Юлия Невинка
Возможно, куриные. Возможно, яйца. Пересказки

Предисловие

Я родилась в городе Невинномысске Ставропольского края. Это было в прошлом веке. Мои родители часто переезжали, потому что отец был военным. Я жила в Невинномысске у бабушки с дедушкой, когда была маленькой, а потом нас с братом отправляли туда на лето.

В детстве я сочиняла стихи, а дедушка записывал их в коричневый блокнот и приклеивал картинки, вырезанные из открыток.

Этот блокнот лежит у меня в столе. Получается, я почти всю жизнь придумывала истории, а писать их стала не так давно. Вот что получилось.

Пятьдесят оттенков выпечки

Как она была хороша, его госпожа! Рыжая, с холодным хищным взглядом, в шубе из блестящего меха. Он пел ей песни, он добивался не то чтобы любви – и помыслить об этом не мог – хотя бы взгляда.

Однажды это случилось.

– Ты хочешь мне спеть? – спросила она.

– Да, госпожа, – прошептал он, трепеща.

Ее глаза, словно черные бриллианты, ее зубы белее снегов, улыбка разбивает сердца, движение пленительны и плавны. А он – жалкий, обсыпанный пылью, с прилипшими веточками и листьями. Что у него есть? Только голос.

Он спел. Она благосклонно улыбнулась.

– Ты хочешь быть моим? Тогда подойди ближе.

Колобок оказался на ее носу, черном, подвижном, великолепном. Он запел. Он весь превратился в песню, стал гимном, прославляющим любовь к его прекрасной даме. О, la belle dance sans merci! Он был невообразимо счастлив, так счастлив, что дальнейшее существование не имело смысла. И красная влажная тьма сомкнулась вокруг него.

Возвращение

Вот ушла Коза, остались козлята дома одни и слышат: стучит кто-то и кричит громким голосом:

– Отворяй, жена, да побыстрее!

Переглянулись козлята – это кто еще такой? Старшая Козочка, умничка, отвечает:

– Матушка наказала дверь не открывать, чужих не пускать.

– Дак разве я чужой? Папаня родный пришел, а вы прочь гоните! Мамка-то где?

– За молоком ушла! – отвечает младший Козленочек.

– Ну так папку пустите!

Козлята стали меж собой спорить – открывать или нет? А вдруг Волк это? Одни говорят:

– Вот вернется матушка и скажет.

Другие:

– Вот обидится папка и уйдет. Что делать тогда?

Пока спорили, Волк пришел. Смотрит: около избушки Козел стоит, бока драные, глаз дурной, рога здоровущие, на одном нацарапано «Слон», а на другом – «Север»

– Ты кто такой? – спросил Волк тонким голосом.

– Я-то? Я-то Козел. А ты кто?

– А я Волк.

– Чего ж голос у тебя не волчий?

– Да вот расхворался, водицы холодной испил.

– А сюда чего пришел?

Волк не подумавши и ответил:

– Козу хочу с козлятами.

Тут у Козла глаза кровью налились, он бородой затряс, копытом стукнул, рога выставил, Волка прижал к стене и говорит:

– Козу, говоришь, захотел? Да я тебя! – головой мотнул, пасть раскрыл, а там зуб железный, и заточен вроде ножа.

Волк извернулся, стал колотиться в дверь и кричать тонким голосом:

– Козлятушки! Ребятушки!

– Мамка пришла! – обрадовался младший Козленочек и дверь открыл.

Волк в дом, и Козел в дом, стали драться, по полу кататься, лавки сокрушили, посуду перебили, все разметали, одну печку целую оставили. Выскочил Волк и давай Бог ноги, а Козел за ним.

Козлята дверь закрыли крепко-накрепко, стали в горнице прибирать. Пришла вечером Коза, рассказали ей все.

– А это правда папка наш? – спрашивают.

– Правда, деточки.

– А где ж он был столько времени?

– Далеко, ох, далеко.

– А вернется он?

– Вернется, деточки, вернется.

Детей напоила, накормила, спать уложила, колыбельную спела. Самый маленький Козленок стал засыпать и говорит сквозь дрему:

– Папка-то у нас какой смелый! Волка прогнал. Хороший у нас папка, правда?

– Хороший, хороший, – Коза сыночка одеялом закрыла, укачала, а потом из дому вышла, встала, слезу смахнула и запела тихонечко:

– … только доля такая.

День после девятисотой ночи

Шахерезада лежит в огромной ванне с ароматной водой. Черные волосы лениво колышутся, как водоросли. Она уснула утром, сон был беспокоен и не освежил. Теперь она дремлет, поднимая и опуская ресницы, и рассказывает сказку самой себе.

Жила однажды девушка, дочь визиря. И возомнила она себя самой мудрой, хитроумной и прекрасной. Когда безумный султан уничтожил гарем, она решила стать главной женой и вызвалась рассказывать удивительные истории, чтобы ублажить султана и привязать его к себе путами крепче канатов.

Уже почти три года она говорит каждую ночь, придумывает сказки, будто нанизывает драгоценные камни на длинную бесконечную нить. Она умащивается благоухающим маслом, укладывает черные блестящие волосы, красит глаза и губы. Шелка одежд то и дело открывают ее полную грудь, когда она склоняется к повелителю. Словно невзначай, касается его рукой. Но султан только внимает ее речам. А ее нежная кожа, гибкий стан, женские чары ему не нужны.

Шахерезада каждый день смотрится в зеркало. Под глазами легли тени от бессонных ночей. Кожа чуть огрубела, между бровей появилась еле заметная морщинка, и каждый день приходится выщипывать противные волоски над губой.

Может, она ошиблась? Есть молодой визирь, начальник над войском. Послать ли к нему верную хромую служанку, назначить ли встречу? Это опасно. Но султан стареет, а сумасшествие не оставляет его. Визирь молод, красив, и черна его борода. Нашептать, что правитель забросил дела, забыл о стране, слушает по ночам глупые бабьи сказки, а наследника нет, и может, не будет. Что ждет государство? Что думают об этом враги? Долго ли останутся они в пределах своих? Такие мысли давно бродят в умах подданных. Вслух произнести и поглядеть, что будет. Или еще подождать немного?

Шахерезада тихо смеется и делает знак служанке. Та вздрагивает всем телом, услышав этот смех, и шепча молитвы, спешит укутать госпожу мягкой роскошной тканью. Волны идут по воде, и запах благовоний становится почти нестерпим.

Каша

Прикинь, он все взял – мясо маринованное, хлеб, огурчики-помидорчики, водочку. Угли тока забыл. А дров там нету! Вот че, сырое мясо жрать? Мы водку Кашей закусывали! Сходили, называется, на пикник. (отзыв о проводнике Михаиле, приводится в сокращенном виде)

Названий у этого места было много. Для военных – зона, для ученых – объект XYZ с кучей циферок, для журналистов – аномалия и область невероятных открытий, для чудиков всяких – сплошная эзотерика и чудеса, а для местных попросту Каша. Вот так, с большой буквы, даже когда вслух.

Как оно получилось, откуда взялась эта субстанция, затопившая довольно большую территорию, никто не знал. Теорий множество было. Сперва это место засекретили, а потом расслабились потихоньку. Деревни, что ли переселять? Так ничего особо вредного не наблюдается. Шпионы лазают? После того, как Земле образовалось еще несколько таких местечек, их сильно поубавилось. Туристы? Поди доберись. Дороги строить тут никто не собирался. Так и жили потихоньку. Совсем с голодухи эту жижу действительно можно было есть. Некоторые так и делали.

