Елена Чижмина
Я победила рак!

Глава первая
– Ой, кажется, я летаю!
– Ты не то съела, дорогая.

Мне снится: будто я просыпаюсь, с трудом приподнимаю голову и ощущаю – вся тяжесть моих волос отделилась от меня, осталась на подушке. Я открываю глаза с чувством тоски и страха. Лежу. Потом переворачиваюсь и смотрю на подушку. На белизне темноватым пятном мои волосы. Не все, но половина – точно. Вечером я мою голову и в тазике оседают остальные. Два дня назад мне укололи винбластин, обыкновенная поддерживающая терапия. Совсем не то, что циклофосфан. От винбластина волосы вообще-то не выпадают.

Вероятно, я уже настолько за последние годы напичкана – и химией, и лучами, что моя отравленная печень не выдержала и на все махнула рукой. Этот самый винбластин, который по идее должен был ей помочь, успеха не имел – мне становилось все хуже.

На обследовании в онкоцентре выяснилось: поражение печени распространяется, лекарства не помогают. Назначен был день консультации. Мне стало страшно, настолько страшно, что я не могла сдерживать слезы, пока ехала до переговорного, пока ждала разговора, когда просила маму приехать ко мне. Мама вошла в квартиру тети Зины ночью, и я сразу перестала бояться. Мы вместе пошли на консультацию к Марье Михайловне. Вспоминая ее лицо и лица еще нескольких любимых врачей, я представляю почему-то ряд, где первым – мамино лицо, а потом – как бы вариации. Вспоминая ее улыбку, я ощущаю свет, спокойствие, надежду, как тогда, мрачным осенним днем.

– Понимаешь, твой организм слишком насыщен химией, дадим ему отдохнуть. Соблюдай диету. Пробуй травы. Приезжай весной.

Началась моя история болезни не с этого фрагмента. Это поворотная середина – время, полное отчаяния, безнадёги… Жизнь – возможность простого, обыкновенного существования на земле – представлялась немыслимым для моего угасающего тела чудом. Немыслимым, ослепительным – тем более, что объявилась любовь. Именно в ту осень, когда меня больше всего жег страх смерти и когда я носила парик вместо своих волос. Мне не верилось, что я доживу до счастья. Но все случилось: наша свадьба, защита диплома и беременность "на авось". Говорили: "роди – и все пройдет". Ничего не прошло. Только 6 недель жила во мне совсем неощутимая тяжесть, а уже не хватало сил дойти до магазина в пяти минутах от дома. Вечерами поднималась температура. Я почти ничего не соображала, зато мама понимала все. "Если не хочешь делать аборт, ложись в больницу, пусть тебя обследуют". Мама работала в больничной аптеке, ее знали, меня без проблем положили в урологию. Утром позвали на рентген. Я с превеликим трудом ворочала мозгами. "Кажется рентген беременным нельзя. Но если нельзя – тогда не назначали бы". До этого я имела дело только с московскими врачами и привыкла не задавать глупых вопросов. Спросила уже после того, как снимок сделали. Рентгенолог уставилась на меня: "А ты разве беременная?" Через день мне дали куда-то нести историю болезни, я открыла ее и прочитала запись врача о моем "осмотре". Оказывается, я жаловалась на боли в левой стороне поясницы (хотя болело у меня справа). Я плакала и злилась: врач меня даже не посмотрел, он забыл, что я беременная, все пропало. Дальше эав. отделением вместе с моей мамой убеждали меня в необходимости аборта, совершенно напрасно теряя слова, в голове у меня как надпись на световом табло стояла одна-единственная мысль: "Все пропало". Через день меня чистили в гинекологии, сердце мое выкинуло привычный за последние год-два фортель – я потеряла сознание. Сестра и санитарка очень раздражались, что я не могла перебраться с каталки на постель, они сбросили меня вниз лицом и ушли: "Таскай тут всяких!" Настолько униженной я не чувствовала себя никогда.

После этого еще с неделю валялась в урологии, почему-то в детской палате. С нами лежал после операции мальчик. К нему ходила мать – очень красивая и молодая художница Катя. Она рассказала про подругу, у которой была миома. Подруга решила взяться за себя и по американской системе излечилась на удивление врачам. Я попросила адрес и твердо решила "взяться за себя". Как раз то. Система – все лечится одним махом. Нельзя придумать ничего лучше для моего разваливающегося организма. После знакомства с Галей я еще более утвердилась в мысли никогда больше не ложиться в больницу. Если даже забеременею, не пойду к врачам. Буду чистить ведрами морковку, пить соки, выкарабкаюсь сама, так я решила тогда.

– Что у тебя сегодня болит? – насмешливо спрашивает муж. Мне очень хочется высокомерно заявить, что он ошибается: я чувствую себя чудесно. И рассмеяться – вполне естественно. Но он непременно сделает выводы относительно сегодняшней ночи. Меня же припаивает к земле, стулу, к кровати ужасная тяжесть, которая неизвестно как помещается в столь худющем теле. "Болит, очень болит», – отворачиваюсь я и сжимаю губы. Он сидит передо мной, обнимает мои колени.

– Скажи, ты меня любишь? Почему тогда не хочешь меня?

Несмотря на мои объяснения, он повторяет все тот же вопрос и пытается, пытается… Я отталкиваю его и не знаю, как прекратить эту муку.

– Ты не любишь меня! Тебе нравится кто-то другой!

Если бы я была сильной женщиной, я бы разом освободила его, и он не мучился со мной еще как минимум 4 года. Но я слабая и говорю правду: люблю, болею, верю. После таких слов порядочному человеку остается одно: ждать… Он ждал, получая от меня крохи, которые трудно назвать счастьем. Взрывался, бунтовал, бойкотировал меня. И опять ждал.

