Дмитрий Денисовский
Полувзвод б/б

Дмитрий Денисовский

ПОЛУВЗВОД Б/Б

И почему же, спрашивал теперь Дёмка тётю Стефу, почему такая несправедливость и в самой судьбе? Ведь есть же люди, которым так и выстилает гладенько всю жизнь, а другим – всё перекромсано. И говорят – от человека самого зависит его судьба. Ничего не от него. – От Бога зависит, – знала тётя Стефа, – Богу всё видно. Надо покориться, Дёмуша. – Так тем более, если от Бога, если ему всё видно – зачем же тогда на одного валить? Ведь надо ж распределять как-то…

А.И. Солженицын «Раковый корпус»

Пролог

О Великой войне сказано и написано многое и по-разному. Бравурно-фанфарное, идейно-героическое и наоборот, совершенно грустное, горестное и трагическое, открывающее истинную изнанку военного времени. Без прикрас, без пафоса, без излишней плакатной показушности.

Наверное, во всех повествованиях о войне есть своя правота, если поведали ее люди, которые сами пережили те годы и перенесли все испытания, выпавшие на их долю. По-человечески понятно, что и отношение к войне у многих ветеранов может быть разным. Не нам их судить. У каждого была своя война и видел ее каждый по-своему. Кто-то из сырого окопа или из строя маршевой роты, устало шагающей в обоих направлениях движения солнца. Кто-то из крест на крест оклеенного окна квартиры в голодном, замерзающем Ленинграде. Были и те, кто видел войну из большого, обкомовского кабинета и на чьих столах парил горячий, настоящий, грузинский чай в серебряном подстаканнике. Возможно, и на тарелке лежали несколько кусков рафинада, о котором уже давно забыли в тылу. Тем не менее, каждый ковал Великую Победу по-своему и внес в нее свою лепту на том месте, на котором оказался по воле судьбы или согласно уставу и Приказу Комитета Обороны. Страшное, тяжелое время, которое можно было преодолеть только сообща, собрав волю и последние силы в единый кулак.

Ветераны многое успели поведать потомкам о войне. Многое, но не все. Остались еще забытые и нераскрытые страницы, которым не успели посвятить должного внимания по разным причинам. Над какими-то фактами стоял гриф секретности, а о каких-то попросту не принято было говорить. Не тогда, не сейчас. То ли потому, что это было нетипично для военной поры, то ли потому, что эта сторона военной жизни не укладывалась в общепризнанные рамки Великой битвы за Победу? Несправедливо в отношении тех бойцов, кто приблизил эту Победу никак не менее других. Незаслуженно забытым героям Великой войны и посвящается эта книга.

Глава 1

В начале июля 44-го фронт ушёл на запад, унеся за собой шум канонады, рёв танковых моторов и дым, застилающий небо.

Грохочущая лавина наступления Красной армии в ходе операции «Багратион» прокатилась по этой многострадальной земле и продолжила сминать и крушить противника в направлении заходящего солнца. К этому времени уже был освобождён Крым и почти полностью очищена Украина. Германские войска были отброшены далеко от Ленинграда. Красная армия вышла на границу с Румынией.

Наконец-то и здесь, в белорусской глубинке, дожили до нашего, такого долгожданного наступления. Дожили и дождались далеко не все. Да и какого нечеловеческого терпения это стоило выжившим здесь после трёх лет ада на земле!

Хвалёный немецкий Neuordnung – «Новый порядок» принес на эти земли опустошение, голод и постоянный страх смерти. Яркие, довоенные краски свободной и счастливой жизни исчезли напрочь, погрузив это ужасное время в горестные и траурные черно-белые цвета фашистской свастики на кроваво-красном фоне. Сгоревшие дотла деревни, сотни виселиц, братские могилы тысяч расстрелянных, землянки с голодными и оборванными женщинами и детьми стали обыденностью в этих краях.

В довоенное, мирное время июль месяц приносил в эти сельские края благостную и счастливую суету – наступала пора подготовки к уборочной. Местный, трудолюбивый люд тщательно проверял и ремонтировал технику. Составлял списки ударных, полевых бригад. Латал крыши амбаров и чистил зернохранилища. С нетерпением ждал, когда опытный, колхозный агроном, разминающий в пальцах налитый колос, даст наконец отмашку на начало уборочной компании словно заправский военно-начальник команду атаковать всем фронтом.

А вот тогда, по обычаю, и двигалась в хлебное, желто-зеленое море рать комбайнов да тракторов. Растекались по полям и ригам веселые ватаги колхозных молодух с детишками, чтобы помочь в уборке урожая кто серпами, кто вилами, кто чем горазд. Тяжелое, людское счастье с потом, заливающим лицо и насквозь пропитывающим одежду. И все-таки свое и настоящее трудовое счастье! Не показушное, искреннее и свободное.

Счастье это ручейками впиталась в землю и высохло до остатка в жаркое лето сорок первого, когда сюда пришел лютый враг, обрекший эти некогда благодатные края на голод и нужду. Фашисты конфисковали всю колхозную технику. Скотину увезли в Германию. Добрую половину хат сожгли, а жизней людских загубили без счета. Некоторых, кто был еще в состоянии работать, загрузили в вагоны и, как скот, погнали на рабскую долю в фатерланд.

Совсем обезлюдел этот край. Большинство местного мужского населения еще в первые дни войны было мобилизовано в Красную армию, а часть ушла партизанить в густые, белорусские леса. Вот и некому стало пахать землю и растить хлеб в этой сельской глубинке.

И тот самый опытный, местный агроном, провоевавший три последних года в партизанском отряде, вернулся сюда после оккупации с грустной радостью на сердце. Он зачерпнул в ладонь горсть полевой земли. Поднес его к глазам и вздохнул печально, заметив там то ли мелкий осколок снаряда, то ли смятую гильзу. И пахнуло на него от этой горсти гарью, порохом, а может быть и кровью, которой изрядно пропитались эти поля.

И все-таки немногочисленный местный люд, оставшийся в живых, стерпел и дождался возвращения наших! Железная и непобедимая, как казалось раньше, машина вермахта уже трещала по швам по всем фронтам. Красная армия гнала ее и выходила к рубежам государственной границы.

Не за горами уже было и полное освобождение Белоруссии. Наступление на врага на западных рубежах республики продолжали бойцы 3-го Белорусского фронта, кому повезло остаться в живых и здоровых. Погибших хоронили наскоро. Раненых отправляли в медсанбаты. Те, кто после лечения мог продолжить службу, догоняли стремительно уходящий на запад фронт и продолжали воевать с врагом в составе своих полков и дивизий.

У некоторых их война закончилась в медсанбатах и госпиталях. Тысячи бойцов с обожжённой кожей, ампутированными конечностями, сильной контузией были комиссованы по ранению и отправлялись в тыл. Туда, где приходилось учиться заново привыкать к мирной жизни. Это было совсем не просто, учитывая полученные на фронте увечья. Кому-то это удавалось, кому-то – нет! Тем не менее они остались живы и возвращались домой. Подчас без рук, без ног, без слуха или зрения, но все-таки домой, к своим родным и близким!

Но находились и те, зависшие между жизнью и смертью, кому путь на родину уже стал бессмысленным и иногда непосильным. Конечно, их было не так много по сравнению с сотнями тысяч тех бойцов, которые после ранений отправлялись домой или обратно на фронт после выздоровления. Эти составляли меньшинство, даже, правильнее сказать, их были десятки, ну, может сотни. Но всё-таки они были! В каждой армии и на каждом фронте!

Вроде руки и ноги у них остались на месте. И видели, и слышали некоторые из них пока хорошо. Но никто уже не ждал их на фронте, а иногда даже и дома. Судьбы этих бойцов безвозвратно изменили не вражеские пули и снаряды, а безжалостный вердикт врачей со страшными словами – «онкология на последних стадиях»! Комиссованные по смертельной болезни, доживающие последние месяцы, а кто и дни, бойцы, которым некуда, да и незачем было уезжать в тыл.