Мишаня совсем близко к Каше жил. Старуха, дальняя родня, померла, он в ее домик и вселился. Никому эта избушка не пригодилась. А Мишане самое то, он к деревенскому житью привычный. Пока в городе жил – женился, сына родили, а потом развелись. Не сошлись характерами, бывает. Денег мало. А у кого много? Жена пилила-пилила, да и ушла. Что поделаешь? Сына вот жалко, без отца теперь.

Мишаня летом да осенью ягоды собирал, грибы, перекупам сдавал. Самому хватало, иногда бывшей посылал чего-нибудь для сына. Ленка его на алименты рукой махнула, говорят, нового мужика завела.

Зимой серьезные дела начинались – Мишаня туристов по Каше водил. Чуйка у него была, ни разу не терял спутников, обходилось все хорошо. Только деньги не водились, все девались куда-то.

А теперь стояло раннее лето, утро. Мишаня глаза разлепил, оттого что в дверь колошматили и кричали. Голоса молодые, мужские. Он лежал, моргал, соображая, снится это или взаправду. Стучали и стучали, и дверь тряслась. Ногами, что ли?

Он встал, поплелся ко входу, почесывая щетину и комариные укусы. В голове гудело, во рту сушняк. Самогон из Каши все гнали. Для себя можно. И для других, если только не наглеть. Мишаня отодвинул засов и на себя дверь дернул. Парень в капюшоне чуть не упал. Двое их было, молодые совсем. Затихли, замерли, рассматривая хозяина. Рожи вытягивались потихоньку.

Мишаня тоже смотрел внимательно. Нездешние, понятно, одеты хорошо, ботинки крепкие, рюкзаки здоровенные. Чистенькие, как будто мамка вымыла до скрипу. Как добирались, интересно?

Тут Мишаня подумал, а он-то им как видится? Опухший, небритый, с колтунами. На лице и руках Каша засохла, от мошкары ей мажутся. В доме грязища, мухи гудят. То-то они так смотрят. Студентики, небось?

– Здравствуйте. Вы Михаил? – спросил тот, что ближе стоял.

– Здорово. Ну я.

– Слушай, Ромка, – второй потянул первого за рукав, – подожди.

– Да ладно, – отмахнулся тот.

– Мы сейчас, – сказал второй и дверь закрыл.

Бубнили они там что-то на два голоса, спорили. Мишаня зевнул с хрустом, хотел попить, а воды не было. Бабка, так ее растак, не удосужилась в доме крантик сделать. Денег, видишь, пожалела. И газ не провела, баллоны брать приходится. А дорого. Он дверь открыл, городские отскочили, и к колодцу пошел, ведро вытащил, кружка рядом лежала, напился. В ведре солнце плескалось, ничего так, не холодно. Жаль, ветра нет, так и зудят вокруг кровопивцы. С размаху хлопнул себя по шее, расчесал до крови.

– Михаил, у нас к вам разговор, – сказал тот, что первый, в капюшоне. Стоял, лыбился. А другой хмурый.

– Ну пошли, если разговор, – сказал Мишаня без интересу.

– Меня Роман зовут, а это Артем, – представился тот, что с улыбкой.

Мишаня кивнул.

– Вас рекомендовали как опытного проводника.

Мишаня пожал плечами.

– Нам нужно в Кашу. Как можно ближе к центру. И как можно скорей.

– Так лето же. Летом не суется никто, – сказал Мишаня.

– А нам надо, вот именно сейчас, понимаете, – зачастил Роман.

– Сдурели совсем?

– Мы биологи, образцы собираем, зимой любой дурак может. А мы пойдем сейчас, и может, нобелевку получим. И заплатим хорошо. Вот вы зимой сколько берете?

– Полтинник, – бросил Мишаня.

– Вот, а мы… мы семьдесят дадим.

– Не получится. Гнус сожрет, – равнодушно сказал Мишаня.

– Пошли, Ромыч. Он не сможет, – подал голос другой студент.

– Да подожди, – отмахнулся Роман, – дай покажу, – и отошел подальше.

Мишаня вздохнул и пошел следом. И Артем тоже. Роман засучил до локтя рукава, левую руку намазал жидкостью из флакона, а правую не стал, выставил руки вперед. Левую комары с мошкой облетали стороной. С полминуты, может, прошло, Роман сморщился и стал чесать правую покусанную руку.

– Дай попробую, – сказал Мишаня. Растер вонючее прозрачное снадобье, постоял чуток. Комарики-мошки вились, вились, а не садились. Руку приблизишь – улетали.

– Вот. Хоть раздетым по лесу бегай, – сказал Роман.

Мишаню от этих слов аж перекосило. Он поглядел на парней внимательней. Значит, не учатся, а работают? Биологи, значит, образцы, значит? И деньжата есть. Деньжа-а-а-та. Тут его в мыслях немножко занесло. Это ж чего можно сделать? Крышу, скажем, поправить? Подкопить еще и хороший мотоцикл купить? А может, на Юга махнуть, сына взять и на море, дней на десять? Прямо зажмурился от мысли такой.

– Ну, тогда подумать можно, – сказал он и махнул рукой в сторону дома.

– Вот и поговорим, – обрадовался Роман. Артем по-прежнему хмурился, но тоже пошел.

Поговорили. Мишаня выторговал, обмирая от собственной наглости, восемьдесят, и не думал, что согласятся, и все затраты за их счет. Артем морщился, говорил, что денег мало на самом деле, Роман пихал его в бок и говорил, что все отобьется. Спальники у них свои были. Мишаня решил, что возьмет старый тент, а пластик, чтобы дорогу гатить, у соседа можно одолжить.

– Деньги только покажите, – потребовал он.

Гости переглянулись:

– Э, нет, все не отдадим. Полный расчет после возвращения, – заявил Роман.

– Если денег нет, то и не пойдем никуда, – буркнул Мишаня.

– Да не боись, начальник, вот, гляди, – Роман вытащил из-за пазухи пачку.

– Половину вперед.

– Как соберемся полностью, так и рассчитаемся. А это на провизию, – Роман отделил новенькую пластиковую купюру.

Такие были в диковинку, хотя в городе давно ходили. Мишаня повертел ее в руках.

– Ладно. Вода в колодце, хлеб, чай, сахар в шкафу. Газ без меня не жечь, чай на керосинке сделаете.

– Ишь ты, ка-ра-син-ка, – протянул Роман, глядя на горелку, как на чудо.

Мишаня пожал плечами и пошел. Вернулся с припасами. Городские за это время немного почистили избу, вымели сор и даже протерли окошки. Мишаня сварганил супчик из тушенки, поели, прибрали и снова уселись за стол. Он карту развернул.

– Вот, значит, мы тут. А вы куда хотите?

– Сюда примерно, – показал Артем.

– К самому Горшочку, – хохотнул Роман.

Мишаня поморщился. Слово это местные просто так не произносили. И вообще, правила есть, когда туда идешь. Или даже собираешься. А эти не знают ничего. Плохо. Может, оно и обойдется конечно.

– Понял. Зимой-то я там был, а летом не приходилось.

– Ну, значит мы будем первыми. Вся слава нам. И вам.

– Да нет, экспедиции там бывали раньше. И дроны добираются. Сам я там не ходил летом. Зимой ходят, – сказал Мишаня.

– Мой отец туда ходил, восемь лет назад, – подал голос Артем.

– А чего вы без него тогда? – спросил Мишаня.

– Он умер, – сказал Артем, глядя в сторону.

– Мы, можно сказать, в его память, – начал Роман.

Артем тяжело посмотрел, и тот умолк, впервые смутившись.

– Вы-то первый раз тут? – спросил Мишаня.

Они кивнули.

– Ну тогда пойдем поглядим на Кашу. Погода как раз хорошая, – он тяжело поднялся, соображая, что взять. Решил пока ничего не брать.