      Я не чувствовала себя женщиной, о ребенке нечего было и мечтать: теперь беременность, даже на ранней стадии, могла закончиться для меня катастрофой. Тогда же, в первый год после окончания университета, я очень хотела жить. Как все нормальные люди. Не рассчитывая по минутам силы, не вычеркивая заранее вечер из каждого дня. Вечером поднималась температура. Часов в пять я начинала маяться, через час или два забиралась на диван с книгой или писаниной, и, уставившись в одну букву или слово, замирала до ночи, желая только одного – покоя, забытья.

Уже преодолела свою страсть к пирожным, блинчикам и зажаренной картошке. Если был бы другой источник поддержания жизни – согласилась не есть вовсе. Еда приносила мне одни неприятности. Даже хваленая тертая морковка и вегетарианский рацион с небольшим добавлением молочного температуру не снижали. Направить бы мне свой интеллект на выздоровление… Думалось, однако: и так уйму времени трачу на заботу о своем желудке, куда ж еще! Чтобы доказать себе обратное, свою одухотворенность, я ходила в театр, знакомый с детства, и писала о нем.

      В моей жизни случались разные чудесные события, в их цепочке – театр в Шахтах на особом месте. Когда Малашенко предложил мне стать завлитом, я была в довольно глубокой яме и делала безуспешные попытки выкарабкаться. Благодаря этому приглашению я выдолбила ступеньки и полезла наверх. В городской газете вышел мой материал о театре, я собиралась писать другой, оттого опять маячила, дожидаясь кого-то, в фойе. Увидев меня, Малашенко мимоходом заметил: "Наконец-то, в вашей газете появилась первая профессиональная статья о нашем театре. Я скажу это редактору". Вероятно, он сказал это редактору и узнал, что в газете я не работаю. Никогда не забуду, как выскочил он из кабинета, заслышав меня. Его прекрасные седые волосы развевались от стремительности и взволнованности: "Я хочу предложить Вам кое-что". Длиннющей дорогой в несколько шагов до его кабинета, у меня сладко замирало сердце: "Неужели педагогом? Неужели педагогом?" Владислав Иванович предложил мне стать его помощником по литературной части. Не очень понятно, неожиданно, но не менее соблазнительно. Только в мечте можно представить: хожу в театр и получаю за это деньги. Я попросила две недели на раздумье. Неясно было с Сашиным распределением, и мне – надо было съездить в Москву на проверку, в онкоцентр.

      Вместо Марьи Михайловны консультировала Майя Александровна. Отличие их было не в ученых званиях, а, как мне кажется, вот в чем: Марья Михайловна верила в человека, а Майя Александровна – в науку.

Я услышала – чего не ждала. Поражение печени увеличилось. Как? После такой строгой диеты, голодных дней и прочего? Мало того, Майя Александровна, сторонница решительных мер, пишет мне направление на облучение печени в Обнинск. Предстояло сделать выбор. Оставаться послушной и смиренной пациенткой или разрушить идола. В 18 лет я не смогла бы и не посмела. Меня занесли в список вылеченных, пять лет я прожила. Знаете, есть такая оптимистичная статистика – пятилетний срок выживаемости? На этот срок вылечивают до 90 процентов больных. В 22 года пришла пора умирать. Или срочно умнеть. Замужество, неудачная беременность – события, замешанные в моем прозрении. Свергать с пьедестала образ медицины в лице онкоцентра с его потрясающей техникой, врачами-учеными и громадной очередью на прием гораздо труднее, нежели разочароваться во всесилии шахтинской больницы, куда сваливают всех, кто свалится. Взглянуть на мир глазами женщины, каких миллионы, гораздо полезнее, нежели чувствовать себя избранницей, взлелеянным ребенком, которому обещают, что другим не светит. Но онкоцентр пока на пьедестале, и я веду с Маей Александровной последний, как всегда, торопливый разговор:

– Какого характера поражение печени – продолжение моей болезни?

– Да. Поезжай в Обнинск.

– Изотопное исследование разве показывает характер изменений? Возможно, это воспаление или еще что-то?

– Возможно. В Обнинске разберутся.

Разговор окончен. Не подчинишься – могут больше не принять. В Обнинске к рекомендации головного института скорее отнесутся как к приказу и облучат несмотря ни на что, тем более в диагнозе "4б" стадия – ни к чему уже не обязывает. Значит, у меня не будет театра. Если даже я просто останусь разбираться. Зачем? Тактика системного лечения диетой все равно не изменится. И я хорошо знаю, что такое облучаться. Могу вообразить, что будет потом – скорее всего ничего, никакой надежды. Меня жжет этот смело написанный Майей Александровной в моей справке приговор – "4б" стадия. Последняя. Дальше – смерть. Мы сидим с Сашей в кинотеатре, я перебираю события за сегодня, плохо понимаю, что происходит на экране. Ужасно душно. Нет, людей не так много. Но мне душно, плохо. Давай выйдем… Саша, и привыкший, и раздосадованный, сгорбившись, идет за мной. Кажется, мы сидели, потом метро, и уже немного до дома и Саша несет меня на руках. Все я слышу, но открыть глаза не могу и пошевелиться не могу, и тела не чувствую.

Врач "Скорой", узнав про диагноз, укоряет меня – "Зачем вы родных пугаете? Лимфогранулематоз вполне лечится, Майя Кристалинская даже поет".

Очухавшись после укола, я уже соображала, как бы мне выкарабкаться, добраться до дома. (О театре пока не загадывала). Отныне и навеки за себя соображать стала сама. Заказала Саше грейпфруты, апельсины, лимоны – все по Уокеру. После соков хотелось есть, и я ела сладкий творожный сырок, еще что-то молочное (Кошмар – говорю спустя 10 лет). Наверное, все-таки получше бутербродов и чая – нашего преимущественного питания в столице. На снимках, сделанных Сашей в поезде, осталась моя бодрая улыбка и ужасно опухшая физиономия. Литра два южных соков в холодную, слякотную северную весну.