Об этой категории бывших фронтовиков, незаслуженно наказанных болезнью, от которой нет спасения, не принято было говорить. Поначалу они, отмучившись и покинув этот свет, попадали в сводки сухой военной статистики как «естественная убыль солдат и офицеров на фронте». В первый год войны, по большому счёту, до них не было никакого дела. У страны, оборонявшейся из последних сил и терявшей многие тысячи и миллионы своих здоровых защитников, находились трудности и поважнее заботы о сотнях, заболевших раком на фронте.

Кто-то из них умирал в военных, прифронтовых госпиталях. Кого-то отправляли доживать последние дни в тыловых больницах, но общего порядка, что с ними делать, конечно же, тогда еще не существовало.

И только потом, когда уже погнали врага к государственным границам, когда освободили Ленинград, когда случился Курск и Сталинград, только тогда у командования дошли руки до этих несчастных бывших фронтовиков, нуждающихся сейчас в медицине и заботе.

Раковый эвакогоспиталь был размещён в двухэтажном каменном здании бывшей помещичьей усадьбы, чудом уцелевшей после авианалётов и артобстрелов. Крепкое строение с облупившейся штукатуркой бледно-жёлтого цвета и немногочисленными выбоинами от осколков.

Оно было сложено ещё пару веков назад и стояло на лесистом берегу длинного большого торфяного озера с водой светло-бурого оттенка. В оккупацию здесь находился медицинский пансионат для офицеров вермахта. При отступлении немцы оставили его практически без боя, спешно унося ноги из-за угрозы окружения.

Удивительно, но даже большинство оконных стекол не повыбивало здесь взрывной волной. Нетронутые арочные рамы блестели на солнце в погожий день и придавали зданию мирный, безмятежный вид. Если бы не гирлянды бинтов, сохнущих на растянутых во дворе веревках, и персонала, одетого в военную униформу, это строение вполне можно было принять за какой-нибудь довоенный дом отдыха для ведомственных или партийных работников.

Наши, придя сюда, решили не менять профиль хорошо оборудованного медицинского учреждения. Поначалу здесь на короткое время разместился фронтовой госпиталь, куда доставляли раненых.

Но сама линия фронта неумолимо двигалась в сторону государственной границы, уходя всё дальше на запад. Госпиталь остался теперь уже в глубоком тылу, переоборудованный по приказу командования из фронтового в лечебное заведение специального профиля – противораковой службы.

Этот эвакогоспиталь, ничем особенно не отличался от обычного ракового отделения какой-нибудь большой городской или районной больницы. За тем исключением, что пациенты здесь были сплошь фронтовиками. Они, закалённые в боях и привычные к ранениям, пытались дольше терпеть боль и не жаловаться на судьбу.

Многое здесь, конечно, изменилось с уходом фронта на запад. Сюда перестали поступать тяжело раненные бойцы, которым требовались срочные операции. Почти все хирурги, от чьих опытных рук зависели жизни рядовых и офицеров, были откомандированы в полевые госпитали.

Сестрички-санитарки и санинструкторы также последовали за фронтом. Они, совсем ещё юные девчонки, но уже успевшие вынести с поля боя многих раненых, никогда не хвастались этим и считали свою смертельно опасную службу работой. Ужасно тяжёлой, неимоверно рискованной, но такой нужной работой, которая оставляла раненым бойцам шансы на жизнь.

Задорный смех юных спасительниц, быстро повзрослевших на фронте, но не переставших быть при этом обычными девчонками, перестал раздаваться в стенах госпиталя. Такого девичьего смеха стало тут сильно не хватать. Это поняли как пациенты эвакогоспиталя, так и немногочисленные служащие тут медики. Этот звонкий безоблачный смех раньше заставлял раненых бойцов улыбаться через боль и отвлекал врачей от запаха смерти и крови.

Из медицинского персонала сюда и отправили-то всего несколько человек. Заведующим и одновременно главврачом госпиталя был назначен хирург Пётр Аркадьевич Смирнов – сорокалетний майор медицинской службы. Он получил тяжёлую контузию на фронте во время авианалёта. Но, немного оклемавшись, упросил всё-таки командование оставить его в строю, хоть и в тыловом госпитале. Было очевидно, что он не сможет больше оперировать раненых на фронте из-за сильно дрожащих вследствие контузии рук. Но, видимо, в Управлении медицинской службы посчитали, что его хирургических способностей вполне хватит для больных раком, безнадёжных пациентов.

В помощь главврачу сюда прибыла пара юных врачей-онкологов в званиях лейтенантов медицинской службы – недавних выпускников Самаркандской военно-медицинской академии. Они выглядели похожими друг на друга, как близнецы. Оба веснушчатых, русых, обмундированных в новенькие лейтенантские формы. Их можно было легко перепутать, если бы не круглые очки, надетые на глаза лейтенанта Антона Ведерникова. Да, и лейтенант Александр Воронин был, пожалуй, немного повыше ростом и похудее своего коллеги.

Врачом-рентгенологом сюда назначили Александру Фёдоровну, миловидную и совсем не старую женщину с копной рыжих и густых волос на голове. Её привезли в госпиталь вместе с лучевой установкой откуда-то из тыла. Она была немножко странная, и как говориться слегка не от мира сего. Это выражалось в её вечной рассеянности и полной наивности. Но тем не менее специалистом она слыла хорошим и опытным.

Старожилами эвакогоспиталя стали старшая медсестра Мария Васильевна, сухая и угловатая женщина средних лет, и старшина Семёныч, хромой усатый дядька лет пятидесяти с густыми седыми усами и морщинистым лицом. Он недавно был комиссован с фронта по ранению в ногу, но сам попросился в госпиталь на должность повара и завхоза, поскольку приходился из этих мест. Да ещё три пожилые вольнонаёмные санитарки, оставленные здесь ввиду своего возраста. Они, привыкшие ко всему, иногда по-старушечьи брюзжали на пациентов, но в душе, несомненно, жалели их и добросовестно ухаживали за ними.

После канонад, утихших здесь всего неделю назад, как-то разом наступила тишина. Мирная тишина, лишённая ежеминутной и каждодневной тревоги. К ней надо было ещё привыкнуть, что стало совсем не просто, особенно тем пациентам госпиталя, которые и не помнили уже такой мирной жизни. Они, бывшие бойцы, варились в адском котле, приправленном лишениями, болью, страхом и кровью, неимоверно долгие годы войны.

Пришедшая внезапно тишина была звенящей и какой-то пугающей. Сознание пока не свыклось с ней и не позволяло чувствовать себя в полной безопасности. Души бойцов, искорёженные войной, не научились ещё верить в нее и принимать мирную жизнь как должное.

Такое настораживающее безмолвие накрыло госпитальные коридоры и повисло в ближайшей округе. Не пели даже птицы в лесу! Те немногие пернатые, оставшиеся здесь и, по-видимому, напуганные недавними громкими разрывами снарядов и мин, также не успели ещё привыкнуть к своему мирному птичьему существованию. Многие гнёзда с едва оперившимся молодняком были снесены с деревьев взрывной волной, и лесные птицы, оказавшиеся в одночасье бездетными и бездомными, пока ещё беззвучно прятались в кронах.

Июльская жара и полное безветрие дополняли картину. Широкая гладь близлежащего озера, не потревоженная даже рябью, напоминала огромное зеркало без малейших трещин и сколов. В этом зеркале отражались золотом яркие солнечные лучи. Зелёные побеги тростника с кисточками бежевого цвета, растущие по берегам, стояли ровной, не колыхающейся стеной, без любого намёка на дуновение ветра.