Намазались они чудо-средством от комаров, но сетки Мишаня сказал все равно надеть, нечего перед местными физиономии светить.

Примерно через полчаса ходу началась Каша. Тут еще и деревья росли, и кустарник. Тут идти одно удовольствие. Дальше – хуже, надо лапти надевать. Так обувку вроде снегоступов называют. А потом только гать. Потом пар, туман, видимости нет. Засосало у Мишани под ложечкой. Не дело это, летом ходить, не дело.

Городские стояли, озирались. Вокруг на ветвях повязаны были разноцветные ленточки. Отсюда обычно уходили. Некоторые ленточками не ограничивались, но алтарь Мишаня показывать не стал. Не поймут. Сделал несколько шагов вперед и рукой поманил за собой:

– Надо зачерпнуть, по рукам растереть. И съесть немного. Может, по дороге другой еды не будет.

– Да ладно, мы ж возьмем! – сказал Роман.

– Давайте, давайте, – поморщился Мишаня.

Ребятки набрали в горсти сероватую массу, размазали, попробовали осторожно.

– Ничего так. Невкусно, конечно, – сказал Артем.

Мишаня кивнул, а сам смотрел внимательно, вглядывался, слушал, не будет ли знака какого. Вдруг их Каша не примет, двоих этих? Ничего этакого не было. Птички тенькали, бурундук посвистывал, дразнился, комары звенели, ветерок теплым веял, облачка гнал по небу.

– Ладно. Как соберемся, так и двинем, – сказал Мишаня.

Вечером они складывали рюкзаки, паковали вещи, проверяли все. Называли они друг друга Ромыч и Темыч, придурок, гнида и урод. По-дружески так. И курить ходили. Мишаня строго предупредил, чтоб окурки в ведро кидали, не на землю. И в Кашу окурки нельзя, в карманах таскать придется.

– Это зачем? – спросил Роман.

– Надо. Если что – другого ищите с вами идти, – угрюмо ответил Мишаня, и заткнулся Ромыч.

Ночью, как заснули городские, Мишаня опять к Каше пошел, прямехонько к алтарю. Место было тайное, укрытое. Ветки откинул, встал на колени. На пеньке лежали косточки, перышки прилипшие. Видать, кто-то куру зарезал. Странно это, но люди, они такие. Мало ли что в голову придет. Мишаня долго стоял, решиться не мог. Жалко было. Вздохнул и достал из кармана кольцо-обручалку. Пускай. С Ленкой все равно ничего не будет. Положил на бурое дерево, ножиком руку полоснул и долго держал, кровь текла, потом капать стала. Про себя просил, чтоб все хорошо было. Горшочек пусть услышит. А будет все хорошо, так еще что-нибудь на алтарь принесет. Как унялась кровь, взял кольцо и с размаху в Кашу выбросил. Никто не найдет. Ветки на место, и домой можно. Шел и думал: приняла Каша или нет? Там видно будет.

Уснул как убитый, а проснулся рано, и даже выспался. Комары ночью не кусали, кожа не зудела. Непривычно совсем. Растолкал городских, встали, поели да пошли.

Сначала ступали легко, потом под ногами зачавкало. Под последними деревьями остановился Мишаня, снял крестик, завязал в платок и у корней положил. Теперь еще ленточки завязать надо, городским тоже дал, они пустые пришли. Без понимания, значит, люди. Ну да кто от них чего ждет. Посмеивались за спиной, но тихо. Главное, чтоб слушались в дороге.

– Вот теперь можно, – сказал Мишаня.

– А нормально так идем, чего пугали этой Кашей? – спросил Роман.

– Это пока. Видишь колышки? Сетка тут проложена. До самой кашеедовой деревни и чуть подальше. А потом по-другому будет.

– А, эти. Читал про них. Могут ли люди выжить, питаясь только Кашей, – сказал Артем.

– Кашей, ага! Да им гуманитарку вездеходами тащат. И воду привозят, а детей в школу забирают, в интернат. Жри, пей, и работать не надо, – сказал Мишаня, – чего ж не жить?

– А вы туда не хотите? – спросил Артем.

Мишаня чуть не сплюнул, но спохватился вовремя, рукой махнул. Дальше они молча шли, а потом городские стали болтать про кафедру, разных знакомых и девок. Через час показалась деревня.

Одинаковые дома строем стояли по обе стороны вдоль дороги, а еще самоделы, неизвестно из какой рухляди. Вышка посредине, для связи, ориентир заодно. Собак нет, кошек тоже нет, две козы бродят, смотрят равнодушно. И ребятишек стайка. Ромыч с Темычем шарахнулись, когда эта кодла подбежала. Окружили и кричат:

– Дяди, чего привезли?

– А тебе чего надо? – весело спросил Роман.

Этот вопрос, похоже, поставил пацана в тупик. Он остановился, нахмурился и стал колупать в носу. Дети выглядели нормально, одеты-обуты как обычно, ну, бедновато может. А с кем сравнивать? В деревне детей давно не было, а телек Мишаня сто лет не смотрел. Интернет по делу только.

– Ничего для вас нет, – сказал Мишаня.

– А хоть что-нибудь дайте, – загомонили дети.

Роман вытащил из кармана горстку маленьких конфеток, сунул в руку самому бойкому и сказал:

– На всех.

– Хорошей дороги! – закричали дети.

– Ишь, приучены. У всех клянчат, паразиты, – пробормотал Мишаня.

– Не любите вы их? – спросил Артем.

– Чего мне их любить? Где жрут, там и срут, а больше ничего не делают, – отрезал Мишаня.

Тепло было, скоро жара начнется. Как подальше отошли, Мишаня сказал, что можно накомарники снять, все равно смотреть некому.

Все больше появлялось многоножек, они тут были истинные хозяева. В воздухе толклась всякая летучая мелочь. Под ногами копошились черви, жуки, всякие букашки, Мишаня и названия им не знал.

– Собирать-то будете? – спросил он у биологов.

– Это все давно изучено, интереса не представляет. В центре собирать будем, и на обратном пути, – сказал Роман.

– А, понятно, – отозвался Мишаня. Ничего ему было не понятно.

– Тут всегда столько дронов? – спросил Артем.

– Да вроде как обычно. Я ж говорю, летом редко ходят.

– Они за нами следить будут? – не отставал Артем.

– Думаешь, сопрут нашу добычу? – спросил Роман.

– Ну, неприятно. А они помощь вызовут, если что?

– Это вряд ли. А вреда от них мы не видели, – сказал Мишаня, вспомнив, как в прошлом году пропал мужик из соседнего села. Жена пыталась нанять хоть кого, чтоб мужа поискали. В ментовке ей сказали, что не их дела. И в МЧС послали подальше. Сам полез, значит все. Местные собрались, походили. Так и не нашли.

Через три часа остановились на привал. Ребятки выхлебали пайку воды и жадно смотрели на запас. Мишаня покачал головой:

– Привыкайте. Ночью росы наберу. Если совсем край – будем Кашу есть, дальше она жиже будет. Воды с собой много не утащишь, с потом больше выйдет.

– Нормально, Темыч! Тут тебе и качалка, и сушка и кроссфит. Вернемся – все девки будут наши, – сказал Роман и ткнул приятеля в бок.

– Давай, жирдяй, худей, – ответил Артем, и они рассмеялись.

Мишаня усмехнулся криво и полез в рюкзак за лаптями. Лапти, ласты, кашеступы, их по-разному называли. Неудобные, зараза, но вес держат. Шутки закончились, дальше просто так не пройдешь. Взял верную старую слегу, из осины сделана, городским по лыжной палке дал, и пошли. Следы теперь от них оставались здоровые, диковинные, медленно затягивались.