      Все равно буду работать в театре. Каких бы усилий мне это не стоило. Приглашение принято. Ради моей мечты можно решиться на многое. Дважды меня резали и самое неприятное было знаете что? Подготовка: клизма вечером, клизма утром… Для очищения лимфы клизму надо было делать ежедневно в течение недели, затем через день и т. д. – всего месяц. Мама ехала в трамвае и разговорилась с приятельницей. Та, узнав о наших бедах, дала быстро схему очистки и номера журналов, где пропагандировались разные способы очищения организма. Я поехала в библиотеку и убедилась: отступать некуда. Надо очищаться. С помощью мамы освоила это дело, втянулась. Не рассчитывая на быстрый успех, я была поражена: через 3 недели процедур, температура, мучившая меня почти год, упала.

      Первое мое представление о выздоровлении было таким: делаю детоксикацию, голодаю, сижу на диете – месяц, два, три – затем возвращаюсь к нормальной пище. Загвоздка оказалась в определении этой самой "нормальной", здоровой пищи, задачка на несколько лет…

      Саша, попробовав моих пирожков, блаженствовал: "Ты просто сокровище, мне повезло. Я молодец, что на тебе женился". С опаской пробую свое чудное творение (Когда-то я поглощала подобные творения десятками). Сдобный печеный пирожок с печенкой. Ничего. Можно еще один. Через день со мной творится ужасное. После соков, раздельного питания и прочего великосветского обхождения мой организм не ожидал такой пакости. Он не бунтовал: меня не рвало, не было ни поноса, ни температуры. Желудок все принял, обработал, усвоил и ткани получили свое. Теперь я раздавлена. Голова полна какой-то вязкой мутью, болят мышцы, поясница, ноги не поднимаются, шаркают с трудом. Сгорбленной старушенцией я привыкла себя чувствовать после операции и всего, что на меня обрушилось.

Теперь контраст разительный. Пусть слабость, пусть голод, замучилась бегать по маленькому – зато какая чистота, ясность, ощущение сжатой пружины в себе! Променяла на сдобный пирожок…

      Мое стремление всех направить на путь истинный, спасти от болезней сказалось в первую очередь на моем муже. Сдобных пирожков моего приготовления он больше не видел. Мало того, он на себе испытал вместе со мной различные варианты "естественного" питания.

Посидев месяц без мяса (я держалась год), он провел со мной воспитательную беседу. Трудно было не согласиться, что он – другой человек. Что еда должна приносить – если не удовольствие, то хотя бы удовлетворение. С тех пор экстремизм и эксперименты я оставила себе, ему достался более мягкий компромиссный вариант.

      Чтобы закруглить тему очищения, один эпизод. К нам с Сашей приехали его родители. При них он держался смелее, а я – тише, поэтому несмотря на мои страшные взгляды, в столовой он съел помимо второго мясного еще творожную запеканку. У него разболелся зуб.

Можно было, конечно, торжествовать, но сначала неплохо бы избавить ненаглядного от муки. Собрала в холодильнике жалкие остатки моего соколечения: пару морковок, полусморщенную свеклу. Потерла, выдавила сок. Мой мученик выпил и через 15 минут боль как рукой сняло. Честно говоря, я не ожидала столь легкого успеха. Лишь когда перешла на уровень систем, я поняла причины безотказности соков. Они действуют только в системе традиционного питания. Соки целительны для тех, кто питается хлебом и картошкой, не задумываясь поглощает молочное после мясного, смешивает, варит и жарит. Последние годы я не пользуюсь соками, так как живу совершенно в ином измерении.

Глава вторая
Без мамы или разрушение стандартов

      На страницах даже очень откровенной книги хочется не вспоминать кое о чем, выглядеть эстетичнее и значительнее… Мама предлагала оформить инвалидность, я отказывалась. Между тем, надо было искать работу в Ростове, жилье – на год, до конца Сашиной учебы.

Обратилась в одну многотиражку: там была вакансия в редакции, общежитие не обещали. Для пробы предложили написать зарисовку о передовике. Кое-как поговорила со своим героем (ну о чем может расспросить девочка, ни производства, ни жизни не знающая!). Написала, принесла. "Редактор уехал куда-то, придите через неделю". Редактор приехал, материал мой не читал, читала сотрудница, сказала, так себе. Впрочем, он меня тут же успокоил – какие там пробы, у нас работать любой сможет, – договорились встретиться через неделю. Каждая поездка в августовскую жару в Ростов стоила мне огромного усилия, почти насилия над собой. Эта самая неделя была последняя в моей неудавшейся беременности. Далее была шахтинская больница – внешний сюжет. Внутренне – я сделала такой ход: решила отказаться от работы, пока не выздоровею. Не хотелось ни с кем знакомиться, разговаривать, выжимать из себя необходимые строки. Зачем умирающему суета?