Редкие тонкоствольные сосны, окружающие госпиталь и доходящие почти до самого озёрного уреза, смотрели вертикально ввысь. Их жидкие кроны были безмолвны и бестрепетны. Этот лес, вполне обычный для этого озерно-болотного края, состоял из таких худосочных сосенок, подпираемых понизу невысокими темно-зелеными елями и местами разделенных хаотичными островками кустарников с голыми проплешинами моховых лужаек.

Жаркий и мирный летний день в лесной, белорусской глубинке, погрузившейся в тишину после долгожданного освобождения.

Глава 2

Гвардии капитан Егор Фролов, бывший командир отряда полковой разведки, высокий, широкоплечий и светловолосый мужчина, стоял и смотрел в открытое настежь окно госпитальной палаты. Он был одет в больничную хлопковую пижаму белого цвета, совсем не привычную для него после долгих лет ношения военной формы.

Ровная гладь озера слепила ему глаза яркими солнечными бликами. Он жмурился, но не отводил взгляда от прекрасного мирного ландшафта за окном. Из-за застывшего в полном безветрии леса и озера ему казалось, что окружающий вид похож скорее на какую-то яркую картину, нарисованную искусным художником-пейзажистом, чем на реальную природу.

Да и вообще всё, что сопутствовало его жизни в последнюю неделю, больше походило на какую-то чудовищную ирреальность! Даже вернее на галлюцинацию, в которую невозможно было поверить, и которую он никак не мог понять и принять.

Всё его сознание сопротивлялось этой жуткой и несправедливой объективности – вердикту врачей, поставивших ему диагноз «быстропрогрессирующая саркома». Как это возможно? Ну никак не могла у него, кадрового военного, начавшего войну с первого её дня, появиться эта ужасная болезнь, не оставляющая ему никаких шансов на жизнь!

Он на фронте давно был знаком со смертью. Ходил с ней бок о бок и привык к мысли о возможной гибели в бою. Но тихо и безропотно умирать здесь, на койке в белоснежной палате, он был не согласен! Ни за какие коврижки! Хотя кто его слушал и у кого он мог выторговать такую возможность погибнуть в бою?! Он не верил ни в Бога, ни в чёрта! А других инстанций, у кого могли быть ключи от его жизни и дальнейшей судьбы, гвардии капитан-разведчик Фролов не знал.

Чёртово колено начало болеть у него месяца четыре назад. Егор в первое время вроде бы свыкся уже с этой тупой болью, мучившей его. Научился умело скрывать её и жить с ней. Даже усиливающаяся хромота несильно мешала ему ходить в разведку за линию фронта. С началом наступления он по-прежнему добывал разведданные и приводил языков с вражеской территории. Правда, со временем опухшее колено всё более нещадно ныло и не давало уснуть.

Егор не мог определить причину боли. Он предполагал, что повредил колено в одном из походов на вражескую территорию. Но где, когда и как, вспомнить не мог. Надеялся, что со временем боль пройдёт и нога восстановится. Поэтому-то поначалу и не обращался к медикам за помощью. Он опасался, и не без основания, что эскулапы отправят его на лечение в тыловой госпиталь. Как он, командир отряда разведчиков, мог пропустить такое долгожданное фронтовое наступление?!

Дни и недели шли, и его самочувствие становилось только хуже. Наступать на ноющую ногу становилось всё тяжелее и невыносимее. Скрывать хромоту от командиров тоже уже стало непросто. Знакомая сестричка из медсанбата дала Егору какое-то обезболивающее средство, но оно почти не помогало. Точнее сказать, немного снимало боль сначала, а потом и вовсе стало бесполезным.

Как-то во время построения части для награждения бойцов Егора вызвали из строя, чтобы вручить ему орден Отечественной войны первой степени, в дополнение к уже имеющемуся у него ордену второй степени.

Награда была заслуженной и выстраданной. Получил её гвардии капитан Фролов за взятие языка, за которым охотился во вражеском тылу три дня.

Сложность заключалась в том, что обычный окопный солдат вермахта не подходил на эту роль. Нужен был пленный специфический, из сапёрных частей и желательно офицер.

Немцы установили мины на обходных полях и засекретили места их расположения. Знали об этих заминированных участках фланга только высшие командиры и те сапёрные части, которые сами это исполнили. В какой-то момент процесс установки мин был замечен с воздуха нашим самолётом-разведчиком, но подробности его были не ясны и, конечно, требовали взятия языка.

Вот и пришлось капитану Фролову с отрядом других разведчиков перемещаться ночами по фашистским тылам, хоронясь по лесам в дневное время. Они искали расположение сапёрной части фрицев.

В то время больное колено ещё не особенно мучило Егора, и он справился с задачей, хоть для этого пришлось несколько раз вступать в короткие бои и уходить от гитлеровцев, преследовавших их отряд по пятам.

Живёхонький и почти невредимый обер-лейтенант немецкой сапёрной роты был доставлен через линию фронта и передан в руки командования.

И вот примерно через месяц после этого рейда по вражеским тылам командир дивизии полковник Саблин, держа в руке отрытую коробку с орденом, вызвал Егора из строя.

Гвардии капитан Фролов вышел к нему строевым шагом, который давался уже очень нелегко. Как ни старался Егор скрыть боль от окружающих, опытный боевой полковник заметил это. Он сам подошёл к Фролову после построения и поначалу задал всего один вопрос:

– Ранен?

– Никак нет, товарищ полковник!

– Что же тогда с ногой, капитан?

– Повредил где-то. Ударился коленом. Ничего страшного. Скоро пройдёт.

Егор отвечал искренне, поскольку и сам верил в это, считая, что нога скоро восстановится.

Полковник, оказавшийся прозорливым человеком, покачал тогда головой и сказал на прощание:

– Ты бы, капитан, врачам в медсанбате показался. Мы ведь на фронте привыкли ко всяким ранениям. А на свете существует ещё великое множество других болячек, отравляющих жизнь.

Это был не приказ, а совет старшего товарища, который гвардии капитан Фролов проигнорировал, будучи уверенным в несерьёзности проблемы с коленом.

Справляться с болью в первое время ему помог случай. В одном из очередных походов на ту сторону капитан Фролов вместе со своим взводом разведчиков натолкнулся на штаб немецкой полевой жандармерии. Он оказался размещённым в отдельно стоящей избе на окраине деревни. Или, скорее, того, что осталось от этой деревни, поскольку все ближайшие хаты сгорели дотла.

До линии фронта было довольно далеко, и находящиеся в штабе сонные и мордастые фашисты не ожидали нападения. Часового сняли ножом тихо, и сам бой был коротким. Жандармов забросали ручными гранатами прямо в избе и незаметно скрылись в лесу, куда каратели не совались, опасаясь партизан.

Но перед отходом отряд успел обыскать всё то, что осталось от штаба. В металлическом ящике тёмно-зелёного цвета с чёрным фашистским орлом на крышке капитан Фролов обнаружил папку с документами на немецком языке и пару коробок с таблетками. На упаковках значилась надпись Pervitin.

Разведчики слышали об этих немецких чудо-таблетках. Им рассказывали о них пленные эсэсовцы. Наши бойцы поначалу не слишком верили в эти россказни, но со временем убедились в их правдивости. Им пришлось повстречаться в бою с совершенно бесстрашными с виду и не чувствовавшими боли фашистами, которые, как оказалось, принимали первитин.

Враги, наглотавшись таблеток до самого ремешка штальхельма (нем. Stahlhelm, стальной шлем), под градом пуль перли напролом с одуревшими глазами. Они производили впечатление какой-то нежити – вурдалаков и упырей, которым было нипочем смертельное для людей оружие.

Капитан Фролов, уходя из разгромленного штаба, прихватил вместе с документами и эти коробки с немецким средством. Оно на самом деле прекрасно снимало боль, особенно в первое время. Эти чудо-таблетки позволяли не думать о беспокоящем колене, придавали сил и приносили хорошее настроение.

