Чарльз Гэвис
Стелла

Глава 1

Теплый вечер в начале лета; солнце садится за длинную гряду поросших елями и тисами холмов, у подножия которых извивается и вытекает, следуя их изгибам, спокойная, мирная река. Напротив этих холмов, вдоль реки, раскинулись длинные луга, ослепительно зеленые от свежей травы и великолепно желтые от только что распустившихся лютиков. Вверху закатное небо мерцает и светится огненно-красным и насыщенным глубоким хромом. И Лондон почти в пределах видимости.

Это прекрасная сцена, какую можно увидеть только в нашей Англии,—сцена, которая бросает вызов поэту и художнику. В этот самый момент она бросает вызов одному из художников, так как в комнате коттеджа с низкими потолками и соломенной крышей, который стоит на краю луга, Джеймс Этеридж сидит у своего мольберта, его глаза прикованы к картине в рамке в открытом окне, его кисть и мальберт для рисования поникли в его праздной руке.

Бессознательно он, художник, создал картину, достойную изучения. Высокий, худощавый, изящно сложенный, с бледным лицом, увенчанным и обрамленным мягко струящимися белыми волосами, с нежными, мечтательными глазами, вечно ищущими бесконечного и неизведанного, он был похож на одну из тех фигур, которые старые флорентийские художники любили изображать на своих полотнах и которые, когда видишь даже сейчас, вызывают странную грусть и задумчивость.

Комната была подходящей рамкой для человеческого сюжета; это была настоящая мастерская художника – неопрятная, беспорядочная и живописная. Законченные и незаконченные картины висели или были прислонены к стенам, доспехи, старинное оружие, странные костюмы валялись на полу или безвольно висели на средневековых стульях; книги, некоторые в переплетах, от которых у знатока потекли бы слюнки, лежали открытыми на столе или были свалены в дальнем углу. И над всем царила тишина, не нарушаемая ничем, кроме шума воды, несущейся через плотину, или птиц, которые порхали у открытого окна.

Старик некоторое время сидел, слушая музыку природы и погруженный в мечтательное восхищение ее красотой, пока из деревни за домом не донесся бой церковных часов. Затем, вздрогнув, он встал, взял кисти и снова повернулся к мольберту. Прошел час, а он все работал, картина росла под тонкой, умелой рукой; птицы погрузились в тишину, красное медленно исчезло с неба, и ночь развернула свою темную мантию, готовая обрушиться на повседневный мир.

Такая глубокая тишина придавала ему сходство с одиночеством; возможно, старик чувствовал это так, потому что, взглянув на угасающий свет и отложив кисть, он приложил руку ко лбу и вздохнул. Затем он повернул картину на мольберте, с некоторым трудом, из-за мусора, прошел через комнату, нашел и закурил старую трубку из шиповника, снова опустился в кресло, устремил взгляд на сцену и впал в привычное для него мечтательное состояние.

Он так погрузился в бесцельные воспоминания, что открывшаяся дверь не смогла его разбудить.

Дверь открылась очень осторожно и медленно, и так же медленно и бесшумно молодая девушка, на мгновение задержавшись на пороге, вошла в комнату и остановилась, оглядываясь вокруг и на неподвижную фигуру в кресле у окна.

Она простояла целую минуту, все еще держась за ручку двери, как будто не была уверена в том, что ее ждут, как будто комната была ей незнакома, затем, слегка торопливо прижав руку к груди, она двинулась к окну.

Когда она сделала это, ее нога ударилась о кусок брони, и шум разбудил старика и заставил его оглянуться.

Вздрогнув, он уставился на девушку, словно пораженный мыслью, что она должна быть чем—то нереальным и призрачным – каким-то воплощением его вечерних грез, и поэтому он сидел, глядя на нее, его взгляд художника охватывал гибкую, изящную фигуру, красивое лицо с темными глазами и длинными, широкими ресницами, четко очерченными бровями и мягкими, подвижными губами, в восхищенном поглощении.

Возможно, если бы она повернулась и ушла от него, чтобы никогда больше не входить в его жизнь, он бы снова погрузился в страну грез и до конца своих дней считал ее нереальной и призрачной, но тонким, грациозным движением девушка пробралась сквозь лабиринт мусора и беспорядка и встала рядом с ним.

Он, все еще глядя вверх, увидел, что прекрасные глаза потускнели, что изящно изогнутые губы дрожали от какого-то сильного волнения, и вдруг тишину нарушил низкий, нежный голос:

– Вы Джеймс Этеридж?

Художник вздрогнул. Это были не слова, а тон, голос, который поразил его, и на мгновение он все еще был нем, затем он поднялся и, глядя на нее со слабым, дрожащим вопросом, ответил:

– Да, это мое имя. Я Джеймс Этеридж.

Ее губы снова задрожали, но все же, тихо и просто, она сказала:

– Вы меня не знаете? Я Стелла – ваша племянница, Стелла.

Старик вскинул голову и уставился на нее, и она увидела, что он дрожит.

– Стелла … моя племянница … ребенок Гарольда!

– Да, – сказала она тихим голосом, – я Стелла.

– Но, Боже милостивый! – воскликнул он в волнении, – как ты сюда попала? Почему … я думал, ты учишься в школе там, во Флоренции … Почему … ты пришла сюда одна?

Ее глаза блуждали от его лица к восхитительной сцене за ним, и в этот момент ее взгляд был странно похож на его собственный.

– Да, я пришла одна, дядя, – сказала она.

– Милосердные Небеса! – снова пробормотал он, опускаясь в кресло. – Но почему … почему?

Вопрос был поставлен не недоброжелательно, скорее, полный тревожного недоумения.

Взгляд Стеллы вернулся к его лицу.

– Я была несчастна, дядя, – просто сказала она.

– Несчастна! – мягко повторил он. – Несчастна! Дитя мое, ты слишком молода, чтобы знать, что означает это слово. Скажи мне, – и он положил свою длинную белую руку ей на плечо.

Прикосновение было единственным, что требовалось, чтобы свести их вместе. Внезапным, но не резким движением она скользнула вниз рядом с ним и положила голову ему на руку.

– Да, я была очень несчастна, дядя. Они были жесткими и недобрыми. Возможно, они хотели как лучше, но этого нельзя было вынести. А потом … потом, после смерти папы, мне было так одиноко, так одиноко. Не было никого-никого, кто заботился бы обо мне, кого заботило бы, жив человек или умер. Дядя, я терпела это так долго, как могла, а потом я … пришла.

Глаза старика потускнели, и его рука нежно поднялась к ее голове и пригладила густые шелковистые волосы.

– Бедное дитя! бедное дитя! – мечтательно пробормотал он, глядя не на нее, а на сумрак снаружи.

– Сколько могла, дядя, пока не почувствовала, что должна бежать, или сойти с ума, или умереть. Потом я вспомнила о тебе, я никогда тебя не видела, но я вспомнила, что ты был папиным братом и что, будучи одной крови, ты должен быть хорошим, добрым и верным; и поэтому я решила прийти к тебе.

Его рука задрожала на ее голове, но он на мгновение замолчал, а затем тихо сказал:

– Почему ты не написала?

На лице девушки появилась улыбка.

– Потому что они не разрешали нам писать, кроме как под их диктовку.

Он вздрогнул, и огненный свет вспыхнул в нежных, мечтательных глазах.

– Ни одному письму не разрешалось покидать школу, если их не читали директора. Мы никогда не гуляли одни, иначе я бы отправила письмо, неизвестное им. Нет, я не могла написать, иначе я бы сделала это и … и … попалась.

–Ты бы не ждала долго, дитя мое, – пробормотал он.

Она запрокинула голову и поцеловала его руку. Это был странный жест, скорее иностранный, чем английский, полный импульсивной грации страстного юга, на котором она родилась и выросла; он странно тронул старика, и он еще ближе притянул ее к себе, прошептав:

– Продолжай! Продолжай!

– Ну, я решила сбежать, – продолжила она. – Это было ужасно, потому что, если бы меня поймали и вернули, они бы…

– Стой, стой! – ворвался он со страстным ужасом. – Почему я не знал об этом? Как получилось, что Гарольд отправил тебя туда? Великие Небеса! Юная нежная девушка! Могут ли Небеса допустить это?

– Небеса допускают странные вещи, дядя, – серьезно сказала девушка. – Папа не знал, так же как и ты не знал. Это была английская школа, и снаружи все было честно и приятно – снаружи! Ну, в ту ночь, сразу после того, как я получила деньги, которые мне присылали каждый квартал, я подкупила одного из слуг, чтобы он оставил дверь открытой, и убежала. Я знала дорогу к побережью и знала, в какой день и в какое время отплывает лодка. Я села на нее и добралась до Лондона. Денег как раз хватило, чтобы оплатить проезд сюда, и я … я … вот и все, дядя.

– Все? – пробормотал он. – Юное, нежное дитя!

– И ты не сердишься? – спросила она, глядя ему в лицо. – Ты не отошлешь меня обратно?

– Злюсь! Отправлю тебя обратно! Дитя мое, как ты думаешь, если бы я знал, если бы я мог вообразить, что с тобой плохо обращаются, что ты несчастлива, что я позволил бы тебе остаться на день, на час дольше, чем мог бы помочь? В твоих письмах всегда говорилось о твоем довольстве и счастье.

Она улыбнулась.

– Помни, они были написаны с кем-то, кто смотрел через мое плечо.

Что-то похожее на проклятие, несомненно, первое, что он произнес за много долгих лет, сорвалось с нежных губ.

– Я не мог этого знать … Я не мог этого знать, Стелла! Твой отец решил, что так будет лучше, у меня его последнее письмо. Дитя мое, не плачь…

Она подняла лицо.

– Я не плачу; я никогда не плачу, когда думаю о папе, дядя, почему я должна? Я слишком сильно любила его, чтобы желать ему возвращения с Небес.

Старик посмотрел на нее сверху вниз с оттенком благоговения в глазах.

– Да, да, – пробормотал он, – он хотел, чтобы ты осталась там, в школе. Он знал, кем я был: бесцельным мечтателем, человеком, живущим не от мира сего, и неподходящим опекуном для молодой девушки. О да, Гарольд знал. Он действовал как лучше, и я был доволен. Моя жизнь была слишком одинокой, тихой и безжизненной для молодой девушки, и я думала, что все в порядке, в то время как эти дьяволы…

Она положила руку ему на плечо.

– Не будем больше говорить о них и думать о них, дядя. Ты позволишь мне остаться с тобой, не так ли? Я не буду думать, что твоя жизнь одинока; это будет Рай после того, что я покинула, – Рай. И, видишь ли, я постараюсь сделать ее менее одинокой; но … – и она внезапно повернулась с выражением беспокойного страха на лице, – но, может быть, я буду тебе мешать? – и она огляделась.

– Нет, нет, – сказал он и приложил руку ко лбу. – Это странно! До сих пор я никогда не чувствовал своего одиночества! И я бы ни за что на свете не хотел, чтобы ты уехала!

Она обвила его руками и прижалась ближе, и на некоторое время воцарилась тишина; затем он сказал:

– Сколько тебе лет, Стелла?

Она на мгновение задумалась.

– Девятнадцать, дядя.

– Девятнадцать – ребенок! – он что-то пробормотал; потом посмотрел на нее, и его губы неслышно шевельнулись, когда он подумал, – прекрасна, как ангел, – но она услышала его, и ее лицо вспыхнуло, а в следующий момент она посмотрела прямо и просто.

– Ты бы не сказал так много, если бы видел мою маму. Она была прекрасна, как ангел. Папа часто говорил, что хотел бы, чтобы ты ее увидел, что тебе хотелось бы ее нарисовать. Да, она была прекрасна.

Художник кивнул.

– Бедное, лишенное матери дитя! – пробормотал он.

– Да, она была красива, – тихо продолжала девушка. – Я просто помню ее, дядя. Папа так и не оправился от ее смерти. Он всегда говорил, что считает дни до того, как снова встретится с ней. Видишь ли, он так ее любил.

Снова наступила тишина; затем художник заговорил:

–Ты говоришь по-английски почти без акцента, Стелла.

Девушка засмеялась; это был первый раз, когда она засмеялась, и это заставило дядю вздрогнуть. Это было не только потому, что это было неожиданно, но и из-за изысканной музыки смеха. Он был похож на трель птицы. В одно мгновение он почувствовал, что ее детская печаль не омрачила ее жизнь и не сломила ее дух. Он обнаружил, что почти бессознательно смеется в унисон.

– Какое странное наблюдение, дядя! – сказала она, когда смех стих. – Потому что я англичанка! Прямо до мозга костей, как говаривал папа. Часто он смотрел на меня и говорил: "Италия не имеет к тебе никакого отношения, кроме твоего рождения, Стелла; ты принадлежишь тому маленькому острову, который плавает в Атлантике и правит миром". О да, я англичанка. Мне было бы жаль быть кем-то другим, несмотря на то, что мама была итальянкой.

Он кивнул.

– Да, я помню, Гарольд, твой отец, всегда говорил, что ты англичанка. Я рад этому.

– Я тоже, – наивно сказала девушка.

Затем он снова погрузился в одно из своих мечтательных молчаний, и она ждала молча и неподвижно. Внезапно он почувствовал, как она задрожала под его рукой, и испустил долгий, глубокий вздох.

Вздрогнув, он опустил глаза: ее лицо стало ужасно бледным до самых губ.

– Стелла! – воскликнул он. – В чем дело? Ты заболела? Великие Небеса!

Она улыбнулась ему.

– Нет, нет, только немного устала, и, – с наивной простотой, – я думаю, что немного проголодалась. Видишь ли, мне хватило только на проезд.

– Боже, прости меня! – воскликнул он, вскочив так внезапно, что чуть не расстроил ее. – Я тут мечтаю, в то время как ребенок голодает. Какой же я безмозглый идиот!

И в своем возбуждении он заспешил взад и вперед по комнате, опрокидывая картину здесь и лежащую фигуру там, и бесцельно озираясь, как будто ожидал увидеть что-то в форме еды, плавающей в воздухе.

Наконец, приложив руку ко лбу, он вспомнил о звонке и звонил в него до тех пор, пока маленький коттедж не зазвенел, как на пожарной станции. Снаружи послышался торопливый топот шагов, дверь внезапно распахнулась, и в комнату вбежала женщина средних лет в сильно сдвинутом чепце и с испуганным и раскрасневшимся лицом.

– Боже милостивый, сэр, в чем дело? – воскликнула она.

Мистер Этеридж уронил колокольчик и, не говоря ни слова, воскликнул:

– Немедленно принесите что-нибудь поесть, миссис Пенфолд, и немного вина, немедленно, пожалуйста. Бедный ребенок умирает с голоду.

Женщина посмотрела на него с изумлением, которое усилилось, когда, оглядев комнату, она не увидела ни одного бедного ребенка, Стелла была спрятана за антикварным стулом с высокой спинкой.

– Бедное дитя, какое бедное дитя! Вам это приснилось, мистер Этеридж!

– Нет, нет! – кротко сказал он. – Все это правда, миссис Пенфолд. Она проделала весь этот путь из Флоренции, не съев ни кусочка.

Стелла поднялась из своей засады.

– Не так уж далеко до Флоренции, дядя, – сказала она.

Миссис Пенфолд вздрогнула и уставилась на посетителя.

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Кто это?

Мистер Этеридж потер лоб.

– Разве я вам не говорил? Это моя племянница, моя племянница Стелла. Она приехала из Италии, и … Я бы хотел, чтобы вы принесли немного еды. Принесите бутылку старого вина. Сядь и отдохни, Стелла. Это миссис Пенфолд, она моя экономка и хорошая женщина, но, добавил он, ни на йоту не понизив тона, хотя, очевидно, полагал, что его не слышно, но довольно медленно соображает.

Миссис Пенфолд вышла вперед, все еще раскрасневшаяся и взволнованная, и с улыбкой.

– Ваша племянница, сэр! Не дочь ли мистера Гарольда, о которой вы так часто говорили! Почему, как вы вошли, мисс?

– Я нашла дверь открытой, – сказала Стелла.

– Боже милостивый! И свалилась с облаков! И это, должно быть, было час назад! А вы, сэр, – укоризненно глядя на сбитого с толку художника, – вы позволили милой юной особе сидеть здесь в шляпе и куртке все это время, проделав весь этот путь, не послав за мной.

– Ты нам не была нужна, – спокойно сказал старик.

– Не нужна! Нет! Но милое дитя хотело чего-нибудь поесть, отдохнуть и снять свои вещи. О, пойдемте со мной, мисс! Всю дорогу из Флоренции и дочь мистера Гарольда!

– Иди с ней, Стелла, – сказал старик, – и … и, – добавил он мягко, – не позволяй ей задерживать тебя надолго.

Бесконечная нежность последних слов заставила Стеллу остановиться на пути к двери; она вернулась и, обняв его за шею, поцеловала.

Затем она последовала за миссис Пенфолд наверх в ее комнату, добрая женщина все это время говорила восклицательными фразами удивления.

– А вы дочь мистера Гарольда. Вы видели его портрет над каминной полкой, мисс? Я должна была узнать вас по этому, теперь я пришла посмотреть на вас, – и она с нежным интересом посмотрела в красивое лицо, помогая Стелле снять шляпу. – Да, я должна была узнать вас, мисс, через минуту? И вы проделали такой долгий путь из Италии? Боже мой, это чудесно. И я очень рада, что вы это сделали, мистеру Этериджу не будет так одиноко. И вам еще что-нибудь нужно, мисс? Вы должны извинить меня за то, что я привела вас в свою комнату; Я приготовлю для вас комнату на ночь, вашу собственную комнату и багаж, мисс …

Стелла улыбнулась и слегка покраснела.

– У меня нет вещей, миссис Пенфолд. Я убежала … Я ушла совершенно неожиданно.

– Боже мой! – пробормотала миссис Пенфолд, озадаченная и сочувствующая. – Ну, теперь это не имеет значения, пока вы здесь, в целости и сохранности. А теперь я пойду и принесу вам что-нибудь поесть! Вы сможете найти дорогу вниз?

– Да, – сказала Стелла. Она могла бы найти дорогу вниз. Она постояла немного, глядя в окно, ее длинные волосы шелковистым потоком падали на белые плечи, и в ее глазах появилось мягкое, мечтательное выражение.

– Это правда? – пробормотала она. – Действительно ли я здесь, дома, с кем-то, кто любит меня-с кем-то, кого я могу любить? Или это только сон, и я проснусь в холодной голой комнате и обнаружу, что мне все еще предстоит пережить старую жизнь? Нет! Это не сон, это правда!

Она уложила длинные волосы и спустилась вниз, чтобы обнаружить, что миссис Пенфолд уже накрыла стол, а ее дядя стоял рядом и с нежным нетерпением ждал ее появления.

Он вздрогнул, когда она вошла, с отчетливым чувством нового удивления; облегчение от неуверенности в ее приеме, доброта приема уже освежили ее, и ее красота сияла, не омраченная сомнениями или нервозностью.

Глаза старика с художественным одобрением блуждали по изящной фигуре и милому лицу, и он уже почти снова был в стране грез, когда миссис Пенфолд разбудила его, поставив стул у стола и протянув ему затянутую паутиной бутылку и штопор.

– Мисс Стелла, должно быть, умирает с голоду, сэр! – сказала она с намеком.

– Да, да, – согласился он, и оба они принялись за работу, убеждая и поощряя ее есть, как будто боялись, что она может упасть под стол от усталости, если ее не удастся убедить съесть все, что есть на столе.

Мистер Этеридж, казалось, очень верил в старый портвейн как в общеукрепляющее средство и с трудом скрывал свое разочарование, когда Стелла, выпив первый бокал, отказалась от него на том основании, что он был крепким.

Наконец, но с видимой неохотой, он согласился с ее утверждением, что она была спасена от любой возможности умереть с голоду, и миссис Пенфолд убрала со стола и оставила их одних.

На столе стояла лампа, но лунный свет лился в окно, и Стелла инстинктивно подошла к окну.

– Какое это прекрасное место, дядя! – сказала она.

Он не ответил, он задумчиво наблюдал за ней, когда она прислонилась к краю стены.

– Ты, должно быть, очень счастлив здесь.

– Да, – мечтательно пробормотал он. – Да, и ты, думаю, что будешь, Стелла.

– Ах, да, – ответила она тихим голосом и с тихим вздохом. – Счастливее, чем я могу сказать.

– Ты не почувствуешь себя одинокой, затворившись со стариком, мечтателем, который расстался с миром и почти забыл его?

– Нет, нет! Тысячу раз нет! – был ответ.

Он подошел к камину и взял трубку, но, бросив на нее внезапный взгляд, снова положил ее. Каким бы легким ни было это действие, она увидела его, и грациозным, гибким движением, которое он заметил, она скользнула через комнату и взяла трубку.

– Ты собирался закурить, дядя.

– Нет, нет, – нетерпеливо сказал он. – Нет, просто привычка…

Она прервала его улыбкой, набила трубку своими тонкими маленькими пальчиками и протянула ему.

– Ты же не хочешь, чтобы я пожалела, что пришла к тебе, дядя?

– Боже упаси! – просто сказал он.

– Тогда ты не должен ничего менять в своей жизни; ты должен продолжать жить так, как будто я никогда не падала с облаков, чтобы быть обузой для тебя.

– Дитя мое! – укоризненно пробормотал он.

– Или чтобы заставить тебя чувствовать себя неловко. Я этого не вынесу, дядя.

– Нет, нет! – сказал он. – Я ничего не изменю, Стелла; мы будем счастливы, ты и я.

– Очень счастлива, – тихо пробормотала она.

Он подошел к окну и постоял, глядя наружу; и, невидимая для него, она придвинула стул и очистила его от мусора, и он бессознательно сел.

Затем она заскользила взад и вперед, бесшумно бродя по комнате, разглядывая любопытные предметы, инстинктивно подбирая книги и расставляя их в каком-то подобии порядка на почти пустых полках.

Время от времени она брала одну из картин, которые стояли лицом к стене, и ее взгляд блуждал от нее к художнику, сидящему в лунном свете, его седые волосы падали на плечи, тонкие нервные руки лежали на коленях.

Она, проведшая свою жизнь в самом художественном городе мира, знала, что он великий художник, и, будучи ребенком-женщиной, удивлялась, почему мир позволяет ему оставаться неизвестным и незамеченным. Ей еще предстояло узнать, что он так же мало заботился о славе, как и о богатстве, и ему было позволено жить ради его искусства и мечты в мире – это все, чего он просил от мира, в котором он жил, но в котором он не принимал участия. Вскоре она вернулась к окну и встала рядом с ним; он слегка вздрогнул и протянул руку, и она вложила в нее свою тонкую белую руку. Луна поднялась выше в небе, и старик поднял другую руку и молча указал на нее.

Когда он это сделал, Стелла увидела, как на сцену выскользнуло, когда его коснулись лунные лучи, большое белое здание, возвышающееся над деревьями на вершине холма, и она воскликнула от удивления.

– Что это за дом, дядя? До этого момента я и понятия не имела, что там что-то есть!

– Это Уиндворд-холл, Стелла, – мечтательно ответил он. – Он был скрыт тенью и облаками.

– Какое великолепное место! – пробормотала она. – Кто там живет, дядя?

– Уиндворды, – ответил он тем же задумчивым тоном, – Уиндворды. Они жили там сотни лет, Стелла. Да, это великолепное место.

– Мы называем это дворцом в Италии, дядя.

– Это дворец и в Англии, но мы более скромны. Они довольствуются тем, что называют его Залом. Старое место и старый род.

– Расскажи мне о них, – тихо попросила она. – Ты их знаешь, они твои друзья?

– Я их знаю. Да, они друзья, насколько вообще может быть дружба между бедным художником и лордом Уиндварда. Да, мы друзья; люди называют их гордыми, но они не слишком горды, чтобы время от времени приглашать Джеймса Этериджа на ужин; и они обвиняют его в гордыне, потому что он отказывается нарушить тишину своей жизни, приняв их гостеприимство. Посмотри туда налево, Стелла. Насколько ты можешь видеть, простираются земли Уиндварда, они простираются на мили между тамошними холмами.

– У них есть некоторые причины гордиться, – пробормотала она с улыбкой. – Но они мне нравятся, потому что они добры к тебе.

Он кивнул.

– Да, граф был бы более чем добр, я думаю…

– Граф?

– Да, лорд Уиндворд, глава семьи; его называют лордом Уиндворда. Все они были названы лордами Уиндварда здешними людьми, которые смотрят на них снизу вверх, как будто они являются чем-то большим, чем люди.