Мама снова предложила мне пойти на комиссию, и я согласилась. Раньше принять инвалидность значило сдаться. Я училась и получала стипендию, чего ж еще? Раньше силы выжимались, теперь уже нет. Получить пенсию – значило получить некоторую свободу в рамках общественного мнения и оправдание в своих собственных глазах, дабы не двигаться вместе со всеми по инерции до смертной точки… Оказалось, не так легко сделать кое-что для себя, не для комсомола и не для общества. Просто чертовски трудно шагнуть в сторону от привычной дороги: с университетским дипломом посвятить себя делу малоинтересному: каждый лень ездить на рынок, чистить и тереть для сока один-два килограмма морковки, долго жевать…

      Последующая моя жизнь – попытка переделаться из Сальери: если не в Моцарта, – во что-то подобное. Чтоб не усилием воли, а само. Нельзя заставлять себя писать – выйдет никому ненужное. Нельзя хотеть ребенка головой, пусть возникнет жажда тела; тогда оно не обманет: выносит, родит, не выкинет. Научиться слушать себя, понимать сигналы своего тела. Но как? Больное животное интуитивно находит себе лекарство: случается, и тигр жует траву, и собака, бывает, лось лечится бледной поганкой. В моей памяти – никаких естественных ощущений. Блины, борщ, жареная картошка… Не пробиться…

Вычитала: соль и сахар – искусственные добавки, они сбивают естественную настройку в организме. Захотелось сладенького – не выискиваешь то самое по цвету, по вкусовому ощущению, теплоте, консистенции, запаху – просто сыплешь в чашку сахар. Не хватает соленого – трясешь в тарелку соль. Никаких проблем. Только не для меня: сама для себя я должна стать камертоном; только так смогу услышать чистый звук! По совету Брэгга я голодаю и прислушиваюсь к себе: чего бы я съела? Что подскажут мои очищенные клетки? Мясо отпадает: когда жую что-либо мясное, даже котлету, у меня моментально опухают десны; раз стало очень плохо от курицы. Нет, нет, только не мясо. Шлаки, мертвечина…

Мамочка всегда любила все соленое, мясное, рыбное и была убеждена, что это самая настоящая еда, полноценные белки и т.д. Хотя дело не в этом. Ее позиция выявлялась как отражение моей, только с "не", в противовес моему максимализму. Прощупывая маму анатомирующим взглядом, я ужасалась – где все оседает? Невероятно, чтобы организм мог справиться с таким количеством шлаков! (Тогда я еще недооценивала запас прочности старшего поколения). В свою очередь, мама ужасалась, глядя на меня. Однако, ягодки были впереди. Пытаю себя дальше. Гастрономическая мечта? Ну?! Попроще! После соков и кислых ягод так хочется чего-то… молочного… Кефирчика! Разрешаю себе кефирчик. И сыр. И любимые творожные запеканки. Знаете, высший кулинарный пилотаж – готовить без муки, без соли, без сахара… Нужен творческий подход (мой автор – Похлебкин). У меня приподнятое настроение, ем 5 раз в день: то яйцо, то овощи, то сыр, то хлеб – все раздельно. У меня нигде не болит, за 2 недели я поправляюсь на три килограмма. Мама счастлива, у нее отлегло от сердца, и ее не так страшит приближающаяся разлука, потому что самое страшное – позади.

      Во время учебы я с трудом могла продержаться университетскую неделю до выходных, до мамы. Когда поступила, рыдала всю ночь перед "колхозом", держа маму за руку и спрашивая себя, зачем учиться 5 лет, если по окончании грозит расставание еще более длительное и непоправимое, словно ссылка. Как случилось, что к 24-м годам у меня окрепло убеждение: " я должна уехать"? Теперь точно знаю: иначе не удалось бы выздороветь. Все, что происходило в Орле, можно назвать "разрушением стандартов". Не климат, не чудный орловский лес, с его грибами и ягодами в конечном счете спасли меня – переворот, который случился внутри меня. Методологический семинар, рефлексия и непрекращающийся эксперимент над собой. С мамой я бы не смогла "дожать до упора", меня бы остановило чувство вины перед нею, не могла бы я долго истязать ее своими голодовками, идти против ее отчаяния перед моей дикарской едой. Итак, вопреки привычке к теплому родительскому крылышку, с осени 1982 года мы с Сашей поселились в общежитской комнате на окраине Орла.

      По логике, мне бы, достигшей определенного уровня в самочувствии (вылезла из могильной ямы), обратить внимание на свою карьеру, поиски работы, внешность, наконец. Не тут то было. Не получив обещанного места в ТЮЗе, я решила, что это судьба. В конце концов работать с детьми можно и без санкции свыше, что я и делала несколько лет, зато ничто не помешает продвигаться моей тропиночкой. По воскресеньям, собираясь в ТЮЗ с какой-нибудь идеей для клуба, я ощущала, словно по контрасту со школьницами, как я тяжела, тупа, ленива. Все мои недельные силы уходят на одно-два занятия с детьми. Когда же Моцарт? В чем раскованность, радость, полет? Мне хотелось легкости и ясной головы, – все это ассоциировалось только с растительной пищей. Пробы молочного надолго не затянулись: я ведала, что творю. Молоко задает клеткам программу роста. Многие диетологи не советуют: желудок взрослого не в состоянии переработать его как следует. Кисломолочные – пожалуйста! Спасибо, уже попробовала. Что в лоб, что по лбу.

Почти мгновенно возрождается аппетит, даже после солидной творожной запеканки. Все, как и должно быть в растущем организме – усиленное дыхание, быстрое усвоение, быстрый рост. Но я взрослая и давно! Зачем мне расти? . Последний вопрос к себе. Разве я всего этого про молочное не читала? Тем не менее разрешила: и кефирчик, и сыр, и творожные запеканки? Испытала, проверила, удостоверилась на себе. В скобках, маленькими буквами, вторая причина: очень хотелось кушать, господа!

      На следующем круге эксперимента я возвращалась ко всему, что составляет обыкновенную еду – просто хлеб, просто картошка – и, прочувствовав каждой своей очищенной клеточкой "не то", последовательно от всего общепринятого отказывалась и ходила голодная.