Со временем, правда, Егор стал чувствовать раздражительность и даже некоторую злость. Ему стало требоваться всё большее количество таблеток, чтобы унять тупую, ноющую боль в ноге, которая всё никак не проходила. Откуда ему было знать, что первитин был настоящим наркотическим средством – метамфетамином, и немецкие фармацевты разработали его специально для вермахта!

Егор не догадывался об этом и какое-то время протянул на чудо-таблетках, умудряясь скрывать от отцов-командиров свои проблемы с коленом. Но всё-таки наступил момент, когда разом открылась жестокая правда.

Во время недолгой передышки, наступившей на фронте, отряд разведчиков занимался очередной тренировкой по рукопашной борьбе. Гвардии капитан Фролов показывал технику приёмов молодому пополнению. Он, неожиданно оступившись, неловко упал на колено и потерял сознание от боли. Очнулся только в полевом медсанбате, куда его на руках доставили товарищи.

Егор, лёжа в госпитальной койке, открыл свои глаза и встретился с усталыми глазами немолодого усатого военврача, в которых явственно читалась тревога. Тот, увидев, что разведчик очнулся и слышит его, произнёс взволнованным голосом:

– Очнулись, голубчик? Это хорошо, но я должен вас расстроить. У вас перелом надколенника, то есть коленной чашечки, чтобы было понятнее. Мы наложили гипс. Но это не главное! К моему сожалению, мы вынуждены отправить вас в тыловой госпиталь, где есть лучевая рентгеновская установка.

Егор ещё не предполагал, насколько всё серьёзно, и бодро спросил:

– Товарищ подполковник медицинской службы, надолго это? Когда я смогу вернуться в строй?

Военврач отвёл глаза и негромко сказал, как будто обращаясь к какому-то другому, невидимому собеседнику:

– Капитан, я диву даюсь, каким образом вы умудрились воевать с таким коленом? Это совершенно невозможно! Вы знаете, я не являюсь специалистом в этой области, но очень похоже, что ваш перелом стал следствием другого, гораздо более тяжёлого заболевания. Я практически уверен, что рентген подтвердит это!

Как тридцатилетний кадровый капитан-разведчик должен был отнестись к словам этого интеллигентного подполковника? Разве мог он, гвардеец и орденоносец, воспринимать эти слова всерьёз? Вот и спросил опять прямо:

– И всё-таки, как вы считаете, насколько это может всё затянуться?

Не дождавшись быстрого ответа, добавил:

– Нельзя мне по госпиталям валяться! Наступление через несколько дней продолжится. А к нам в отряд прибыло пополнение. Необученные ещё ребята. Как они без меня? Сколько их погибнет по неопытности, пока я не вернусь?

Военврач опять повернул голову к Егору и устало сказал:

– Вы, молодой человек, по-видимому, не восприняли мои слова серьёзно! Да поймите же вы, наконец! Я считаю, что ваша война закончена! Совсем закончена!

Эти слова прозвучали с неотвратимостью последнего приговора! Они все-таки дошли до сознания Егора, всё ещё никак не желающего поверить в них. Он был поражён этим вердиктом военврача и остался молча лежать на кровати, пытаясь переварить сказанное.

Подполковник перед уходом положил руку на плечо Егора и сказал мягко, по-отечески:

– Держитесь, голубчик! Вы же разведчик! Многое видели, многое пережили. Даст бог, и мои худшие подозрения не подтвердятся! Тем не менее вы должны быть готовы ко всему! Не теряйте надежду! На Бога, на чудо! Да на свой молодой организм хотя бы! Всё будет хорошо!

Военврач ушёл, оставив Егора совершенно подавленным. Он не думал о неутихающей боли, о том, какое лечение его ждёт впереди. Все его мысли и сознание сосредоточились сейчас на страшных словах врача о том, что он, гвардии капитан Фролов, никогда уже не вернётся на фронт!

Глава 3

Капитана Фролова отвезли в раковый эвакогоспиталь на трясущейся по лесным ухабистым дорогам полуторке. Ехали они полдня и по дороге заезжали в другие медсанбаты. К лежащему в кузове Егору добавились ещё несколько бедолаг-бойцов, судьба которых была предрешена подозрениями на ужасный диагноз.

Кто-то из них смог самостоятельно забраться в машину. А кому-то помогли санитары. Но все они, эти бывшие бравые солдаты и офицеры, проведшие на фронте не один год, были сейчас в совершенно подавленном состоянии.

Ехали молча, без разговоров. Каждый был погружён в собственные горькие мысли. Никто из них до сих пор не мог поверить в случившееся. Все надеялись, что это какая-то чудовищная ошибка врачей, которая быстро будет исправлена при осмотре в эвакогоспитале.

Но чуда не произошло! Всем без исключения вынесли страшный вердикт после обследования на рентгеновской установке и осмотра врачами-онкологами. Поняли они, что надо учиться жить с этим. Осознали наконец, что, скорее всего, проведут свои последние дни в этом госпитале. Приняли эту свою жизненную трагедию со стойкостью и смелостью бойцов.

Почти никто не просился в тыл. Не хотели они стать обузой своим родным и близким в последние свои дни на этом свете. Домой отправляли только тех «счастливчиков», кому врачи обещали ещё несколько месяцев жизни. Ну а тех, у которых, как у гвардии капитана Фролова, определяли запущенные формы быстро прогрессирующего рака, оставляли здесь. Обследовали, поддерживали жизнь, давали обезболивающие. Кому-то пока слабые, ну а кому-то уже и морфин.

Поговаривали, что вскоре в эвакогоспиталь начнут свозить онкобольных с двух других, соседних фронтов. Благо что палат тут хватало. Но пока пациентов здесь было всего человек двадцать пять, включая лежачих.

Одним словом, почти полноценный стрелковый взвод Красной армии по количеству бойцов. Хотя и бойцами их считать-то уже было никак невозможно. Тем более что только меньшая часть из них могла ещё пока передвигаться на своих ногах. Причём главным определением здесь были слова ещё пока!

Да и двигались кто как. Кто-то ещё достаточно твёрдо, ну а кто-то уже еле волочил ноги. Знали, конечно, что все без исключения вскоре пополнят часть своих лежачих товарищей. Раньше или позже, но неизбежно!

Десяток бывших фронтовиков, которых временно называли в госпитале ходячими. Такой вот специфический полувзвод Б/Б. Эта аббревиатура стояла у каждого бойца в медицинских карточках. Б/Б – безнадёжные больные! Этими двумя буквами, в общем-то, было сказано всё!

Их свозили со всего 3-го Белорусского фронта в этот эвакогоспиталь, расположенный в первом эшелоне тыла. В основном все пациенты находились на крайних стадиях рака, и это место было их последней остановкой перед уходом в вечность.

Все они без исключения терпели до конца, находясь во фронтовых ротах и батальонах. Пытались скрыть наступающую слабость и дикие боли от врачей и своих товарищей. Воевали до последнего! Воевали как могли из всех своих быстро уходящих сил! До того момента, когда уже теряли сознание от боли или падали от бессилия. Только после этого, когда уже поздно было что-то исправить, их отправляли сюда, сразу в результате беглого осмотра в медсанбатах. Отправляли в последний путь.

В раковом госпитале за ними хорошо присматривали, их усиленно кормили и даже пытались лечить. Но, по большому счёту, все врачи и медсёстры госпиталя понимали, что это уже не люди, а тени, задержавшиеся на этом свете. Их, конечно, жалели, улыбались им и подбадривали. Но больные раком бойцы уже остро чувствовали, что улыбки медиков скорее от жалости к ним. Это не имело ничего общего с радостью, предназначенной только живым.