– И он живет там один? – спросила она, глядя на особняк из серого камня, поблескивающий в лунном свете.

– Нет, есть леди Уиндворд и дочь – бедная девочка.

– Почему ты говоришь "бедная девочка"? – спросила Стелла.

– Потому что все богатство рода не сделало ее чем то еще, как объектом нежной жалости. Она инвалид; ты видишь это окно, то, в котором горит свет?

– Да, – сказала Стелла.

– Это окно ее комнаты; она лежит там на диване и весь день смотрит на долину!

Глава 2

– Бедная девочка! – пробормотала Стелла. На мгновение воцарилась тишина. – И эти трое живут там совсем одни? – спросила она.

– Не всегда, – задумчиво ответил он. – Иногда, не часто, приезжает сын Лейчестер. Он виконт Тревор.

– Сын, – сказала Стелла. – А какой он из себя?

Вопрос, казалось, привел в действие какой-то ход мыслей; старик на несколько минут погрузился в молчание. Затем внезапно, но осторожно он встал и, пройдя в другой конец комнаты, взял картину из нескольких, стоявших у стены, и протянул ее ей.

– Это лорд Лейчестер, – сказал он.

Стелла взяла холст в руки, поднесла его к свету, и с ее губ невольно сорвалось восклицание.

– Какой он красивый!

Старик взял у нее картину и, положив ее на колени, задумчиво посмотрел на нее.

– Да, – сказал он, – это величественное лицо; такое лицо не часто увидишь.

Стелла наклонилась над креслом и посмотрела на старика со странным чувством интереса и любопытства, какого не вызвала бы ни одна просто красивая картина.

Это было не то правильное лицо с четкими чертами и волнистыми каштановыми волосами, которые носили Уиндварды сто лет назад, ниспадавшие пышными локонами на квадратные, хорошо очерченные плечи. Не красота лица, а что-то неопределимое в осанке головы и выражении больших темных глаз привлекало, почти завораживало ее.

Голосом, почти приглушенным из-за неописуемого эффекта, произведенного лицом, она сказала::

– И он такой?

– Похож, – ответил старик. – Я, написавший его, не должен этого говорить, но, тем не менее, портрет похож на него – это Лейстер Уиндвард. Почему ты спросила?

Стелла колебалась.

– Потому что … я едва ли знаю. Это такое странное лицо, дядя. Глаза … Что такое в этих глазах, из-за чего я почти не могу отвести от них взгляда?

– Отражение души мужчины, Стелла, – сказал он.

Это был странный ответ, и девушка вопросительно посмотрела на странное лицо.

– Отражение души мужчины, Стелла. Уиндварды всегда были дикой, безрассудной, страстной расой; здесь, в этой деревне, у них есть бесчисленные легенды о смелых поступках лордов Уиндварда. Убийства, грабежи и своевольная тирания в прежние времена, дикая распущенность и отчаянное расточительство в наши дни; но из всей расы этот Лейчестер Уиндвард самый дикий и самый беспечный. Посмотри на него, Стелла, ты видишь его здесь в свободной охотничьей куртке, сшитой Пулом; с бриллиантовой булавкой в безупречном шарфе, с волосами, подстриженными до положенной длины: я вижу его в доспехах с поднятым мечом, наблюдаю страстный огень его глаз. Вон там, в большой галерее, есть картина, на которой изображен один из Уиндвордов, одетый именно так, в доспехи из сверкающей стали, одной ногой стоящий на теле поверженного врага, и одна его рука поднята, чтобы нанести смертельный удар своим боевым топором. Да, Лейчестер Уиндвард должен был жить четыре столетия назад.

Стелла улыбнулась.

– Он совершил много убийств, дядя, сжег много деревень?

Старик вздрогнул и посмотрел на изящное лицо, с лукавой улыбкой, сияющей в темных глазах и изгибающей красные, спелые губы, и улыбнулся в ответ.

– Мне снился сон, Стелла. Нет, люди его круга в наши дни, к сожалению, ограничены. Теперь мы не оставили им выхода для их натуры, кроме игорного стола, газона и… – он внезапно встрепенулся. – Да, это красивое лицо, Стелла, но оно принадлежит человеку, который в свое время причинил больше вреда, чем все его предки до него. Довольно хорошо, что Уиндворд-холл стоит так прочно, иначе Лейчестер давным-давно расплавил бы его в экарте и баккара.

– Значит, он такой плохой? – пробормотала Стелла.

Ее дядя улыбнулся.

– Плохой – мягкое слово, Стелла; и все же … посмотри еще раз на это лицо. Я видел, как она смягчается улыбкой, какой мог бы улыбнуться невинный ребенок; я слышал, как эти губы смеются, как … как должны смеяться женщины до того, как этот мир изгнал из них весь смех; и когда эти глаза улыбаются, ни мужчине, ни женщине невозможно сопротивляться им.

Он внезапно остановился и посмотрел вверх.

– Я мелю, как старая мельница. Убери картину, Стелла.

Она взяла ее у него и понесла через всю комнату, но мгновение стояла молча, рассматривая портрет при свете лампы. Как только она это сделала, странная фантазия заставила ее вздрогнуть и внезапно поставить портрет на стол. Ей показалось, что темные глаза внезапно смягчились в своем пристальном взгляде и улыбнулись ей.

Это была уловка теплого, творческого темперамента, и она овладела ею так полностью, что быстрым жестом она прикрыла рукой темные глаза и так спрятала их.

Затем, посмеявшись над собственной глупостью, она повесила картину на стену, вернулась к окну и села рядом со стариком.

– Расскажи мне о своей прошлой жизни, Стелла, – сказал он тихим голосом. – Мне кажется, что ты всегда была здесь. У тебя тихая манера говорить и двигаться, дитя.

– Я узнала об этом доме, когда папа был болен, – просто сказала она. – Иногда он часами сидел и тихо играл, и я не хотела его беспокоить.

– Я помню, я помню, – пробормотал старик. – Стелла, мир должен был что-то знать о нем; он был прирожденным музыкантом.

– Он говорил то же самое о тебе, дядя; тебе следовало бы стать знаменитым художником.

Старик посмотрел на нее с улыбкой.

– Дитя мое, есть много мужчин, о которых мир ничего не знает – к счастью для них. Мы с твоим отцом оба были мечтателями; мир любит людей действия. Ты умеешь играть?

Она встала и мгновение постояла в нерешительности. В углу комнаты стоял небольшой камерный орган, один из тех замечательных инструментов, которые в небольшом пространстве сочетают величественные тона кафедрального органа с мелодичной мягкостью флейты. Это была одна из немногих роскошей, которые позволял себе художник, и у него была привычка играть отрывки из Верди и Россини, Шуберта и Моцарта, когда угасающий свет заставлял его отложить кисть в сторону.

Стелла тихонько подошла к нему, села и вскоре начала играть. Она не пыталась исполнить ни сложную фугу, ни блестящий марш, но сыграла простой флорентийский гимн вечерни, который она слышала из набожных уст женщин, стоявших на коленях перед алтарем великой церкви во Флоренции, и вскоре начала петь его.

Старик вздрогнул, когда первые чистые птичьи ноты мягко поднялись в вечернем воздухе, а затем, закрыв лицо руками, отправился прямо в страну грез.

Гимн вечерни замер тихо, медленно, и Стелла встала, но жестом руки он велел ей оставаться у органа.

– У тебя голос твоего отца, Стелла, спой еще раз.

На этот раз она спела приятную песенку, с оттенком пафоса в припеве, и, услышав легкий шум, когда закончила, оглянулась и увидела, как старик встал и с дрожащими губами повернулся к двери.

Нежный голос молодой девушки слишком ясно вернул прошлое, его мертвое прошлое, и он вышел, чтобы она не увидела его эмоций.

Стелла встала, подошла к окну и постояла, глядя в ночь. Лунный свет отражался от реки вдалеке и падал огромными массами на лужайку у ее ног. Наполовину бессознательно она открыла окно и, выйдя, оказалась в небольшом саду, прекрасно ухоженном и благоухающем фиалками; ее любовь к цветам была страстью, и она вышла на тропинку в поисках их. Тропинка зигзагообразно вела к маленькой деревянной калитке, через которую из переулка можно было попасть в сад. Стелла нашла несколько фиалок и, оглядевшись в поисках дальнейших сокровищ, увидела букет сирени, растущий на обочине переулка.

Открыть ворота и легко взбежать по склону было импульсом момента, и она повиновалась ему; немного дальше внизу были еще более густые заросли цветов, и она пошла к ним, когда услышала звук лошади, скачущей к ней галопом.

На мгновение она была так поражена неожиданным звуком, что замерла, глядя в ту сторону, откуда он донесся, и в этот момент из-за угла вывернула лошадь со всадником и во весь опор помчалась к тому месту, где она стояла. Стелла оглянулась на маленькую белую калитку и обнаружила, что ее не было видно, и что она зашла дальше, чем намеревалась. Бесполезно было пытаться вернуться до того, как всадник доберется до нее, было время только на то, чтобы убраться с дороги. Легко вспрыгнув на берег, она встала под сиренью и стала ждать.

Как только она это сделала, лошадь и человек вышли из тени на лунный свет. Стелле оба казались невероятно большими и высокими в обманчивом свете, но не размер, а поза всадника поразили ее и приковали внимание.

Она не могла видеть его лица, но фигура была фигурой молодого человека, высокого и крепкого, и исполненного странной, властной грации, которая проявлялась в том, как легко, безрассудно он сидел на огромном животном, и в позе головы, которая, слегка откинутая назад, казалась в самой своей позе красноречивой гордостью и вызовом. Во всей этой осанке было что-то странное и необычное, что поразило Стеллу, хотя она и не привыкла встречать всадников на английской проселочной дороге.

Когда он подошел немного ближе, она заметила, что он был одет в вечернее платье, за исключением пальто, которое было из бархата, и сидело свободно, но изящно. По правде говоря, всадник сбросил свой фрак ради смокинга и все еще был в парадных ботинках. Стелла увидела, как лунный свет осветил их и рубин, который угрюмо сверкнул на белой руке, державшей хлыст.

Как будто всадник и лошадь были одним целым, они проехали по дорожке и поравнялись с ней, мужчина совершенно не замечал ее присутствия. Но лошадь была не такой; ее быстрый, беспокойный взгляд уловил мерцание платья Стеллы, и, вскинув голову, она свернула в сторону и замерла. Всадник оторвал глаза от неба и, подняв хлыст, резанул лошадь по боку жестом нетерпеливого гнева; но лошадь – великолепная ирландская кобыла с огромными костями, вспыльчивая и упрямая, как лев, мгновенно поднялась на задние ноги, и хлыст снова опустился.

– Черт бы тебя побрал! в чем дело? – воскликнул ее хозяин. – Вперед!

Лошадь навострила уши при звуке знакомого голоса, но стояла неподвижно, дрожа всем телом.

Стелла увидела, что кнут снова поднят, и инстинктивно, прежде чем она осознала это, ее женский протест сорвался с губ.

– Нет, нет!

При звуке нетерпеливого, умоляющего голоса всадник поднял хлыст в воздух, затем опустил руку и, вместо того чтобы ударить лошадь, направил ее к изгороди.

– Кто это? Кто ты? – сердито спросил он. – Что за…

Затем он внезапно остановился и уставился безмолвно, неподвижно и оцепенело. Лошадь и всадник как бы окаменели.

Высокая и грациозная, с той грацией, которая присуща девичеству, стоящему на пороге женственности, с ее изящным лицом, застывшим в выражении смешанного страха и жалости, и застенчивостью, борющейся с девичьей гордостью, она создала картину, которая была достаточно прекрасна, чтобы удовлетворить требования самого критического и художественного ума, картину, которую тот, кто смотрел на нее, носил с собой до дня своей смерти.

Мгновение он сидел неподвижно, и пока он сидел, полная луна осветила его лицо, и Стелла увидела лицо с портрета, чьи глаза она всего несколько минут назад скрыла от своего взгляда.

Целая эмоциональная жизнь может пройти за минуту; судьба всей жизни зависит от хода времени. Всего на мгновение они молча посмотрели друг другу в глаза, но это мгновение так много значило для каждого из них! Это была лошадь, которая разрушила чары, попытавшись снова подняться. Легким движением руки Лейстер Уиндворд заставил ее опуститься, а затем соскользнул с седла и встал у ног Стеллы со шляпой в руке.

Даже тогда он сделал паузу, как будто боялся, что какое-нибудь слово заставит видение раствориться в воздухе, но, наконец, он заговорил.

– Прошу прощения.

Вот и все. Всего четыре слова, и слова, которые каждый слышит ежедневно; слова, которые почти утратили свое значение из-за слишком знакомой обыденности, и все же, когда он их произнес, они звучали так полно, так искренне, так сильно значимо и полно смысла, что все обыденное вылетело из них, и они донесли до уха слушателя настоящую и горячую молитву о прощении; настолько реальную и искреннюю, что пройти мимо них с обычной улыбкой и поклоном было бы оскорблением и невозможно.

Но не только слова и тон, но и голос пронзили душу Стеллы и, казалось, пробудили в ней отклик. Картина, которая так поразила ее, была нема и безмолвна; но теперь ей казалось, что она говорила так же, как улыбалась, и на мгновение она почувствовала женское желание заглушить звук, как она заглушила улыбающиеся глаза.

Это был девичий порыв к самозащите, от того зла, о котором она не знала и не мечтала.

– Прошу прощения, – снова сказал он глубоким и музыкальным голосом, подняв на нее глаза. – Боюсь, я напугал вас. Я думал, что я здесь один. Вы простите меня?

Стелла посмотрела на него сверху вниз, и слабый румянец залил ее щеки.

– Это я должна просить прощения; я не боюсь, но ваша лошадь была … напугана мной?

Он мельком взглянул на лошадь, которая теперь стояла достаточно тихо.

– Это глупая скотина! – быстро сказал он, – упрямое созданье не способно бояться. Это было просто притворство.

– За что вы ее наказали, – сказала Стелла с быстрой улыбкой.

Он поднял на нее глаза, и в них и на губах медленно появилась та улыбка, о которой говорил мистер Этеридж и которую Стелла предвидела.

– Вы боитесь, что я снова ее выпорю?

– Да, – сказала она с простой прямотой.

Он посмотрел на нее с любопытной улыбкой.

– Вы правы, – сказал он, – Бывают моменты, когда ей требуется небольшая поправка; сегодняшний вечер – один из них. Мы не виделись некоторое время, и она забыла, кто здесь хозяин. Но я не забуду ваше "Нет" и пощажу ее; вы довольны?

Это была странная речь, завершившаяся странно резким вопросом. Это было характерно для оратора, который, вероятно, за всю свою жизнь ни на мгновение не догадывался, что такое нервозность или смущение. Судя по его тону, легкому течению музыкального голоса, откровенным, открытым манерам, можно было подумать, что эта встреча со странной и красивой девушкой была самым обыденным делом.

– Вы довоьны? – повторил он, пока Стелла молчала, пытаясь побороть очарование его простых и прямых манер. – Если нет, то, может быть, этого хватит? – и, взяв кнут, крепкий охотничий хлыст, обеими белыми руками, он сломал его пополам так легко, как если бы это была тростинка, и перебросил через плечо.

Стелла покраснела, но рассмеялась, и ее темные глаза смотрели на него с серьезной лукавостью.

– Разве это не выглядит так, как будто вы боитесь, что не сдержите своего обещания?

Он улыбнулся ей.

– Так и есть, – сказал он, – вы правы; возможно, я поддался искушению, превышающему мои силы. Она – зверь с дурным характером, а я – другое. Почему вы смеетесь?..

Он замолчал, его голос изменился так же неуловимо, как у какого-нибудь музыкального инструмента.

Стелла на мгновение заколебалась.

– Прошу вас, скажите мне, я не обижусь.

Она засмеялась и вцепилась одной рукой в сирень, глядя на него сверху вниз.

– Я думала о том, как хорошо, что она не может выпороть вас. Это несправедливо, так как вы оба такие вспыльчивые, что наказать следует не только одного.

Он не засмеялся, как сделал бы другой человек, но в темных глазах промелькнула удивленная насмешка, какая могла бы сверкнуть в глазах гигантского Гулливера, когда какой-нибудь лилипут ударил его палкой размером с булавку; и губы его приоткрылись в улыбке.

– Это было естественное отражение, – сказал он после паузы. – Вы позволите мне помочь вам спуститься?

Стелла покачала головой. Каким-то образом она чувствовала себя в безопасности там, наверху, над ним, где только темные глаза могли дотянуться до нее.

– Спасибо, нет, я собираю немного сирени. Не беспокойтесь.

И она слегка отвернулась от него и протянула руку за веткой над головой. В следующее мгновение он легко вскочил на берег и встал рядом с ней.

– Позвольте мне, – сказал он. И одним взмахом он притянул ароматную ветвь в пределах ее досягаемости.

– А теперь вы спуститесь вниз? – спросил он, как будто она была каким-то своенравным ребенком. Стелла улыбнулась, и он протянул ей руку. Она вложила в него свою, и его пальцы сомкнулись на ней хваткой твердой, как сталь, но гладкой, как у женщины. Когда теплые пальцы сомкнулись на ее пальцах, которые были холодными от ее долгих попыток дотянуться до веток над головой, дрожь пробежала по ней и заставила ее слегка вздрогнуть.

– Вы замерзли, – мгновенно сказал он. – Весенние вечера коварны. Вам далеко идти?

– Мне не холодно, спасибо, – сказала она с быстрой тревогой, потому что в его глазах был взгляд и движение руки, которое, казалось, предупреждало, что он собирается снять пальто.

– Мне совсем не холодно!

– Вам далеко идти? – повторил он с видом, каким бы мягким он ни был, человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы.

– Недалеко, вон к той маленькой белой калитке, – ответила она.

– Маленькая белая калитка к Этериджу, художнику? – сказал он мягко, с ноткой удивления в голосе.

Стелла наклонила голову; его глаза изучали ее лицо.

– Вы там живете, остановились там?

– Да.

– Я никогда раньше не видел вас в Уиндворде.

– Нет, я никогда не была здесь до сегодняшнего вечера.

– До сегодняшнего вечера? – эхом отозвался он. – Я знал, что не видел вас раньше.

В его тоне было что-то, совершенно не похожее на банальную лесть, отчего лицо Стеллы залилось краской.

К этому времени они уже дошли до ворот, он шел рядом с ней, перекинув уздечку через руку, огромный конь шагал тихо и по-ягнячьи, и Стелла остановилась.

– Спокойной ночи,– сказала она.

Он резко остановился и посмотрел на нее, запрокинув голову, как она видела, когда он ехал к ней, его глаза пристально смотрели ей в лицо и, казалось, проникали сквозь ее опущенные глаза в ее душу.

– Спокойной ночи, – ответил он. – Подождите.

Это было слово команды, несмотря на всю его музыкальную мягкость, и Стелла, как женщина, остановилась.

– Я уезжаю, – сказал он не резко, но со спокойной прямотой. – Если вы приехали только сегодня вечером, я не смогу узнать ваше имя; прежде чем я уеду, вы скажете мне его?

Стелла улыбнулась.

– Почему нет? – сказал он, когда она заколебалась.

– Меня зовут Стелла Этеридж, я племянница мистера Этериджа.

– Стелла! – повторил он. – Стелла! Спасибо. Я этого не забуду. Меня зовут, – и он приподнял шляпу простым жестом гордого смирения, – Уиндвард, Лейчестер Уиндвард.

– Я знаю это, – сказала Стелла, и в следующий момент она могла бы снова произнести эти импульсивные слова.

– Вы знаете это! – сказал он. – И пришли сюда только сегодня вечером! Как это так?

Брови Стеллы нахмурились, темные и полные, они сошлись на ее лбу в истинно южной манере и придали ее лицу значительное красноречие; она многое бы отдала, чтобы избежать ответа.

– Как так? – спросил он, не сводя с нее глаз.

– Это очень просто, – сказала она, как будто раздосадованная колебаниями. – Я видела ваш портрет и … узнала вас.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Узнали меня до того, как мы встретились! Мне интересно … – он сделал паузу, и его глаза, казалось, прочитали ее мысли. – Интересно, было ли у вас предубеждение относительно того, кого вы увидели? Это справедливый вопрос?

– Очень странный, – сказала Стелла.

– Так ли это? Я не буду настаивать. Спокойной ночи! – и он приподнял шляпу.

– Спокойной ночи и до свидания, – сказала она и снова импульсивно протянула руку.

В его глазах не было удивления, что бы он ни чувствовал, когда он взял ее за руку и сжал ее.

– Нет, – сказал он, позволяя ей убрать руку. – Не до свидания. Я передумал. Я не поеду. Это всего лишь спокойной ночи, – и с улыбкой, вспыхнувшей в его глазах, он вскочил на лошадь и уехал.

Глава 3

Стелла стояла и смотрела, пока большая лошадь не скрыла своего хозяина из виду и не побежала по тропинке через луг; Стелла еще раз мельком увидела их, когда он проезжал через брод, вода поднимала серебристый дождь брызг до головы лошади; затем они исчезли в тени леса, окружавшего Уиндворд-холл.

Но она все еще стояла, погруженная в мечтательную задумчивость, ни о чем не думая, пока из сада не донесся голос ее дяди, и, вздрогнув, она побежала по дорожке и, затаив дыхание, остановилась перед ним.

На безмятежном лице старика появилось легкое выражение тревоги, которое мгновенно исчезло, когда он сказал:

– Где ты была, Стелла? Я думал, ты передумала и снова уехала в Италию. Миссис Пенфолд лихорадочно обыскивает луга.

Стелла рассмеялась и обняла его за шею.

– Тебе так легко от меня не отделаться, дядя. Нет, я была только на красивой дорожке в конце сада. Видишь, вот несколько цветов, разве они не прекрасны? Они будут у тебя на столе, и они будут стоять в пределах видимости, пока ты работаешь.

И она наполнила вазу водой и поставила их.

– Но цветы – это не все плоды моих странствий, дядя, – продолжала она, – у меня было приключение.

Он расхаживал взад и вперед с трубкой во рту, сложив руки за спиной.

– Приключение!

– Да, – кивнула она. – Я встретилась … ты можешь догадаться, с кем?

Он улыбнулся.

– Мистер Филдинг, священник? Это его обычная вечерняя прогулка.

– Нет.

– Возможно, старушка в кружевной шали, с толстым мопсом рядом. Если так, то вы познакомились с великой миссис Гамильтон, женой доктора.

– Нет, это была не чья-то жена, дядя, это был мужчина. Ты больше не будешь гадать, но что ты скажешь насчет лорда Лейчестера?

– Лорд Лейчестер! – воскликнул мистер Этеридж. – Я даже не знал, что он дома. Лорд Лейчестер! И отдает ли моя картина ему должное? – спросил он, поворачиваясь к ней с улыбкой.

Она склонилась над цветами, стыдясь бессмысленного румянца, залившего ее лицо.

– Да, дядя, он похож на портрет, но я, знаешь ли, не могла видеть очень отчетливо. Был лунный свет. Он ехал на огромной гнедой лошади.

– Я знаю, – пробормотал он, – и мчался, как потерянный дух. Я полагаю, он пронесся мимо, как метеор. Нет, ты не могла его видеть и не можешь судить о моем портрете.

– Но он не промелькнул мимо. Он бы, без сомнения, так и сделал, но лошадь отказалась. Я думаю, что она испугалась меня, потому что я стояла с краю дороги.

– И он остановился? – спросил мистер Этеридж. – Удивительно. Даже такой мелочи, как испуг лошади достаточно, чтобы пробудить в нем дьявола! Он остановился!

– Потому что он был вынужден, – тихо сказала Стелла, и на ее лице появился глубокий румянец девичьего стыда, когда она вспомнила, что именно она действительно остановила его.

– И он был очень взбешен?

– Нет, пресловутый ягненок не мог быть более спокойным, – сказала Стелла с музыкальным смехом.

Мистер Этеридж рассмеялся.

– Должно быть, он был в хорошем настроении. Странно, что его не было дома сегодня ночью. В зале полно людей из города, но для него это не имеет значения, если он хочет ехать верхом, даже если бы там был принц, он бы поехал. А моя картина?

– Отдала ему должное, дядя. Да, он очень красив; сегодня вечером на нем был свободный бархатный сюртук темно-фиолетового цвета; я не знала, что джентльмены теперь носят такие цвета.

– Пальто цвета дыма, – объяснил он. – Мне кажется, я мог его видеть. Без сомнения, он повиновался минутному порыву – вскочил и оставил их там, в Холле, – оседлал свою лошадь и помчался через реку. Ну, ты, наверное, видела его в первый и последний раз, Стелла. Он редко остается в Холле больше, чем на день или два. Город слишком очарователен для него.