Почти. Вроде бы ела, и немало: каши на воде, сырые и тушеные овощи, иногда – рыба, иногда – яблоки, и никогда не была сыта. Кажется, тогда у меня начались периоды без менструаций. Однажды в диетической столовой, нарушив основную заповедь вегетарианства, я съела вымя. На следующий день пришли месячные, я очень хорошо поняла эту связь и запомнила, положила в сейф своей глубинной памяти. Не скоро откроется сия дверца, впереди – с год бескомпромиссного вегетарианства.

      Фанатично, до тупости, я следовала идее, вызволившей меня из могилы. Благодаря – вылезла, но не воспарила. Однако мне было в чем себя упрекнуть: отступления, уходы в сторону. Напрашивалось предписание: теперь стойко, без компромиссов.

      …Весна. Самая голодная тварь на белом свете – я. Потому что самая последняя животина знает, что ей, когда есть. А когда – не есть. Мной же руководит принцип. Травоядное существо в моем лице с нетерпением ожидает первой зелени, и, наконец то: долгожданные одуванчики, подорожники. Стоит пожевать листочек того и другого, и я ощущаю аромат свежесваренной каши как нечто аппетитное, иначе – только крахмал и прогоркшее масло круп. Я съедаю огромную тарелку каши – прилив сил на 15 минут, затем снова слабость и голод. Зелень – замечательно, но что еще? Отваживаюсь купить грибов, появившихся на рынке в конце мая. И – чудо! Исчезла ужасающая слабость. Мигом. Как только я съела несколько свинухов. Словно заново родилась: легкая, молодая. Это не первая наша весна в Орле. Грибы в орловских лесах были и в прошлом году, и в позапрошлом… Но их для меня словно не существовало. Возможно – привычка горожанки степной зоны, никогда не видавшей свежих грибов. Возможно, неосознанный запрет: натуропаты обходят грибы, едва замечая. Восхваление овощам, орехам, сухофруктам. Допускаются даже каши. На грибы – несколько высокомерный, несколько рассеянный взгляд.

      Открыв для себя грибы, я сделала важный шаг по той прямой дороге, что ведет в неведомую еще для меня страну, где поют птицы, смеются дети и мать-Весна надевает на голову дочке венок Любви. Так вот, я уселась посреди дороги, думаете – отдохнуть? Меня отвлекло очень важное дело: надо было съездить за границу в отпуск. Вам смешно? Однако тогда это было словно заглянуть за горизонт. Я заглянула уже, съездив с однокурсниками в ГДР. Теперь нас с Сашей приглашала Петра, и пусть Саша тоже заглянет.

Оформление оказалось делом выматывающим. Мало того, что я месяц ходила в паспортный отдел как на работу, от меня потребовали медицинскую справку, а онколог отказалась ее дать. "Куда это вы такая больная поедете?" – язвительно заметила она (для нее больные были людьми второго сорта). Пришлось ехать за разрешением в Москву. Перво-наперво мне сделали изотопное исследование печени. С легким любопытством (большего себе не позволяя: бьющееся сердце, замирание, обмороки оставлены в прошлом) я шла узнать результат. На приеме сидели двое молодых врачей. "Вам необходимо сделать повторное исследование. Год назад мы делали вам сканирование на аппарате другой фирмы, возможно поэтому результаты расходятся. Повторим на прошлогоднем аппарате». На второй раз готовила торжественные слова, когда меня спросят. Меня не спросили. "Вероятно, произошла ошибка, у вас все хорошо». "Ошибки не было, меня спасла диета", – скромно заметила я. " Ну что ж, поздравляем», – ответили молодые врачи. Мне очень хотелось поделиться своими соображениями о том, что лимфа – канализация организма и про пищевую специализацию печени и поджелудочной железы… В стенах онкоцентра можно было бесконечно говорить об этом с больными и абсолютно бессмысленно – с врачами. У них совершенно особое направление мыслей…

      Больше всего меня волновало в предстоящей поездке: найду ли я в немецком городе одуванчики и подорожники? Во всяком случае я могла на это надеяться. Также была уверенность, что куплю рис и слабая надежда на грибы (кажется, в Германии есть леса?). К счастью, прямо во дворе старого дома, где живут Ули и Петра, я нахожу подорожники и одуванчики и с их помощью продолжаю заталкивать в себя безвкусную кашу на воде. На этот раз я открываю страну заново, ибо все мои интересы, увы, не выходят за пределы гастрономии.

Как говорится, я диетически озабочена. "Гриб? – повторяет за мной Петра, – Ну да, осенью мы иногда едем в лес и собираем…". К сожалению, в ГДР не оказывается рынков, и я не могу купить не только грибы, но даже, на худой конец, кабак или репу. Петра меня успокаивает: "Скоро мы поедем к моим родителям, у них на даче растет фасоль и капуста". Саша живет в параллельном пространстве, он ест вкусную немецкую колбасу, много двигается, много снимает. Мои открытия происходят благодаря огороду отца Петры. Герр Хавлик угощает меня стручковой фасолью (доселе непробованной) и замечательной капустой "кольраби". Он выбирает самый крупный экземпляр, с гордостью окрестив его "суперкольраби", вручает нам, мы везем с собой, через две границы, и торжественно съедаем в Шахтах. Надо сказать, что немцы, как очень цивилизованные люди, с уважением отнеслись к моим причудам. Петра, собирая нас в дорогу, приготовила для меня именно то, что нужно. Урзула, встречая нас в Берлине, припасла специально для меня тормозок с фиолетовой капустой и другой заячьей едой.

Несмотря на все усилия и открытие необыкновенно поддерживающей силы стручковой фасоли, я еле таскаю ноги. Петра смотрит на меня внимательно, готовая сострадать и понимать.

– Лена, скажи… Я – любопытная… Ты – беременна, ждешь ребенка?