Мишаня часто оглядывался, высматривал кашеедову вышку. Дымка сгустилась, небо поменяло цвет. Дождь будет, что ли? В прогнозе-то не было, да мало ли. Мишаня вздохнул и представил море. Возьмет сына и поедет. Или вообще на самолете полетят. Быстрее самолетом, хоть и дорого. А море, оно такое… Здорово там.

До места ночевки добрались кое-как. Мишаня выдохнул, про себя поблагодарил. Городские стали рюкзаки снимать.

– Гати постелить надо, а то к утру потонем, – сказал Мишаня.

От биологов толку мало было, он сам развернул легкую пластиковую ткань, по краям пенопластовые поплавки, это старые гати, а у новых другой пластик, еще получше и полегче. Может, получится прикупить. Если деньги после отпуска останутся. Если получится отпуск, если выберутся отсюда. И опять мысленно удачи попросил.

Эти молодцы рухнули и лежали бревнами. Никакой от них помощи. У Мишани здесь тайник был, он достал колышки, поставил, и сетку натянул вокруг. От многоножек и других разных тварей. Больших здесь не было, а маленькие даже покусать здорово не могли, но все равно, без них лучше. Зимой-то они вялые, а теперь вон как бегают. Залезут под куртку или, чего доброго, в нос.

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – фальшиво пропел Роман.

– Умолкни, гнида, – отозвался Артем.

А Роман не унимался:

– Сейчас бы костерок, шашлычок, водочки. А Каша горит?

– Если б горела, тут бы житья совсем никакого не было, – ответил Мишаня.

– Жалко. Запалили б костерок, многоножек нажарили. Их едят?

– Зачем, когда Каша есть? Ну, пробуют некоторые, – сказал Мишаня.

– Да чего ты пристал? Они тебя сами сожрут, – сказал Артем.

Пока ребята лениво переругивались, Мишаня достал хлеба с тушенкой, огурчиков. Банки саморазогревающиеся, удобные. Свиная, вроде, тушенка. От запаха парни оживились. Умяли все и банки хлебом почистили.

– Как стемнеет, мусор закопаем. Дроны снимают, потом штраф могут вкатить. Тут оставлять ничего нельзя, —сказал Мишаня.

– А когда приспичит по-большому? Потом с собой носить? – хохотнул Роман.

– Как обычно. Вон лопатка, зарывай поглубже, чтобы не воняло. И спать. Завтра хуже будет.

– Как про мою жизнь, – проворчал Артем.

– Не бухти, придурок. Все зашибись, – отозвался Роман.

На ночь Мишаня поставил тент, и правильно сделал. Моросило ночью. Утром все было серое, влажное, дышалось трудно. Воды набралось – это хорошо. Каша раскисла – это плохо. Городские еле поднялись, мышцы болели с непривычки. Перекусили, попили. Мишаня вешку поставил повыше, хоть и местность знакомая была. Говорили, что дроны могут вешки выдергивать, чтоб, значит, не ходили всякие. Может, и брехня.

Роман с улыбочкой сказал:

– Ну что? Вперед, к победе? Пошли?

– Поползли, – ответил Артем.

Мишаня кивнул. Лапти уже не надобились. Гати в ход пошли. И началась эта хренотень. Один расстилает. Другой сзади скатывает. Третий тащит другую гать. Повторить. Повторить. Повторить. Через несколько минут все в поту и в Каше с головы с до ног. Теперь так до самого дома будет. Жарко, воздух от испарений и от вчерашнего дождя густой, в грудь его заталкивать надо.

– Не могу больше, – прохрипел Артем, повалился на колени, а потом на живот, и руки раскинул. Так и лежал с рюкзаком на спине.

– Ну, давай передохнем, – сказал Мишаня.

Все трое развалились на гатях.

– Вам прямо к самому центру надо? – спросил Мишаня.

– Ага. Образцы оттуда возьмем, – ответил Роман.

Артем со стоном повернулся на бок, стащил рюкзак, достал бутылку и стал жадно пить воду, проливая на грудь.

– Хватит! Без воды останешься – другой не дам! – прикрикнул Мишаня.

– Да ладно, нормально. Жарко очень, – Артем поплескал водичкой на лицо. Тут же к нему устремились мошки, – Надо это… Ну? А то не выдержим.

Они с Романом долго смотрели друг на друга. Роман поморщился и покачал головой.

– Что надо? – спросил Мишаня.

– Полежать еще.

Мишаня опять намазался от комаров и встал отлить. Червячок проползал рядом, с хорошего ужа размером. Тут живность здоровая, мама не горюй. Говорят, дальше погорячей будет, там помельче. А зимой вообще хорошо, твари от холода прячутся.

Роман, кряхтя, поднялся, потянулся так, что кости хрустнули. Артем тоже встал.

Пошли дальше. Мишаня диву давался: парни бодрячком поперли. Роман стал анекдоты травить, Артем визгливо хохотал. Ага, зрачки у них широкие стали, руки подергиваются. В животе у Мишани противно засосало. В Каше с двумя нариками, вот угораздило. Что ж будет-то, а?

А они все шли и шли, как заведенные, он еле на следующий привал уговорил. Воду они всю выпили, еще и поливали друг друга. Потом Ромыч оступился и провалился в Кашу. Хохотал во все горло, пока Мишаня его тащил. А Темыч на гати катался от смеха. Мишаня наорал на них, да быстро выдохся. Только ржали без остановки, идиоты. Тогда он их вперед погнал, покрикивал: быстрей, быстрей, всю славу отберут, дроны живность переловят, вам не достанется.

Как Солнце клониться стало, Мишаня понял, что вот сейчас и помрет.

– Стоп. На ночь устраиваться надо. Да стойте вы, придурки! – заорал он.

– Чего-чего? Нам дальше надо, – обернулся Роман.

– На ночь встаем. А то вообще не доберемся.

– Уже ночь? – спросил Артем и завертел головой, прищуриваясь.

– Хватит на сегодня. Хотите до места дойти – меня слушайтесь! – гаркнул Мишаня, откуда только силы взялись. От страха, видать.

Пока он раскладывал вещи, парни в шутку боксировали, проминая гать ногами.

– Хватит. Поели и спать, – сказал Мишаня.

– Неохота есть. Воду давай, дед, – сказал Роман.

– А твоя где?

– Так мы всю выпили.

Артем согнулся от смеха.

Мишаня из рюкзака достал бутылку, попил, парням налил в пластиковые стаканчики по глотку. Они выпили, и Роман вырвал бутылку, запрокинул голову, глотал, только кадык ходил вверх-вниз. Артем ткнул его в живот, пока дружок пытался вдохнуть, выпучив глаза, сам допил. Мишаня в тоске перебирал вещи – вот фальшфейер, зверя пугать, зажигалка газовая – сороконожки не любят огонь. Нож хороший. А наркошей как вразумить? Сидят, треплются. Как деньги потратят, куда поедут. Сказал, чтоб не принимали ничего больше, и что дежурить надо. Раз не спят, то Артем до полночи, Роман до трех, а потом чтоб разбудили. На телефоне будильник завел, сетку натянул уснул, как провалился. Хрен с ними.

Проснулся по будильнику. Ночь была светлая, жарко-то, душно как! В Каше кипела жизнь, копошились, ползали тварюшки, что-то шевелилось, шуршало, в воздухе звенели комары. Мишаня убрал сетку, со стоном поднялся, наплескал от насекомых вонючку на лицо и руки. Есть хотелось и пить. Болело все, как избили.

Городские бревнами лежали, дышат, и то хорошо. Покусанные, червяки по ним ползают. Мишаня за пазуху Роману полез, может, дурь найдет да выбросит. Тот проснулся, цапнул за руку, оскалился:

– Чего, дед?