Губы Стеллы открылись, и она собиралась ответить, что он внезапно решил остаться, но что-то остановило слова на ее губах.

Вскоре раздался стук в дверь, и вошла миссис Пенфолд со свечами.

– Вы меня совсем испугали, мисс Стелла, – сказала она с укоризненной улыбкой. – Я думала, вы заблудились. Ваша комната уже полностью готова, мисс.

Стелла подошла к старику и поцеловала его.

– Спокойной ночи, дядя, – пробормотала она.

– Спокойной ночи, дитя мое, – сказал он, его глаза остановились на ней с нежностью, но в них было что-то от растерянного взгляда, затуманившего их. – Спокойной ночи и счастливых снов в эту твою первую ночь дома.

– Дома! – прошептала Стелла. – Дома! Ты очень добр ко мне, дядя, – и она снова поцеловала его.

Миссис Пенфолд сотворила чудо за столь короткое время, и Стелла обнаружила, что стоит одна в крошечной комнате, скромной, но уютной. О, такой уютной! С белой кроватью и старомодными тусклыми занавесками, обрамляющими решетчатое окно. Когда ее взгляд блуждал по комнате, ее великолепные глаза увлажнились. Все это было так неожиданно, так приятно контрастировало с мрачной, пустой комнатой, которую она в течение утомительного года делила с десятком девушек, таких же несчастных, как она сама. Все было так неожиданно, что она едва могла поверить, что это было на самом деле.

Но юность всегда готова принять сюрпризы жизни, и она заснула – заснула, чтобы увидеть сон, будто она снова в жалкой школе в Италии и прикована цепями к каменной стене, от которой все ее попытки освободиться были тщетны, но вскоре ей показалось, что высокая, крепкая фигура подъехала верхом на большой гнедой лошади, и что одним взмахом своей сильной руки он разорвал ее цепи и, подняв ее в седло, унес ее прочь. Затем сцена изменилась: она, казалось, следовала за своим спасителем, который, повернув красивое лицо через плечо, постоянно притягивал ее странной очаровательной улыбкой. На протяжении всех ее снов улыбающиеся глаза преследовали ее, и однажды она протянула руки, чтобы скрыть это от себя, но даже в действии жест отвращения странным, едва уловимым образом превратился в мольбу и приветствие, и она как бы притянула улыбку к груди и сложила на ней руки. Возможно, это девичья фантазия, но такие фантазии влияют на жизнь к добру или к худу, к радости или несчастью.

Лорд Лейчестер Уиндворд, о чьей улыбке мечтала Стелла, поскакал вверх по холмам, огромная лошадь почти не сбавляла шага, но тяжело и вызывающе дышала своими широкими красными ноздрями. Он поскакал вверх по холмам и через леса и достиг открытого плато, лежащего вокруг Зала.

Плато занимал дворянский парк – парк каштанов и дубов, которые были гордостью графства. Через парк вилась дорога, сверкая белизной в лунном свете, к главным воротам Уиндварда. Сторож услышал топот ног лошади, к которому он внимательно прислушивался, и распахнул ворота, и лорд Лейчестер въехал в сад. Парк был обширен и изысканно спланирован, дорога петляла между благородной аллеей деревьев, которые изгибались над головой. Дед нынешнего графа занимался лесоводством, и на протяжении пятидесяти футов дорога была обсажена редкими кустарниками и хвойными деревьями.

Дорога была такой извилистой, что взору внезапно предстал огромный серый особняк, мысленно поражавший того, кто приближался к нему в первый раз.

Лорду Лейчестеру это зрелище было знакомо, но каким бы знакомым оно ни было, он взглянул на него с тем, что было почти одобрительным кивком. Как и большинство людей его натуры, он обладал страстной любовью и признательностью к прекрасному, и сегодня ночью в его горячей крови горел странный, не поддающийся определению огонь, который сделал его более, чем обычно, восприимчивым к влиянию этой сцены. Широкий изгиб дороги вел к террасе, которая тянулась вдоль всего фасада дома и через которую был открыт главный вход.

Лорд Лейчестер свернул направо и вошел в современный двор, три стороны которого были заняты великолепными конюшнями. Пара конюхов слушали так же внимательно, как и сторож, и, когда он вошел во двор, они молча поспешили вперед и взяли лошадь. Лорд Лейчестер спрыгнул на землю, похлопал лошадь, которая игриво-ласково щелкнула его по руке, и, поднявшись по лестнице, вошел в нижний конец длинного зала, который тянулся через все здание.

Зал был мягко, но достаточно освещен лампами с абажурами, поддерживаемыми огромными фигурами из бронзы, которые рассеивали очаровательный свет на бесчисленных картинах на панелях из темного дуба. Со сводчатой крыши свисали потрепанные флаги, большинство из которых несли прежние Уиндварды, некоторые из них были подарены изящными руками умерших и ушедших принцев; несколько мрачный вид этого места был освещен сверкающими доспехами рыцарских фигур, которые стояли через равные промежутки на мозаичном полу, и темно-красными занавесками, которые закрывали тяжелые двери и высокие окна. Вся сцена, сама атмосфера, как казалось, были характерны для древнего и могущественного рода. Несмотря на то, что дом был полон гостей и что в этот момент в гостиной происходила блестящая вечеринка, ни один звук не проникал в просторный холл. Двое или трое слуг, которые стояли у дверей или сидели на скамьях, разговаривая приглушенными голосами, замолчали, как только он вошел, и один вышел вперед, чтобы получить какие-либо распоряжения.

Несмотря на резкость, которая является характерной чертой нашей нынешней жизни, в Уиндворде все еще существовали государство и формальность старого света. Как бы вы ни были требовательны и капризны, вы не боялись столкнуться с невниманием или неуважением со стороны армии слуг, чья единственная цель и предназначение в жизни, казалось, состояли в том, чтобы удовлетворять потребности и настроения своих хозяев.

Это был графский дом, в котором все велось величественно, не считаясь ни с затратами, ни с хлопотами, и слуги, от пажей до собственной горничной графини, гордились своим положением в равной степени, как и лорд Уиндвард своим.

– Пришлите ко мне Оливера, – сказал лорд Уиндворд, проходя мимо мужчины. – Я иду в свою комнату.

Он поднялся по лестнице и, пройдя по главному коридору, вошел в комнату, выходящую окнами в парк. Это был один из люксов, который состоял из своего рода гостиной, гардеробной и за ней спальни.

Гостиная довольно ясно указывала на вкусы и склонности владельца.

Это было смешение предметов, связанных со спортом и искусством. Здесь был набор боксерских перчаток и рапир; хорошо укомплектованная стойка для оружия; удочки и хлысты висели над старинным камином с широким открытым очагом. На одной стороне комнаты висела коллекция гравюр, уникальных и бесценных; на другой половине – дюжина бесценных картин, написанных маслом, в то время как напротив третьей стояли пианино и мольберт, на котором покоилось полотно, изображающее наполовину законченную Венеру, поднимающуюся из колыбели морской пены. Ибо этому, единственному сыну дома, боги даровали много даров; любой из которых, будь он бедняком, заставил бы мир считать его одним из своих хозяев. Но как бы то ни было, он рисовал и играл только для развлечения, и было только несколько его друзей, и только те, кто был наиболее близок, кто подозревал, что дикий, безрассудный Лейчестер мог сделать больше, чем ездить верхом, как кентавр, и стрелять, как североамериканский индеец. Откуда им было знать, учитывая, что он редко говорил об искусстве и никогда о своей страстной любви к нему? Если бы они знали, это дало бы им ключ ко многому в его характере, что озадачивало и сбивало их с толку; они были бы ближе к пониманию того, как в одном человеке могла сочетаться мягкая нежность южной натуры с решительным, вызывающим безрассудством севера.

Он вошел в комнату и подошел к камину, в котором ярко горело полено, чтобы защититься от слишком частого предательства раннего летнего вечера, и, бросив шляпу на стул, провел рукой по волосам с задумчивой, но беспокойной улыбкой.

– Стелла! – пробормотал он. – Стелла! Это неправильно. Звезда должна быть яркой и золотой, полной света и солнца, в то время как она – великое Небо! Какие глаза! Это было, несомненно, самое милое, самое прекрасное лицо, на которое когда-либо смотрел мужчина. Неудивительно, что я наткнулся на нее так внезапно с моими мыслями в сотне миль отсюда, наткнулся на это созданье внезапно, когда оно сияло надо мной, так что я подумал, что это всего лишь видение! Если бы это лицо, каким я его видел, могло улыбнуться из Академии следующей весной, какие толпы дураков собрались бы вокруг, чтобы разинуть рты и уставиться на него? Если … да, но кто мог бы это сделать? Никто! Никто! А также попробуй поймать солнечный свет на кисть и нарисовать его на холсте, попробуй … – он внезапно замолчал, его взгляд остановился на Венере Афродите, улыбающейся с мольберта, и, подойдя к ней, остановился и стал ее рассматривать.

– Венера с бледно-розовым лицом и бессмысленными голубыми глазами, с безвкусными желтыми волосами и жеманной улыбкой! Никогда больше Венера не примет для меня это подобие. Нет, она будет такой, какой я видел ее сегодня вечером, с темными шелковистыми волосами и широкими ресницами, затеняющими темно-карие глаза, в которых видна душа, заглядывающая из их глубины. Это Венера, а не это, – и с насмешливой улыбкой он взял кисть и провел темную, широкую, размытую линию по белокурому лицу. – Так навсегда исчезают все мои прежние мечты о женской красоте. Прелесть! Я никогда не видел ее до сегодняшнего вечера. Стелла! Звезда! Да, в конце концов, ее правильно назвали. Она сияла для меня, как звезда, и я, великое Небо, был как заколдованный! В то время как она … она выставила меня на посмешище. Сравнивала меня с клячей и обращалась со мной как со школьником, слишком большим, чтобы его можно было выпороть, но не слишком большим, чтобы надо мной смеялись. – Клянусь Юпитером, это не то, чем можно гордиться, и все же я бы не пропустил этот смех и легкое презрение в этих темных глазах, хотя они загорелись за мой счет. Стелла…

В дверь постучали, и вошел его камердинер Оливер.

Лорд Лейчестер мгновение рассеянно смотрел на него, затем очнулся от своих размышлений.

– В чем дело, Оливер?

– Вы послали за мной, милорд.

– О, да! Я совсем забыл. Я вымоюсь и надену другое пальто.

Оливер бесшумно прошел в другую комнату и помог своему хозяину сменить бархатный смокинг на фрак, привел в порядок густые, коротко подстриженные каштановые волосы и открыл дверь.

– Где они все? – спросил он. – Есть ли кто-нибудь в курительной комнате?

– Да, мой господин, лорд Бартон и капитан Холлидей; Маркиз Сэндфорд и Сэр Уильям в бильярдной.

Лейчестер кивнул и пошел вниз по лестнице, по коридору. Слуга откинул занавес в сторону и открыл дверь, и Лейчестер оказался в небольшой прихожей, с одной стороны которой стояли папоротники, наполняя воздух тропическим ароматом.

Пара лакеев в великолепных ливреях стояли у двойной занавески и по знаку лорда Лейчестера раздвинули ее. Лорд Лейчестер прошел через небольшой коридор, уставленный скульптурами, в конце которого был еще один занавес. Ни коридора, ни двери, ни прихожей, все это было замаскировано таким образом, чтобы отгородиться от двух вещей, которые граф считал отвратительными, – сквозняк и шум.

С открытием этих занавесок большой салон открылся, как сцена на сцене театра. Это была великолепная комната, в соответствии с остальной частью помещения, богато, но не роскошно украшенная, и освещенная восковыми свечами, сияющими сквозь слабо окрашенные шары. В одном конце стоял рояль в белом, и дама играла и пела, в то время как другие стояли вокруг с чайными чашками в руках. Возле камина стоял стол, на котором стоял серебряный чайный сервиз, которым занималась графиня.

Леди Уиндворд все еще была в расцвете сил, несмотря на то, что лорду Лейчестеру было двадцать три года; она вышла замуж в восемнадцать и теперь была в положении матроны; достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, откуда Лейчестер унаследовал свою странную красоту. Рядом с ней стоял высокий худощавый джентльмен с гордым, надменным, чисто выбритым лицом и седыми волосами, довольно длинными и зачесанными назад с белого высокого лба. Это был граф. Его темные пронзительные глаза были устремлены в землю, когда он стоял, слушая музыку, но он увидел, как вошел Лейчестер, и поднял голову, когда легкая хмурость пересекла его лицо. Леди Уиндворд заметила, что он нахмурился, и попыталась понять причину, но на ее лице не отразилось ни удивления, ни неудовольствия. Ее лицо всегда было спокойно и бесстрастно, как будто его владелец презирал слабости обычных смертных. Лейчестер на мгновение замер, осматривая сцену, затем пересек комнату и подошел к столу.

Леди Уиндворд подняла глаза со своей безмятежной, имперской улыбкой.

– Не хочешь ли чаю, Лейчестер?

– Спасибо, – сказал он.

Она протянула ему чашку, и, когда он взял ее, молодой человек вышел из группы за пианино и, смеясь, подошел к нему.

– Где ты был, Лейчестер? – спросил он, кладя руку на широкое плечо. Это был лорд Чарльз Гилфорд, самый близкий друг Лейчестера.

Между этими двумя существовала привязанность, которая была почти, скажем, более чем братской. Они были вместе в Итоне, где Лейчестер, великий, крепкий парень, сражался в битвах маленького хрупкого мальчика; они жили в одних и тех же комнатах в Оксфорде, были товарищами во всех диких выходках, которые сделали их пребывание в колледже печально известным, и они были неразлучны. Лейчестер вырос из высокого парня в крепкого мужчину; Лорд Чарльз или Чарли, как его звали, выполнил обещание своего хрупкого детства и превратился в хрупкого, худощавого светловолосого юношу с ленивой грацией, которая иногда сопутствует слабым и мягким по характеру женщинам.

Лейчестер с улыбкой повернулся к нему, и граф поднял глаза, чтобы услышать ответ; графиня занялась чайником, как будто не слушала так внимательно.

– Я пошел на галоп, Чарли, – сказал Лейчестер. – Вы, ребята, наполовину спали в курительной комнате, и я в сотый раз слушал рассказ Бартона об индейцах, и он шел довольно медленно; потом я вспомнил, что лошадь стояла в течение последних пяти недель, и подумал, что я прогуляю ее.

Граф нахмурился и отвернулся; лорд Чарльз рассмеялся.

– Хорошенькое поведение! – воскликнул он. – А мы тут повсюду охотились за тобой.

– Почему вы не зашли к нам в гостиную, лорд Лейчестер? – сказала красивая девушка, сидевшая рядом. – Мы бы не стали утомлять вас никакими индийскими историями.

– Но, видите ли, я мог бы наскучить вам, леди Констанс, – сказал он.

Девушка улыбнулась ему прямо в лицо.

– Возможно, вы бы так и сделали, – сказала она. – Вы более внимательны, чем я думала.

– Я никогда не осмеливаюсь войти в святилище для дам после обеда, пока не объявят о чае, – парировал он. – У меня есть идея, разделяемая моим полом в целом, что это небезопасно, короче говоря, вы слишком свирепы.

– И вы предпочитаете кататься по стране, пока мы не успокоимся. Мы сейчас спокойны или выглядим свирепо?

И она улыбнулась ему из-за своего веера.

Он сел рядом с ней и начал говорить о бесконечных пустяках, которые так легко слетали с его губ, о незначительной мелочи, которую его музыкальный голос и редкая улыбка, казалось, превращали в настоящую монету. Но пока он говорил, его мысли блуждали у темноволосой девушке, которая светила на него из своей зеленой и ароматной беседки в переулке, и он поймал себя на том, что представляет ее в маленькой комнате в коттедже на лугу, среди любопытного мусора мастерской старого художника; и постепенно его ответы становились бессвязными и несущественными.

Вскоре он встал и прошелся по комнате, останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов то с одним, то с другим, его высокая, изящная фигура возвышалась над остальными мужчинами, его красивая голова задумчиво откинулась назад. Многие женщины провожали его восхищенными и задумчивыми взглядами, и немало из них приложили бы все свои чары, чтобы удержать его рядом с собой, если бы не знали по опыту, что, когда он был в своем теперешнем настроении, он был глух к голосу и улыбке очаровательницы, очаровавшей его некогда так мудро.

Глава 4

Графиня наблюдала за ним из-за своего столика и, подняв глаза на графа, пробормотала:

– Лейчестер сегодня в одном из своих беспокойных настроений.

– Да, – сказал он со вздохом. – Что это? Ты знаешь?

– Нет, – спокойно ответила она. – За ужином с ним все было в порядке.

– Почему он не может вести себя как другие люди? – печально спросил граф. – Ты можешь представить себе какого-нибудь другого мужчину, покидающего гостей своего отца и разъезжающего верхом по стране?

– Лейчестер никогда не был похож ни на кого другого, – сказала она не без оттенка гордости. – Он такой, какой он есть, и ничто не может его изменить.

Граф на мгновение замолчал, его длинные белые руки были сложены за спиной, темные глаза уставились в пол.

– Он рассказал тебе о своей последней выходке, о своем последнем безумном поступке? – спросил он тихим голосом.

– Да, – спокойно ответила она. – Он никогда ничего от меня не скрывал.

– Это почти двадцать тысяч фунтов. Даже Уиндвард должен чувствовать что это такое.

Графиня подняла голову.

– Я знаю, – сказала она, – он мне все рассказал. Это был вопрос чести. Я не совсем поняла, скачки – это развлечение, к которому я испытываю мало симпатии, хотя у нас всегда были скаковые лошади. Это был вопрос чести. Кто-то воспользовался его именем, чтобы поступить нечестно, и он забрал лошадь. Он не мог выбрать другого пути, сказал он.

Граф вздохнул.

– Без сомнения. Но это безумная глупость, и ей нет конца, если бы он мог видеть какой-то предел! Почему он не женится?

Графиня взглянула на красивое лицо.

– Он не женится, пока не встретит ту, которую сможет полюбить.

Граф оглядел комнату, множество красивых грациозных женщин, украшавших ее, и нетерпеливо вздохнул.

– Ему трудно угодить.

– Так и есть, – согласилась графиня с тем же оттенком гордости.

– Ему пора жениться и остепениться, – продолжал граф. – Для большинства мужчин год или два не имели бы значения, но с ним, мне не нравится думать, что титул зависит только от наших двух жизней, а моя должно быть близка к концу.

– Алджернон!

– А он своей рискует ежедневно.

Он наклонился, заставленный замолчать внезапным выражением боли в прекрасных глазах.

– Почему ты с ним не разговариваешь? Он сделает для тебя все, что угодно.

Графиня улыбнулась.

– Все, кроме этого. Нет, я не могу говорить с ним; это было бы бесполезно. Я не хочу ослаблять свое влияние.

– Попроси Лилиан поговорить с ним, – сказал он.

Графиня вздохнула.

– Лилиан! – прошептала она. – Она бы этого не сделала. Она считает его чем-то большим, чем человеком, и что ни одна женщина в мире не может быть достаточно хороша, чтобы … чтобы держать его за стремя или наполнять его бокал вином.

Граф нахмурился.

– Между нами, – сказал он, – вы его избаловали.

Графиня мягко покачала головой.

– Нет, мы этого не делали. Теперь он, как мужчина, такой же, каким был в детстве. Ты помнишь, что сказал Нельсон, когда Харди спросил его, почему он ничего не делал, пока один из их кораблей сражался с двумя вражескими? "Я делаю все, что могу, – наблюдаю".

Прежде чем граф успел ответить, подошел министр из кабинета министров и вступил с ним в разговор, а графиня встала и пересекла комнату, где сидела пожилая дама с портфелем гравюр перед ней. Это была вдовствующая графиня Лонгфорд, крошечная маленькая женщина с тонким морщинистым лицом и проницательными, но добрыми серыми глазами, которые освещали ее белое лицо и делали его замечательным.

Она была одета просто, как квакерша, за исключением какого-то старого и бесценного кружева, которое смягчало строгость ее простого серого атласного платья. Она подняла глаза, когда подошла младшая графиня, и освободила для нее место на диване.

Леди Уиндворд села в молчании, которое не прерывалось ни на минуту. Тогда старая графиня сказала, не глядя на нее:

– Мальчик становится красивее с каждым днем, Этель!

Леди Уиндворд вздохнула.

– В чем дело? – спросила она с пронзительной улыбкой. – Что он сделал сейчас, поджег церковь или убежал с дочерью лорд-мэра?

– Он ничего особенного не сделал, – ответила леди Уиндворд. – Кроме того, что потерял деньги.

Старая графиня слегка приподняла брови.

– Это не имеет значения.

– Не так уж много. Нет, он ничего не сделал; я бы хотела, чтобы он сделал. Вот в чем дело.

– Я понимаю, – ответила старая графиня. – Он наиболее опасен, когда спокоен; ты всегда боишься, что он готовится к какому-то безумию, выходящему за рамки обычного. Что ж, моя дорогая, если ты дала миру такое существо, ты должна смириться с последствиями – будь готова заплатить штраф. Я была бы вполне довольна, если бы сделала это.

– Ах, ты не знаешь, – сказала графиня с улыбкой, в которой было что-то жалкое.

– Да, я знаю, – резко ответила старая леди. – И я все еще завидую тебе. Я люблю этого мальчика, Этель. Среди нас в комнате нет ни одной женщины, от самой младшей до самой старшей, которая бы его не любила. Ты не можешь ожидать, что тот, кому боги так благоволили, будет вести себя как обычный смертный.

– Почему нет? Это именно то, что сказал мне Алджернон.

– Я так и думала. Я наблюдала за вами двумя. Кроме всего прочего остерегайся этого: не позволяй Алджернону вмешиваться в его жизнь. Странно это говорить, но его отец – худший человек на свете, который пытался обуздать Лейчестера. Только мы, женщины, можем направлять его.

– Вот в чем заключается мой страх, – сказала графиня. – Мысль о том, что может произойти в этом квартале, наполняет меня ежедневным страхом.

– Есть только одна гарантия – женить его, – заметила старая графиня, но с комичной улыбкой.

Графиня вздохнула.

– Опять же, это то, что говорит Алджернон. Вы оба говорите это так спокойно, как будто велели мне налить ему чашку чая.

Старая графиня на мгновение замолчала, затем сказала:

– Где Ленор Бошамп?

Леди Уиндворд была почти виновата в том, что начала.

– Ты читаешь мои мысли, – сказала она.

Пожилая леди кивнула.

– Она единственная женщина, которая действительно может прикоснуться к нему. Пригласи ее сюда, пусть они будут вместе. Она будет рада приехать.

– Я не уверена, Ленор гордая; она может догадаться, почему мы пригласили ее.

Старая леди подняла голову так надменно, словно была матерью Лейчестера.

– И что? Есть ли хоть одна девушка, которая не ухватилась бы за этот шанс? Я не имею в виду, потому что он наследник Уиндварда; он и без того достаточно самостоятелен.

– Хорошо, что ты не его мать; ты сделала бы его тем, кем он сейчас не является, – тщеславным.

Старая леди вздохнула.

– Я знаю это. Но ты ошибаешься насчет Ленор. Если она когда-либо и заботилась о ком-то, так это о Лейчестере. Она горда, но любовь нивелирует гордыню, и она может проявить свою силу. Если она это сделает, даже Лейчестер не сможет ей противостоять. Пригласи ее, а остальное предоставь ей и Провидению.

Графиня некоторое время сидела молча, затем положила свою руку на тонкую, морщинистую руку, не украшенную ни одним драгоценным камнем.

– Я всегда могу прийти к тебе. Я думаю, ты понимаешь его лучше, чем его собственная мать.

– Нет, – ответила старая леди, – но я люблю его почти так же сильно.

– Я сейчас же напишу, – сказала графиня. И она встала и направилась в прихожую.

Среди мебели стоял письменный стол; слуги увидели, как она подошла к нему, и бесшумно вышли из комнаты.

Она взяла ручку и на мгновение задумалась, затем написала:

"МОЯ ДОРОГАЯ ЛЕНОРА, ты не могла бы приехать и провести с нами неделю? У нас гостят несколько друзей, но без тебя пусто. Не говори "Нет", а приезжай.

С любовью твоя, ЭТЕЛЬ УИНДВОРД.

P.S. Лейчестер с нами."

Когда она подписывалась, то услышала позади себя шаги, которые, как она знала, принадлежали Лейчестеру.