Гвардии капитан Фролов, как и почти все остальные лежачие и пока ещё ходячие пациенты эвакогоспиталя, пытался изо всех сил не пасть духом. Главное было научиться преодолеть жалость к себе. Жалость, которая наворачивала нежеланные слёзы и заставляла чувствовать себя ужасно одиноким, никому не нужным и незаслуженно понёсшим эту божью кару. Нестерпимо было осознавать себя списанным в покойники, невзирая на то, что ты ещё жив и мысли твои по-прежнему ясны и очевидны.

«Мыслю, значит, существую», – так говорили древние римляне. В этом своём новом обличии живого мертвеца бывший гвардии капитан Фролов понимал, как они были не правы, эти древнеримские философы. Существовал ведь он, как и его соседи по палате, только во временных списках эвакогоспиталя. В общем-то, на них был поставлен жирный крест, и все ждали их затянувшегося конца, чтобы из этих списков вскоре вычеркнуть.

Находились, конечно, и такие, кто после услышанного врачебного приговора замыкались в себе, становились раздражительными, винили всех вокруг и наполнялись нелюбовью ко всем здоровым окружающим их людям. Они, как правило, страдальчески молчали, кляня в душе злую судьбу, переживали в одиночку и грызли себя, тем самым помогая раку быстрей закончить своё дело. Поэтому в основном и уходили раньше других. Но таких больных в эвакогоспитале было значительное меньшинство! Врачи и остальные пациенты понимали их и старались не лезть им в душу, хотя и делали попытки подбодрить.

Сомнительно, что кто-то из ученых-медиков, попытался когда-то исследовать эту непростую тему о душевном состоянии воина-фронтовика, узнавшем о своем страшном, смертельном диагнозе. Врачи-специалисты наверняка написали сотни трудов о безнадежных онкобольных, доживающих последние дни в мирных больницах, хосписах и лазаретах. Но, чаще всего, боец, прошедший фронт и ежедневно ходящий рука об руку со смертью, отличается от мирного больного, как железный, танковый скат от деревянного колеса телеги. У фронтовика внутренний стержень другой. Покрепче, поматерей, помужественней. Хотя и не без исключений, конечно. Люди есть люди. А смертельно больные люди тем более. Поэтому никто в эвакогоспитале не винил и ни в чем не упрекал тех немногих полу-живых фронтовиков, которые замкнулись в себе и не пускали никого к себе в душу. Каждый понимал, что он не бог и не судья.

Большинство же пациентов ракового госпиталя было настоящими бойцами. От первого дня на фронте до последнего дня на госпитальной койке. С той разницей, что на фронте надо было сражаться с вполне осязаемым врагом, которого нужно и можно было победить. А этот невидимый враг засел внутри своего же организма и медленно убивал, оставаясь непобеждённым. Но они продолжали бороться, стараясь не показывать своей слабости товарищам. Настолько, насколько хватало сил, конечно.

Было ещё кое-что, что не давало покоя этим живым мертвецам. Ехать им в таком состоянии было некуда, а они, как им казалось, неоправданно занимали в госпитале места тех раненых бойцов, которых можно было ещё подлатать и снова вернуть в строй. Ведь как сам этот госпиталь, так и врачи, оставленные в нём, были так нужны фронту и стране!

Раковые пациенты в душе чувствовали себя виноватыми за это. Они понимали, что нарушили негласный закон природы – на войне не болеют! Если сказать точнее, не болеют смертельно. Всякие там многочисленные простуды, расстройства желудка, почечные колики и ревматизмы были не в счёт. С ними сжились и научились не обращать на них никакого внимания. Обычно не дёргали военврачей по таким пустякам.

Эти мысли мучили этих несчастных людей в те моменты, когда боли отступали. До того неизбежного времени, когда они окончательно сваливались в койку, не в силах больше сопротивляться болезни, погружаясь при этом в бессознательный сон, где не было дикой боли только после укола морфином.

И всё же те, кто ещё оставался на ногах, находили в себе силы ценить это последнее, оставшееся им время жизни. Они подбадривали друг друга. Старались сами не впасть в уныние и поддержать своих товарищей. Шутили и смеялись иногда. Даже анекдоты рассказывали. Только вот темы этих анекдотов были в основном про врачей, болезни и пациентов. Такая вот жестокая правда жизни, к которой пациенты эвакогоспиталя пытались привыкнуть.

Гвардии капитан Фролов, стоя у окна госпитальной палаты, слышал, как старшина Семёныч, зашедший сюда полчаса назад, травил анекдоты. В их большой и светлой палате на пять человек собрались сейчас все ходячие пациенты госпиталя. Бледные, осунувшиеся, хромающие, облысевшие, кашляющие бывшие фронтовики, которые очень хотели жить и хоть какое-то время оставаться бойцами.

Анекдоты балагура Семёныча, иногда совсем неприличные, по-своему продлевали им жизнь. Заставляли смеяться и позволяли отвлечься от мыслей о смерти. Хотя бы на какое-то время!

Старшина, сидящий на стуле, говорил неторопливо, с немного смешным белорусским «дзеканьем» и звонкими согласными в словах. Это привносило некий народный колорит в его речь. Его говор заставлял улыбаться, даже если сами анекдоты были не очень смешными. Семёныч по обычной своей привычке рассказывал, адресуясь только к одному, выбранному им самим собеседнику. При этом он как бы не обращал внимания на всех остальных присутствующих в палате. В этот раз его благодарным слушателем был капитан-артиллерист Вадик Ткачёв, неимоверно похудевший из-за рака печени, но всё ещё остающийся жизнерадостным:

– Ну так вот, слушай меня, артиллерия! Главное в лечении – ни чем лечиться, а как!

Семёныч назидательно посмотрел на Вадика. В его произношении слово артиллерия слышалось как «алцылерия». Только одно это заставило его госпитальную аудиторию улыбнуться.

Старшина выдержал артистическую паузу и продолжил:

– Как-то лежат в палате трое. У одного – ангина, у второго – чирей на заднице, а у третьего – геморрой. В палату заходит главврач, совершающий утренний обход. Обращается к больному с чирьем: «Чем вас лечат?» Тот отвечает: «Глицерином на палочке мажут!» Врач задаёт вопрос: «Жалобы есть?». «Нет» – говорит пациент – «Всё в порядке!». Обращается ко второму с геморроем: «Чем вас лечат?» – «Глицерином на палочке мажут!». «Жалобы есть?». «Нет, всё хорошо!». Дошла очередь до третьего с ангиной. Главврач задаёт тот же вопрос, как и первым двум больным: «Как вас лечат?». Тот отвечает: «Глицерином на палочке мажут!». Врач задаёт обычный вопрос: «Жалобы, просьбы есть?». Тот отвечает: «Жалоб нет, просьба одна есть! А можно меня первого этой палочкой мазать?»

Слушавшие его загоготали. Капитан Фролов тоже улыбнулся. Он уже успел закрыть окно и сесть на свою кровать, поскольку колено, закованное в гипс, нестерпимо ныло. А стоять на одной ноге, опираясь на костыль, было неудобно и тяжело.

Капитан Вадик Ткачёв, закончив смеяться, мечтательно произнёс то, о чём думали и остальные:

– Я бы согласился с такой палочки по несколько раз в день принимать лекарство, которое дало бы мне возможность повоевать ещё! Желательно до победы!

Его голова с редким остатком волос, выпавших от ударных доз облучения, повернулась в сторону закивавших ему пациентов.

Сорокалетний связист, сержант Прохоров, еле справляющийся с мучительным кашлем, донимающим его из-за запущенного рака лёгких, перебил его, убрав на время ото рта кусок бинта:

– Теперь уж другие повоюют. А мы должны принимать судьбу такой, какая уж нам выпала. Я вот сам и так задержался на этом свете. Все мои предки по мужской линии помирали, не дожив и до тридцати лет. Кто на войнах, кто от болезней.