– Нет, Петра. Я хотела бы, но нет…

Конечно, я не сказала Петре, что два года у меня нет менструаций, и что за радость наша супружеская жизнь в последнее время. Остальное было видно и невооруженным глазом: как живу, сцепив зубы, как совсем не смеюсь.

      Кажется, я исчерпала испытание этого образца – питание крестьян средней полосы допетровской России. Мясо вредно, и значит, в образец не включено. Если люди и болели, то от загрязнения животной пищей. Здоровая – простая еда: каши, овощи (без картошки и помидоров) и грибы. Возможно ли обзавестись ребенком на таком рационе? Нет. Допустим, перераспределение энергии: особая ясность мышления? Работоспособность? Ничего подобного. Слабость и пустая голова с голодными мыслями. Тогда надо менять, но что и как?

Существует ли приемлемый для меня идеал – в прошлом, пусть даже древнем времени, или в какой-либо пространственной, географической точке?

– Среди витаминов есть ключики, которыми все открывается. B1 влияет на углеводный обмен. Потребность в нем увеличивается в холодный сезон. Если в пище много жира, потребность уменьшается. Следовательно, зимой организму труднее справляться с растительной пищей, не зря хочется есть сало. Представляете, какой потрясающе наглядный вывод? Летом нужно есть пищу летнюю, зимой – зимнюю!

– Ты считаешь, не надо на зиму делать заготовок: соленья, варенья, томат?

– Не надо. Разве что – сушить на солнышке ягоды и фрукты.

– Так ты за естественное питание? Не представляю, зачем? – говорят мне, – Мы сидим в теплой комнате, обсуждаем важные проблемы, развиваемся. В противном случае нам пришлось бы много бегать, голодать…

– Смотря какая цель в жизни – может и не стоит. Для меня – единственно возможная тропка, я могу развиваться только так. Но не рыскать – думать. Пища не менее достойный предмет для размышления… Просыпаясь утром, я анализирую свое состояние, пытаясь найти связь с той пищей, которую я ела вчера и позавчера с тем, чтобы выбрать на сегодня и на завтра.

– В таком случае, – подводит черту Вера, – мое питание более естественное, чем твое, так как я не ломаю над этим голову. У тебя скорее – искусственно-естественный вариант…

Мимолетный разговор до или после семинара, который вела Вера. Семинар назывался методологическим. Только досужие люди с журналистским образованием могли ввалиться сюда с надеждой немедленно во всем разобраться. Саша отпал как-то в начале, Лена Яковлева добралась до Щедровицкого. Георгий Петрович Щедровицкий, преподаватель одного из московских ВУЗов, исследовал проблемы научного творчества и создал, как я понимаю, уникальную живую машину – организационно-деятельностную игру – "ускоритель мыслей".

Попавший в поле коллективного творчества участник игры чувствовал себя порой гениальным. Поездка с Леной на игру в Горький была для меня царским подарком. Не первый год я пыталась создать гибрид клуба и театра, для этого поступила в орловское культпросвет училище на режиссуру. Для этого работала с разными кружками, клубом при ТЮЗе. В. клубном общении меня не устраивала внеигровая плоскость отношений. В театре объем и спектр игры требовали жесткой дисциплины. Ни то, ни другое не подходило, по моему убеждению, в чистом виде для детей. В центре моих опытов – организованная игра. Когда Лена сообщила мне тему оргдеятельностной игры в Горьком, я просто подпрыгнула. Проблемы игры! Мой интерес в квадрате! Дело было в начале февраля, следовало подумать перед поездкой о зимней пище.

      Поднапрягшись, я сообразила, что животная пища как-то больше подходит к зимней стуже, и примеры из мира зверей тому в подтверждение.

Медведи-шатуны, кабаны. Осмотревшись, я нашла и зимнюю растительную еду: рябина на ветках, желуди, вовсе не пропавшие под снегом. Испробовав кусочек замороженного желудя, я поняла: это откровение Господне. Желудь сразу прогнал слабость, не проходившую от мяса. Второе чудо: во мне шевельнулось беспробудно спящее теплое щекотливое маленькое женское желание. С трудом я наковыряла из-под глубокого снега семь желудей и решила, что на семь дней игры как раз хватит. Когда Лена выразила желание питаться по моей схеме, я в общем согласилась, но предупредила, что желудей не дам. В первое же утро в новом городе я съездила на рынок и накупила еды: кролика, ягоды, корни лопуха, одуванчика (Дикие растения для еды – моя последняя идея перед поездкой, и я не успела запастись в Орле). Мы жевали сухие корни, они казались нам вкусными, варили морскую рыбу и кролика и не чувствовали голода благодаря водовороту игры.

      Десятидневный праздник начался двумя-тремя днями докладов, воспринимавшимися как увертюра, затравка к большому действу, в котором поучаствуют все. За эти дни надо было выбрать тему для групповой работы… "Игры на личное развитие участников" – выбрала, потому что игра меня волновала именно как средство необыкновенного преображения души и тела.

Не помню, как вышел разговор, только Георгий Петрович выразил сомнение, что я смогу взять что-нибудь в такой группе.

– Надеюсь, да, – возразила я.

– Посмотрим.

Думаю, он тогда же и отметил меня как объект для наглядных развивающих действий. Поэтому, когда я осмелилась вылезти с докладом от группы, он пошел в атаку:

– Вы не понимаете, что говорите.

– Почему же, – и бросилась повторять положения своего так хорошо прочувствованного, из своего опыта взятого сообщения. После сравнения меня с граммофонной пластинкой, я, ощутив как удар, чудовищную немотивированность его обвинений, собралась уйти на свое место. Эрудированная игровая публика зашелестела вполне явственно: "Уходит из конфликта..". Тогда я, едва сдерживая слезы, резко повернулась и уставилась на Щедровицкого. "Нужно остановиться, подумать», – подсказывали мне.