Увидев ее, он резко остановился и, подойдя к ней, положил руку на ее белое плечо.

– Пишешь, мама? – сказал он.

Графиня сложила письмо.

– Да. Куда ты направляешься?

Он указал на часы в стиле Луи Кваторза, которые торжественно тикали на кронштейне.

– Десять часов, мама, – сказал он с улыбкой.

– О да, я понимаю, – согласилась она.

Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз со всей сыновней гордостью молодого человека за красоту матери, и, наклонившись, коснулся губами ее щеки, а затем ушел.

Графиня посмотрела ему вслед смягченным взглядом.

– Кто может не любить его? – пробормотала она.

Напевая мелодию из последнего оперного буффа, он легко взбежал по лестнице и прошел по коридору, но когда он дошел до дальнего конца и постучал в дверь, легкий воздух замер на его губах.

Тихий голос прошептал:

– Войдите, – и, осторожно открыв дверь, он вошел.

Комната была небольшой и роскошно обставленной в довольно странном стиле. При первом входе постороннего человека поразили бы мягкие и нежные оттенки, которые пронизывали все вокруг. В комнате не было ни одного яркого цвета; ковер и портьеры, мебель, сами картины – все было в спокойном оттенке, который не мог утомить глаз или утомить чувства. Ковер был толстым персидским ковром, который заглушал звук шагов, дорогие драпировки прохладного и спокойного серого цвета покрывали стены, за исключением промежутков; сам камин был закрыт полупрозрачным экраном, и единственный свет в комнате исходил от лампы, которая была подвешена на серебряной цепи к потолку и закрыта толстым абажуром.

На диване, стоявшем у окна, полулежала молодая девушка. Когда Лейчестер вошел, она приподнялась и повернула к нему бледное, но красивое лицо с выжидающей улыбкой.

Красивое – это слово, которое легко пишется, и пишется так часто, что его значение притупляется: оно не передает ни малейшего представления о неземной красоте Лилиан Уиндвард. Если бы мистер Этеридж нарисовал лицо с глазами Лейчестера и придал ему изящно очерченные губы и духовное выражение одного из ангелов Рафаэля, это было бы справедливое изображение Лилиан Уиндворд.

– Это ты, Лейчестер, – сказала она. – Я знала, что ты придешь, – и она указала на маленькие дорожные часы, которые стояли на столе рядом с ней.

Он подошел к ней и поцеловал, а она обняла его за шею и прижалась лицом к его лицу, ее глаза смотрели в его с восторженной преданностью.

– Какой ты горячий. Там внизу жарко?

– Ужасно, – сказал он, усаживаясь рядом с ней и засовывая руки в карманы. – Там нет ни малейшего дуновения воздуха, и если бы оно было, хозяин позаботился бы о том, чтобы его убрать. В этой комнате безумно прохладно, Лил; войти в нее – одно удовольствие.

– Правда? – спросила она с радостным нетерпением. – Ты действительно так думаешь. Мне нравится слышать, как ты это говоришь.

– Да, это самая красивая комната в доме. Что это так сладко пахнет?

– Сирень, – сказала она и указала на букет на столе.

Он слегка вздрогнул и, протянув руку, достал букет.

– Я подумал, что это сирень, – тихо сказал он. – Я заметил это, когда вошел.

Она взяла у него веточку и закрепила ее в его лацкан, на фоне которого ее руки казались белыми, как свежевыпавший снег.

– Ты отнесешь ее в свою комнату, Лей, – сказала она. – Ты заберешь весь букет.

– Ни за что на свете, Лил, – сказал он. – Этого хватит.

– И что они делают? – спросила она.

– Обычное дело, – ответил он, – играют, поют, играют в вист и вообще надоедают друг другу до смерти.

Она улыбнулась.

– И что ты делал все это время?

– Помогал в последнем развлечении, – легко ответил он.

– Мне сказали, что ты ушел, – сказала она.

Он кивнул.

– Да, я вывел лошадь на прогулку.

Она засмеялась тихим, приглушенным смехом.

– И бросил их в первую же ночь! Это похоже на тебя, Лей!

– Какой смысл было оставаться? Я полагаю, это было неправильно. Я несчастлив! Да, я поехал прокатиться.

– Это был прекрасный вечер. Я смотрела на закат, – и она посмотрела в окно. – Если бы я знала, что ты уезжаешь, я бы тебя поискала. Мне нравится видеть тебя верхом на этой большой гнедой. Ты скакал через луга?

– Да, – сказал он, – через луга.

Он помолчал с минуту, потом вдруг сказал:

– Лил, сегодня ночью мне было видение.

– Видение, Лей! – повторила она, с нетерпением глядя на него.

Он кивнул.

– Видение. Самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, за исключением тебя, Лил!

Она не протестовала, но улыбнулась.

– Лей! Девушка! Какой она была?

– Я не могу тебе сказать, – сказал он. – Я наткнулся на нее через мгновение. Гнедая увидела ее первой и встала. Я тоже был поражен!

– И ты не можешь сказать мне, какой она была?

– Нет, если бы я описал ее обычными фразами, ты бы улыбнулась. Вы, женщины, всегда так делаете. Ты не можешь не быть женщиной, Лил!

– Она была темноволосой или светлокожей?

– Темной, – ответил он. – В то время я этого не понял; невозможно было понять, была ли она темноволосой или светлой, когда смотришь на нее, но потом я вспомнил. Лил, ты помнишь ту фотографию, которую я прислал тебе из Парижа, фотографию девушки с темными глазами и длинными шелковистыми волосами, не черными, а каштановыми на солнце, с длинными ресницами, затеняющими глаза, и губами, изогнутыми в полусерьезной улыбке, когда она смотрит на собаку, ласкающуюся у ее ног?

– Я помню, Лей. Она была такой?

– Да, только живой. Представь себе девушку на картинке живой. Представь себя собакой, которой она улыбалась! Я был собакой!

– Лей!

– И она говорила так же хорошо, как и улыбалась. Ты можешь себе представить, какой голос был бы у той девушки на фотографии. Мягкий и музыкальный, но ясный, как колокол, и полный тонкого колдовства, наполовину серьезного, наполовину насмешливого. Это был голос девушки, которую я встретил сегодня вечером на дороге.

– Лей! Лей, ты пришел сегодня вечером, чтобы написать мне стихи. Я очень благодарна.

– Поэзия! Это истина. Но ты права; такое лицо, такой голос сделали бы поэтом самого жестокого человека на свете.

– Но ты не жесток, Лей! А девушка! Кто она такая? Как ее зовут?

– Ее зовут, – он на мгновение заколебался, и его голос бессознательно стал удивительно музыкальным, – Стелла, Стелла.

– Стелла! – повторила она. – Это красивое имя.

– Не так ли? Стелла!

– И она кто?

– Племянница старого Этериджа, художника, в коттедже.

Глаза Лилиан широко раскрылись.

– В самом деле, Лей, я должна ее увидеть!

Его лицо вспыхнуло, и он посмотрел на нее.

Она поймала его нетерпеливый взгляд, и ее собственный внезапно побледнел.

– Нет, – серьезно сказала она. – Я не увижу ее. Лей … Ты забудешь ее к завтрашнему дню.

Он улыбнулся.

– Ты забудешь ее к завтрашнему дню. Лей, дай мне посмотреть на тебя!

Он повернул к ней лицо, и она посмотрела ему прямо в глаза, затем обняла его за шею.

– О, Лей! Это наконец пришло?

– Что ты имеешь в виду? – спросил он не сердито, но с оттенком мрачности, как будто боялся ответа.

– Лей, – сказала она, – ты не должен больше ее видеть. Лей, ты ведь поедешь завтра, не так ли?

– Почему? – спросил он. – Это не похоже на тебя – прогонять меня, Лил.

– Нет, но я знаю. Я, кто с нетерпением ждет встречи с тобой, как с самой милой вещью в моей жизни. Я, кто предпочел бы, чтобы ты был рядом со мной. Я, кто лежит, ждет и прислушивается к твоим шагам, я посылаю тебя, Лей. Подумай! Ты должен уехать, Лей. Уезжай немедленно, ради себя и ради нее.

Он встал и улыбнулся ей сверху вниз.

– Ради меня, возможно, но не ради нее. Глупая девчонка, неужели ты думаешь, что весь твой пол такой же пристрастный, как и ты сама? Ты не видела ее так, как я видел ее сегодня вечером, не слышала ее остроумия за мой счет. Ради нее! Ты заставляешь меня улыбаться, Лил.

– Я не могу улыбаться, Лей. Ты не останешься! Что хорошего может из этого получиться? Я так хорошо тебя знаю. Ты не успокоишься, пока снова не увидишь свою Венеру, и тогда … Ах, Лей, что она может сделать, кроме как любить тебя, но потерять? Лей, все, что было раньше, заставляло меня улыбнуться, потому что с ними я знала, что у тебя было целое сердце; я могла заглянуть в твои глаза и увидеть свет смеха в их глубине; но не в этот раз, Лей, не в этот раз. Ты должен уехать. Обещай мне!

Его лицо побледнело под ее пристальным взглядом, и вызывающий взгляд, который так редко появлялся в ее присутствии, появился в его глазах и около его губ.

– Я не могу обещать, Лил, – сказал он.

Глава 5

  Любовь таилась в облаках, в тумане,

Я слышал, как он сладко пел в горах:

Напрасно ты бежишь – повсюду я,

В долине тихой и на горном склоне!

В чистых, птичьих тонах голоса Стеллы музыкальные слова доносились из открытого окна ее комнаты наверху и через открытые французские окна студии старика.

Слегка вздрогнув, он отвернулся от мольберта и посмотрел в сторону двери.

Стелла пробыла в доме всего три дня, но он уже кое-что узнал о ее привычках и знал, что, когда ранним утром услышит прекрасный голос, поющий у окна, он может ожидать, что вскоре войдет обладательница голоса.

Его ожидания не были обречены на разочарование. Голос прозвучал на лестнице, в холле, и через мгновение дверь открылась, и Стелла стояла, с улыбкой глядя в комнату.

Если он считал ее красивой и обаятельной в тот первый вечер ее приезда, когда она устала от тревог и путешествий и была одета в запыленную одежду, будьте уверены, он считал ее еще более красивой теперь, когда легкое сердце почувствовало себя свободно, и поношенное платье уступило место белому и простому, но все еще изящному утреннему платью.

Миссис Пенфолд много работала в течение этих трех дней и с помощью модистки из Далверфилда преуспела в заполнении небольшого гардероба для "своей юной леди", как она научилась ее называть. Старый художник, не знавший о силе женщин в этом направлении, наблюдал за преображением с внутренним изумлением и восторгом и никогда не уставал слушать о платьях, шляпах, жакетах и накидках и был скорее разочарован, когда обнаружил, что грандиозное преображение было осуществлено за очень небольшую плату.

Яркая и прекрасная, она стояла в дверях, словно воплощение молодости и здоровья, ее темные глаза со смехом созерцали нежный, полный удивления взгляд старика, – взгляд, который всегда появлялся в его глазах, когда она появлялась.

– Я потревожила тебя, дядя? – спросила она, целуя его.

– О нет, моя дорогая, – ответил он, – мне нравится тебя слушать, мне нравится тебя слушать.

Она прислонилась к его плечу и посмотрела на его работу.

– Как это красиво! – прошептала она. – Как быстро идет работа. Я слышала, как ты спустился сегодня утром, и собиралась встать, но я так устала … Ленилась, не так ли?

– Нет, нет! – сказал он нетерпеливо. – Мне жаль, что я побеспокоил тебя. Я спустился так тихо, как только мог. Я знал, что ты устанешь после прогулки. Ты должна мне все рассказать об этом.

– Да, приходи завтракать, и я расскажу тебе.

– Должен ли я? – сказал он, неохотно взглянув на свою картину.

У него была привычка завтракать на ходу, рисуя, пока он ел и выпивал чашку кофе, но Стелла настояла на том, чтобы он изменил то, что она назвала очень дурной привычкой.

– Да, конечно! Посмотри, как красиво это выглядит, – и она мягко подвела его к столу и усадила на стул.

Старик подчинился со вздохом, в котором не было совсем сожаления, и, все еще напевая, она села напротив кофейника и начала наполнять чашки.

– И тебе понравилось? – спросил он, мечтательно глядя на нее.

– О, очень, они были так добры. Миссис Гамильтон – милейшая старушка, а доктор … Что заставляет его так много улыбаться, дядя?

– Я не знаю. Я думаю, что врачи обычно так делают.

– О, очень хорошо. Что ж, он тоже был очень добр, как и мисс Гамильтон. Это было действительно очень мило, и они так много обращали на меня внимания, задавали мне всевозможные вопросы. Иногда я едва знала, что ответить. Я думаю, они думали, что, поскольку я выросла в Италии, я должна была говорить с сильным акцентом и выглядеть совершенно по-другому для них. Я думаю, они были немного разочарованы, дядя.

– О, – сказал он, – а кто еще там был?

– О, священник, мистер Филдинг, действительно очень серьезный джентльмен. Он сказал, что редко тебя видел, и надеялся, что увидит меня в церкви.

Мистер Этеридж потер голову и выглядел довольно виноватым.

– Я полагаю, что это был ответный удар для меня, Стелла", – сказал он довольно печально. – Видишь ли, я не часто хожу в церковь. Я всегда собираюсь пойти, но я обычно забываю о времени, или я блуждаю в полях, или в лесу, и забываю о церкви, пока не становится слишком поздно.

– Но это очень нехорошо, отвратительно, – серьезно сказала Стелла, но в ее темных глазах блеснул огонек. – Я вижу, дядя, я должна заботиться о твоей морали так же, как и о твоей еде.

– Да, – кротко согласился он, – заботься, заботься.

– Ну, потом был мистер Адельстоун, молодой джентльмен из Лондона. Он был настоящим львом этого вечера. Я думаю, он племянник мистера Филдинга.

Старик кивнул.

– Да, и он тебе понравился?

Стелла на мгновение задумалась, критически держа кувшин со сливками над кофейной чашкой.

– Не так уж сильно, дядя. Это было очень неправильно и, боюсь, очень безвкусно, потому что все они, казалось, безмерно восхищались им, как и он сам.

Мистер Этеридж посмотрел на нее с некоторой тревогой.

– Должен сказать, Стелла, ты становишься слишком критичной. Я не думаю, что мы к этому привыкли.

Она рассмеялась.

– Я не думаю, что мистер Адельстон вообще осознавал негативную критику; он, казалось, был вполне доволен всеми, в частности собой. Он, конечно, был красиво одет, и у него были самые милые на свете маленькие ручки и ножки; и волосы у него были разделены на прямой пробор и гладкие, как у черно-подпалого терьера; так что у него были некоторые основания для удовлетворения.

– Чем он тебя обидел, Стелла? – довольно проницательно спросил старик.

Она снова рассмеялась, и на ее лице появился легкий румянец, но она ответила совершенно откровенно:

– Он сделал мне комплимент, дядя.

– Это не оскорбляет твой пол в целом, Стелла.

– Это меня оскорбляет, – быстро сказала Стелла. – Я … я ненавижу их! Особенно, когда человек, который их раздает, делает это с самодовольной улыбкой, которая показывает, что он больше думает о своем красноречии и галантности, чем о человеке, которому он льстит.

Старик посмотрел на нее.

– Не окажете ли вы мне любезность, снова назвать свой возраст? – сказал он.

Она рассмеялась.

– Неужели я слишком мудра, дядя? Ну, не бери в голову, я обещаю быть хорошей и глупой, если хочешь. Но ты не завтракаешь; и ты не должен все время смотреть на этот отвратительный мольберт, как будто тебе не терпится вернуться к нему. Ты когда-нибудь видел ревнивую женщину?

– Нет, никогда.

– Ну, если ты и не хочешь, ты не должен ограничивать все свое внимание своей работой.

– Я не думаю, что этого можно сильно бояться, когда ты рядом, – кротко сказал он.

Она засмеялась и вскочила, чтобы с восторгом поцеловать его.

– Вот это был великолепный комплимент, сэр! Вы быстро совершенствуетесь, мистер сам Адельстоун не смог бы сделать это более изящно.

Едва эти слова слетели с ее губ, как дверь открылась.

– Мистер Адельстоун, – сказала миссис Пенфолд.

В дверях стоял молодой человек, высокий, темноволосый, безупречно одетый, со шляпой в одной руке и букетом цветов в другой. Он был бесспорно хорош собой и, стоя с улыбкой на лице, выглядел как нельзя лучше. Строгий критик мог бы придраться к его глазам и сказать, что они были немного слишком маленькими и немного слишком близко друг к другу, мог бы также добавить, что они были довольно подвижными и что в изгибах тонких губ было что-то приближающееся к зловещему; но он, несомненно, был хорош собой, и, несмотря на его хорошо сшитую одежду и безупречные ботинки с серыми гетрами, его белые руки с отборными кольцами, в нем чувствовалась сила; никто не мог заподозрить его в глупости или отсутствии наблюдательности; например, когда он стоял сейчас, улыбаясь и ожидая приветствия, его темные глаза изучали каждую деталь комнаты, не отрываясь от лица Стеллы.

Мистер Этеридж поднял глаза с обычным смущенным видом, с которым он всегда принимал своих редких посетителей, но Стелла протянула руку со спокойной и сдержанной улыбкой. Даже в девятнадцатилетней девушке очень много от женщины.

– Доброе утро, мистер Адельстоун, – сказала она. – Вы пришли как раз вовремя, чтобы выпить чашечку кофе.

– Я должен извиниться за вторжение в столь неподходящий час, – сказал он, склонившись над ее рукой, – но ваша добрая экономка и слышать не хотела о моем отъезде, не засвидетельствовав моего почтения. Боюсь, я вам помешал.

– Вовсе нет, совсем нет, – пробормотал художник. – Вот стул, – и он встал и очистил стул от мусора простым способом, смахнув его на пол.

Мистер Адельстоун сел.

– Я надеюсь, вы не устали после вашего легкого развлечения прошлой ночью? – спросил он Стеллу.

Она рассмеялась.

– Вовсе нет. Я рассказывала дяде, как это было мило. Знаете, это была моя первая вечеринка в Англии.

– О, вы не должны называть это вечеринкой, – сказал он. – Но я очень рад, что вам понравилось.

– Какие красивые цветы, – сказала Стелла, взглянув на букет.

Он протянул их ей.

– Не будете ли вы так любезны принять их? – сказал он. – Я слышал, как вы восхищались ими вчера вечером в оранжерее, и я принес их для вас из оранжереи приходского дома.

– Для меня? – воскликнула Стелла, открыв глаза. – О, я не знала! Мне так жаль, что вам пришлось побеспокоиться. Это было очень любезно с вашей стороны. Вы, должно быть, ужасно ограбили бедные растения.

– Они были бы сполна утешены, если бы могли знать, для кого предназначались их цветы, – сказал он с низким поклоном.

Стелла посмотрела на него с улыбкой и лукаво взглянула на своего дядю.

– Это было очень мило, – сказала она. – Бедные цветы! Жаль, что они не могут знать! Разве вы не можете им сказать? Знаете, есть такой язык цветов!

Мистер Адельстоун улыбнулся. Он не привык, чтобы его комплименты встречались с такой готовностью и остроумием, и на мгновение растерялся, в то время как его глаза с легким бегающим взглядом оторвались от ее лица.

Мистер Этеридж прервал довольно неловкую паузу.

– Поставьте их в вазу для нее, мистер Адельстоун, пожалуйста, и проходите позавтракать. У тебя могло быть ни одного.

Адельстоун подождал, пока Стелла не повторила приглашение, затем подошел к столу.

Стелла позвонила, чтобы принесли чашку, блюдце и тарелки, и налила ему кофе, и он с величайшей легкостью погрузился в светскую беседу, его проницательные глаза следили за каждым изящным поворотом руки Стеллы и время от времени поглядывали на прекрасное лицо.

Это была очень хорошая светская беседа, и забавная. Мистер Адельстон был одним из тех людей, которые видели все на свете. Он говорил о приближающемся лондонском сезоне Стелле, которая сидела и слушала, наполовину удивленная, наполовину озадаченная, потому что Лондон был для нее неизвестной страной, и череда имен, благородных и модных, которые слетали с его готового языка, были ей совершенно незнакомы.

Затем он рассказал мистеру Этериджу о предстоящей Академии и, казалось, знал все о картинах, которые будут выставлены, и о том, какие из них вызовут ажиотаж, а какие провалятся. Затем он снова обратился к Стелле.

– Вы должны нанести визит в Лондон, мисс Этеридж; во всем мире нет такого места, как это, – даже в Париже или Риме.

Стелла улыбнулась.

– Маловероятно, что я увижу Лондон. Мой дядя не часто туда ездит, хотя это так близко, не так ли?

– Нет, нет, – согласился он, – не часто.

– Возможно, вас следует поздравить, – сказал мистер Адельстоун. – Несмотря на все его прелести, я рад, что избавился от него.

– Вы там живете? – сказала Стелла.

– Да, – тихо ответил он, приветствуя слабый интерес в ее глазах. – Да, я живу в комнатах, как это называется, в одной из старых гостиниц. Я юрист!

Стелла кивнула.

– Я знаю. На вас длинное черное платье и парик.

Он улыбнулся.

– И обращаясь к присяжным, вы говорите "милорд", как люди в романах всегда заставляют говорить адвокатов?

– Я не знаю; может быть, и знаю, – ответил он с улыбкой, – но я не часто обращаюсь к присяжным и не имею возможности называть судью "мой друг" или "мой господин". Большая часть моей работы выполняется в моих покоях. Я очень рад приехать в деревню на каникулы.

– Вы надолго собираетесь остаться? – спросил мистер Этеридж с вежливым интересом.

Мистер Адельстон на мгновение замолчал и, прежде чем ответить, взглянул на Стеллу.

– Я не знаю, – сказал он. – Я хотел вернуться сегодня, но … Я думаю, что передумал.

Стелла слушала вполуха, но эти слова заставили ее вздрогнуть. Они были такими же, как те, которые произнес лорд Лейчестер три ночи назад.

Проницательные глаза мистера Адельстона заметили это, и он мысленно отметил данный факт.

– Ах! Погода прекрасная, – сказал мистер Этеридж. – Было бы жаль сейчас уезжать из Уиндварда в Лондон.

– Да, теперь мне будет более чем когда-либо жаль уезжать, – сказал мистер Адельстон, и его взгляд на мгновение остановился на лице Стеллы, но он был совершенно потерян, потому что глаза Стеллы были мечтательно устремлены на сцену за окном.

Почти вздрогнув, она повернулась к нему.

– Позвольте мне налить вам еще кофе!

– Нет, спасибо, – сказал он.

Затем, когда Стелла встала и позвонила в колокольчик, он подошел к мольберту.

– Это будет прекрасная картина, мистер Этеридж", – сказал он, рассматривая ее с критическим видом.

– Я не знаю, – просто ответил художник.

– Вы будете ее выставлять?

– Я никогда ничего не выставляю, – последовал тихий ответ.

– Нет! Я удивлен! – воскликнул молодой человек, но в спокойной манере старика было что-то такое, что остановило любые дальнейшие вопросы.

– Нет, – сказал мистер Этеридж, – почему я должен? У меня, – и он улыбнулся, – нет никаких амбиций. К тому же я старик, у меня был свой шанс; пусть молодые берут свое, я оставляю им место. Вы увлекаетесь искусством?

– Очень, – сказал мистер Адельстоун. – Могу я осмотреться?

Старик махнул рукой и взял щетку.

Джаспер Адельстоун бродил по комнате, беря холсты и рассматривая их; Стелла стояла у окна и тихо напевала.

Внезапно она услышала, как он невольно вскрикнул, и, обернувшись, увидела, что в руке у него портрет лорда Лейчестера.

Его лицо было повернуто к ней, и, когда она быстро повернулась, он успел заметить зловещую неприязнь, которая на мгновение задержалась на его лице, но исчезла, когда он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

– Лорд Лейчестер, – сказал он, улыбнувшись и приподняв брови. – Замечательный пример силы художника.

– Что вы имеете в виду? – тихо, но опустив глаза, спросила Стелла.

– Я имею в виду, что это справедливый пример идеальности. Мистер Этеридж нарисовал портрет лорда Лейчестера и добавил собственную идеальную поэзию.

– Вы хотите сказать, что это на него не похоже? – спросила она.

Мистер Этеридж продолжал рисовать, оставаясь глух к ним обоим.

– Нет, – сказал он, глядя на картину с холодной улыбкой. – Это похоже на него, но это … делает ему честь. Это наделяет его поэзией, которой он не обладает.

– Вы его знаете? – спросила Стелла.