Сержант был фаталистом. Он уходил на фронт добровольцем и был уверен, что не вернётся с него, повторив судьбу своих предков. Он, говоря это, хотел таким странным способом поддержать товарищей. Но находящиеся в палате пациенты не согласились с ним, а замкнулись, опять уйдя в свои грустные мысли. В палате ненадолго воцарилась тишина.

Семёныч, почесав пятерней затылок, решил продолжить разговор. Не в его правилах было оставлять ребят в таком печальном расположении духа. По правде говоря старшина в душе мучительно переживал за то, что он, немолодой и повидавший жизнь мужик был почти здоровым в отличие от этих бойцов, которым бы еще жить да жить. Почему-то ему было неловко перед ними. Знал Семёныч, что ни в чем перед ними не виноват, а поди ж ты, сидела в душе какая-то заноза. Может быть потому, что понимал неотвратимую правду жизни – он, пятидесятилетний ветеран с ногой, покалеченной шрапнельным осколком, наверняка доживет до победы. Дождется ее родимой. А этим молодым ребяткам, набившимся сейчас в белоснежную палату, не суждено будет махануть за нее наркомовские сто. Не дотянут горемычные.

Старшина глубоко вздохнул и, невпопад сменив тему, опять обратился к капитану Ткачёву с вопросом:

– А вот скажи мне, артиллерия! Какой инстрỳмент на войне главнее всего?

Семёныч намеренно сделал ударение в слове инструмент на втором слоге. Ему так казалось правильным и подчеркивало его обширные технические знания.

– Так ясное дело, что пушка! – Вадик убедительно кивнул, отвлекшись от своих мыслей и добавил. – Ну, конечно, винтовка да автомат! Танк еще, самолет…

Семёныч назидательно поднял палец вверх:

– Этак ты мне сейчас весь список стрелкового оружия и воентехники армии перечислишь. А я про инстрỳмент тебя спрашиваю!

Старшина обвел глазами палату и с укоризной произнес, посмотрев на капитана Ткачёва:

– Вот и видно, что ты все больше на полуторках да студебекерах по фронтам со своей пушечкой колесил. Не потоптал тысячи километров пехом в составе царицы полей! А как известно, без пехоты сражения не выигрываются. Любой пехотинец скажет, что главный инстрỳмент на фронте – это лопата! Совковая, штыковая, саперная, все едино. Винтовка и автомат важны, конечно, но без лопаты никуды! Ни блиндажика, ни земляночки, ни окопчика захудалого не подготовить. Взлетную полосу тоже. Да, и тебе, артиллерия, как пушку за бруствером установить и замаскировать без лопаты, а?

Семёныч хитро улыбнулся и добавил в пол голоса:

– А с чего фронтовое обустройство начинается? Правильно, с нужника! Нужник необходим и пехоте, и танкистам, и летунам. Да и тебе, артиллерия, как без нужника обойтись? Без надлежащего нужника на фронте форменное безобразие будет. А чем удобный и глубокий нужник выкопать? Лопатой, братцы мои!

Вопрос к капитану Ткачёву был риторическим и не требовал ответа. Старшина и продолжил почти без паузы:

– Эх, сколько мы землицы перелопатили?! И в зной и в стужу. Песок, глина, камни. Почитай одна наша пехотная рота точно котлован для Днепрогеса выкопала. Не меньше. А сколько таких рот на фронтах? Не то, что Беломорканал, а поди море целое вырыли. Так что, ребятушки, нет инстрỳмента на фронте важнее лопаты! И нет никого главнее пехоты, кто лопатой этой махать привык! Поначалу лопатой до мозолей натрудишься, а потом уж и за Папашу можно хвататься да фрица бить! Вот и получается, что пехотинец с лопатой и Папашей в руках наиважнейшая сила в Красной армии!

Старшина вполне искренне считал ППШ – советский пистолет-пулемет Шапошникова, которого на фронте ласково прозвали Папашей, главным оружием победы. Хотя и доброго лукавства применительно к моменту в его словах вполне хватало.

Семёныч, закончив монолог, опять многозначительно повертел головой, оглядев все присутствующих. Пациенты понемногу стали отвлекаться от своих печальных мыслей. В палате начало раздаваться негромкое многоголосие перебивающих друг друга бывших бойцов разных родов войск, которые обязательно должны были высказаться в пользу своих «инстрỳментов» и военных профессий:

– Как же, Семёныч, твоя пехота без связи будет? С нужником, но без телефона, без проводов…? Ни атаки, ни обороны толковой…

– Все знают, что это война моторов! Пехотные войны – прошлый век. Без авиации нет победы…!

– Во-во! Моторы главное! Под Прохоровкой бронетанковые части немца крушили, а не пехота с лопатами…!

– Во Семёныч даёт! Куда он со своей лопатой без саперов? Тюкнет по мине замаскированной, когда нужник свой копать станет и… вспоминай как звали…!

Хитрец Семёныч не стал никому возражать. Мудрый психолог-самоучка наверняка знал, что добился, чего хотел благодаря своей простой, солдатской интуиции. Пусть уж ребятки поспорят незлобно между собой, чем замкнутся и уйдут с головой в свои нерадостные мысли. Всего то и надо – тему для разговора вовремя подкинуть.

Он поднялся со стула, слегка крякнув от боли в ноге, и бочком протиснулся на выход из палаты. Тихонько прикрыл за собой дверь, улыбнулся по-отечески и, прихрамывая, двинулся по коридору заниматься своими хозяйственными делами, которых в эвакогоспитале у него было предостаточно.

Глава 4

Несмотря на стремительное наступление Красной армии почти по всей линии фронта, в начале июля 1944-го года небольшая часть Белоруссии по-прежнему оставалась оккупированной гитлеровцами. На выступе, который занимала немецкая группа армий «Центр», продолжались тяжёлые бои.

Немецкая 3-я танковая дивизия СС «Мёртвая голова», получив пополнение, была переброшена в район восточнее Гродно, но вынуждена была с боями отойти, чтобы не попасть в клещи Красной армии.

При любом отступлении всегда бывает момент неразберихи и несогласованности. Такое часто случалось даже у педантичных и аккуратных немцев, особенно ближе к концу войны. Штаб дивизии, давший команду на отход, временно потерял связь с некоторыми полками и батальонами.

Одному из взводов 3-го разведывательного батальона СС, подкреплённого двумя танками «Пантера», был дан приказ держать мост через речку, по которому части Красной армии могли проникнуть в тыл немецким войскам и взять их в кольцо. Приказ был получен ещё до отступления и никем не отменён после отхода основных сил. Оказалось, что охраняемый взводом мост остался в стороне от стремительно несущихся на запад советских танков Т-34.

Здесь, в забытом богом медвежьем углу западной Белоруссии, по-прежнему было тихо. Никто не собирался отбивать этот мост, находящийся уже в глубоком тылу Красной армии.

Связь со штабом была восстановлена только несколько часов назад, и командир взвода гауптштурмфюрер СС Рихард Граубе наконец-то получил внятный приказ выбираться из окружения.

Радисту удалось всё-таки связаться со штабом дивизии по усиленной дальнобойной рации, специально установленной на его танке ещё перед заданием. Гауптштурмфюрер через шумы и скрипы, заполнившие эфир, смог разобрать указание незаметно обогнуть небольшой близлежащий городок и следовать по просёлочной дороге, идущей между болотом и озером, прямиком в сторону линии фронта.

Был, конечно, риск нарваться на противотанковую засаду на зажатом участке этой дороги, но полученные из штаба разведданные успокаивали. По всему выходило, что эта дорога свободна от советских войск до самых прифронтовых лесов в районе Гродно. И даже партизаны, пролившие тут немало немецкой крови за время оккупации, ушли сейчас отсюда вместе с Красной армией.

