нефтяной плёнкой нутро. Изнутри светило что-то, похожее на отражение солнца.

– Похоже на чайный гриб. Такие в больших банках размножают.

Вован посмотрел наверх. Потом вниз. Потом на Семёна.

– Слушай, что за… Это, судрь, не наше солнце. Не тавдинское.

Семён подвинул друга, присел рядом с водой, протянул руку и разогнал туман. Солнце на дне странного создания светило словно через зеркальную линзу, отражаясь от нижней стенки на глубине в полтора метра.

– Не надо, Семён! – Вован потянул друга за рукав. – Вдруг оно тебя, это самое, скушает?

Друг не слушал его, словно находясь в каком-то странном оцепенении. Медленно он засунул руку в студенистый кисель. Руку стало приятно жечь и пощипывать. Семён закрыл глаза. Сознание словно расщепилось. Одна часть Семёна осталась в лесу, у таинственного объекта в заводи, а вторая понеслась по четвёртому измерению. Он увидел со стороны овальную каплю с тонким хвостом, окружавшая летящую в подпространстве «Тавду». Тоненькая ниточка потянулась сквозь дно грузового отсека куда-то вниз, ещё глубже и глубже, мимо замелькали планктонные облака дефлюцината, какие-то исполинские подземные туманности, а веточки бездомных астероидов и стволы далёких звёзд замелькали перед глазами Семёна. Он видел такое и ранее – в фильмах, в экранах с внешних камер и нейтринных локаторов при погружениях в кабинетах у офицеров. Но на этот раз полёт сквозь четвёртое измерение начался настолько быстро, словно кто-то позвал его и потащил через чащу тёмного леса.

Внезапно всё видение прервалось, его кто-то схватил за шиворот и выдернул из глубины. Семён не заметил, как окунулся в странную плёнку по пояс. Лицо, руки и шею сильно жгло как от горячего пара, и сквозь накатившую боль он лишь через пару секунд понял, что кричит Вован, оставшийся уже далеко впереди.

– Бежим! Там! Семён!

Пара глаз сверкнула в зарослях на противоположной стороне ручья. В раздражённых глазах Семёна же брызнули слёзы, он услышал звериный рык и без оглядки ломанулся вперёд, через кусты. Ветки больно щёлкали по ошпаренному лицу, он оступился, подвернув ногу, но продолжал бежать, вслед за мелькающей спиной Вована. На миг обернулся и тут же ускорил бег.

Саблезубый тигр преследовал тавдинских гопников, перепрыгивая через препятствия на лесной тропе. Пятнистый зверь походил на коротконогого кота, который играет с мышкой – он двигался неторопливо, косолапо. Длина клыков показалась Семёну сравнимой с ладонью.

Поваленная сетка ограды пролетела под ногами так быстро, что Семён не успел испугаться. В голове вместе с пульсом застучало одно – не запнуться, только бы не запнуться. Семён бежал, бежал, что есть мочи, не считая шагов и минут, пока наконец едва не сбил с ног остановившегося отдышаться Вована.

Они оглянулись. Зверя видно не было.

– Что это, судрь, что это? – пробормотал Вован.

Лицо Вована, более пугливого, чем Семён, казалось, побелело от страха.

– Зверь, судрь. Предположительно, судрь, кунгурский махайрод.

– Фауна, эпическая сила. Ушатай меня Китай.

Семён ещё раз вгляделся в заросли.

– Оторвались, вроде бы? Примем, судрь, каноническую позу.

Они присели на корточки.

– Вроде бы, судрь, оторвались, – повторил Вован. – Не преследует. Но что это, судрь, за звёздная…

– Ну её к звёздам. Ты почему, судрь, меня оттуда не вытащил? Я даже не заметил, как оказался в этой, судрь, хитровызвездовной штуке. Оно меня… Как те востроскручи. По сознанию давануло.

Вован впервые взглянул на лицо друга.

– Ба, да ты весь, Семён Ефимович, бордовый!

– Всё лицо горит и чешется. Говорю же, почему не вытащил?!