– А кто нет? – ответил он, и его тонкие губы скривились в усмешке.

Слабый румянец появился на лице Стеллы, и она на мгновение подняла глаза.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что лорд Лейчестер сделал себя слишком знаменитым … я хотел сказать печально известным…

Яркий румянец залил ее лицо и в следующее мгновение снова побледнел.

– Не надо, – сказала она, затем быстро добавила, – я имею в виду, не забывайте, что его здесь нет, чтобы защищаться.

Он посмотрел на нее со зловещим изучением.

– Прошу прощения. Я не знал, что он ваш друг, – сказал он.

Она подняла глаза и пристально посмотрела на него.

– Лорд Лейчестер мне не друг, – тихо сказала она.

– Я рад этому, – ответил он.

Глаза Стеллы потемнели и углубились, как это было свойственно ей, и она покраснела. Это правда, что лорд Лейчестер не был ее другом, она видела его и разговаривала с ним случайно и всего несколько мгновений, но кто был этот мистер Адельстон, чтобы он осмелился радоваться или сожалеть из-за нее?

Он быстро понял, что допустил промах, и быстро пришел в себя.

– Прошу простить меня, если я зашел слишком далеко при нашем незначительном знакомстве, но в тот момент я только подумал, что вы так недолго пробыли в Англии, что ничего не знаете о людях, которых мы хорошо знаем, с которыми мы жили, и что вы не знаете настоящего характера лорда Лейчестера.

Стелла серьезно наклонила голову. Что-то внутри нее заставило ее взяться за оружие в защиту отсутствующего мужчины; одно слово "позорный" застряло и терзало ее разум.

– Вы сказали, что лорд Лейчестер был "печально известен", – сказала она с серьезной улыбкой. – Конечно, это слишком сильное слово.

Он на мгновение задумался, пристально вглядываясь в ее лицо.

– Возможно, но я не уверен. Я, конечно, использовал это как игру со словом "знаменитый", но даже тогда я не думаю, что был к нему несправедлив. Человек, чье имя известно по всей стране, чье имя известно как нарицательное, должен быть печально известен либо добром, либо злом, мудростью или глупостью. Лорд Лейчестер не славится добродетелью или мудростью. Больше я ничего не могу сказать.

Стелла отвернулась, слабый румянец окрасил ее лицо, странный трепет жалости, да, и нетерпения, появился в ее сердце. Почему он должен быть таким злым, таким безумным и безрассудным, настолько печально известным, что даже этот самодовольный молодой джентльмен мог спокойно морализировать о нем и предостерегать ее от знакомства с ним! О, как жаль, как жаль! Как сказал Шекспир: “Что человек с таким прекрасным лицом, похожим на бога, должен быть таким плохим”.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Джаспер Адельстоун все еще стоял с картиной в руке, но смотрел на лицо Стеллы с тайной настороженностью. Несмотря на все его внешнее спокойствие, его сердце билось быстро. Красота Стеллы была такого рода, что заставляла сердце мужчины биться быстро или вообще не биться; те, кто приходил, чтобы принести жертву в ее святилище, не предлагали никаких полумеренных жертвоприношений. Когда он смотрел на нее, его сердце бешено колотилось, а маленькие яркие глаза блестели. Он подумал, что она была прекрасна на вечеринке прошлой ночью, где она затмила всех других девушек деревни, как звезда затмевает свет лучины, но этим утром ее красота проявилась во всей своей свежей чистоте, и он Джаспер Адельстоун, критически настроенный светский человек, человек, чье мнение о женщинах его товарищи по Линкольнс-инн и холостяцким притонам в Вест-Энде считали достойным внимания, почувствовал, как его сердце ускользает от него. Он положил картину и подошел к ней.

– Вы понятия не имеете, какие красивые и свежие луга. Вы не прогуляетесь со мной к реке? – сказал он, решив застать ее врасплох и захватить в плен.

Но он не знал Стеллу. Она была всего лишь школьницей, невинной и несведущей в обычаях мужчин и мира. Возможно, из-за этого и из-за того, что она не выучила обычные избитые слова уклонения – обычную элементарную тактику флирта – ее нельзя было застать врасплох.

С улыбкой она посмотрела на него и покачала головой.

– Спасибо, нет, это невозможно. Мне нужно выполнить все мои домашние обязанности, и это, – она указала на солнце своей белой тонкой рукой, – напоминает мне, что мне пора за них взяться.

Он мгновенно взял шляпу, отвернулся, чтобы скрыть хмурость, которая исказила его лоб и испортила его лицо, и подошел к художнику, чтобы попрощаться.

Мистер Этеридж вздрогнул и уставился на него; он совсем забыл о его присутствии.

– Прощайте, прощайте, вы уходите? Прошу прощения. Не могли бы вы остаться и выпить с нами чаю?

– Мистер Адельстоун хотел бы сначала пообедать, дядя, – сказала Стелла.

Затем она протянула ему руку.

– Прощайте, – сказала она, – и большое вам спасибо за цветы.

Он держал ее за руку так долго, как только осмеливался, а затем ушел.

Стелла, возможно, бессознательно, вздохнула с облегчением.

– Очень милый молодой человек, моя дорогая, – сказал мистер Этеридж, не отрывая глаз от холста. – Также очень умный. Я помню его совсем маленьким мальчиком и всегда говорил, что он добьется своего. Они говорят, что он так и сделал. Я не удивлен. Джаспер…

– Джаспер! – воскликнула Стелла. – Какое ужасное имя.

– А? Ужасное? Я не знаю … я не знаю.

– Но я знаю, – сказала Стелла, смеясь. – Ну, и что ты собирался сказать?

– Что Джаспер Адельстоун из тех людей, которые добиваются всего, к чему они стремятся.

– Я рада это слышать, – сказала Стелла, открывая дверь, – ради него; и я надеюсь, также и ради него, что он не обратит своего внимания на солнце или луну! – и со смехом убежала.

На кухне миссис Пенфорд ждала ее с нескрываемым нетерпением. На белом выскобленном столе стояли приготовления к выпечке, искусству, которому Стелла, настоявшая на том, чтобы быть полезной, уговорила миссис Пенфолд научить ее. Сначала эта добрая женщина настояла на том, чтобы Стелла ничего не делала в маленьком доме. Она с ужасающей серьезностью объявила, что такие вещи не подобают такой молодой леди, как мисс Стелла, и что она всегда делала это для мистера Этериджа и всегда будет делать; но не прошло и второго дня, как Стелла выиграла битву. Как сказала миссис Пенфолд, невозможно было устоять перед девушкой, в которой своеволие сочеталось с чарующей твердостью и убежденностью, и миссис Пенфолд сдалась.

– Вы покроетесь мукой, мисс Стелла, и у вашего дяди будет несварение желудка, мисс, вот что вы сделаете, – возразила она.

– Но мука сойдет, и дяде некоторое время не нужно есть пироги и пудинги; я их съем, я не против несварения желудка, – заявила Стелла и сделала восхитительно пикантный маленький передничек, который завершил завоевание миссис Пенфолд.

С песней на устах она ворвалась на кухню и схватила скалку.

– Я не ужасно опоздала? – воскликнула она. – Я боялась, что вы сделаете все до моего прихода, но вы же не были такой нехорошей, чтобы воспользоваться преимуществом, не так ли?

Миссис Пенфолд хмыкнула.

– Все это чепуха, мисс Стелла, для этого нет никаких оснований.

Стелла, обмакнув руку в муку, героически подняла скалку.

– Миссис Пенфолд! – воскликнула она с видом принцессы. – Женщина, каково бы ни было ее положение, которая не может приготовить джем или яблочный пирог, недостойна имени англичанки. Дайте мне варенье; хотя вам не кажется, что ревень был бы очень хорош для разнообразия?

– Я бы хотела, чтобы вы пошли и сыграли на органе, мисс Стелла, и оставили ревень в покое.

– Человек не может жить музыкой, – возразила Стелла, – его душа жаждет пудингов. Интересно, чего жаждет душа дяди – варенья или ревеня? Я, пожалуй, пойду и спрошу его, – и, уронив скалку, которую миссис Пенфолд успела поймать до того, как она упала на пол, она вытерла рукой пятнадцатую часть пола и побежала в студию.

– Дядя! Я пришла, чтобы изложить тебе конкурирующие претензии на ревень и клубничный джем. Одно сладкое и сочное на вкус, но несколько приторное; другое свежее и молодое, но несколько кислое…

– Боже мой! О чем ты говоришь? – воскликнул сбитый с толку художник, уставившись на нее.

– Ревень или варенье. Теперь, благородный римлянин, говори или умри! – воскликнула она с поднятой рукой, ее глаза плясали, губы раздвинулись от смеха.

Мистер Этеридж уставился на нее со всем восхищением художника в глазах.

– Ой! Пудинг,– сказал он, затем внезапно остановился и уставился куда-то за ее спину.

Глава 6

Стелла услышала шаги на пороге окна и, повернувшись, чтобы проследить за направлением взгляда дяди, увидела крепкую фигуру лорда Лейчестера, стоящего в окне.

Он был одет в костюм из коричневого вельвета, облегающие бриджи и чулки, в руке у него был хлыст, которым он преградил вход паре колли, огромному мастифу и скай-терьеру, последний лаял с яростным негодованием из-за того, что его держали снаружи.

Даже в момент удивления Стелла ощутила внезапный неохотный трепет восхищения изящной фигурой в облегающем бархате и красивым лицом с темными глазами, смотревшими на нее с серьезным, почтительным вниманием.

– Сидеть! – сказал он. – Вернись, Лисица!

Затем, когда они отступили, и большие собаки с терпеливым послушанием бросились на тропинку, он вошел в комнату.

– Прошу прощения, – сказал он, стоя перед Стеллой, склонив голову. – Я думал, мистер Этеридж один, иначе я не вошел бы так грубо.

Когда он говорил тоном самого почтительного уважения и гордого смирения Стелла, по-девичьи, заметила, что он даже не осмелился протянуть руку, и, конечно, самодовольная улыбка и уверенные манеры мистера Адельстона контрастировали в ее сознании с этим величественным, благородным смирением.

– Не извиняйтесь, это не имеет значения, – сказала она, чувствуя, что ее лицо покраснело, а глаза потупились.

– Правда? Я прощен, – и он протянул руку.

Стелла скрестила руки за спиной, когда он вошел, с инстинктивным желанием скрыть свои обнаженные руки в муке, но теперь она протянула руку на несколько дюймов и подняла ее с улыбкой.

– Я не могу, – сказала она.

Он посмотрел на белую руку, вылепленную так красиво, что скульптор вздохнул бы над ней в отчаянии от своей неспособности подражать ей, и все же протянул руку.

– Я не имею ничего против муки, – сказал он не так, как сказал бы мистер Адельстоун, а просто, естественно.

Стелла протянула ему один маленький конический пальчик, он взял его и подержал мгновение, глядя ей в глаза с улыбкой; затем он отпустил его, не сказав ни слова банального комплимента, но молча, и повернулся к мистеру Этериджу.

– Совершенно безнадежно просить вас простить меня за то, что я вас отрываю, я знаю, поэтому я не буду, – сказал он, и Стелла заметила, что в его голосе была откровенная искренность, почти мальчишеская, но полная уважения. Ей сразу показалось, что он знал и уважал старика с тех пор, как тот, Лейчестер, был мальчиком.

– Как поживаете, милорд? – сказал мистер Этеридж, протягивая ему свою длинную тонкую руку, но все еще как бы удерживая ее на своем любимом мольберте. – Выгуливаете собак? Они безопасны? Будь осторожна, Стелла!

Потому что Стелла стояла на коленях посреди них, подружившись с огромным мастифом, к большому ревнивому отвращению остальных, которые буквально толпились и толкались вокруг нее.

Лорд Лейчестер огляделся и на мгновение замолчал; его глаза были прикованы скорее к коленопреклоненной девушке, чем к собакам. Затем он вдруг сказал:

– Они полностью безопасны, – а затем добавил для Стеллы, – они абсолютно безопасны, мисс Этеридж.

Стелла повернула к нему лицо.

– Я не боюсь. Я бы так же быстро подумала о том, чтобы укусить их, как они мечтали бы укусить меня, не так ли? – и она положила огромную голову мастифа себе на колени, где она лежала, а его большие глаза жалобно смотрели на нее, когда он лизнул ее руку.

– Боже мой, как их много! – сказал мистер Этеридж, который любил собак – на холсте.

– Мне не следовало приводить их, – сказал лорд Лейчестер, – но они будут совершенно спокойны и не причинят вреда, уверяю вас.

– Мне все равно, если они не укусят мою племянницу, – сказал мистер Этеридж.

– Этого можно не опасаться, – тихо сказал он, – иначе я не позволил бы ей приближаться к ним. Пожалуйста, продолжайте свою работу, или я буду думать, что я вам мешаю.

Мистер Этеридж указал ему на стул.

– Не хотите ли присесть? – сказал он.

Лорд Лейчестер покачал головой.

– Я пришел попросить вас об одолжении, – сказал он.

Мистер Этеридж кивнул.

– Что это?

Лорд Лейчестер рассмеялся своим редким смехом.

– Я дрожу в своих ботинках, – сказал он. – Мой язык прилип ко рту от волнения…

Старый художник оглянулся на него, и его лицо расплылось в улыбке, когда его взгляд остановился на смелом, красивом лице и непринужденной грации говорившего.

– Да, вы выглядите чересчур напуганным, – сказал он. – Что это?

Было заметно, что, за исключением его первого приветствия, старик не дал ему преимущества своего титула; он знал его, когда Лейчестер был мальчиком, бегал туда-сюда из коттеджа, всегда сопровождаемый сворой собак и обычно совершал какие-то пакости.

– Я хочу, чтобы вы нарисовали для меня небольшую картину.

Старик застонал и твердо посмотрел на свою картину.

– Вы знаете поляну в лесу, открывающуюся напротив маленького острова. Я хочу, чтобы вы ее нарисовали.

– Мне очень жаль, – начал старик.

Лорд Лейчестер продолжал, мягко перебивая его:

– Вы видели ее в последнее время? – сказал он, и пока он говорил, Стелла вошла в комнату, увлекая за собой мастиффа, с горстью печенья, которое она взяла из шкафа. – Там очень красиво. Это самый красивый уголок на всей реке. Прямо от ручья он тянется зеленым, с молодыми весенними листьями, к небу над холмом. На открытом пространстве между деревьями первоцветы расстелили золотой ковер. Я видел, как два зимородка плыли по ручью, когда я стоял и смотрел этим утром, и, глядя, я подумал, как хорошо, как восхитительно вы бы изобразили это на холсте. Подумайте! Ярко-зеленый, золотой передний план, небо раннего лета, венчающее все, и отражающееся в реке, бегущей внизу.

Мистер Этеридж прервал свою работу и прислушался, и Стелла, склонившись над собакой, тоже прислушалась, опустив лицо, и удивилась, как художник мог стоять так твердо и упрямо.

Для нее этот голос звучал как сладчайшая музыка к какому-нибудь стихотворению. Она увидела картину, как он ее нарисовал, и в ее сердце музыка слов и голоса обрела гулкую гармонию.

Забыто было предостережение другого человека; напрасно оно было бы, если бы он повторил его в тот момент. Так же хорошо ассоциировать тьму зимней ночи с яркой радостью летнего утра, как думать о зле в связи с этим благородным лицом и музыкальным голосом.

Мистер Этеридж сделал паузу, но покачал головой.

– Очень хорошо, очень соблазнительно сказано; вы мастер слова, Лейчестер; но я непоколебим, как скала. Воистину, ваше красноречие напрасно; вы обращаетесь не к впечатлительному человеку. Я, Джеймс Этеридж, работаю над этой картиной. Я погружен в свою работу, лорд Лейчестер.

– Вы не сделаете этого?

Старик улыбнулся.

– Я не буду. Другому мужчине я должен представить оправдание и замаскировать свой отказ. С вами все, что угодно, кроме простого"нет" – бесполезно.

Лорд Лейчестер улыбнулся и отвернулся.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Я хотел сделать подарок моей сестре Лилиан.

Глаза Стеллы снова обратились к нему. Этот человек – гнусный!

Старик отложил щетку и повернулся к нему.

– Почему вы сразу этого не сказали? – спросил он.

Лорд Лейчестер улыбнулся.

– Я хотел посмотреть, не сделаете ли вы что-нибудь для меня … для меня самого, – сказал он с бесконечной наивностью.

– Вы хотите это для леди Лилиан, – сказал мистер Этеридж. – Я сделаю все, конечно.

– Я не скажу вам спасибо, – сказал лорд Лейчестер. – Мне не за что вас благодарить. Она должна это сделать. Когда вы придете…

– На следующей неделе … в следующем месяце…

– Сейчас же, – сказал лорд Лейчестер, протягивая руку странным жестом, поразившим Стеллу своей бесконечной грацией.

Старик застонал.

– Я так и думал! Я так и думал! С вами всегда сейчас и сразу.

– Весна не будет ждать вас! Зелень этих листьев меняется сейчас, очень медленно, но верно, как мы говорим; через неделю она исчезнет, а вместе с ней исчезнет и половина всей красоты. Вы ведь пойдете сейчас, не так ли?

Мистер Этеридж огляделся с комичным испугом, потом рассмеялся.

Раздался смех лорда Лейчестера, и он повернулся к Стелле с видом человека, который победил и больше не нуждается в словах.

– Видишь, – сказал мистер Этеридж, – вот как меня ведут, как свинью на рынок, хочу я этого или нет! И сколько времени у меня займет набросок?

– Несколько часов!

– Там все, что нужно унести вниз…

Лорд Лейчестер подошел к старомодному шкафу.

– Я понесу все и вас в придачу, если хотите.

Затем, положив руку на шкаф, он резко остановился и повернулся к Стелле.

– Прошу прощения! Я всегда грешу. Я забыл, что теперь есть председательствующий дух. Я так привык позволять себе вольности с вещами вашего дяди; я так хорошо знаю, где находятся все его принадлежности, что …

Стелла встала и улыбнулась им.

– Тогда ваши знания глубже, чем у моего дяди, – сказала она. – Не просите у меня прощения.

– Можно мне? – сказал он, открыл шкаф и достал блокнот для рисования и коробку с цветами; затем, с некоторым трудом, он вытащил складной стул из массы художественного мусора в углу, а затем приготовился уходить.

Мистер Этеридж наблюдал за этими действиями с печальным выражением лица, но, видя, что сопротивление давно вышло из-под его власти, сказал:

– Где моя шляпа, Стелла? Полагаю, мне пора идти.

Лорд Лейчестер открыл ей дверь, и она вышла, сопровождаемая всеми собаками, и взяла мягкую фетровую шляпу, держа ее кончиками пальцев.

Вздохнув, мистер Этеридж шмякнул ее на голову.

– Дайте мне кое-что из вещей, – сказал он, но лорд Лейчестер отказался.

– Ни чего, – сказал он, смеясь. И мистер Этеридж, не сказав больше ни слова, вышел.

Лорд Лейчестер стоял и смотрел на Стеллу с задумчивым нетерпением в глазах.

– Я зашел так далеко, – сказал он, – что осмеливаюсь пойти еще дальше. Вы тоже пойдете со мной?

Стелла вздрогнула, и на мгновение в ее глазах вспыхнул нетерпеливый огонек, затем она протянула руки и рассмеялась.

– Мне нужно приготовить пудинг, – сказала она.

Он посмотрел на белые руки, а затем на нее с еще большим нетерпением.

– Если бы вы знали, как прекрасно утро, как величественно выглядит река, вы бы бросили пудинг.

Стелла покачала головой.

Он наклонил голову, слишком хорошо воспитанный, чтобы упорствовать.

– Мне так жаль, – просто сказал он. – Теперь я сожалею, что добился своего. Я думал, что вы пойдете.

Стелла стояла молча, и с чем-то похожим на вздох, положила вещи и протянула руку; но когда он взял палец, который она ему дала, его лицо просветлело, и в глазах появился свет.

– Вы все еще тверды?

– Я бы ни за что не оставила пудинг, милорд, – наивно сказала Стелла.

При слове "милорд" легкая тень накрыла его лицо, но тут же исчезла, как только он сказал:

– Ну, тогда вы придете, когда будет приготовлен неизбежный пудинг? Вот, – сказал он нетерпеливо и, все еще держа ее за руку, подвел к окну и указал хлыстом, – вот это место! Это недалеко, как раз через луга и через первые ворота. Вы видите?

– Да, – сказала Стелла, мягко убирая руку.

– Вы придете? – спросил он, его глаза смотрели на нее с напряженной серьезностью.

В это мгновение слово – гнусное слово – "бесчестный" зазвенело у нее в ушах, и лицо ее побледнело. Он заметил внезапную бледность, и его глаза потемнели от искреннего вопроса.

– Я вижу, – тихо сказал он, – вы не придете!

Что ее так тронуло? Повинуясь внезапному порыву, она подняла глаза и пристально посмотрела на него.

– Да, я приду! – сказала она.

Он молча наклонил голову, подозвал собак и ушел.

Стелла постояла с минуту, глядя им вслед, потом пошла на кухню, не смеясь и не напевая, но со странной серьезностью; странное чувство овладело ею.

Она чувствовала себя так, словно ее околдовали. "Очарованный" – часто употребляемое слово, но это правильное слово для описания ощущения. Было ли это его лицо или его голос, который преследовал ее? Пока она стояла, рассеянно глядя на стол, простые слова, короткие и банальные, которые он использовал, зазвучали в ее ушах с новым значением.

Миссис Пенфолд встала и посмотрела на нее с любопытством и удивлением. Она уже начала привыкать к быстро меняющемуся настроению Стеллы, но внезапная перемена привела ее в замешательство.

– Позвольте мне сделать это, мисс Стелла, – взмолилась она, но Стелла твердо покачала головой; ни на дюйм она не отступила бы от своего дела, несмотря на прекрасный голос и благородное лицо.

В полном молчании она закончила свою работу, затем поднялась наверх, надела шляпу и спустилась вниз. Когда она вышла из дома и пошла по дорожке, мастиф перепрыгнул через калитку и бросился к ней, и в следующее мгновение она увидела лорда Лейчестера, сидящего на ступеньках.

Он спрыгнул на землю и подошел к ней.

– Как быстро вы управились, – сказал он, – я думал, что пудинг – это загадка, которая требует огромного количества времени.

Стелла посмотрела на него, ее темные брови сошлись в прямую линию.

– Вы ждали меня? – сказала она.

– Нет, – просто сказал он, – я вернулся. Мне не хотелось думать, что вы должны пойти одна.

Стелла молчала.

– Вы сердитесь? – спросил он тихим голосом.

Стелла на мгновение замолчала, затем откровенно посмотрела на него.

– Нет, – сказала она.

Если бы она только сказала "да" и повернула назад! Но тропинка, вся прекрасная, с яркими красками весны, простиралась перед ней, и у нее не было ни мысли о том, чтобы повернуть назад, ни мысли, ни подозрения о темной и опасной земле, к которой она шла рядом с ним.

Очарование любви уже окутывало ее, как мягкий туман летнего вечера; слепо, пассивно она двигалась навстречу судьбе, уготованной ей богами.

Глава 7

Бок о бок они шли по лугам, жаворонки поднимались перед ними и взлетали к небесам со взрывом песни, река бежала в серебристой тишине к морю, зеленые деревья мягко колыхались на летнем ветру, а над ними простиралась длинная серая каменная кладка Уиндворд-холла.

Лорд Лейчестер странно молчал несколько минут после этого "Вы сердитесь?", и Стелла, проходя рядом с ним, время от времени наклоняясь, чтобы собрать коровью губу, взглянула ему в лицо и подумала, может ли ее дядя ошибаться, не обманули ли они все, думая, что это тихое, изящное создание с красивым лицом и мечтательными, почти женственными, мягкими глазами, дикое и безрассудное, отчаянное и совсем плохое. Она почти забыла, каким видела его в ту первую ночь их встречи, с поднятым хлыстом и внезапным огнем гнева в глазах.

Наконец он заговорил так внезапно, что Стелла, которая была погружена в свои размышления о нем, виновато вздрогнула:

– Мне было интересно, – сказал он, – как мистер Этеридж воспримет перемену, которую ваше присутствие должно произвести в коттедже.

Стелла удивленно подняла глаза, потом улыбнулась.

– Он переносит это с достойным восхищения смирением, – сказала она с тем кротким лукавством, которое так забавляло ее дядю.

Лорд Лейчестер посмотрел на нее сверху вниз.

– Это упрек за самонадеянность моего замечания? – сказал он.

– Нет, – сказала Стелла.