– Посмотрите на присутствующих, вы видите всех, слышите ? – спросил меня Георгий Петрович. Присутствующих было около сотни, я задумалась. Он повел разговор с залом, а меня усадил тут же, шепнув, чтоб я не принимала все близко к сердцу – это игра.

После его слов слезы полились так неудержимо, что в их потоке я в конце концов уплыла на свое место, не сумев ничего произнести.

      Черновая работа шла по группам, и разбирать-собирать меня пришлось Ольге, руководителю нашей группы. Она терпеливо задавала мне вопросы, за которые люди с благодарностью относятся к психологам и журналистам: она помогала мне понять саму себя. Почему я не работаю в газете, почто не уцепилась за место в шахтинском театре, что представляет собой моя система питания. Мне очень хотелось найти в своей жизни конфликтную основу для непрерывного развития, я нашла и сообщила Ольге.

При всей любви к лесу, люди, питающиеся традиционно, не чувствуют своей кровной связи с настоящим лесом, с тем, что там растет и обитает. Мне нужны грибы, лесные ягоды, дичь не в качестве гастрономической причуды, а как еда, помогающая выжить, еда постоянная. Впрочем, дикий луг противостоит распаханному полю так же, как лес, суть моего понимания естественного и искусственного сложилась к моменту игры как: "созданное природой" – "созданное человеком".

      У каждой игры свои правила, коли ты их не понимаешь или не принимаешь, можешь попасть в некомфортную ситуацию. Если игроки ведут себя очень осмотрительно – трудно ведущему, и конфликтную ситуацию приходится создавать. Так Георгий Петрович поступил со мной. Я вышла с сообщением, действительно прочувствованным – не только за первые дни игры, но и на семинаре у Веры Даниловой. Говорила я о том, что знания полученные в ВУЗе, часто были невостребованными внутренними вопросами и надеты на голову как шапка, слетающая в трудных ситуациях жизни. Истинное знание может быть добыто только самостоятельно, и язык, складывающийся в таком познавательном процессе, – живой, индивидуальный, совершенно не похожий на язык учебников и вузовских лекций. Примерно так. Тогда Георгий Петрович использовал мое выступление, чтобы всколыхнуть аудиторию. Во второй раз мое соло сложилось так. Я осмелилась подойти к Пете Щедровицкому, сыну Георгия Петровича, и сказать, что я чувствую. Именно на пятый-шестой день действа ко мне приходит ясное видение всей игры. Понимаю напрасность моего старания снять слепок, взять модель игры для своих целей – должна построить свое, исходя из обсуждаемых здесь характеристик игры. Я почувствовала тот день как кульминацию, когда тебя вдруг озаряет, хотя на самом деле это подготовлено всем ходом игры. Оргдеятельностная игра построена по законам драматургии: есть экспозиция (это доклады методологов, когда Щедровицкий демонстрировал как бы правила игры. Он прерывал докладчиков, объясняя аудитории, популяризируя некоторые важные положения из их сугубо специальных докладов. Затевал полемику с докладчиком. Изгонял с трибуны очень солидных, заявляя "Вы напрасно отнимаете у нас время"). Завязка (общие заседания, первая встреча по группам), развитие действия (работа по предложенным темам, доклады), кульминация, развязка. Петя заинтересовался, сказал, что неплохо бы выступить. На следующий день на игре Георгий Петрович нарисовал схему игры, задал запрос аудитории на своем языке, потом сказал, что он в затруднении, как быть дальше, что нужно делать. Я уже тянула руку и он сказал: "Пожалуйста». Говорила я о Станиславском, сравнивала его метод с оргдеятельностной игрой, об озарении. Кто-то попробовал возразить мне (о Станиславском), но Щедровицкий резко отпарировал (оказалось, он прекрасно понимает систему Станиславского вопреки заявлениям, что он не спец в образном творчестве). Публика закипела, пошли выступления.

Было еще мое третье выступление, когда я пыталась говорить по предложенной теме.. Георгий Петрович изгнал меня. Я должна была достойно отыграть свою роль – или говорить свое (возможно, наплевав на предложенную тему) или быть изгнанной.

Тогда я еще не думала о книге, тогда еще не было даже моего школьного курса. Уроки и книга будут построены по принципам, слившимся навсегда со мной:

1. Писать и говорить только о том, что прочувствовала и поняла, находить простые эпизоды из своей жизни.

2. Оказалось невозможным снять слепок с игры Щедровицкого для личного употребления. Игра как нечто живое возникает вновь в новом месте, с новыми участниками, с другими темами и обстоятельствами. Точно так невозможно создать систему выздоровления, единую для всех заболевших. Здоровье – это система питания, движения, дыхания, которую необходимо творить постоянно и каждому – для себя.

3. Все, до чего я додумалась на сегодняшний день и что пытаюсь описать – в больших скобках, за которыми беспрерывно меняющаяся реальность. Мои истины не абсолютны, потому что меняется жизнь, я сама и мои представления.

      Игра – "дьявольская штука», по словам Щедровицкого, вынесла таки меня на гребень понимания. Подобно тому, как действенный анализ, манки и прочее позволяют артисту войти в роль, поверить, и дальше включается подсознание, второй уровень творчества. Подобно тому, как литературные герои обособляются в какой-то момент "оживают», диктуя автору дальнейшие события, у организационно-деятельностной игры свои способы "включения" мыслительного творчества. Слушая научную полемику, самоопределяясь, работая в группе, рефлексируя, участник игры выполняет все необходимые операции мыслительного процесса, играет в "думание", и, в конце концов, заведенный подобным способом и в самом деле начинает думать и решать свои проблемы, если они у него есть (если нет – решает игровые). Игроки в кульминационные моменты выдают нечто озаренческое, что другим кажется совершенно банальным. Тем не менее такое озарение часто переворачивает жизнь, может не сразу – через месяцы, годы. Мой и только мой способ импровизации возник спустя много месяцев, на одном из занятий со школьниками, которое вел актер ТЮЗа Володя Шевченко. Он показал этюд на интерпретацию, для меня ставший искрой. Все, что накопилось внутри меня, озарилось, и я увидела то, что давно хотела увидеть.