– Космическая, сударь, вещь. Пси-излучает. Вот это вот точно, сударь, совершенно звёздная штука, – Вован сплюнул. – Тоже, своего рода, гриб. Я сам на берегу сидел как в этом, судрь, трансе, как под алкогольным опьянением. Гляжу, ты руку засунул, потом по локоть, потом с берега в воду сошёл, и через минуту уже по плечи в этом киселе. А я сижу, всё вижу, но, думаю, как будто так оно и надо. И меня самого тоже туда немного потянуло. Оно тебя, судрь, что, съесть хотело?

Семён прокрутил в голове то, что видел во время своего короткого погружения.

– Не только. Непонятно. Я видел, как провалился в четвёртое пространство и куда-то полетел. Как, судрь, в рубке корабля. Только быстрее. Меня несло куда-то.

– Хочешь сказать, судрь, это перемещатель? Или как там пишут, телепортал?

– Телепортатор. Или портал.

– Но их же не существует? В школе говорили. Невозможно. И в училище. Может, галлюцинации?

– Ты училище закончил? – спросил Семён. – Вот то-то и оно. В училище чего только не говорят. Получается, телепортировать куда-то она меня захотела. Только вот куда?

Вован почесал затылок. Семён продолжал рассуждать.

– Может, и тигр там не спроста? Может они в этом… в сговоре, или как там у зверей, я читал… В симбиозе? Один другого охраняет, или пищу приманивает?

– Ты бы, дружище, помалкивал про это всё. Может – это какая-нибудь тайна особой важности. Узнают – и мысли сканировать велят. Или того хуже – какую-нибудь штуку в голову имплантируют, чтобы забыл. Я наслушался про такое, когда лечился от токсикомании.

Семён кивнул:

– Да, я тоже подумал, что не стоит распространяться. Получается, это наш секрет будет.

– Что делать будем? Корзинки посеяли…

– Планшет! – Семён хлопнул себя по чехлу на поясе. – Там оставил!

– Мой при мне, – Вован рассеяно посмотрел на руки. – Я даже не заметил, что всё это время держал его.

– Судрь, вот звезда! Ваш Син Хунь Пень меня востроскручам скормит! Что делать?!

Вован хохотнул.

– Ну ты даёшь! В тот плавучий гриб заглянуть не побоялся, от зверюги спасся бегством, а моего любезного начальника боишься пуще остальных! Не опасайся, сошлёмся на, судрь, форс-мажорные обстоятельства. Смотри, а вон и наша тропа. Кажется, по ней мы и шли.

По солнцу и видневшейся вдали Перегородке друзьям удалось сориентироваться и найти правильное направление. Более того, до самого выхода в пакет набралось с килограмма полтора подосиновиков. Наконец, Семён с Вованом подошли к краю обрыва, за которым виднелся шлюз в родной посёлок. Теперь навесная лестница шла над обрывом вверх и казалась оттого ещё более неустойчивой и угрожающей.

– Держи же планшет с пакетом, я первый пойду, – сказал Вован и сделал первый шаг на лестницу.

Через шум работающих насосов внизу Семён не услышал звук приближающегося коптера.

– Стой! – крикнул он.

Его друг дёрнулся было обратно, но коптер завис прямо между ним и Семёном, и Вован замер на мостике в метре от его начала.

Семён выставил планшет вперёд. Коптер выставил дуло, пару секунд покачался вверх-вниз, затем на экране планшета высветилась надпись «Идентификация завершена». Потом повернулся к Вовану.

– Вот глупец, судрь! – гопник начал махать руками. – Устаревшая модель. Это же мой планшет! А у меня-то планшета нет! Эй! Проваливай! Иди к звёздам!

– Не двигайся! – крикнул Семён. – Может, он только на движения реагирует.

Это не помогло. Вован мертвенной хваткой вцепился в перила, а коптер принялся сканировать его, выполняя свой танец, затем прозвучала сирена.

– Обнаружен нарушитель. Обнаружен нарушитель, – заверещал коптер, ему тихим эхом отозвался динамик на шлюзе Перегородки.