Мишаня струхнул, но ответил:

– Сожрут вас, вот чего. Сказал же, караулить надо, а потом меня разбудить. Смотри, сколько гадов по тебе ползает!

– Да я вас! – Роман стал скидывать с себя червей, многоножек и насекомых.

Мишаня только вздохнул и отвернулся. До утра дремал, вскидывался, озирался. Нет опасности – дальше кемарить можно. В семь растолкал городских. Еле встали, рожи страшные, опухшие.

– Будете жрать дурь – пропадете, – угрюмо сказал Мишаня.

– Да это не дурь. Стимулятор простой, при интенсивных физических нагрузках. Он разрешенный, – сказал Артем.

– А мне плевать. Сдохнете здесь и не заплатите. Кто со мной потом дела делать будет?

– Да ладно, дед, прорвемся! – сказал Роман.

– Выбросьте лучше.

– Не, поменьше съедим, и нормально будет. Дозу не рассчитали вчера.

– Выбрось, говорю!

– Не выброшу. И что сделаешь? – сказал Роман.

Мишаня зубы стиснул и промолчал.

– Все норм. Щас поедим и дальше двинем.

– Воды нет. Вчера всю про… профукали, – сообщил Мишаня.

Ели молча. Парни кидали еду как не в себя. Почти все припасы уничтожили.

– Хватит! – не выдержал Мишаня.

– Ну да, потом всегда есть хочется, – пробормотал Артем.

Мишаня пил из фляжки, каждый глоток во рту держал, чтоб всосалось.

– А нам? Говорил же, что нет воды, – ухмыльнулся Роман.

– Не дам. Что сделаешь? Если со мной что случится, вы тут и останетесь, – сказал Мишаня.

Ребята, уже не стесняясь, достали таблетки, разломали, кинули по половинке в рот.

– А? – сказал Роман, протягивая полтаблетки проводнику.

Мишаня отвернулся. Дальше пошли.

Лежал он, звездой раскинув руки и ноги, иногда переползал по гати, и рюкзак перекладывал. Воздух – ножом режь. Ждал. Городские ушли к самому центру, с собой не звали, да он и не рвался. Все подчистую съели, потом Кашу ели, куда только влезало. Наберут всякого и назад можно. Не верится даже. А не вернутся – что ж, за ними? Прямо туда, в самый Горшочек? Им что, они на таблетках. А ему после бессонной ночки плоховато. Мысли путались. Иногда слышал стон, вскидывался, а это он сам и стонал. Навечно он здесь?

Пар завивался петлями. Каша чавкала, пузыри всплывали медленно, лениво. Глаза закрывались. Спать нельзя. Страшно спать.

Кто-то заполз на ногу, тяжело стало. Мишаня глаза приоткрыл. Многоножка. Уже на груди, здоровая такая, давит. Извернулась, смотрит, усики шевелятся. Ближе и ближе. Он прошептал:

–Тихо, тихо, – и стал зажигалку нащупывать, а ее глаза почти напротив.

Где ж она? Пальцы мокрые, не выронить бы. Чирк, чирк, зажигайся! Мишаня простонал. Зажглась. Огонь оранжевый, отражается в глазах твари. Уходи, уходи, ну!

Многоножка потянулась вперед, отпрянула и повернула, уползать стала, перебирая лапками. Мишаня плакал в голос и молился Хозяину этих мест и всем богам, кого вспомнить мог. Море, море, где ты?

Он вздрогнул и проснулся. Его трясли за плечо. Сверху была опухшая рожа, вся в прыщах и корках, черная щетина пробивалась на подбородке, а глаза красные, стеклянные, и зрачок черный и громадный.

– Эй, дед, погнали!

Мишаня сел рывком и чуть не провалился. Каша опасно потекла через поплавки, но гать еще держала. Роман. Один. На груди мешок болтается, а рюкзака нет. Мишаня завертел головой:

– Где этот, второй? Артем где?

– Утонул Темыч. В пузырь попал – бульк и нету. Я его вытащить хотел, но не смог. Сам чуть не помер. Нету его больше. Каша забрала, так у вас говорят?

– Каша, значит? – Мишаня смотрел в упор, и лицо Романа стало кривиться, морщиться.

Вцепился в плечи Мишане и встряхнул так, что зубы клацнули.

– Не понял, дед? Валим, пока живы! Быстро!

Мишаня подхватил рюкзак, а руки дрожали. Пошли обратно. Роман бормотал про себя что-то, песни пел, еды требовал.

– Нет еды, и воды нет! – кричал Мишаня.

– Ничего, все будет! Вот заживу. Значит, трюфель сдох, корни, вроде, тоже, кордицепс живой. Культуры-шмультуры. Тоже, наверно, сдохли. И хрен с ними. Слышь, дед, ты чего хочешь?

– Чего, чего, выйти живым хочу, – огрызался Мишаня.

– Пра-а-а-вильно, умный ты! Выведи меня отсюда, а там – эх! Такая жизнь пойдет!

Мишаня глядел на компас, стрелка плясала, мутилось в глазах. Верхушки мертвых сосен кружились хороводом.

– Быстро, ну! – заорал Роман.

– Уймись! Не выйдешь без меня! – крикнул в ответ Мишаня. И успокоился.

Тянули гати, ползли помаленьку. Мишаня глотал Кашу, не впервой. Роман песни орал, бормотал по нос, что Артемов отец был умный, а сын дурачок, что много чего пропало, потому что жарко, надо было не там оставлять, что еще где-то есть, а где? Точно есть, вернуться надо потом. Потом опять пел, многоножек хватал, раскручивал над головой и пускал в полет. Свалился с гати, побарахтался, но вылез обратно. И все говорил и говорил.

Мишаню тоска забирала. Связи нет, и поблизости никого. Может, какой дрон их видит и пишет, а толку-то? Каша, она много чего забрать может. Зачем он только в это влез? С деньгами наверняка Роман кинет. Вон, и рюкзак потерял. А дома ничего они не прятали. Да и речь не о деньгах теперь.

Воздух свежел, жара спадала, дышать стало легче, зато живности прибавилось. Роман все глотал таблетки, рвался вперед. Мишаня с трудом уговорил на ночевку. В темноте пропасть – дело плевое. Ночью Мишаня спал урывками, стряхивал с себя гадов разных. А Роман, вроде, и не ложился.

Утром солнышко вышло, ветерок обдувал, парочка дронов лениво кружила поодаль, совсем хорошо. Мишаня лапти достал. Гати пришлось одному тащить, Роман сказал, что наплевать ему. Тяжело, а что делать, их отдавать надо.

Мишаня огляделся, местность уже знакомая была, хоженая-перехоженая. Влево забрать надо немного. Он тяжело шел, наклоняясь вперед, рюкзак больно врезался в плечи. Кричал городскому, чтоб не уходил далеко, да тот не слушал. Ускакал вперед, горланя песенки. И упал.

– Эй, дед! – заорал он.

– Сейчас, сейчас. Не дергайся только, – Мишаня стал рюкзак скидывать. Особенно не торопился. Городской спокойно лежать не будет. Станет трепыхаться, его ползучка и обовьет покрепче. Травка такая, ножом ее резать можно, хоть и с трудом. А знают об этом не все.

Он подошел поближе, аккуратно ступая, раскинул гать. Так и есть, Роман ворочался и запутывался все крепче.

– Лежи смирно, я сейчас, – сказал Мишаня и стал перепиливать траву, отбрасывать прочь, и как бы случайно, как будто рука сорвалась, вогнал лезвие в бок.

Роман кричал, руками елозил по Каше, рвался, раскачивался, а ползучка тянула назад.

Мишаня быстро огляделся, нету вроде дронов. И еще раз ножом. Теперь все.