      Несколько месяцев я питалась воспоминаниями об игре. Раскапывая желуди в зимней тишине лесочка под окнами общежития, улыбалась и порой разговаривала сама с собой.

– Эй, ты что там делаешь? – вдруг крикнули в форточку из половины пэтэушников.

Досадуя на грубое вторжение в мою тишину, я, не оборачиваясь, продолжала свое дело.

– Девушка, а девушка! Что ты там потеряла?

В следующий раз меня опять засекли, день, кажется, был выходной, и, схватившись за развлечение, принялись атаковать вопросами и замечаниями. Внезапно мне стало жаль глупых мальчишек и я ответила им. Они ничего не поняли, но предложили помочь, я сказала, что помощник уже имеется.

Вняв моим просьбам, Саша взялся за дело с размахом, по-мужски. Откинув мой совок, он нашел большой кусок фанеры и дело было сделано за 15 минут. После Сашиного появления мальчишки ко мне больше не приставали.

Надо видеть двух романтиков, нашедших друг друга на почве тайной любви к кино и профессии режиссера, когда юная супруга шепчет своему возлюбленному, не имея сил любить его, что ей не хватает мяса.

– Ты ешь одно мясо! – удивляется супруг.

– Поэтому и не хватает. Другого-то я не ем.

– Очень странная у тебя диета, ни один врач не поймет.

– Ты хочешь, чтоб я была пай-девочкой. Но если б я все делала как надо, и как скажут врачи, я давно уже сыграла бы в ящик, и ты знаешь об этом.

Он знает, больше не возражает, но легче ему не становится.

– Почему ты голодная, у тебя же оставались деньги?

– Купила маме подарок.

– Зачем маме подарок, ей важнее, чтобы ты была здорова, и у нее были внуки!

– Ужасно тратить все только на себя. Мы жили небогато, но мама всегда делилась с братьями и сестрами, и они тоже, все друг другу помогали…

– Ты должна стать эгоисткой, чтобы выздороветь. Пойми, знаки внимания всего лишь знаки. У тебя есть цель, и ты обязана добиться полного выздоровления, в конечном счете и твоих родных это обрадует сильнее…

Приятно считаться сверхоригинальной, но идея не нова. Авторы книг о вегетарианстве не могут не упомянуть о коренных жителях Севера, преимущественно питающихся мясом и рыбой. Востоковед И.М.Дьяконов, исследуя проблемы расселения индоевропейцев, пишет: "Там, где широко используется мясная и молочная пища, резко понижается детская смертность, начинается рост населения" (Причем речь идет о живущих отнюдь не в суровых климатических условиях!). Амосов оговаривается, что разнообразную сырую растительную пищу может заменить только сырое мясо диких животных. Здесь есть два условия, которые я не выполняю. Съедая мясо в вареном виде, я получаю, вероятно, шлаков больше, чем полезных веществ. Охотничьи трофеи для меня не доступны, но сырое – можно попробовать ?

      В первую мою, студенческую, поездку в Германию кто-то из мальчиков выбрал на завтрак колобок сырого фарша. Мы смотрели с любопытством и ужасом, как он будет есть, это был смертельный трюк. Мне предстояло повторить сей подвиг и сделать нормой моей жизни.

Исподволь, потихоньку стала уговаривать, настраивать себя на необходимость такого шага… Дай Бог терпения моим близким!

      К весне от меня остались одни косточки. Кислый привкус сопровождавший все, что я кладу в рот, подсказывал: надо найти нечто нейтральное, даже сладкое. Подходит по вкусу говядина, но не согласуется с моим убеждением: надо есть живность не крупнее собственного тела, крупнее – тяжелее для переваривания. Останавливаюсь на козлином племени. Предпочитают траве листву. Не столь жирны, как барашки, на вкус – совершенно пресные, по словам знатоков – даже сладкие. Мои попытки раздобыть весной козлиного мяса терпели фиаско. У хозяев были молоденькие козлята, и мне отказывали, мотивируя жалостью к малым детям и неразумностью раннего загубления. Я чувствовала себя кровожаднейшим на свете существом, ужасно терзалась.

– Успокойся, – сказал Саша, – если б ты предложила сумму покруглее, они б зарезали.

У нас не было суммы покруглее. В июне я весила 39 кг.

      Закончив сессию в училище, я поехала проведать маму. В Ростовском троллейбусе дверью мне прижало локоть. Царапина небольшая, но я почувствовала себя дурно. Плюхнувшись на освободившееся место, я потеряла сознание. Женщина рядом освободила свое плечо из-под моей головы и встала. Открыв глаза, увидела стоящего передо мной водителя троллейбуса и поняла, что конечная остановка. Я лежала на сидении, из моих глаз капали слезы. "Вот, придавили дверью руку, и я"… Водитель только повел плечом. Как могла быстро, я вышла из троллейбуса. В самом деле, какие пустяки. Мир создан не для сопливых.       В чемодане лежало из самого необходимого – самое легкое, и все-таки я не могла скрыть своего бессилия. Мама, по-моему, просто испугалась, взглянув на меня: сама говорить ничего не стала. Позвала Лину, вместе сестры побеседовали со мной. Мы уважаем твою диету и ничего не навязываем. Скажи, что ты будешь есть – мы достанем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.