Сам гауптштурмфюрер Рихард Граубе происходил из семьи судетских немцев. То есть был урождённым фольксдойче, что не совсем отвечало требованию командования войск СС к чистоте арийской крови. Этот факт его рождения и не позволил танкисту Граубе дослужиться до более высокого звания. Поэтому Рихард носил скромные эсэсовские погоны гауптштурмфюрера, что соответствовало званию гауптмана, то есть капитана вермахта, несмотря на то что он был гитлеровским офицером до мозга костей и начал воевать на восточном фронте сразу после окончания танкового училища, почти с первых дней русской кампании.

Он командовал штурмовым танковым взводом разведывательного батальона моторизованной дивизии СС «Мёртвая голова» уже довольно давно, ещё с Ленинградского фронта. Сам был участником тех боёв, когда его дивизию разделили пополам и взяли в плотное кольцо окружения. Он выходил из котла вместе с остатками дивизии.

Вообще, танковая дивизия СС «Мёртвая голова», в которой воевал Рихард, была почти полностью разбита несколько раз за эти три года войны. Но после очередного пополнения опять возвращалась на фронт, восстающая словно птица феникс из пепла.

Гауптштурмфюрер СС Рихард Граубе часто вспоминал райские четыре месяца в начале 43-го года, когда дивизию после очередного разгрома перебросили во Францию для переформирования. Их везли туда на железнодорожном эшелоне, а офицеры дивизии пытались понять, зачем и кому это было нужно. В какие умные головы генерального штаба танковых войск пришла мысль прокатить их через всю Европу?

Сами они этого не понимали, но очень надеялись, что останутся дослуживать в благодатной и неопасной Франции до окончания восточной кампании, куда возвращаться совсем не хотелось.

Но не успели танкисты толком попить хорошее французское вино и пощупать знойных аквитанских фермерш, как через три месяца дивизию опять отправили на восточный фронт. И снова всё завертелось в привычной обстановке. Бои, короткие наступления, длинные отходы. Теснота, духота, гарь выхлопных и пороховых газов внутри танка. Огонь, кровь и пот, ранения и смерть товарищей.

После возвращения из Франции дивизия успела повоевать на юге России и на Украине, пока их не перебросили сюда, на границу центральной и западной Белоруссии, включив в группу армий «Центр».

Вот здесь-то и был дано разведывательному взводу, которым командовал гауптштурмфюрер Граубе, дурацкое указание охранять никому не нужный мост переброшенный через безымянную речку. Приказ, после которого о них забыли на неделю, а вспомнив, потребовали выходить из окружения и рассчитывать только на свои силы.

После полученного наконец последнего указания, взвод покинул место дислокации у реки. Произошло это ещё ночью. Быстро прогрев танковые и мотоциклетные двигатели, двинулись в путь.

На марше впереди колонны ехали три мотоцикла BMW R-12 с колясками и установленными на них пулемётами MG-34. Шесть унтер-офицеров, сидевших в мотоциклах, были самыми опытными и обстрелянными разведчиками. Остальные солдаты сидели на броне двух «Пантер», идущих в арьергарде колонны.

Сам гауптштурмфюрер Граубе занял привычное для него командирское место в открытом цилиндрическом люке на башне головного танка. Он уже успел свериться с картой в свете карманного фонарика и сообщил направление движения обершарфюреру Веберу, сидящему в коляске первого мотоцикла. Тот иногда посматривал на свою карту и вёл колонну точно по заданному маршруту.

Они успели затемно и незаметно обогнуть маленький городок, оставив его слева от пути, и к утру подъехали к длинному озеру, открывшемуся справа.

Просёлочная, грунтовая дорога вела дальше вдоль озера и исчезала вдалеке, укрытая за деревьями. Обширные незасеянные и заросшие высокой травой поля, стоящие по левую сторону от грунтовки, закончились и упёрлись в редкий лиственный лес, переходящий в такой же редкий, но сосновый, по мере движения колонны.

Вдоль дороги, по одной её стороне, стояли покосившиеся местами столбы с натянутыми между ними проводами. Рихард дал команду водителю своего танка остановиться и солдатам спрыгнуть с брони. Затем «Пантера» съехала на обочину, подмяв под себя пару столбов. Гусеницами перемолотила десяток метров проводов и вернулась на дорогу.

Гауптштурмфюрер сделал это специально. На его карте были отмечены медицинский пансионат и пара деревень, расположенных впереди на дороге. Оставив их без связи, он лишал местное население любой возможности сообщить в город о проходящей колонне немцев.

Утро выдалось безветренное и тихое. Солнце уже встало и начинало усиленно припекать. Гауптштурмфюрер понимал, что перед последним многокилометровым броском через линию фронта лучше было бы охладить танковые двигатели. Кроме того, им не нужны были лишние глаза, которые могли заранее обнаружить колонну на дневном марше. Как с земли, так и с воздуха.

Поэтому он принял решение остановиться на привал в безлюдном месте у берега озера, скрытого от дороги деревьями и густыми кустарниками. Загнали танки и мотоциклы в орешник, которым плотно зарос берег, и наскоро натянули маскировочные сетки. Выставив часового, дозаправили технику из резервных канистр. Затем позавтракали ржаным хлебом с маргарином и тёплым желудёвым кофе, налитым в кружки из термосов.

Только после этого командир взвода разрешил солдатам попеременно поспать.

Сам же Рихард расстелил свой чёрный кожаный плащ на сухом пригорке. Снял свой летний китель бежевого цвета с нарукавным ромбом и петлицами, на которых серебряными нитками были вышиты зловещие эмблемы танковой дивизии «Totenkopf» – мёртвой головы. Аккуратно свернул его и положил на плащ в виде головной подушки. Стянул с себя чёрную пилотку и пристроил рядом. Оставшись в майке, сам растянулся и быстро уснул.

Гауптштурмфюреру снилась его родная Моравия. Невысокие ярко-зелёные горы и холмы в Судетах, пересечённые пронзительно прозрачными реками. Этот благодатный край был аннексирован Германией в 38-ом, и Рихард, будучи немцем по рождению и по убеждению, покинул его, поступив в Вюнсдорфское танковое училище. С тех пор он ни разу не возвращался в родные ему Судеты. Не видел отцовского дома уже долгих шесть лет. Но эти места временами снились ему, причём всегда в цвете. Он видел их во сне столь же часто, как и лицо своей невесты.

Семьёй Рихард так и не успел обзавестись. Откладывал это на потом. Был уверен, что свадьбу вполне можно сыграть после окончания войны с большевистской Россией. Ему не было ещё и тридцати, поэтому он и не торопился со столь серьёзным шагом в жизни. Но, конечно, был благодарен судьбе за то, что успел познакомиться со своей будущей невестой.

Его в августе 43-го года, после ранения, полученного во время сражения на Курской дуге, отправили в виде поощрения подлечиться в Германию. Госпиталь находился в сельской местности, недалеко от Дрездена.

Там Рихарду торжественно вручили Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями и дали десять дней отпуска после выписки из госпиталя. Он намеревался съездить в родную Моравию и повидаться с родителями, но случилось то, что изменило его первоначальные планы и заставило остаться в фатерланде до самой отправки обратно на восточный фронт.

В один из сентябрьских дней, во время подготовки госпиталя к празднованию годовщины Имперского съезда нацистской партии, сюда было привезено много немецких девушек. Они были дочерями фермеров из окрестных хозяйств. Девушки помогали по праздничному убранству и готовили танцевальную программу, чтобы выступить перед выздоравливающими солдатами и офицерами.

Урсула Хартманн, белокурая розовощёкая девушка с округлыми формами, была одной из трёх дочерей зажиточного землевладельца, председателя местной ячейки нацистской партии. Когда-то у неё были ещё два старших брата, но они оба успели сложить голову на восточном фронте.