Вован дёрнулся наверх, но на этот раз коптер оказался проворнее. Сначала две тонкие нити выстрелили в спину убегавшему гопнику, и Семён услышал стрёкот разряда шокера. Вован упал на мостик, корчась от судорог – благо, перила не позволили ему провалиться вниз. Затем из дула коптера вылетел и впился в шею Вовану крохотный дротик.

Коптер улетел. Семён подбежал к другу.

– Эй, Владимир Герасимович! Вован! Ты живой?!

– Угу… Засыпаю, судрь… Снотворное, ушатай меня Китай. Ты мне это, про деда не рассказал. Не забудь…

Его вырубило. Семён попытался тащить его волоком, но в одиночку это плохо получалось. К счастью, спустя полминуты створки шлюза на балконе отварились, и оттуда вышли Син Хунь Пин и матрос.

– Эй! – крикнул китаец. – Что там в у вас?

– Владимир Герасимович прилечь изволил! – отозвался Семён. – Его коптер вырубил. Меня чуть не съели, ещё за нами тигр саблезубый летел.

Матрос неторопливо отправился на мостик, чтобы помочь дотащить Вована.

– Как коптер? – удивился китаец. – А что планшеты?

– У нас один остался. Второй мы потеряли, когда спасались бегством от тигра. И корзинки. Зато – вот! – Семён подобрал и показал мешок. – Подо… подосиновиков нашли.

Мешочек с подосиновиками ситуацию не спас.

– Ясно, – насупился китаец. – Выговор вам обоим. И штрафы. И больше вы у меня в грузовой отсек не попадёте. До конца жизни. Моей или вашей.

Семён недолго стоял над обмягшем телом друга. Затем раздосадованно бросил пакет на мостик, дождался вызванных медиков. Расписался под штрафом у матроса и отправился домой.

Покидая отсек, Семён оглянулся назад. Чувство, что он не закончил какое-то огромное, только что начатое дело, не пропадало. Бой в душе между ленью и жаждой приключений вступил в новую фазу.

Космические коньки (сферические кони, вакуумные кони, прирученные сущности в составе кораблей – «гипототемы» от древнеамериканского hyppototem или hypotandem) – отряд шарообразных сущностей класса рыбоподобных. Первые из прирученных человеком представителей космофауны. Небольшие (видимая часть, голова – от 5 см до метра в состоянии всплытия, хвост-воронка – несколько сотен метров) космические сущности, прозванные так за внешнее сходство с головой морских коньков. «Тягловая сила» межзвёздных перевозок. Способны на подпространственные погружения и (если прирученные) на перевозку космических аппаратов и судов в трёхмерных пузырях через создаваемые туннели. Скорость перемещения одного или стада гипототемов обыкновенных в подпространстве (без поправок на подпространственные течения) – константа (см. Парадокс Юшкина), от которой рассчитываются погружения и скорости передвижения всех типов судов. В воздушных средах гибнут, либо погружаются в четвёртое с небольшим взрывом, на судах содержатся в вакуумном туннелизаторе. Социальные сущности, на всех судах выше первого класса число гипототемов должно быть кратно трём; трём ведущим гипототемам каждого туннелизатора специальный матрос-зверотехник (реже – роботизированная система) транспортиром указывает вектор направления движения. Гермафродиты, однако роль стада в размножении до сих пор является предметом споров (…). Разводятся на станциях разведения (астероидных или искусственных). Степень разумности низкая, однако у большинства пород точность перемещения и отказоустойчивость не вызывают нареканий [источник?].Средний срок существования – 5-20 стандартных лет, обычно кормятся крупным дефлюцинатом (планктоном), но известны случаи поедания старых и хворающих востроскруч и тюленеров.(по материалам Галактопедии)