– Я не хотел быть самонадеянным. Ваш дядя прожил всю свою жизнь в одиночестве, жизнь одиночки, отшельника; внезапно в эту жизнь входит молодая и красивая девушка, полная духа молодости и ее стремлений. Все должно сильно измениться.

– Как я уже сказала, – говорит Стелла, – он переносит это с благочестивой стойкостью. – Затем она добавила, понизив голос, – он очень добр ко мне.

– Иначе и быть не могло, – последовал тихий ответ. – Я имею в виду, что он не мог быть ничем иным, как добрым, нежным и любящим с любым живым существом. Я знаю его с тех пор, как был мальчиком, – добавил он. – Он всегда был одним и тем же, всегда жил жизнью мечты. Интересно, воспринимает ли он вас как сон?

–Тогда очень основательный и ответственный, – сказала Стелла со своим тихим смешком. – Тот, который длится весь день.

Он посмотрел на нее тем странным пристальным взглядом, который, как она поняла, она не могла встретить.

– А вы? – спросил он.

– Я? – спросила Стелла, хотя знала, что он имел в виду.

Он кивнул.

– Как вам нравятся перемены? Эта тихая, спокойная жизнь в долине Темзы. Вы уже устали от этого? Будете ли вы тосковать по всем тем радостям, которые у вас остались?

Стелла посмотрела на него, его глаза все еще были прикованы к ней.

– Я не оставила никаких радостей, – сказала она. – Я покинула голую и ужасную школу, которая была так же непохожа на дом, как пустыня Сахара не похожа на этот прекрасный луг. Как я себя чувствую? Как будто я была перенесена в рай, как будто я, которая начинала думать, что я одна в мире, в котором мне нечего делать, нашла кого-то, кого можно любить…

Она замолчала, и он, взглянув на черный пояс ее белого платья, сказал самым нежным, самым смиренным голосом:

– Прошу прощения. Вы простите меня? Я не знал…

И его голос сорвался.

Стелла посмотрела на него с улыбкой, сияющей сквозь непролитые слезы.

– Что вы … почему вы должны были знать? Да, я была совершенно одинока в этом мире. Мой отец умер год назад.

– Простите меня, – пробормотал он и положил свою тяжелую руку на ее плечо. – Я умоляю вас простить меня. Это было жестоко и бездумно.

– Нет, – сказала Стелла. – Откуда вам знать?

– Если бы я был чем-то лучше, чем бездумное животное, я мог бы догадаться.

Последовала минутная пауза, затем Стелла заговорила:

– Да, это рай. Я понятия не имела, что Англия такая, они называли ее страной туманов.

– Вы не видели Лондон ноябрьским вечером, – сказал он со смехом. – Большинство иностранцев приезжают в Англию и останавливаются в каком-нибудь отеле в Вест—Энде, и судят обо всей стране по лондонскому образцу, очень немногие приезжают даже так далеко, как это. Вы не были в Лондоне?

– Я миновала его, – сказала Стелла, – вот и все. Но я много слышала о нем прошлой ночью, – добавила она с улыбкой.

– Да! – сказал он с большим интересом. – Прошлой ночью?

– Да, у миссис Гамильтон. Она была достаточно любезна, чтобы пригласить меня на вечернюю вечеринку, и один из гостей приложил немало усилий, чтобы произвести на меня впечатление важностью и великолепием Лондона.

Он посмотрел на нее.

– Могу я спросить, кто это была? – сказал он.

– Это была не она, а джентльмен. Это был мистер Адельстоун.

Лорд Лейчестер на мгновение задумался.

– Адельстоун. Адельстоун. Я его не знаю.

Прежде чем она успела осознать это, возражение сорвалось с ее губ.

– Он знает вас.

Он посмотрел на нее с задумчивой улыбкой.

– А он знает? Я его не помню. Подождите, да, разве он не родственник мистера Филдинга?

– Его племянник, – сказала Стелла и, почувствовав на себе взгляд темных проницательных глаз, слегка покраснела. Это раздражало ее, и она изо всех сил старалась подавить это, но румянец появился, и он это увидел.

– Теперь я его вспомнил, – сказал он, – высокий, худой смуглый мужчина. Адвокат, я полагаю. Да, я его помню. И он рассказал вам о Лондоне?

– Да, – сказала Стелла, и, когда она вспомнила разговор несколько часов назад, ее румянец стал еще гуще. – Он очень забавный и хорошо информированный, и он самым добрым образом сжалился над моим невежеством. Я была очень благодарна.

В ее тоне было что-то такое, что заставило его вопросительно взглянуть на нее.

– Я думаю, – сказал он, – что вашу благодарность легко заслужить.

– О нет, – возразила она, – я самое неблагодарное из существ. Разве это не дядя там сидит? – добавила она быстро, чтобы сменить тему.

Он поднял глаза.

– Да, он усердно работает. Я не думал, что мне удастся уговорить его. Это имя моей сестры сработало волшебным заклинанием.

– Он любит вашу сестру, – задумчиво сказала Стелла.

В одно мгновение его глаза остановились на ней.

– Он говорил о ней? – сказал он.

Стелла могла бы откусить себе язык за эту оговорку.

– Да, – сказала она. – Он … он рассказал мне о ней … Я спросила его, чей это дом на холмах.

– Вы имеете в виду Зал? – сказал он, указывая хлыстом.

– Да, и он сказал мне. По тому, как он говорил о вашей сестре, я поняла, что она ему нравится. Ее зовут Лилиан, не так ли?

– Да, – сказал он, -Лилиан, – и имя сорвалось с его губ с мягкой нежностью. – Я думаю, что каждый, кто ее знает, любит ее. Эта картина для нее.

Стелла взглянула ему в лицо; ничего менее властного в этот момент невозможно было бы себе представить.

– Леди Лилиан любит картины? – спросила она.

– Да, – сказал он, – она предана искусству во всех его формах. Да, этот маленький набросок доставит ей больше удовольствия, чем … чем … я едва знаю, что сказать. Что больше всего нравится женщинам?

Стелла рассмеялась.

– Бриллианты, не так ли?

– Они вам нравятся? – спросил он. – Я думаю, что нет.

– Почему нет? – возразила она. – Почему у меня не должно быть атрибутов моего пола? Да, я обожаю бриллианты. Я люблю все прекрасное, дорогое и редкое. Я помню, как однажды была на балу во Флоренции.

Он посмотрел на нее.

– Только чтобы увидеть это! – воскликнула она. – Я была слишком молода, чтобы меня видели, и они повели меня в галерею с видом на большой салон; и я смотрела на знатных дам в их красивых платьях и сверкающих драгоценных камнях, и я думала, что отдала бы весь мир, чтобы быть похожей на одну из них; и эта мысль испортила мне удовольствие. Я помню, как уходила в слезах; видите ли, в большой галерее было так темно и одиноко, и я чувствовала себя такой ничтожной.

И она рассмеялась.

Он слушал с искренним интересом. Каждое ее слово очаровывало его; он никогда не встречал ни одной девушки, ни одной женщины, подобной ей, такой откровенной и открытой. Слушать ее было все равно, что смотреть в хрустальное озеро, в котором все раскрыто и все ярко и чисто.

– И теперь вы стали мудрее? – спросил он.

– Ни на йоту! – ответила она. – Сейчас мне меньше, чем тогда, хотелось бы запереться в темной галерее и смотреть, как другие развлекаются. Разве это не признание в завистливом и совершенно порочном характере?

– Да, – согласился он со странной улыбкой, едва пробивающейся из-под его рыжевато-коричневых усов. – Я должен быть прав, предсказывая вам всевозможные плохие концовки.

Говоря это, он открыл для нее ворота, отгоняя собак щелчком кнута, чтобы она могла пройти первой – мелочь, но характерная для него.

Художник поднял глаза.

– Держи этих собак подальше от моей спины, Лейчестер, – сказал он. – Ну что, Стелла, ты приготовила свой яд?

Стелла подошла и заглянула ему через плечо.

– Да, дядя, – сказала она.

– Ты пробыла достаточно долго, чтобы приготовить двадцать неудобоваримых соединений, – сказал он, глядя на вид, который он рисовал.

Стелла наклонила голову, чтобы скрыть румянец, вспыхнувший при воспоминании о том, как медленно они шли по лугам.

– Как у вас дела? – спросил лорд Лейчестер.

Старик хмыкнул.

– Довольно хорошо; лучше, чем будут теперь, когда вы пришли, чтобы ерзать.

Лорд Лейчестер рассмеялся.

– Довольно ясный намек на то, что наша компания желанна больше, чем наше общество, мисс Этеридж. Разве мы не можем исчезнуть в космосе?

Стелла рассмеялась и опустилась на траву.

– Это способ дяди умолять нас остаться, – сказала она.

Лорд Лейчестер рассмеялся и, отослав собак, бросился почти к ее ногам.

– Я не преувеличил? – спросил он, указывая хлыстом на открывшийся вид.

– Ни единого атома, – ответила Стелла. – Это прекрасно, прекрасно, и это все, что можно сказать.

– Я хотел бы, чтобы вы удовлетворились этим и не настаивали на том, чтобы я написал картину, – ответил мистер Этеридж.

Лорд Лейчестер вскочил на ноги.

– Это последняя капля. Мы не останемся жертвами жестокого обращения, мисс Этеридж, – сказал он.

Стелла оставалась неподвижной. Он подошел и встал над ней, молча глядя на нее с задумчивым нетерпением.

– Какой прекрасный лес, – сказала она. – Вы были правы, он устлан примулами. У нас на лугу их нет.

– Не хотите сходить и собрать немного? – спросил он.

Стелла повернула к нему лицо.

– Да, но я не собираюсь переплывать реку вплавь.

Он улыбнулся, спустился на берег, отвязал лодку и, запрыгнув в нее, окликнул ее.

Стелла вскочила на ноги с порывистым восторгом девушки при виде лодки, когда она не ожидала ничего лучшего, чем броситься наутек.

– Это действительно лодка? – воскликнула она.

– Идите и посмотрите, – сказал он.

Она подошла к кромке воды и посмотрела на нее.

– Как она туда попала? – спросила она.

– Я плачу фее за то, чтобы она сбрасывала лодку с небес, когда я захочу.

– Понятно, – серьезно сказала Стелла.

Он рассмеялся.

– Как, по-вашему, я добираюсь до леса? Вплавь? – и он устроился на подушку.

Она рассмеялась.

– Я забыла об этом; как глупо с моей стороны.

– Вы не зайдете? – сказал он.

Стелла оглянулась на дядю и на мгновение заколебалась.

– Он заверит вас, что я не утоплю вас, – сказал он.

– Я не боюсь … Вы думаете, я боюсь? – презрительно сказала она.

– Да, я думаю, что в этот момент вы дрожите от нервозности и страха.

Она поставила ногу, он не мог не видеть, какая она маленькая и стройная, на планшир, и он протянул руку и взял ее. Хорошо, что он сделал это, потому что лодка была всего лишь маленькой, легкой двуколкой, и ее внезапное движение заставило ее покачнуться.

Как бы то ни было, она слегка пошатнулась, и ему пришлось взять ее за руку. Итак, одной рукой схватив ее за руку, а другой – за локоть, он задержал ее на мгновение дольше, чем на мгновение. Затем он посадил ее на подушку, а сам сел, взял весла и оттолкнулся.

Стелла откинулась назад и, конечно же, опустила одну руку в воду. Ни одна женщина из двадцати, когда-либо сидевшая в лодке, не может устоять перед этим порывом ближе соприкоснуться с водой; и он медленно поплыл через ручей.

Солнце ярко освещало их, прокладывая по ним золотую дорожку и окрашивая волосы Стеллы в насыщенный коричневый цвет.

Неудивительно, что, когда он сидел напротив нее, его глаза остановились на ее лице, и еще менее удивительно, что, отдыхая таким образом, ее изысканная красота, свежесть и чистота проникли в душу того, для кого красота была единственной вещью, ради которой стоило жить.

Не замечая его восхищенного взгляда, Стелла откинулась назад, ее глаза были прикованы к воде, все ее внимание было поглощено ее музыкальной рябью, когда она пробегала сквозь ее пальцы.

В молчании он потянул весла, медленно и бесшумно; он бы ни за что на свете не заговорил и не разрушил заклинание. Перед ним, когда он смотрел на нее, стояла картина, о которой он говорил со своей сестрой прошлой ночью.

– Но красивее, – размышлял он, – красивее! Как она заблудилась! Она забыла меня, забыла все. О, Небеса! если бы кто-нибудь пробудил в ней любовь!

На мгновение при этой мысли краска залила его лицо, а в глазах вспыхнул огонь; затем его пронзило чувство наполовину вины, наполовину раскаяния.

– Нет, это было бы жестоко, жестоко: и все же увидеть лазурный свет, сияющий в этих глазах, увидеть эти губы, полуоткрытые дыханием великой страсти, стоило бы чего? Это искупило бы все страдания человека, даже если бы он умер в следующее мгновение, если бы эти глаза улыбались, если бы эти губы были приподняты, из любви к нему!

Они были так растеряны, что прикосновение лодки и берега заставило их вздрогнуть.

–Так скоро, – пробормотала Стелла. – Как это прекрасно! Я думаю, что мне это приснилось.

– И я знаю, что это так, – сказал он с едва уловимым значением, вставая и протягивая руку. Но Стелла легко спрыгнула на берег, не приняв его. Он привязал лодку и последовал за ней; она уже стояла на коленях, срывая желтые первоцветы.

Не говоря ни слова, он последовал ее примеру. Иногда они были так близко друг к другу, что она чувствовала, как его дыхание шевелит ее волосы, так близко, что их руки почти соприкасались.

Наконец она со смехом опустилась на мшистую землю и, указывая на свою шляпу, полную весенних земных звезд, со смехом сказала:

– Какой безжалостный грабеж! Не собирайте больше, это бессмысленная трата времени!

– Вы уверены, что у вас их много? – спросил он. – Зачем колебаться, когда есть такие миллионы?

– Нет, больше не надо! – сказала она. – Я уже чувствую себя виноватой!

Он взглянул на пригоршню, которую собрал, и она увидела этот взгляд и рассмеялась.

– Вы не знаете, что делать с тем, что у вас есть, и все равно хотите большего. Видите ли, вы должны связать их в пучки.

– Покажите мне, – сказал он и бросился рядом с ней.

Она собрала цветы в пучки и связала длинным стеблем папоротника, и он попытался сделать то же самое, но его руки, белые и тонкие, были не такими ловкими, как у нее, и он протянул ей огромный сверток.

– Вы должны связать их, – сказал он.

Она засмеялась и обхватила папоротник, но он сломался, и первоцветы золотым дождем посыпались им на руки. Они оба схватились за них, и их руки встретились.

На мгновение Стелла рассмеялась, но смех затих, потому что он все еще держал ее за руку, и тепло его объятий, казалось, поднималось к ее сердцу. С каким-то усилием она отдернула руку и вскочила на ноги.

– Я … я должна идти, – сказала она. – Дядя будет удивляться, куда я пропала, – и она посмотрела на воду с почти испуганным нетерпением.

– Он будет знать, что вы здесь, в полной безопасности, – сказал он. – Подождите, не уходите сию минуту. Там, наверху, над нашими головами, мы увидим реку, простирающуюся на многие мили. Это не далеко, вы пойдете?

Она поколебалась мгновение, затем повернулась и пошла рядом с ним между деревьями.

Через шаг или два, как он сказал, они достигли своего рода плато, увенчанного поросшей мхом скалой, в которой было вырублено несколько грубых ступеней. Он взбежал по ступенькам и добрался до верха, затем наклонился и протянул руку.

Стелла на мгновение заколебалась.

– Это отплатит за ваши хлопоты, пойдемте, – сказал он, и она вложила свою руку в его, а ногу поставила на первую ступеньку, и он притянул ее к себе.

– Смотрите! – сказал он.

Восклицание восторга сорвалось с губ Стеллы.

– Вы не жалеете, что пришли?

– Я не думала, что это будет так прекрасно, – сказала она.

Он стоял рядом с ней, глядя не на открывающийся вид, а на ее темные глаза, расширяющиеся от мечтательного восторга, на ее полуоткрытые губы и милый, четкий профиль, открывшийся ему.

Она внезапно повернулась, и, чтобы скрыть восхищение, он поднял руку и указал на предметы, открывающиеся перед ним.

– А что это за маленький домик там? – спросила Стелла.

– Это одна из лож, – сказал он.

– Одна из лож, одна из ваших собственных лож, вы имеете в виду? – спросила она.

Он слегка кивнул:

– Да.

– И все это между этим местом и тем домиком принадлежит вам?

– Нет, ни дюйма, – сказал он, смеясь. – Моему отцу.

– Это очень много, – сказала она.

– Слишком много для одного мужчины, вы думаете? – сказал он с улыбкой. – Очень многие другие люди тоже так думают. Я не знаю, что бы вы подумали, если бы знали, как много нам, Уиндвардам, удалось в то или иное время ухватить. Это одно из наших самых маленьких поместий, – просто сказал он.

Стелла мечтательно смотрела на открывающийся вид.

– Одно из самых маленьких? Да, я слышала, что вы очень богаты. Должно быть, это очень мило.

– Я не знаю, – сказал он. – Видите ли, никто не может сказать, пока он не обеднеет. Я не думаю, что в этом что-то есть. Я не думаю, что кто-то стал счастливее. Всегда есть что-то, к чему можно стремиться.

Она обратила на него свои темные глаза с недоверчивой улыбкой.

– О чем вы можете мечтать? – спросила она.

Он посмотрел на нее со странной улыбкой; потом вдруг его лицо стало серьезным и задумчивым, почти печальным, как ей показалось.

– Вы не можете догадаться, и я не могу вам сказать, но поверьте мне, что когда я стою здесь, в моем сердце чувствуется болезненная пустота, и я действительно очень сильно чего-то хочу.

Голос был похож на музыку, глубокий и волнующий; она слушала и удивлялась.

– И вы должны быть так счастливы, – сказала она почти бессознательно.

– Счастлив! – повторил он, и его темные глаза остановились на ней со странным выражением, которое было наполовину насмешливым, наполовину грустным. – Вы знаете, что говорят поэты?

– Вы имеете в виду – не считай человека счастливым, пока он не умрет? – спросила Стелла.

– Да, – сказал он. – Я не думаю, что знаю, что такое счастье. Я преследовал это всю свою жизнь; иногда я был в пределах досягаемости, но оно всегда ускользало от меня, всегда ускользало от моей хватки. Иногда я решал отпустить его, больше не преследовать, но судьба распорядилась так, что человек всегда будет стремиться к недостижимому, что тот, кто однажды посмотрит на счастье глазами желания, кто протянет к нему руки, будет преследовать его до конца.

– И … но, конечно, некоторые получают свое желание.

– Некоторые, – сказал он, – обнаруживают, что приз не стоит той гонки, которую они вели, обнаруживают, что они устали от него, когда он получен, обнаруживают, что это вообще не приз, а иллюзорная пустота – все плоды мертвого моря, которые превращаются в пыль на губах.

– Не все, конечно, не все! – пробормотала она, странно тронутая его словами.

– Нет, не все, – сказал он со скрытым огоньком в глазах, которого она не видела. – Для некоторых наступает момент, когда они понимают, что счастье, настоящее, истинное счастье, лежит за пределами их понимания. И случай с богатыми людьми заслуживает большего сожаления, чем все остальные. Что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что это мой случай?

Она посмотрела на него с нежной улыбкой, но не на губах, а в глазах.

– Я должна сказать, что мне очень жаль, – пробормотала она. – Я бы сказала, что вы заслужили … – Она осеклась, пораженная внезапным воспоминанием обо всем, что слышала о нем.

Он заполнил паузу смехом: смехом, какого она до сих пор не слышала на его губах.

– Вы были правы, что остановились, – сказал он. – Если я получу все счастье, которого заслуживаю, что ж, ни один мужчина не будет мне завидовать.

– А теперь пойдемте вниз, – мягко сказала Стелла. – Мой дядя …

Он спрыгнул вниз и поднял руку.

Глава 8

Стелла вложила в нее свою, но неохотно, и попыталась прыгнуть, но ее платье зацепилось, и она скользнула вперед.

Она бы упала, но он был начеку, чтобы спасти ее. Совершенно просто и естественно он обнял ее и опустил на землю.

Только на мгновение он заключил ее в объятия, ее задыхающееся тело было близко к нему, ее лицо почти лежало у него на плечах, но этот момент пробудил кровь в его пылающем сердце, и ее лицо побледнело.

– Вы ранены? – пробормотал он.

– Нет, нет! – сказала она, выскользнула из его объятий и встала немного в стороне от него, краска то появлялась, то исчезала с ее лица; это был первый раз, когда руки какого-либо мужчины, кроме ее отца, когда-либо обнимали ее.

– Вы совершенно уверены? – повторил он.

– Вполне, – сказала она, а затем рассмеялась. – Что бы случилось, если бы я поскользнулась?

– Вы бы растянули лодыжку, – сказал он.

– Растянула лодыжку, правда? – повторила она, открыв глаза.

– Да, и мне пришлось бы отнести вас в лодку, – медленно сказал он.

Она отвернулась от него.

– Я рада, что не поскользнулась.

– И я, – сказал он, – тоже … рад.

Она наклонилась, подняла первоцветы и побежала вниз по склону, ее щеки пылали. Чувство, похожее на стыд, и все же слишком полное странной, неопределимой радости, чтобы быть угрюмым стыдом, овладело ею.

Легко ступая, со шляпой в руке, она пробралась между деревьями и выскочила на поросшую травой дорогу у берега реки.

Он не последовал за ней так быстро, но постоял мгновение, глядя на нее, его лицо было бледным, а глаза полны странного, задумчивого беспокойства.

Затем Стелла услышала его шаги, твердые и властные, позади нее. Внезапный порыв сильно соблазнил ее прыгнуть в лодку и оттолкнуться – она могла бы вытащить пару весел – и ее рука была на краю лодки, когда она услышала звон колокольчиков и остановилась в изумлении. Подняв глаза, она увидела крошечный фаэтон, запряженный парой кремово-белых пони, идущих по дороге. Она слышала колокольчики на их упряжи.

Они бежали довольно быстро, и Стелла увидела, что фаэтон ведет кучер в темно-коричневой ливрее, но в следующий момент все ее внимание было поглощено молодой девушкой, которая сидела рядом с ним.

Она была такой белокурой, такой прелестной, такой неземной на вид, что Стелла была очарована.

В ее руке без перчатки была книга. Рука была маленькая и белая, как у ребенка, но девушка не читала. Она держала книгу так свободно, что, когда фаэтон подошел к вершине насыпи, скрывавшей Стеллу, книга выпала из слабой хватки белых пальцев.

Девушка издала восклицание, и Стелла, повинуясь одному из своих внезапных порывов, легко вскочила на берег и, подняв книгу, протянула ей.

Ее появление было таким внезапным, что леди Лилиан вздрогнула, и на мгновение бледное лицо окрасилось слабым румянцем; даже по прошествии этого мгновения она сидела безмолвно, и удивление в ее глазах сменилось откровенным, великодушным восхищением.

– О, спасибо … спасибо! – сказала она. – Как мило с вашей стороны. С моей стороны было так глупо уронить ее. Но откуда вы взялись, с неба?

И во взгляде, сопровождавшем эти слова, был восхитительный намек на лесть.

– Совсем наоборот, – сказала Стелла со своей открытой улыбкой. – Я стояла там, внизу, у лодки.

И она указала.

– О? – сказала леди Лилиан. – Я вас не видела.

– Вы смотрели в другую сторону, – сказала Стелла, отступая назад, чтобы пропустить экипаж; но леди Лилиан, казалось, не хотела ехать и не сделала никакого знака кучеру, который сидел, держа поводья, как каменное изваяние, по-видимому, глухонемой.

В течение нескольких мгновений две девушки смотрели друг на друга. Одна с бледным лицом и голубыми глазами смотрела на свежую, здоровую красоту другой печальным, задумчивым взглядом. Затем заговорила леди Лилиан.

– Какие красивые первоцветы! Вы собирали их на склонах? – спросила она с намеком на вздох.

– Да, – сказала Стелла. – Не хотите взять их себе?

– О, нет, нет, я и подумать не могла о том, чтобы ограбить вас.

Стелла улыбнулась со свойственной ей лукавостью.

– Это я была вором. Я взяла то, что мне не принадлежало. Вы возьмете?

Леди Лилиан была слишком хорошо воспитана, чтобы отказаться; кроме того, она очень сильно хотела их получить.

– Если вы отдадите их мне, вы не откажетесь сорвать еще немного, – сказала она.