– Ты это… Ты б меня сам, правда? Скажешь, нет? Я же знаю, понял. Ты и товарища своего там, – шептал Мишаня.

Мешок забрал, по карманам пошарил – нет денег. Паспорт и таблетки. Ну что ж. Накинул гать на покойника, сел сверху, пускай утонет побыстрей. Пока можно посмотреть, что в мешке, зачем они в Кашу полезли. Круглые и длинные стеклянные штучки не пойми с чем, пластиковые контейнеры, все в Каше, потеках, плесень кой где. Камни, непонятные кусочки. Ядовитые, нет? Мишаня разломил один, золотистая пыльца поднялась облачком, запах приятный. Мякоть внутри желтоватая. Он понюхал ее, а пробовать не рискнул. Слухи ходили, что первая экспедиция что-то в Каше оставила, говорили, целебное что-то. Да мало ли слухов было! Значит, правда? Если, скажем, это китайцам продать, сколько выручить можно? Только выбраться надо сперва.

Мишаня убрал гать, Каши сверху нагреб побольше. Ползучка не выпустит, а червячки и прочие быстро обглодают. Он порезал паспорт на мелкие кусочки, пластик с трудом подавался. Нож почистил Кашей. По частям выбросить надо это добро. Осмотрелся, все правильно, вон туда, а деревню лучше обойти, немного дольше, зато надежней будет.

Шел Мишаня и молился по дороге:

– Горшочек, вари как надо тебе и по желанию твоему. Горшочек, вари, я тебе не буду мешать. Горшочек, вари, не нам о тебе рассуждать. Горшочек, вари, и дай мне вернуться живым.

Алиса на работе

Алиса выросла и устроилась на работу. Ввести новенькую в курс дела поручили опытной сотруднице по прозвищу Черная Королева.

– Бежим! – воскликнула Королева, и когда они пробежали длинный коридор и завернули за угол, спросила, – ну как?

– Нормально, – сказала Алиса, слегка запыхавшись.

– Надо бежать изо всех сил, чтобы показатели были прежними. А чтобы их улучшить, надо бежать… Ну, это еще ни у кого не получалось.

Они пошли по другому коридору.

– Вот здесь святая святых. Статистика. Тут делают отчеты, – торжественно сказала Черная Королева.

В маленькой комнате за компьютерами люди что-то печатали. Королева и Алиса вошли. На экранах были таблицы, диаграммы, графики, презентации, и они мелькали со страшной быстротой.

– Это так важно? – спросила Алиса.

– Важно… Неважно… Будешь работать – попадешь в отчет. И может быть, тебе дадут премию в следующем квартале, – сказала Королева.

– А в этом дадут? Я буду очень хорошо работать, – сказала Алиса.

– Нет. Премия не в этом квартале, а в следующем. Когда он придет, он станет этим. Понятно?

– Не очень. Мне почему-то кажется, что здесь все немножко не в своем уме, – сказала Алиса.

– Конечно. Это потому, что своего ума для работы не хватает. Вот здесь пьют чай, – Королева открыла следующую дверь.

Там было полно народу, кипели чайники и пищали микроволновки.

– Некоторые тут просто убивают время, – громким шепотом сказала Королева. – А теперь мне нужно на совещание. Пойдешь со мной.

Мимо вприпрыжку пробежал сотрудник. Глядя на часы, он вскрикивал:

– Ах, как я опаздываю!

– А вы не опаздываете? – спросила Алиса.

– Я задерживаюсь, – величественно ответила Королева.

Они вошли в зал, где совещание было в самом разгаре. Докладчик показывал указкой на график. Кто-то спал, кто-то смотрел на экран, а кто-то в телефон. Через четверть часа Алиса смертельно заскучала. Она спросила у соседа:

– Простите, вы не подскажете о чем все это? И зачем?

Молодой человек вздрогнул, посмотрел на Алису, потом на график и произнес:

– Э-э-э… О-о-о… Как его там… В общем… Ну да.

Алиса сказала:

– Странно. Я думала, что буду работать, чтобы приносить пользу.

Внезапно докладчик замолчал и посмотрел на Алису. И все тоже замолчали и посмотрели на Алису.

«Лучше бы мне промолчать», – подумала она.

«И правда, лучше бы тебе промолчать», – подумали все.

Что ж, Алиса поработала немного и привыкла. Но квартальную премию так и не получила.

Домовой разбушевался (новогоднее)

Бревенчатый домик вздрогнул.

– Плюх! – упала снежная шапка с крыши.

– Бам! – распахнулись двери.

– Уя-ууу! – вылетел здоровенный рыжий кот с ошалелыми глазами.

Дед и бабка сбежали с крыльца, держа в руках полушубки.

– Бум-бум-бум-бум! – вылетели вслед четыре валенка.

– И чтоб духу вашего тут не было! – донеслось из дома.

Дверь захлопнулась.

– Ох-ох-ох, совсем Елистратушка задурил, – вздохнул дед, надевая валенки.

Бабка сманила кота с дерева. Он задом осторожно спустился и плюхнулся на руки. Бабка покачнулась.

– Пошли, дед, не впервой. У Кузьминичны посидим, как всегда. Покричит наш домовой и остынет.

Кузьминична в их маленькой деревне слыла бабой ученой, и по совместительству, ведьмой. О некоем противоречии этих занятий никто не задумывался. Она делала закваску для хлеба, варила травы, кому-то хворь заговаривала, а иных сразу посылала в город лечиться. На огороде растила диковинные цветы, а овощей каждый год было столько, что хоть всю деревню корми. С живностью ладила хорошо. Семену, которого нынче домовой выгнал вместе с женою Лизаветой и котом, приходилась дальней родней.

Открыла дверь и руками всплеснула:

– Опять?

– Опять.

– А на этот раз что?

– Блюдце Елистрату поставили, а Мурзинька похлебал, – ответила бабка Лизавета, прижимая к себе кота.

Кот поднял грустные глаза и вздохнул. Кузьминична ему ни на грош не верила.

– Ладно, заходите, гости дорогие. Переночуете, а завтра сходим и поговорим. А ты, Мурзя, гляди у меня. Испортишь чего – шапку сделаю!

Мурзик умильно глядел на Кузьминичну. Он ей тоже ни на грош не верил, всякий раз грозилась, и что? Шкурка на месте, кот здоровехонек.

Переночевали. Рано утром Кузьминична принялась эксперимент ставить, новое лекарство делать. Уставила стол баночками, скляночками, горелку зажгла, таймер завела. Сидела, в тетрадочку писала.

Лизавета завтрак готовила, Семен пошел дрова рубить, а Кузьминична все смотрела, что-то капала, добавляла, убавляла, писала.

– Кхм-кхм. Кхм, говорю – намекала Лизавета.

– А? – спросила Кузьминична, подняв голову.

– У меня готово все.

– Угу. Еще чуть-чуть, и пойдем.

Лизавета вздыхала выразительно, смотрела на часы и поджимала губы. Кузьминична горелку потушила, со стола убрала и уткнулась в тетрадку. Семен подошел, сели завтракать. Мурзик перестал мышей гонять, прыгнул к хозяйке на колени и встал, оглядывая стол: есть чем поживиться? Фыркнул на кашу и пироги с черемухой, удалился к миске с молоком.

Потом втроем пошли к домовому – уговаривать, разговоры разговаривать. А тот ни в какую. Пироги принесенные есть не стал, и сметана не понравилась.

Кузьминична поморщилась. Гостей она не слишком любила, даже родню.

– Уходите подобру-поздорову, сердитый я! – крикнул Елистрат.

Вернулись обратно – батюшки-светы! По столу, по полу все разлито, банки, колбы разбиты, а кот летает воздушным шариком под самым потолком, о стены стукается. Как двери открыли, так его ветром на улицу вынесло. Хорошо, за дерево зацепился. Орет благим матом на всю деревню.