Часть II. Осень

1. Корсары

Сектор Московского Транспортного Протокола (Сектор Московии, СМТП). Второй по объёму сектор Рукава Ориона галактики Млечный Путь, включающий в себя от 18 до 25 миллионов звёздных систем [источник?], среди которых по меньшей мере 280 звёзд с атмосферными обитаемыми планетами. Точные границы в восточной и северной части не определены. Сектор начинается в районе Центрального Порубежья на границе с Сектором Наднебесной и простирается дальше на условный Восток Рукава, переходя в дикую[источник?]Дальневосточную Периферию. Московский Транспортный Протокол как свод правил и стандартов начал оформляться после Великой Войны в 2240. После политических преобразований и переноса столицы империи в Суздаль флот Инспекции Транспортного Протокола был выведен из иерархии Империи (Основные статьи – Инспекция Протокола, Разделение флота Империи), и пять планет перешли в прямое управление Инспекцией (Основная статья – Административный статус Пяти Старых Планет). 1. История создания. 2. Участники Транспортного Протокола. 2.1 Планеты Инспекции (Пять Старых Планет). 2.2 Суздальская Империя. 2.3 УСП 2.5 Великая Бессарабия. 2.6 Таймырское Царство. 2.7 Иерусалимская Республика. 2.8 Новгородская Иерархия. 2.9 Свободный Челябинск. 2.10 Орбитально-космические малые державы без терраформированных планет. 3. Взаимоотношения с флотами других секторов. 3.1. Сектор Дальнего Востока. 3.2 Сектор Наднебесной 3.3 Внешняя Монголия. 4. Центры базирования флота.4.1 Базирование в Порубежье4.2 Список орбитальных и астероидных поселений и баз базирования Инспекции СМТП. 5. Перспективы развития сектора

(по материалам Галактопедии)

– …В общем, мотало моего батюшку по всей округе, и начал его волчок уже тащить на поверхность красного гиганта. Мой папаша решает сдаться, отцепить радиоактивную ловушку – но не получается, механика не работает, всё заклинило. Всё, думает, звезданётся сейчас на гигант, сгорит, расплющится в атмосфере. Папашин соперник за этим всем наблюдает, решает, что дело швах, но сам помочь не рискует.

Ефим Скоморохов, видимо, для нагнетания драматизма, взял театральную паузу, за время которой неторопливо подошёл к пивоварне и открыл краник. Но домашнее пиво уже кончилось, и пришлось перейти на покупное. Ефим порылся в холодильниках и откопал ещё пару бутылок. Вернулся на место и продолжил.

– Отзванивается на базу. Их пропажу обнаруживают на «Тавде». Те высылают шхуну с тройкой самых породистых цепных востроскруч-гончих, дикий волчок оценивает силы как неравные и решает отпустить ловушку. Затем проверка у врача и гауптвахта два недели. Но на свидание с той барышней всё же он пошёл. Хоть роман и не сложился – его потом моя матушка отбила. Видимо, нарасхват был парень, да-а…

Егоров сидел погрустневший.

– А у меня, скажем прямо, совсем всё не так сложилось. Мой батюшка скончался за девять месяцев до моего рождения.

Скоморохов сделал непонятный для Леонида жест кружкой.

– Вечная память. Кстати, не спросил вашего, то есть, твоего отчества. Как по батюшке? – Скоморохов-старший доверительно наклонился.

– Да ну, пожалуй, не стоит, не важно.

– Почему же? Что такого страшного?

– Ну, я думаю, ничего такого приятного. А, чёрт возьми, расскажу. Ромуальдович я по батюшке.

– Ромуальдович? – усмехнулся Скоморохов. – Ну, ничего страшного, и не такое бывает. Это какая такая народность?

Леонида потянуло на откровенности.

– Самая что ни на есть московская, просто мои бабушка с дедушкой увлекались архаичной литературой и балетом. Семья небогатая. Папа родился в орбитальном посёлке, а из-за строгости воспитания стал весьма ранимым и романтичным. Когда переселились на Рязань, очень долго ухаживал за балериной из школы танцев. А когда она ответила взаимностью, в первую ночь любви его сердце не выдержало от счастья, его отвезли в больницу, но врачи ничего не смогли сделать. А через девять месяцев родился я.

– Грустная история. Выпьем же за это!