Стелла положила букет на дорогие соболя, которыми была обернута хрупкая фигурка.

Леди Лилиан ласковым движением поднесла их к лицу.

– Вы любите цветы, как и я? – она сказала.

Стелла кивнула.

– Да.

Затем наступила пауза. Над ними, невидимый Лилиан, забытый Стеллой, стоял лорд Лейчестер.

Он наблюдал и ждал со странной улыбкой. Он мог прочесть вопрос в глазах своей сестры; она жаждала узнать больше о прекрасной девушке, которая, как фея, бросилась к ней.

Слегка покраснев, леди Лилиан сказала:

– Вы … вы нездешняя, не так ли? Я имею в виду, что вы здесь не живете?

– Да, – сказала Стелла, – я живу, – и она улыбнулась и указала на коттедж через луг, – там.

Леди Лилиан вздрогнула, а лорд Лейчестер воспользовался моментом и, спустившись, спокойно встал рядом со Стеллой.

– Лейчестер! – воскликнула Лилиан, вздрогнув от неожиданности.

Он улыбнулся ей в глаза своей странной, властной, неотразимой улыбкой. Это было так, как если бы он сказал:

– Разве я тебе не говорил? Сможешь ли ты противостоять ей?

Но вслух он сказал:

– Позвольте мне представить вас в надлежащей форме. Это мисс Этеридж, Лилиан. Мисс Этеридж, это моя сестра. Как сказал французский философ, "Знайте друг друга".

Леди Лилиан протянула руку.

– Я очень рада, – сказала она.

Стелла взяла тонкую белую руку и на мгновение задержала ее; затем леди Лилиан перевела взгляд с одного на другого.

Лорд Лейчестер сразу же истолковал этот взгляд.

– Мисс Этеридж доверилась мне, чтобы перебраться через водную пучину, – сказал он. – Мы пришли собирать цветы, оставив мистера Этериджа рисовать там.

И он махнул рукой через реку.

Леди Лилиан посмотрела.

– Понятно, – сказала она, – понятно. И он рисует. Разве он не гений? Как вы, должно быть, гордитесь им!

Глаза Стеллы потемнели. Это было единственное слово, которое хотело свести их вместе. Она не сказала ни слова.

– Мы с вашим дядей старые друзья, – продолжала леди Лилиан. – Когда-нибудь, когда … когда я окрепну, я приеду к нему … Когда погода станет теплее … Стелла взглянула на хрупкую фигуру, одетую в соболя, увлажнившимися глазами.

– Я собираюсь провести долгий день среди картин. Он всегда такой добрый и терпеливый и все мне объясняет. Но так как я не могу прийти к вам, вы придете и навестите меня, не так ли?

На мгновение воцарилась тишина. Лорд Лейчестер стоял, глядя на реку, словно ожидая ответа Стеллы.

Стелла подняла глаза.

– Я буду очень рада, – сказала она, и лорд Лейчестер вздохнул почти с облегчением.

– Вы согласитесь, не так ли? – сказала леди Лилиан с милой улыбкой.

– Да, я приду, – сказала Стелла почти торжественно.

– Вы найдете меня плохой компанией, – сказала дочь великого графа с кротким смирением. – "Я так мало вижу мир, что становлюсь скучной и невежественной, но я буду так рада вас видеть, – и она протянула руку.

Стелла взяла ее в свои теплые, мягкие пальцы.

– Я приду, – сказала она.

Леди Лилиан посмотрела на кучера, который, хотя и смотрел совсем в другую сторону, казалось, заметил этот взгляд, потому что тронул лошадей кнутом.

– До свидания, – сказала она, – до свидания.

Затем, когда фаэтон двинулся дальше, она крикнула своим низким музыкальным голосом, который был тихим эхом голоса ее брата:

– О, Лейчестер, Ленора приехала!

Лейчестер приподнял шляпу.

– Очень хорошо, – сказал он. – До свидания.

Стелла постояла немного, глядя ей вслед. Как ни странно, последние слова прозвучали в ее ушах с бессмысленной настойчивостью и акцентом. "Ленора приехала!" Она поймала себя на том, что мысленно повторяет их.

Опомнившись, она быстро повернулась к лорду Лейчестеру.

– Как она прекрасна! – сказала она почти шепотом.

Он посмотрел на нее с благодарностью в своих красноречивых глазах.

– Да.

– Такая красивая и такая добрая! – прошептала Стелла, и слезы навернулись у нее на глаза. – Теперь я вижу ее лицо. Я слышу ее голос. Я не удивляюсь, что вы так ее любите.

– Откуда вы знаете, что я люблю ее? – сказал он. – Братья, как правило…

Стелла остановила его жестом.

– Ни один мужчина с сердцем теплее камня не мог не любить ее.

– Итак, вы согласны с тем, что мое сердце теплее камня. По крайней мере, спасибо вам за это, – сказал он с улыбкой, которая вовсе не была бескорыстной.

Стелла посмотрела на него.

– Пойдем сейчас, – сказала она. – Видите, дядя собирает свои вещи.

– Только не без первоцветов, – сказал он. – Сердце Лилиан будет разбито, если вы уйдете без них. Дайте мне немного времени, – и он пошел вверх по склону.

Стелла стояла в задумчивости. Внезапная встреча со сказочными существами наполнила ее странными мыслями. Теперь она поняла, что звание и деньги – это не все, что нужно для земного счастья.

Она была так погружена в свои мысли, что не услышала топота лошади, идущей по замшелой дороге, хотя животное двигалось очень быстро.

Однако слух лорда Лейстера был свободнее или быстрее, потому что он уловил звук и обернулся.

Обернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть огромную гнедую лошадь, на которой сидел высокий, худой, смуглый молодой человек, почти вплотную к стройной фигуре, стоявшей к ней спиной.

С чем-то похожим на ругательство на губах он уронил цветы и одним прыжком встал между Стеллой и лошадью, и, схватив обеими руками уздечку, с огромной силой бросил животное на задние ноги.

Всадник пристально смотрел на реку и был застигнут врасплох настолько, что, когда лошадь поднялась на ноги, его выбросило из седла.

Стелла, встревоженная шумом, повернулась и свернула с тропинки. И вот они сгруппировались. Лорд Лейчестер, бледный от ярости, все еще держал поводья и держал лошадь железной хваткой, а бывший всадник лежал, съежившись, на мшистой дороге.

Он лежал неподвижно, однако лишь мгновение; в следующую минуту он был на ногах и приближался к лорду Лейчестеру. Это был Джаспер Адельстоун.

Его лицо было смертельно бледным, что делало, по контрасту, его маленькие глазки черными, как угли.

– Что вам надо? – яростно воскликнул он и полубессознательно поднял хлыст.

Это был неудачный жест, ибо этого было достаточно, чтобы разбудить дьявола в груди лорда Лейчестера.

Одним коротким неотразимым движением он схватил руку с хлыстом и хлыст. Снова повалил владельца на землю, сломал хлыст, и швырнул его сверху.

Все это было сделано за секунду. При всей своей воле Стелла не успела вмешаться, прежде чем был совершен опрометчивый поступок, но теперь она встала между ними.

– Лорд Лейчестер, – воскликнула она, бледная и пораженная ужасом, глядя в его лицо, белое и исполненное ярости; вся его красота исчезла, и на ее месте была маска ярости.

– Лорд Лейчестер!

При звуке ее голоса – умоляющего, увещевающего, упрекающего – по нему пробежала дрожь, его рука упала набок, и, все еще держа теперь уже ныряющего и разъяренного коня стальной хваткой, он смиренно встал перед ней.

Не таков был Джаспер Адельстоун. Медленным, извилистым движением он поднялся, встряхнулся и пристально посмотрел на него. Потеряв дар речи от явной одышки яростной ненависти, он стоял и смотрел на высокую, одетую в бархат фигуру.

Стелла первой нарушила молчание.

– О, Боже! – сказала она.

При звуке ее укоризненного голоса лицо лорда Лейчестера побледнело.

– Простите меня, – смиренно сказал он. – Я прошу … я прошу вашего прощения; но я думал, что вы в опасности, вы были … вы были! – Затем, при этой мысли, его пламенная страсть вспыхнула снова, и он повернулся к молчаливому, бледнолицему Джасперу. – Что, черт возьми, за езда?

Губы Джаспера Адельстоуна зашевелились, и, наконец, он заговорил.

– Вы ответите за это, лорд Лейчестер.

Это было худшее слово, которое он мог сказать.

В одно мгновение все раскаяния лорда Лейчестера улетучились.

С приглушенным ругательством на губах он двинулся к нему.

– Что! Это все, что ты хочешь сказать? Знаешь ли ты, несчастный, что ты чуть не переехал эту даму, да, чуть не переехал ее? Ответь за это! Будь ты проклят … – и он поднял руку.

Но Стелла успела вовремя, и ее руки обвились вокруг его, на которых выступали толстые и рельефные мышцы, как железные обручи.

Жестом он снова успокоился, и в его глазах, когда он посмотрел на нее, была безмолвная молитва о прощении.

– Не бойтесь, – прошептал он одними губами, – я не причиню ему вреда. Нет, нет.

Затем он указал на лошадь.

– Садитесь на коня, сэр, и убирайтесь с моих глаз. Стой! – и пламенная страсть вспыхнула снова. – Нет, клянусь Небом, ты не сделаешь этого, пока не попросишь прощения у леди.

– Нет, нет! – сказала Стелла.

– Но я говорю "Да"! – сказал лорд Лейчестер, его глаза сверкали. – Неужели всякий портной может мчаться сломя голову и сбивать с ног кого захочет? Попросите прощения, сэр, или …

Джаспер стоял, переводя взгляд с одного на другого.

– Нет, нет! – сказала Стелла. – "Все это было случайностью. Пожалуйста, умоляю, не говорите больше ни слова. Мистер Адельстоун, я прошу вас уйти, не говоря больше ни слова.

Джаспер Адельстоун на мгновение заколебался.

– Мисс Стелла, – хрипло произнес он.

Увы! это было масло в тлеющем огне.

– Мисс Стелла! – воскликнул лорд Лейчестер. – Кто дал вам право обращаться к этой леди по имени, сэр?

Джаспер закусил губу.

– Мисс Этеридж, вы можете не сомневаться, что я искренне сожалею о том, что эти неприятности были вызваны моей неосторожностью. Я ехал небрежно…

– Как идиот! – вмешался лорд Лейчестер.

– И не видел вас. Однако ничего плохого не произошло бы, если бы этот человек … если бы лорд Лейчестер Уиндворд не сбросил меня с седла. Я должен был увидеть вас вовремя, и, как я уже сказал, ничего плохого не случилось бы. Все, что произошло, это вина этого человека – лорда Лейчестера Уиндварда. Еще раз прошу прощения.

И он склонил перед ней голову. Но как только он это сделал, злобный блеск метнулся из его глаз в сторону высокой, крепкой фигуры и белого, страстного лица.

– Нет, нет, нет никакого повода! – сказала Стелла, дрожа. – Я не хочу, чтобы вы просили у меня прощения. Это был всего лишь несчастный случай. Вы не ожидали никого здесь увидеть … Я … я … О, лучше бы я сюда не приходила.

Лорд Лейчестер вздрогнул.

– Не говорите так, – пробормотал он.

Затем вслух:

– Вот ваш конь, сэр; садитесь на него и отправляйтесь домой, и благодарите звезды, что леди спаслась без перелома конечности.

Джаспер постоял мгновение, глядя на него, затем, еще раз наклонив голову, медленно взобрался на лошадь.

Лорд Лейчестер, его страсть прошла, мгновение стоял спокойно и неподвижно, затем приподнял шляпу старомодным жестом.

– Всего вам доброго, и не забывайте в будущем ездить осторожнее.

Джаспер Адельстоун посмотрел на него сверху вниз со злобной улыбкой на тонких губах.

– Хорошего дня, милорд. Я буду помнить. Я не из тех, кто забывает. Нет, я не из тех, кто забывает, – и, пришпорив коня, он ускакал.

Глава 9

– Кто такая “Ленора”, дядя?

Это был вечер того же самого дня, дня, который Стелла никогда не забудет, дня, отмеченного белым камнем в ее мысленном календаре. Никогда она не сможет смотреть на поле первоцветов, никогда не услышит музыку реки, бегущей по плотине, не вспомнив это утро, первое, которое она провела с лордом Лейчестером.

Был уже вечер, и двое – художник и девушка – сидели у открытого окна, глядя в сумерки, он погрузился в воспоминания, она снова и снова вспоминала события утра, начиная с визита мистера Джаспера Адельстоуна и заканчивая его встречей с лордом Лейчестером.

Это было странно, это было почти феноменально, ибо Стелла была сама откровенность и искренность, но она ничего не сказала о встрече своему дяде; раз или два она открыла рот – один раз за обедом, и еще раз, когда она сидела рядом с ним, облокотившись на его кресло, пока он курил трубку, – она открыла рот, чтобы рассказать ему о внезапной вспышке ярости со стороны лорда Лейчестера, той страстной ярости, которая доказала, что все, что художник сказал о его вспыльчивом характере, было правдой, но она обнаружила некоторые трудности в рассказе, которые заставляли ее молчать.

Она рассказала ему о своей прогулке в лесу, рассказала о своей встрече с леди Лилиан, но об этой страстной встрече между двумя мужчинами она ничего не сказала.

Когда Джаспер поехал дальше, бледный от сдерживаемой ярости, лорд Лейчестер стоял и молча смотрел на нее. Теперь, когда она сидела, глядя в полумрак, она все еще видела его мысленным взором, его прекрасные глаза, красноречивые от раскаяния и смирения, его четко очерченные губы дрожали от чувства его слабости.

– Вы простите меня? – наконец он сказал, и это было все. Не говоря больше ни слова, он предложил помочь ей сесть в лодку и перевез ее к дяде. Не говоря ни слова, но с тем же покаянным, умоляющим взглядом в глазах, он приподнял шляпу и оставил ее, ушел домой в Зал, к своей сестре леди Лилиан и Леноре.

С тех пор как она услышала это имя, мягко слетевшее с губ леди Лилиан, оно звенело у нее в ушах. В этом было какое-то тонкое очарование, которое наполовину очаровывало, наполовину раздражало ее.

И теперь, подперев голову рукой и устремив темные глаза на звезды, весело мерцавшие в небе, она задала вопрос:

– Кто такая Ленор, дядя?

Он пошевелился в кресле и рассеянно посмотрел на нее.

– Ленор, Ленор? Я не знаю, Стелла, и все же это имя кажется мне знакомым. Где ты его слышала? Едва ли справедливо задавать мне подобный вопрос; ты могла бы спросить меня, кто такая Джулия, Луиза, Анна Мария…

Стелла тихо рассмеялась.

– Я слышал это сегодня утром, дядя. Леди Лилиан сказала своему брату, когда уходила от нас, что "приехала Ленора".

– Ах, да, – сказал он. – Теперь я знаю. Значит, она приехала, не так ли? Кто такая Ленора? – и он улыбнулся. – Вряд ли в Англии найдется другая женщина, которой понадобилось бы задавать этот вопрос, Стелла.

– Правда? – спросила она, с удивлением глядя на него. – Почему? Неужели она так знаменита?

– Совершенно верно, да; это как раз то самое слово. Она знаменита.

– Чем, дядя? Она великая актриса, художница, музыкант, кто она?

– Она – то, что в наши дни мир считает намного выше любого из классов, которые ты назвала, Стелла, – она великая красавица.

– О, это все! – коротко сказала Стелла.

– Все! – повторил он, забавляясь.

– Да, – и она кивнула. – Это кажется так просто.

– Так просто! – и он засмеялся.

– Да, – продолжала она, – это очень просто, если тебе посчастливилось родиться таким. В этом нет никакой заслуги. И это все, чем она является?

На мгновение он был поражен ее невозмутимостью.

– Ну, возможно, я был едва ли справедлив. Как ты говоришь, очень легко быть великой красавицей, если вы ею являетесь, но это довольно сложно, если вы ею не являетесь; но Ленор нечто большее, чем это, она чародейка.

– Так-то лучше, – заметила Стелла. – Мне это нравится. И как она очаровывает? Она держит ручных змей и играет им музыку, или гипнотизирует людей, или что?

Художник снова рассмеялся с большим удовольствием над ее наивностью.

– Ты настоящий циник, Стелла. Где ты научилась этому трюку; у своего отца, или это естественный дар? Нет, она не держит ручных змей, и я не знаю, овладела ли она искусством гипноза, но при всем этом она умеет очаровывать. Во-первых, она, действительно и по-настоящему, очень красива…

– Скажи мне, какая она? – мягко перебила Стелла.

Старик на мгновение остановился, чтобы раскурить трубку.

– Она очень красивая, – сказал он.

– Я знаю, – сказала Стелла мечтательно и с легкой улыбкой, – с желтыми волосами и голубыми глазами, розово – белым цветом лица, голубыми венами и крошечным ртом.

– Все не так, – сказал он со смехом. – Ты, как женщина, изобразила фарфоровую куклу. Ленор так непохожа на фарфоровую куклу, как только можно себе представить. У нее золотые волосы, это правда, но золотые волосы, а не желтые; есть разница. Ее глаза не голубые, они фиолетовые.

– Фиолетовые!

– Фиолетовые! – серьезно повторил он. – Я видел их такими же фиолетовыми, как цветы, которые растут вон там на берегу. Рот у нее не маленький; еще не было женщины, стоящей фиги, у которой был бы маленький рот. Он довольно большой, по сравнению с остальным, вот тогда это – рот.

– Выразительный? – тихо сказала Стелла.

– Красноречивый,– поправил он. – Такой рот, который может многое сказать изгибом губ. Ты думаешь, я преувеличиваю? Подожди, пока не увидишь ее.

– Я не думаю, – медленно проговорила Стелла, – что мне особенно хочется ее видеть, дядя. Это напоминает мне о том, что говорят о Неаполе – увидеть Неаполь и умереть! Увидеть Ленор и умереть!

Он рассмеялся.

– Ну, это не совсем ложь; многие видели ее, многие мужчины, и были готовы умереть за любовь к ней.

Стелла тихо рассмеялась.

– Она, должно быть, очень красива, раз ты так говоришь, дядя. Она тоже очаровательна?

– Да, она очаровательна, – сказал он тихо, – с очарованием, которое нужно признать сразу и безоговорочно.

– Но что она делает? – спросила Стелла с оттенком женского нетерпения.

– Чего она не делает? – ответил он. – Едва ли найдется какое-нибудь достижение под солнцем или луной, которым бы она не владела. Одним словом, Стелла, Ленор – результат высшей цивилизации; она тип нашего последнего требования, которое требует большего, чем просто красота, и не будет удовлетворено простым умом; она ездит красиво и бесстрашно; она играет и поет лучше, чем половина женщин, которых можно услышать на концертах; мне говорят, что ни одна женщина в Лондоне не может танцевать с большей грацией, и я видел, как она поймала лосося весом в двадцать фунтов со всем мастерством шотландской джилли.

Стелла на мгновение замолчала.

– Вы описали образец совершенства, дядя. Как, должно быть, ее ненавидят все ее подруги.

Он рассмеялся.

– Я думаю, что ты ошибаешься. Я никогда не знал женщины, более популярной среди своего пола.

– Как, должно быть, гордится ею муж, – пробормотала Стелла.

– Ее муж! Какой муж? Она не замужем.

Стелла рассмеялась.

– Не замужем! Такое совершенство не замужем! Возможно ли, чтобы человечество могло позволить такому образцу оставаться одиноким? Дядя, они, должно быть, боятся ее!

– Что ж, возможно, так оно и есть – некоторые из них, – согласился он, улыбаясь. – Нет, – продолжал он задумчиво, – она не замужем. Ленор, возможно, была бы уже давно замужем, у нее было много шансов, и некоторые из них замечательные. Она могла бы стать герцогиней к этому времени, если бы захотела.

– А почему она этого не сделала? – спросила Стелла. – Такая женщина должна быть не кем иным, как герцогиней. Это герцогиня, которую вы описали, дядя.

– Я не знаю, – просто сказал он. – Я не думаю, что кто-то знает; возможно, она сама не знает.

Стелла на мгновение замолчала; ее воображение напряженно работало.

– Она богата, бедна … дядя?

– Я не знаю. Думаю богата, – ответил он.

– А как ее другое имя, или у нее только одно имя, как у принцессы или церковного сановника?

– Ее зовут Бошамп – леди Ленор Бошамп.

– Леди! – удивленно повторила Стелла. – Значит, у нее есть титул; это все, что было нужно.

– Да, она дочь пэра.

– Какой счастливой женщиной она, должно быть, должна быть, впрочем, женщина она или девушка. Я представляла ее тридцатилетней женщиной.

Он рассмеялся.

– Леди Ленор … – он на мгновение задумался, – всего двадцать три.

– Это женщина, – решительно сказала Стелла. – И это чудесное создание находится в Зале, в пределах видимости от нас. Скажи мне, дядя, они держат ее в стеклянном ящике и позволяют видеть ее только как диковинку? Они должны это сделать, ты же знаешь.

Он засмеялся и погладил ее по волосам.

– Что там говорит Вольтер, Стелла, – заметил он. – Если ты хочешь, чтобы женщина возненавидела другую, похвали ее первой.

Лицо Стеллы вспыхнуло, и она рассмеялась с легким оттенком презрения.

– Ненавижу! Я не ненавижу ее, дядя, я восхищаюсь ею; я хотел бы увидеть ее, прикоснуться к ней, почувствовать на себе то удивительное очарование, о котором ты говоришь. Мне бы хотелось посмотреть, как она это переносит; знаешь, должно быть, странно быть выше всех себе подобных.

– Если она и чувствует себя странно, – задумчиво сказал он, – то не показывает этого. Я никогда не видел более совершенной грации и непринужденности, чем у нее. Я не думаю, что что-либо в мире могло бы ее расстроить. Я думаю, что если бы она была на борту корабля, который шел ко дну дюйм за дюймом, и знала, что находится, скажем, в пяти минутах от смерти, она бы не вздрогнула и ни на мгновение не опустила улыбку, которая обычно остается на ее губах. В этом ее очарование, Стелла, совершенная непринужденность и совершенная грация, которые проистекают из сознания ее силы.

На мгновение воцарилась тишина. Художник говорил в своей обычной мечтательной манере, больше похожей на общение с собственными мыслями, чем на прямое обращение к слушателю, и Стелла, слушая, позволяла каждому слову проникать в ее сознание.

Его описание произвело на нее сильное впечатление, большее, чем она хотела признать. Уже тогда, как ей казалось, она чувствовала себя очарованной этим прекрасным созданием, которое казалось таким же совершенным и безупречным, как одна из языческих богинь, скажем, Диана.

– Где она живет? – спросила она мечтательно.

С минуту он молча курил.

– Живет? Я едва знаю, она повсюду. В Лондоне в сезон, посещает загородные дома в другое время. В Англии нет дома, где ее не приняли бы с радушием, подобающим принцам. Довольно странно, что она сейчас здесь; сезон начался, большинство посетителей покинули Зал, некоторые из них должны быть на своих местах в парламенте. Довольно странно, что она приехала в такое время.

Стелла покраснела, и ею овладело чувство смутного раздражения. Почему, она едва ли знала.

– Я думаю, что все были бы рады приехать в Уиндворд-холл в любое время, -даже леди Ленор Бошамп, – сказала она тихим голосом.

Он кивнул.

– Уиндворд-холл – прекрасное место, – медленно проговорил он, – но леди Ленор привыкла … ну, к дворцам. В Лондоне нет ни одного бального зала, где ее отсутствие не было бы замечено. Это странно. Возможно, – и он улыбнулся, – у леди Уиндворд есть какой-то мотив.

– Какой-то мотив? – повторила Стелла, поворачивая к нему глаза. – Какой у нее может быть мотив?

– Вот Лейчестер, – сказал он задумчиво.

– Лейчестер?

Слово сорвалось с ее губ прежде, чем она осознала это, и яркий багровый цвет окрасил ее лицо.

– Я имею в виду лорда Лейчестера.

– Да, – ответил он. – Ничто так не обрадовало бы его мать, как то, что он женится, а он не мог бы жениться на более подходящей женщине, чем Ленора. Да, конечно, так оно и должно быть. Что ж, он не мог бы сделать лучше, а что касается ее, хотя она отказалась от больших шансов, в том, чтобы быть графиней Уиндворд, тоже есть очарование. Я задаюсь вопросом, попадет ли он в ловушку, если ловушка предназначена для этого.