– Мурзинька! Держись, родной! – закричала Лизавета.

– Это как же? – спросил дед Семен.

– Вот это да! Что ж он намешал? – Кузьминична бросилась в избу, стала разбирать пузырьки и скляночки, бормоча под нос.

– Что смотришь, сними его! – завопила Лизавета.

– В сарае лестница! – крикнула Кузьминична.

С улицы доносились разнообразные звуки. Басом мяукал кот, Лизавета причитала, подошли соседи поинтересоваться, что да как, упала лестница, ругался Семен, ему давали советы, Лизавета жаловалась на судьбу.

– Ничего, снимут. Этот кот еще нас переживет, – проворчала Кузьминична, – от, зараза, сколько всего перебил!

Где-то через полчаса Лизавета, всхлипывая, принесла кота в избу. Он жалобно мяукал и пукал. От запаха глаза слезились. Кузьминична взяла крепкий полиэтиленовый пакет, поймала Мурзиковый пук и завязала накрепко. Вдруг пригодится?

– Ну, доигрался? Понятно, почему Елистрат вас выгнал.

Лизавета шмыгала носом:

– Пойдем мы, пожалуй, кума. Ну что домовой сделает? А у тебя тут вон что творится.

– Жалеешь котика? Так он все и натворил! – Кузьминична показала ему кулак, – куда пойдете? Елистрат опять бушевать начнет. А соседи с таким запашком на порог не пустят. Погуляйте пока, а я подумаю.

Вечерком прихватила Кузьминична две колоды карт, одна в руке, другая под юбкой, и пошла к Елистрату. Морозно было, звезды мерцали, снег скрипел. Новый год скоро. Шла она и все думала, прикидывала, как Мурзик такой состав получил летательный. Что разбилось, это она все записала, а сколько чего кот слизал, неизвестно. И герань погрызена. Она тоже нужна или кот ее раньше обглодал?

– Вечер добрый, Елистратушка. Пустишь в дом?

– Заходи, коли не шутишь.

– Холодно-то как. Раздеваться не буду, – сказала Кузьминична.

– И не надо. Угощения не жди. Незваный гость, сама знаешь, – пробурчал домовой.

Кузьминична сидела чинно на лавке, то вздыхала, то качала головой. Елистрат хмурился, отковыривал щепочку от лавки.

– Как мои-то? – спросил он наконец.

– Да не очень. Ни кола, ни двора, всего богатства, что кот, и тот дурной. Целый день плачут, – ответила Кузьминична, глядя в потолок.

– Вот правильно говоришь, совсем дурной! И ко мне без всякого уважения! Непорядок.

– Так животное глупое, какой с него спрос? А бабку с дедом зачем выгнал?

– Скучно мне с ними. Все одно и то же.

– Ну что ж, теперь ты как ветер вольный. Что хочешь, то и творишь.

Кузьминична стала внимательно рассматривать паутину в углу. Домовой поглядел в другую сторону. Посидели еще немного, и она сказала:

– Может, в картишки перекинемся?

– А что, можно.

Елистрат достал колоду. Карты были старые, засаленные. У Кузьминичны такие же. Бог знает, в каком году куплены. Начали с простого дурака, потом в подкидного.

– Тебе хобби какое-нибудь завести надо, – сказала Кузьминична.

– Это чего еще?

– Занятие для души. Вышивать там, шахматы, йога, бег трусцой, картины рисовать, стихи писать, мыло варить, корзины плести.

– Корзины плести – это работа.

– Может, и работа, а если на досуге, просто для себя, то хобби называется. Вот у меня где-то книжка была, внуки прислали. Хочешь, дам почитать? Ты своих только пусти обратно. В гостях хорошо, сам понимаешь, а дома лучше.

Елистрат пожевал губами, подвигал бровями:

– Ну, подумаю. А давай карты выложим, у кого старше, тот и выиграл.

Положили карты на стол, перевернули. У Кузьминичны четыре туза, король и вольт. У Елистрата три туза, два короля и джокер.

– А я и не знала, что у нас джокер есть, – пробормотала Кузьминична.

– Ладно, пускай приходят. Вон, изба не метена, печь не топлена, часы стоят, никакого порядку. А ты книгу дай, не забудь.

Книжки она принесла, сразу три. Елистрат прочитал, повозмущался, что в деревне приличного мыла не сварить, ни ароматизаторов, ни блесток, ни масла кокосового. Заказать можно, конечно, да дорого встанет. Не потянут старики. А вот йога – дело хорошее. За ухом ногой чесать и рассуждать о высоком ему понравилось.

Бабка Лизавета даже не поленилась, прошла пару километров до соседнего села, позвонила детям и подарков попросила. Коврик для йоги, деду перчатки кожаные, а для Кузьминичны набор «Юный химик».

Все прислали, а еще Лизавете платок теплый и красивый, на черном фоне цветы, как жар, горят.

Какая благодать наступила! В новогоднюю ночь светились желтым окна. Елистрат, высунув от усердия язык, разучивал новую позу на специальном коврике. Мурзик объедался холодцом. Семен и Лизавета целовались, в обновках красовались.

Кузьминична стояла посреди комнаты и улыбалась. Вокруг нее, попискивая, парили пять мышек. Они кувыркались и дергали лапками, очень удивленные новым своим положением. Кузьминична морщились, когда очередная мышка пукала прямо у лица.

– Состав, конечно, надо доработать, – сказала она вслух и подмигнула президенту, который в телевизоре говорил предновогоднюю речь.

– Мы с оптимизмом смотрим в будущее. Все у нас получится! – согласился президент.

Куранты стали отбивать полночь. С Новым годом!

Гро́ши

Петро в болоте увяз. Видно, погибать придется. Болото крепко держит. Трава под руками рвется, кочки вниз уходят, черная жижа грудь обхватила. И выручить некому.

Искал Петро в купальскую ночь цветок папоротника. То ли верил, то ли не верил, а в лес пришел. Ждал, что чудища придут, пугать будут, испытывать. А вышло вон что. В глухой чащобе увидел цветок, горел он красным цветом. Только Петро руку протянул, как цветок отпрянул, словно живой. Погнался за ним Петро по травке, потом по бурелому, по кочкам, да и провалился. Дергался, рвался, людей звал, хоть кого. Только ветки шумят. И к горлу трясина подступает.

– Что, добрый молодец, у меня в болоте забыл? Зачем незваный явился? – услышал он голос.

Повернул голову, сморгнул: глядит на него Болотница. Нос торчит, лохмы свисают, глаза блестят и гнилые зубы щерятся.

– Ты, что ли, меня сюда заманила?

– А хоть бы и я. Соскучилась по людскому разговору, по слову ласковому.

– Отпусти меня, вытащи отсюда! – взмолился Петро.

Болотница улыбнулась, поближе подошла. Ишь, трясина под ней и не колышется.

– Полюби меня, добрый молодец, тогда отпущу. Еще и награжу. А?

Петро аж задохнулся, в рот ему жижа залилась. Откашлялся, сплюнул и сказал только в ответ:

– Полюблю.

Она пальцем поманила, чавкнуло болото, вытолкнуло парня, а Болотница взяла за руку, и полетели они на сухую лужайку.

– Ты люби сильней, люби, не пожалеешь, – сказала старуха и губами прижалась.

Петро глаза закрыл.

Очнулся утром. Руки, ноги на месте, только в грязи весь, одежа порвана, кости ломят, будто всю ночь мешки таскал. Лопух рядом лежит, большой. Поднял его – там деньги, горсть медяков и три серебряных. Ухватил, стал пересчитывал и шепот услыхал:

– Понравился ты мне, молодец. Как луна полная будет, приходи сюда опять. Не пожалеешь.