Егоров чокнулся кружкой и посмотрел в окно. В такие моменты он понимал, что безотцовщина сильно сказалась на его воспитании и характере. Отсюда и временами всплывающая нерешительность, отсюда и привычка к рутинным занятиям и приспособленчеству. Отсюда и безумные, импульсивные поступки из желания эти качества в себе побороть – перечисление всех накоплений в гильдию, приобретение яхты на последние деньги, бегство от погони. А потом снова возвращение в скупердяйство, в рутину. Иногда поэту даже хотелось верить, что отец выжил, и что его из клиники забрали какие-нибудь тайные агенты. И что от этого вся его жизнь может измениться.

Снаружи под стать настроению начало смеркаться. Инженеры медленно понижали мощность солнышка и включали резервное освещение купола – «звёздочки».

– Ну, я смотрю, тебе пора? Можешь, конечно, и у меня заночевать. Кстати, а где Семён… – Скоморохов повернулся и крикнул в сторону коридора. – Надежда Константиновна! Где наш отпрыск?

– Шарашится где-нибудь, тарталыга, – ответила мамаша. – А, вон, гляди же, долго жить будет. Идёт с улицы.

– Работает сантехником, – пояснил Скоморохов-старший. – Бездарь. Надо бы его в большой мир отправить, да кто тогда с хозяйством помогать будет? Эх.

Семён забежал на кухню и молча принялся умываться холодной водой.

– Здравствуй, папаша! – наконец сказал он, отфыркиваясь и вытираясь полотенцем.

– Ты чего такой красный? – спросил отец. – В принтонный бассейн, что ли, окунулся?

– Если бы. В лесу в хищное растение, судрь, угадил. Чуть не скушали меня, папаша. Всё лицо горит и чешется от кислоты. Но врач сказал, что само пройдёт через пару дней.

– В лесу?! Кто тебя пустил в лес? И поздоровайся же с Леонидом Ромуальдовичем, это наш гость, родом с Рязани. Космический поэт.

– Доброго здоровья, – Семён выглядел недовольно от того, что в доме находится чужак. – А пустил меня Вован. Он теперь в реанимации, в него, судрь, парализатором выстрелило. А мне штраф выписали.

Егоров пожал руку юноше.

– Ну, когда назначим выступление? – Егоров повернулся к Ефиму Герасимовичу.

– Что время тянуть? Завтра в обед. Послезавтра остановка в Тюмени, все за покупками потянутся, не до того будет. Сейчас на радио позвоним, там объявят. А утром на афишах вывесим.

– Ещё один вопрос… гонорар? Как вообще это всё, через кого решается?

– Будет! Будет гонорар. Половину с билетов отдам. Или даже две трети. Смотря сколько придёт.

– Спасибо! Если у вас на корабле будут учреждать должность министра культуры, я знаю, за кого проголосую!

Егоров ударил по рукам и встал со стула, обнаружив, что его слегка пошатывает. Пиво пилось легко, и алкоголь ударил в голову незаметно. Только сейчас он краем сознания понял, насколько он пьян. Конечно, организм бывшего гардемарина был слегка модифицирован и устойчив к подобным мелочам, но за время службы польза от модификации сошла на нет.

– Сможешь сам дойти? – спросил Скоморохов. – Есть навигатор на планшете?

– Нет… Сказали, лучше не брать. Да и забыл обновить.

– А, всё равно, навигация у нас работает через раз. Система старая, в погружениях только по проводам всё нормально работает. Семён, проводи нашего гостя до трамвая, – распорядился отец.

– Но па-а, может, лучше Иннокентий? Я уже сегодня изрядно нагулялся. И ногу подвернул.

– Пожалей ребёнка! Ему завтра учиться.

– А мне работать… Эх, судрь, несправедливость…

– Не ругайся при родителях!

Семён нехотя оделся и вывел попрощавшегося с родителями Леонида во двор.

– Слушайте, а вы меня сможете проводить в лес? Очень хотелось бы посмотреть лес. Если это, конечно, можно.

Семён усмехнулся, удивляясь невежеству поэта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.