Стелла сидела молча, запрокинув голову и устремив глаза на звезды. Он увидел, что она очень бледна, и в ее глазах было странное, пристальное выражение. Была также тупая боль в ее сердце, которая едва ли была достаточно отчетливой для боли, но которая раздражала и стыдила ее. Какое это могло иметь значение для нее, для нее, Стеллы Этеридж, племянницы бедного художника, на ком женится лорд Лейчестер, будущий граф Уиндворд? Никакого, меньше, чем никакого. Но все равно тупая боль пульсировала в ее сердце, и его лицо парило между ней и звездами, его голос звенел в ее ушах.

Как удачливы, как благословенны были некоторые женщины! Вот, например, эта девушка двадцати трех лет, красивая, славно красивая, благородная и царящая, как королева в большом мире, и все же боги не были удовлетворены, но они должны были отдать ей Лейчестера Уиндварда! Ибо, конечно, было невозможным, чтобы он устоял перед ней, если бы она решила проявить свое обаяние. Разве ее дядя только что не сказал, что она может очаровать? Разве она явно не очаровала его, мечтателя, художника, человека, который видел и который так хорошо знал мир?

На мгновение она отдалась этому размышлению и тупой боли, затем нетерпеливым жестом поднялась так внезапно, что испугала старика.

– В чем дело, Стелла? – спросил он.

– Ничего, ничего, – сказала она. – У нас будет свет? В комнате так темно и тихо, и … – ее голос на мгновение сорвался.

Она подошла к каминной полке, зажгла свечу, подняла глаза, увидела свое отражение в старинном зеркале и вздрогнула.

Это было ее лицо? Это бледное, наполовину испуганное лицо, смотревшее на нее так печально. Со смехом она откинула темные волосы со лба и, скользнув к органу, заиграла; сначала лихорадочно, беспокойно, но вскоре музыка подействовала очаровательно и успокоила ее дикую грудь.

Да, она была дикой, она знала это, она чувствовала это! У этой женщины было все, в то время как она…

Дверь открылась, и в комнату ворвался поток света от лампы, которую несла миссис Пенфолд.

– Вы здесь, мисс Стелла? О, да, вот вы где! Я думала, это играет мистер Этеридж; вы не часто так играете. Там для вас записка.

– Записка! Для меня! – воскликнула Стелла, изумленно поворачиваясь на табурете.

Миссис Пенфолд улыбнулась и кивнула.

– Да, мисс, и, пожалуйста, ответьте.

Стелла нерешительно взяла записку, как будто почти ожидала, что в ней будет заряд динамита; конверт был адресован тонким красивым почерком мисс Стелле Этеридж. Стелла перевернула конверт и вздрогнула, увидев на нем герб. Она знала это, это был герб Уиндварда.

Мгновение она сидела, глядя на него, не решаясь открыть, затем с усилием медленно разорвала конверт и прочитала вложенную записку.

"ДОРОГАЯ мисс ЭТЕРИДЖ,

Вы выполните обещание, которое дали мне сегодня днем, и приедете навестить меня? Не могли бы вы попросить мистера Этериджа отобедать с нами завтра в восемь часов? Я всегда обедаю в одиночестве, но, может быть, вы не откажетесь ненадолго зайти ко мне после обеда. Не позволяйте мистеру Этериджу отказываться, как он обычно делает, но скажите ему, чтобы он привел вас ради меня.

Искренне ваша,

ЛИЛИАН УИНДВОРД"

Стелла читала и перечитывала записку, как будто не могла поверить своим ощущениям. Приглашение леди Лилиан прозвучало так туманно, что она едва его запомнила, а теперь вот прямое приглашение в Уиндворд-холл и на ужин.

– Ну что, мисс? – сказала миссис Пенфолд.

Стелла вздрогнула.

– Я отвечу, – сказала она.

Затем она подошла к дяде и встала рядом с ним, держа письмо в руке. Он был погружен в свои мысли и совершенно не подозревал о готовящемся для него раскате грома.

– Дядя, я только что получила письмо.

– А? От кого, Стелла?

– От леди Лилиан.

Он быстро поднял глаза.

– Она пригласила меня завтра на ужин.

– Нет! – сказал он. Она вложила письмо ему в руку.

– Прочти это, пожалуйста, моя дорогая, – сказал он.

И она прочла письмо, сознавая, что ее голос дрожит.

– Ну и что? – спросил он.

– Ну и что? – повторила она с улыбкой.

Он приложил руку ко лбу.

– К завтрашнему обеду? О, боже мой! Ну и ну! Ты хотела бы пойти? – и он посмотрел на нее снизу вверх. – Конечно, ты хотела бы пойти.

Она опустила глаза, ее лицо слегка раскраснелось, глаза сияли.

– Конечно, – сказал он. – Ну, скажи "Да". Это очень любезно. Видишь ли, Стелла, твое желание исполняется почти сразу, как только ты его произносишь. Ты увидишь свой образец – леди Ленор.

Она вздрогнула, и ее лицо побледнело.

– Я передумала, – сказала она тихим голосом. – Я обнаружила, что не хочу видеть ее так сильно, как думала. Я думаю, что мне не хочется идти, дядя.

Он уставился на нее. Она все еще оставалась для него загадкой.

– Чепуха, дитя мое! Не хочу видеть Уиндворд-Холл! Чепуха! Кроме того, это леди Лилиан; мы должны идти, Стелла.

Она все еще стояла с письмом в руке.

– Но … но, дядя … Мне нечего надеть.

– Нечего надеть! – И он оглядел ее с ног до головы.

– Ничего подходящего для Уиндворд-холла, – сказала она. – Дядя, я не думаю, что мне хочется идти.

Он мягко рассмеялся.

– Ты найдешь, что надеть между сегодняшним днем и половиной восьмого завтрашнего дня, – сказал он, – или моя вера в ресурсы миссис Пенфолд будет поколеблена. Возьми это, моя дорогая.

Она медленно подошла к столу и написала две строчки, только две строчки:

"ДОРОГАЯ ЛЕДИ ЛИЛИАН, мы будем очень рады навестить вас завтра. Искренне ваша,

СТЕЛЛА ЭТЕРИДЖ"

Затем она позвонила в колокольчик и отдала записку миссис Пенфолд.

– Завтра я еду в Уиндворд-холл, – сказала она с улыбкой, – и мне нечего надеть, миссис Пенфолд! – и она засмеялась.

Миссис Пенфолд вскинула руки в манере, свойственной ее роду.

– Завтра в Зал, мисс Стелла! О, дорогая, что же нам делать? – Затем она взглянула на кресло и поманила Стеллу из комнаты.

–Тогда поднимайтесь наверх и давайте посмотрим, что у нас получится. В Зал! Подумайте только! – и она гордо вскинула голову.

Стелла сидела на стуле, с улыбкой наблюдая, как перестраивают скудный гардероб.

Как бы скуден он ни был, в нем было все необходимое для такого использования, которое обычно требовалось Стелле, но ужин в Холле был совершенно необычным. Наконец, подняв платье за платьем и отбросив его, покачав головой, миссис Пенфолд взяла кремовый сатин.

– Очень красиво, – сказала Стелла.

– Но это всего лишь сатин! – воскликнула миссис Пенфолд.

– Похож на атлас, немного, – сказала Стелла, – по крайней мере, при свете свечей.

– А у них настоящий атлас, и шелка, и бархат, – с жаром посетовала миссис Пенфолд.

– Никто меня не заметит, – утешительно сказала Стелла. – Это не имеет значения.

Миссис Пенфолд взглянула на нее с любопытной улыбкой.

– Так ли, мисс Стелла? Я не знаю, я думаю, что это должно быть платье или ничего; вы не можете пойти в хлопчатобумажном, или черном мериносе и муслине, который вы одевали прошлым вечером…

– Совсем не годится, – сказала Стелла. – Мы сделаем этот сатин подходящим, миссис Пенфолд. Я думаю, что он выглядит очень красиво; кружево хорошее, не так ли?

– Кружево? – задумчиво переспросила миссис Пенфолд, затем ее лицо просветлело. – Подождите минутку, – сказала она, бросила платье и поспешила из комнаты, вернувшись через несколько минут с маленькой коробочкой. -Кстати, о кружевах, мисс Стелла, вы только что напомнили мне, что у меня есть немного кружев. Это сделала моя мама, я не знаю, хороши ли они, – и, говоря это, она открыла коробку и достала из нее немного кружев.

– Хорошо! – воскликнула Стелла. – Это красиво, восхитительно, божественно. И вы одолжите кружево мне?

– Нет, я отдам его вам, если вы возьмете, мисс Стелла, – сказала добрая женщина с гордой улыбкой.

– Нет, нет, ни за что на свете, но я надену его, если вы мне позволите? – сказала Стелла, взяла длинную полоску и надела ее на шею. – О, это прекрасно, прекрасно! Это сделало бы самое бедное платье красивым! Я буду очень заботиться о нем, действительно буду.

– Что за чушь, дорогая мисс Стелла! Как я рада, что подумала об этом. И оно действительно выглядит красиво теперь, когда вы его носите, – и она с восхищением посмотрела на красивое лицо. – И вам понадобятся перчатки … Дайте-ка посмотреть … Да, у вас есть кремовые перчатки; они подойдут к платью, не так ли? А теперь вы спускайтесь вниз, а я посмотрю, что там, и приколю шнурок. Идете в Зал? Я так рада, мисс Стелла.

– Правда? – тихо спросила Стелла, спускаясь по лестнице. – Я не знаю, рада я или сожалею!

Глава 10

Большие часы в холле пробили половину восьмого, и звук поплыл по долине.

Мистер Этеридж стоял в дверях, одетый в вечернее платье, которое, каким бы старомодным и изрядно поношенным оно ни было, сидело на нем с любезным видом и придавало ему еще более утонченный вид, чем когда-либо. Он взглянул на часы и сделал шаг к лестнице, когда наверху появился свет, и легкие шаги прозвучали над его головой. В следующее мгновение видение, как ему показалось, всплыло в поле зрения и обрушилось на него.

Стелла была в кремовом атласном платье. Изысканное кружево облегало ее тонкую, изящную шею, в волосах у нее была красная роза; но не платье, не кружево, даже не роза приковали взгляд художника – это было прелестное девичье лицо. Волнение вызвало прилив теплого румянца на чистых оливковых щеках и яркий свет в темных глазах; губы были полуоткрыты в улыбке, и все лицо красноречиво говорило о приливе жизни и бодрости юности. Если бы у них был весь ассортимент Хауэлла и Джеймса на выбор, они не смогли бы выбрать более подходящее платье, —более подходящего цвета; все это создавало подходящую оправу для девичьей красоты.

– Ну, дядя! – сказала она, слегка покраснев.

– Что ты с собой сделала, дитя мое? – сказал он с простым удивлением в открытых глазах.

– Разве она … разве она не прекрасна? – в экстазе пробормотала миссис Пенфолд. И она принялась закутывать Стеллу в шерстяную шаль так осторожно, словно та была чем-то, что могло было быть уничтожено слишком сильным прикосновением.

– Имейте в виду, что на улице прохладно, не позволяйте ей стоять у открытого окна.

– И не позволяй воздуху дуть на меня, дядя, а то я растаю, – засмеялась Стелла.

– Честное слово, я почти склонен так думать, – пробормотал он.

Затем они сели в экипаж. Миссис Пенфолд осторожно расправила короткий шлейф презираемого сатина, и они тронулись.

– Как тебе все это удалось? – спросил старик, совершенно сбитый с толку.

– Я чувствую себя довольно странно, изображая блестящую молодую леди. И я чувствую себя … напуганной до смерти, – сказала Стелла, слегка вздохнув и рассмеявшись.

– Тогда ты скрываешь свою тревогу с бесконечным искусством, – парировал он.

– В том-то и дело, – согласилась она. – Мое сердце бьется, как паровой молот, но, как индеец на костре, я полна решимости улыбаться до конца. Они будут очень ужасны, дядя, не так ли?

– Кто? – спросил он.

– Графиня и образец … я имею в виду леди Ленор Бошамп. Мне придется быть осторожной, иначе я буду называть ее образцом в лицо. Что бы она сделала, дядя?

– Улыбнись и пройди мимо с любезным видом, – сказал он, смеясь. – Ты умная и смелая девочка, Стелла, но даже ты не смогла бы "воспрянуть духом", как мы говорили в мои школьные годы, от леди Ленор.

– Я не умна, и я дрожу, как мышь, – сказала Стелла, жалобно надув губки. – Ты ведь будешь рядом со мной, дядя, не так ли?

Он рассмеялся.

– Я думаю, ты вполне способна защитить себя, моя дорогая, – сказал он. – Никогда не знал никого из твоего пола, кто не мог бы.

Экипаж с грохотом пролетел над мостом и въехал на длинную аллею, и Стелла, выглянув, увидела огни дома, сияющие в конце перспективы.

– Какое это великолепное место, – пробормотала она почти про себя. – Дядя, у меня такое чувство, как будто я вот-вот войду в другой мир; и я думаю, что так оно и есть. Я никогда в жизни раньше не видела графиню; меня заперли в четырех стенах школы. Если она скажет мне хоть слово, я умру.

Он засмеялся и начал нащупывать рисунок, который принес с собой.

– Ты не найдешь ее такой уж ужасной, – сказал он.

Наконец экипаж добрался до конца проспекта и, обогнув широкую подъездную аллею, направился к главному входу.

Он возвышался над ними такой большой и внушающий благоговейный трепет, что сердце Стеллы, казалось, упало; но она снова покраснела, когда два высоких лакея в пышных, но не роскошных ливреях спустились по широким ступеням и открыли дверь. Она не позволит им увидеть, что она … боится. Испугалась; да, это было то слово, которое описывало ее чувства, когда ее ввели в зал, и она оглядела его необъятность.

Несколько других лакеев стояли с серьезными лицами, и горничная, одетая в черное, в безупречном муслиновом чепце, вышла вперед, как показалось Стелле, торжественными и величественными шагами, и почти благоговейным шепотом спросила ее, не поднимется ли она наверх; но Стелла покачала головой и собиралась размотать шаль, когда горничная быстрым, но почтительным движением взяла на себя задачу, выполнив ее с величайшей осторожностью и вниманием.

Затем ее дядя взял ее за руку, и она положила на нее свою руку, и в то же мгновение, как будто они ждали и наблюдали, хотя их глаза были прикованы к земле, два лакея раздвинули занавески, закрывающие коридор в гостиную, и другой лакей медленно прошелся перед ними с высоко поднятой головой.

Все это было так торжественно: тусклый, но достаточный свет, высокий зал с его флагами и доспехами, бесконечные занавеси с золотой бахромой, что Стелла вспомнила какой-то готический собор. Белые сверкающие статуи, казалось, смотрели на нее сверху вниз, когда она проходила между ними, нахмурившись от удивления своей смелостью войти в их торжественное присутствие, сама тишина, казалось, упрекала ее легкие шаги по покрытому толстым ковром мозаичному полу.

Она начала поддаваться, но вдруг вспомнила, что она тоже древнего происхождения, что она Этеридж, и что человек, на руку которого она опиралась, был художником, и великим, и она подняла голову и призвала цвет к своему лицу.

Пришли они не слишком скоро, потому что еще одна пара занавесок была раздвинута, и в следующее мгновение она стояла на пороге гостиной и услышала низкий, но отчетливый голос, произнесший:

– Мистер и мисс Этеридж.

У нее не было времени оглядеться; в мгновение ока она увидела изысканную комнату с затененными свечами и мягко поблескивающими зеркалами, увидела несколько высоких, одетых в черное, белогрудых джентльменов и богато одетых дам; затем она осознала, что высокая, красивая и величественная дама скользит через комнату к ним, и поняла, что это графиня.

Леди Уиндворд услышала объявление и поднялась с того места, где сидела с графиней Лонгфорд, чтобы поприветствовать гостей. Художник был ее любимцем, и, будь на то ее воля, он был бы частым гостем в холле.

Когда Лилиан рассказала ей о своей встрече с племянницей мистера Этериджа и попросила разрешения пригласить ее, она сразу же согласилась, ожидая увидеть какую-нибудь сдержанную женщину средних лет. Почему она представила ее себе такой, она не могла сказать; возможно, потому, что мистер Этеридж был стар и так подавлен. Она едва выслушала описание Лилиан, а Лейчестер не сказал ни слова.

Но теперь, когда она подошла и увидела молодую и красивую девушку, изящную и сдержанную, одетую с безупречным вкусом и выглядящую так изысканно, как будто она провела пару лондонских сезонов, когда видение Стеллы во всей ее свежей юной красоте внезапно и неожиданно обрушилось на нее, бесконечное удивление овладело ею, и на мгновение она остановилась, но это было только на мгновение, и ни одно изменение в ее лице, каким бы незначительным оно ни было, не показало ее удивления.

– Как поживаете, мистер Этеридж? Это было так мило с вашей стороны, что вы пришли. Я знаю, какая это большая честь, и я благодарна.

Вот что услышала Стелла, сказанное самым нежным голосом: "Честь, благодарна!" Так графиня приветствовала бедного художника. Свет, казалось, озарил разум Стеллы. Она ожидала увидеть высокую статную женщину, одетую в атлас и бриллианты, с придворно строгими манерами, а вместо этого перед ней была леди с тихим нежным голосом и лицом, полным мягкости и доброты. В одно мгновение она усвоила свой первый урок, что признак высокого положения и воспитания – это чистая мягкость и смирение. Королева сидит у постели больного крестьянина; пэр благодарит официанта, который протягивает ему зонтик.

– Да, это было очень мило с вашей стороны, что вы пришли. А это ваша племянница? Как поживаете, мисс Этеридж? Я очень рад вас видеть.

Стелла взяла ее за руку в перчатке, ее мужество мгновенно вернулось, и она подняла глаза на прекрасное, безмятежное лицо, не догадываясь, что, когда она это сделала, графиня была полна удивления и восхищения, когда темные глаза поднялись.

– У нас довольно маленькая компания, – сказала графиня. – Почти все наши друзья покинули нас. Мы должны были быть в городе, но лорда Уиндварда задержали дела.

Пока она говорила, граф приблизился к ним, и Стелла увидела высокого, худощавого, благородного на вид мужчину, склонившегося перед ней, словно ожидая прикосновения ее руки.

– Как поживаете, мистер Этеридж? Наконец-то нам удалось выманить вас из вашего скита, а? Как поживаете, мисс Этеридж? Надеюсь, вы не почувствовали холода во время поездки.

Стелла улыбнулась, и она поняла, почему каждый вход был закрыт занавесками.

Граф отвел художника в сторону, и графиня, просто положив пальцы на руку Стеллы, подвела ее к старой графине Лонгфорд.

– Племянница мистера Этериджа, – сказала она, затем обратилась к Стелле, это леди Лонгфорд.

Стелла почувствовала, как пара проницательных серых глаз уставилась ей в лицо.

– Рада познакомиться с тобой, моя дорогая, – сказала старая леди. – Подойди, сядь рядом со мной и расскажи мне о своем дяде; он замечательный человек, но очень злой.

– Неправда! – сказала Стелла.

– Да, злой, – повторила старая леди с улыбкой на морщинистом лице. – Все упрямые люди порочны; и он упрям, потому что упорно прячется, вместо того чтобы появиться на свет и согласиться прославиться, как ему и положено.

У Стеллы сразу потеплело на сердце.

– Но, возможно, теперь, когда ты пришла, ты убедишь его покинуть свою скорлупу.

– Вы имеете в виду коттедж? Я не думаю, что что-то могло бы убедить его оставить его. С какой стати ему это делать? Он вполне счастлив.

Графиня посмотрела на нее.

– Это разумный ответ, – сказала она. – С какой стати ему это делать? Я не знаю … я не знаю, что ответить. Но я должна на него обидеться. Знаешь ли ты, что он упорно отказывался прийти и повидаться со мной, хотя я чуть не встала перед ним на колени?

Стелла улыбнулась.

– Он никуда не хочет ходить, – сказала она. – Если бы он куда-нибудь пошел, я уверена, что он пришел бы к вам.

Старая графиня одобрительно взглянула на нее.

– Это было хорошо сказано, – пробормотала она. – Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – просто ответила Стелла.

– Тогда ты унаследовала мозги своего дяди, – коротко ответила старая леди. – Не каждой девушке дано говорить правильные вещи в девятнадцать лет.

Стелла покраснела и оглядела комнату.

Вокруг стояли и сидели десять или двенадцать человек, некоторые из них были красивыми женщинами, изысканно одетыми, разговаривавшими с какими-то джентльменами, но лорда Лейчестера среди последних не было. Она сознавала это, хотя едва ли сознавала, что ищет его. Она гадала, которая из них леди Ленор. К пианино прислонилась высокая светловолосая девушка, но Стелла почему-то не думала, что это знаменитая красавица.

Часы на кронштейне пробили восемь, и она увидела, как граф вынул свои часы и машинально взглянул на них; и когда он это сделал, голос позади нее сказал:

– Ужин подан, миледи.

Однако никто не обратил на это никакого внимания, и графиня ни жестом, ни взглядом не показала, что слышала. Внезапно занавески в другом конце комнаты раздвинулись, и вошла высокая фигура.

Хотя ее глаза были прикованы к другой части комнаты, она знала, кто это был, и на мгновение она не стала смотреть в ту сторону, затем медленно перевела взгляд и увидела, что инстинкт не ввел ее в заблуждение.

Это был Лейчестер!

На мгновение она почувствовала удивление. Она думала, что хорошо его знает, но в это мгновение он выглядел так по-другому, что казался почти незнакомцем.

Она никогда раньше не видела его в вечернем платье, и смена бархатного пальто на строгий, но аристократический черный костюм поразила ее.

Как все хорошо сложенные, хорошо воспитанные мужчины, он выглядел наилучшим образом в платье, которое по моде должно быть вечерним костюмом джентльменов. Она считала его красивым, благородным, в легком, небрежном бархатном костюме, она знала, что он выглядел изысканно в своем вечернем костюме из соболя.

Положив руку на занавеску, он стоял, высоко подняв голову, его глаза не нетерпеливо, а повелительно осматривали комнату.

Она не могла сказать, почему или как она узнала, но она знала, что он искал ее.

Вскоре он увидел ее, и на его лице произошла едва заметная перемена, это была не столько улыбка, сколько выражение удовлетворения, и она снова поняла, что его белый лоб нахмурился бы, если бы там не было той, кого он искал.

Высоким, но твердым шагом он пересек комнату и встал перед ней, протягивая руку.

– Вы пришли, – сказал он, – я думал, вы не придете. Это очень любезно со стороны мистера Этериджа.

Она молча протянула ему руку. Она знала, что проницательные серые глаза пожилой леди, стоявшей рядом с ней, были прикованы к ее лицу. Он, казалось, тоже вспомнил, потому что более спокойным, более обыденным тоном добавил:

– Я опаздываю; это моя обычная ошибка.

–Так и есть, – сказала старая графиня.

Он повернулся к ней с улыбкой.

– Ты собираешься ругать меня?

– Я не люблю попусту тратить свое время, – сказала она. – Подойди и присядь на минутку, если сможешь.

Он взглянул на часы.

– Разве я не заставляю вас всех ждать? – сказал он.

Леди Лонгфорд покачала головой.

– Нет, мы ждем Ленор.

– Значит, ее здесь нет! – подумала Стелла.

– О, Ленор! – сказал он с улыбкой. – Ну, никто не посмеет ее ругать.

Пока он говорил, занавес раздвинулся, и кто-то вошел.

В обрамлении занавеса, который ниспадал за ней малиновыми складками, стояла девушка, еще не женщина, несмотря на все свои двадцать три года, удивительной красоты, с темно—золотистыми волосами и фиалковыми глазами.

Стелла сразу узнала ее по описанию дяди, но не красота удивила ее и заставила вздрогнуть, а нечто большее. Это было безымянное, неописуемое очарование, которое окружало ее; это была грация, которая отличала ее фигуру, саму ее позу.

Она постояла мгновение со слабой полуулыбкой на губах, оглядываясь по сторонам; затем странным движением, показавшимся Стелле самой грацией, скользнула к леди Уиндворд и склонила голову к графине.

Стелла не расслышала, что она сказала, но поняла, что та извиняется за свое опоздание, по тому, как граф, стоявший рядом, улыбнулся ей. Да, очевидно, леди Ленору не стали бы ругать за то, что она заставила ждать ужин.

Стелла сидела, наблюдая за ней; она чувствовала, что ее взгляд прикован к ней, и вдруг осознала, что фиалковые глаза устремлены на нее.

Она увидела, как шевельнулись красивые губы, увидела, как граф ответил, а затем посмотрела, как они вместе пересекли комнату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.