Рихард сразу приметил Урсулу и познакомился с ней. Ему запали в душу её природная жизнерадостность и весёлый нрав. Он стал ухаживать за ней, и девушка ответила взаимностью. Она стала приезжать в госпиталь и после праздника. Они гуляли вместе по липовой аллее, ведущей к госпиталю, и целовались, укрывшись от посторонних взглядов.

От светлых, пшеничных волос Урсулы пахло букетом из клеверного сена, настоящего деревенского молока, яблочного штруделя и слегка даже отдавало конским навозом. Но смешение этих запахов было чертовски приятно Рихарду, которому уже порядочно надоела резкая, госпитальная вонь от касторки, спирта и кровоточащих ран.

Он совсем не скромно изучал руками аппетитные формы Урсулы и целовал, целовал ее то в белоснежную шею, то в пухлые губы. А она и не сопротивлялась. Иногда только податливо вздрагивала и шептала больше для порядка:

– Рихард, милый! Не торопись. Прошу тебя, не торопись. Все будет… Надо только папе сказать. Он у меня строгий…

Иногда они разговаривали и строили планы, гуляя по осенней, зелено-золотой аллее. Урсула объясняла томным голосом:

– Рихард, дорогой мой! Ты пойми, что я добропорядочная, немецкая девушка. Клянусь, я буду тебе хорошей женой. Обещаю быть верной и ждать с фронта сколько понадобится. Но, я пока не могу переступить порог наших близких отношений без одобрения отца на свадьбу.

Рихард понимающе кивнул и, остановившись, крепко обнял ее за плечи. Урсула, прижавшись к нему, подняла голову и посмотрела Рихарду прямо в глаза. Добавила оправдывающимся тоном:

– Милый мой Рихард! Я знаю, что и фюрер и доктор Геббельс объявили, что немецкие девушки должны быть сейчас свободны в нравах. Они должны рожать как можно больше немецких детей для Германии. Я все это знаю, но я выросла в поместье. Наши правила жизни отличаются от городских. Мне обязательно надо спросить разрешения отца. Прости, мой настойчивый герр танкист!

Рихарду не за что было прощать Урсулу. Он хорошо понимал ее и даже одобрял такое решение. Во-первых, потому что и сам был выходцем из сельской местности. А во-вторых, потому что ему по нраву была такая чистота и добропорядочность девушки. Его Урсула разительно отличалась от легкомысленных французских девушек, которые совсем не брезговали близкими отношениями со стоящими на постое немецкими танкистами.

Урсула упросила отца, и он разрешил Рихарду после выписки из госпиталя погостить в их усадьбе.

Незадолго до отъезда на фронт Рихард успел рассказать отцу Урсулы о своих серьёзных планах в отношении его дочери. Тот, хоть и не совсем довольный неарийским происхождением Рихарда, всё-таки согласился выдать дочку за него замуж после войны.

Толстый, невысокий, чистокровный представитель нации, с большой лысиной на голове, показательно поправил нацистский партийный значок, приколотый к воротнику рубашки, и высокомерно сказал Рихарду:

– Ну что ж, молодой человек! Благодаря моей Урсуле, у вас будут дети с настоящей немецкой кровью!

Особенного выбора у её отца и не было. Количество берёзовых крестов на обширных территориях России всё увеличивалось, и в Германии явно стало не хватать женихов.

Они успели наскоро обручиться с Урсулой, и гауптштурмфюрер Граубе сообщил в письме родителям, что собирается жениться сразу после окончания войны. Только вот эта проклятая война всё никак не заканчивалась! Более того, наступающая Красная армия заставляла уже задуматься об её итогах. Опытный и здравомыслящий офицер-танкист начинал уже предполагать, что война может закончиться вовсе не победой Германии!

Он старался гнать от себя эти тревожные мысли, не показывал их своим подчинённым. Но злость с каждым днём увеличивалась. Злость на себя, что бездумно поверил фюреру. Злость на всю верхушку Рейха и на немецкое военное командование, которое допустило столько просчётов в отношении большевиков. А ещё большая злость у него появилась в отношении этих самых большевиков, которые не рассыпались сразу от ударов победоносной германской армии! Сдюжили, стерпели и повернули вспять лавину вермахта. А теперь уже и гнали её всё дальше на запад.

И не сказать, что гауптштурмфюрер Граубе считал себя сверх меры жестоким человеком. Он в душе даже любил детей. Правда, только немецких детей! Но его сознание, одурманенное фашистской пропагандой, не позволяло ему считать русских, белорусов и украинцев полноценными людьми. Все славяне были для него Untermensch – недочеловеками, которых надо было уничтожать и давить, как вшей. Что он и делал со всей добросовестностью исполнительного гитлеровского вояки.

Поэтому во сне он обычно видел только родные ему Судеты и лицо своей Урсулы. Никогда не снились ему сожжённые большевистские танки, взорванные и расстрелянные им красноармейцы. Не видел их глаз во сне и не чувствовал никакого угрызения совести за их жизни, перемолотые гусеницами его танка.

Глава 5

Пациенту ракового госпиталя Егору Фролову совсем не хотелось идти на утренние процедуры. Он не видел в этом никакого смысла. Лишняя боль, лишние мучения, которые в итоге ни к чему не приведут. И без того госпитальные эскулапы расковыряли больное колено, заштопали его словно латаную дерюжку и наложили гипс.

Первую операцию проводил главврач, а ассистировали ему лейтенанты-онкологи и старшая сестра. У майора медицинской службы тряслись руки в следствии контузии, поэтому он не мог обойтись без помощи желторотых и неопытных лейтенантиков. Слава богу, что главврач, прошедший Ленинградский фронт, сделал Егору перед операцией внутривенную новокаиновую анестезию, которая начала практиковаться именно там. Частично это помогло капитану Фролову перенести дикую, операционную боль и избежать болевого шока. До его распухшего колена и без операции уже было не дотронуться.

Егора укололи морфином уже после операции и он на время забылся, скрывшись от нестерпимой боли в цветных видениях, в которых не было всех этих бед последнего времени.

Врачей-анестезиологов и во фронтовых госпиталях не хватало. Начальство и сюда не удосужилось пока прислать такого специалиста, поэтому врачи эвакогоспиталя самостоятельно делали во время операций все возможное, чтобы пациентам облегчить страдания.

В условиях военно-полевой хирургии обычно использовались препараты, действующие быстро при однократном применении. Основным средством было подкожное введение морфина гидрохлорида. Преимущества морфина – снижение болевой чувствительности и эмоциональный покой. Только ведь морфин являлся мощным наркотиком. Кому как не врачам знать об этом. Поэтому и использовали они его разово и очень избирательно. Укол тяжело раненому в бою – это конечно. Укол перед долгой и тяжелой эвакуацией кричащему от боли раненому – это несомненно.

Операция – это же дело совсем другое. Необходимо обездвижить больного, не дать ему неожиданно взбрыкнуть на операционном столе, бездумно разметаться на нем. Для этих целей обычно использовали эфир и хлорэтил. Эфирный наркоз не требовал специального оборудования, поэтому и применялся наиболее часто. Тем не менее, у него был большой недостаток. Во время длительных операций зачастую наступало пробуждение раненого. А вот это уже было критичным.

Другое дело новокаиновая блокада с физраствором. Новокаин оказался не только хорошим анестетиком, но имел и противовоспалительный эффект. Этот метод стали применять на Ленинградском фронте, и он давал неплохие результаты, о чем майор медицинской службы Смирнов прекрасно знал. Хотя, конечно, такой вид предоперационной анестезии не оказывал полного обезболивания. Дико больно было гвардии капитану Фролову в то время, когда медики ковырялись в его колене. Тем не менее, Егор жил с болью уже долгих четыре месяца и даже как-то заставил себя примириться с ней, сжимая зубы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.