Взвыл он, заплакал, жижу болотную изблевал. Да что делать теперь? Взял деньги и пошел восвояси, а ноги подгибаются, дрожат, как у хмельного.

Петро батрачил, ни угла ни кола своего не имел. На медяки приоделся, а серебро в одежу зашил. Сходил в церковь, поставил свечку и решил забыть эту ночь, как и не было.

Да не вышло у него. Как луна на рост пошла, так и стал думать, томиться. Гроши-то, гроши, они не лишние. Что целое лето горбатиться, когда одну ночку с бабой перебыть можно? Она ж баба, Болотница-то. Да и не узнает никто.

Думал, думал, в полнолуние ноги сами к болоту понесли. А вторая ночь не такой оказалось. Чего только с ним Болотница не вытворяла! Утром упал без сил, только и смог, что лопух поднять. А под ним уж две кучки, медь и серебро поровну. Скорчился Петро, лежал, дышал. Болотница опять нашептывает, про любовь и луну полную.

Взял деньги, хотел отдать в церковь, да и покончить с этим делом. Нет, жалко стало. Серебра, серебра-то сколько! Пошли у него дела в гору. Сходил на болото и в третий раз, уж золотом Болотница одарила.

У него теперь и дом свой, и коровка, и лошадки. Жениться пора. Зима настала, тихо на болоте, только ветер свищет. Спит нечисть.

Петро свадьбу сыграл, Оксану взял за себя. Ох, красивая, румяная, глаза черные, руки полные, губы жаркие. Позабыл он про Болотницу. Только весной, когда все растаяло, услыхал знакомый шепот. И закручинился. Вроде, уже все есть, живи, да радуйся. Ан нет, еще хочется. Еще!

В полную луну снова пошел. Оголодала нечисть за зиму без мужской ласки. Заездила мужика, но и одарила хорошо. Пришел домой ни жив ни мертв. Оксане сказал, что в лесу заблудился, водил, видно, Леший. Золотишко припрятал, а на ярмарке лошадок прикупил, корову еще, поросят, Оксане обновок, себе одежу получше. Жена пытала, откуда деньги, да он отговорился, что, мол, в карты выиграл. Оксана слезами заливалась, просила не играть, он отмахнулся только.

Довольно всего стало, и кусок лишний, и мошна набита, а луна опять в окошко глядит. Выбрался он из дома, как тать, пошел в лес, и кажется, что трещат сучья, следят чьи-то глаза, крадется кто-то следом. Крутил головой, оглядывался – нет никого.

Только вышла к нему Болотница, за руку взяла, как раздался крик:

– Сгинь, нечистая! Прочь от мужа моего! – то Оксана подскочила, в руках коряга, глаза искры мечут.

Давай Болотницу охаживать по голове и по бокам. Взвыла Болотница и провалилась, только пузыри пошли.

Оксана к мужу бросилась, обнимала, целовала, плакала. А он стоял, смотрел на трясину и шептал:

– Гроши-то… Пропали гроши. Не будет грошей теперь. Эх!

Сочинение ученицы 4А класса. Как я была в диревне

На выходные папа и мама отвезли меня в диревню к дедушке с бабушкой и моего брата тоже. Братик маленький. В диревне очень хорошо и свежий воздух. Бабушка с дедушкой сказали, чтобы я погуляла с братиком, а сами уехали в торговый центр. Я попросила шоколадку, и братик попросил шоколадку. А бабушка сказала, что лучше яблоки, а то мы очень толстые. Братик заревел, а я нет. У меня с собой были шоколадки.

Мы с ним пошли на лужайку. Я его посадила на подстилку, и он стал играть в игры, а я в куклы монстер хай. У меня очень много монстер хай, а я взяла с собой только самых красивых. Ко мне подошла девочка. Мы подружились. Ее зовут Олеся, она очень глупая. Она сказала, что я жирная, и куклы у меня страшные, ими только на кладбище играть. Я сказала. что она дура. Но мы потом помирились и пошли играть на кладбище. Там хорошо, только комары.

Когда мы играли, я услышала, что гогочут гуси. Олеся увидела и закричала, что это гуси-лебеди, они унесут мальчика к Бабе-Яге. Я побежала к братику. Он сидел и схватил гуся за шею, а другие гуси бегали вокруг. Братик сильно смеялся. Я сказала, что нехорошо мучить животных, надо отпустить птичку и стала разжимать ему пальцы. Тогда братик стал плакать. Он хотел гуся. Гуси громко кричали, а потом убежали на опушку леса и там гоготали. А братик так сильно плакал, что я дала ему шоколадку. Пока он ел, я играла.

Из леса вышла очень старая старушка с палкой и сказала, что мы очень толстые, нас даже не поднять, и прогнала гусей. А мама говорила, что нельзя дразнить человека за то, что он не такой, как другие. Это плохо. У нас в семье у всех кость широкая. Старушка была вся сморщенная и хромая, и некрасивая, а я ей ничего не сказала. Мама говорила, что не надо обращать внимание на всяких старух. А про Бабу-ягу это сказки. Братик перемазался в шоколаде, и мне пришлось вытирать ему рот.

Потом приехали бабушка с дедушкой, и мы пошли обедать.

Мне очень понравилось в диревне, но я туда больше не хочу, потому что там гуси и комары, и не с кем играть, потому что монстер хай ни у кого нету.

Колобок (детектив)

У любого человека бывают в жизни случаи, которые ему не нравятся. Вот вроде все нормально, как должно быть. Но что-то не так. Про такой случай я и расскажу.

Зовут меня Петр Иванович Прикольников, я в полиции служу. Прозвище мое, естественно, Приколист. Остроумием коллеги не страдают. Работа со своей спецификой, хотя принципиально от обычной не отличается.

Дело о пропавшем Колобке мне поручили, когда я был зеленым новичком. Хотя, какая тут пропажа? Куда в нашем лесу хлебобулочное изделие может деваться? Ясное дело, съели. Так что мне досталось дело об убийстве.

Нашел я свидетелей, допросил. Заяц показал, что Колобок спел песенку и укатился. Волк сказал, что он и не собирался есть эту булку убогую, потому что он хищник, вообще-то, но остановился побалакать. И Колобок от него ушел в целости и сохранности. Потом я разговаривал с Медведем.

– Ну да, хотел я его попробовать, но он песенку уж больно смешную пел. Спел и как попрыгает по дороге, прям пыль столбом! У меня от хохоту живот свело. Не стал я его догонять, – сообщил мне Косолапый, моргая маленькими глазками.

– Получается, вы последним его видели, – вздохнул я и сделал многозначительную паузу.

– Не. Кто его съел, тот последним и видел, – сказал Медведь.

Логично, с одной стороны. А с другой стороны, он понимает, что я могу сейчас взять его под белы, то есть под буры рученьки и закатать по подозрению в убийстве? Понимает, наверное. Только почему-то я ему верил.

Мы даже место происшествия нашли. Следы Медведя были видны хорошо, и вроде бы я разглядел в пыли округлые следы колобка. Только совсем нечеткие. Сфотографировал, обмерил, к делу приложил, но поди докажи, что это действительно колобковые следы. Черт не разберет.

Ближе к вечеру вызвал меня начальник и затребовал результаты. Сказал, что был сигнал сверху, и чтобы в деле комар носа не подточил.

– Ну, и чего ждешь, Прикольников? Думаешь, это не Медведь?

– Еще не знаю. Вы сами говорите, чтоб комар не подточил. Пока неясно.

– Ладно, работай. Может, кто чего видел.

И я пошел искать информацию в единственную в наших краях харчевню. При моем появлении разговоры сразу смолкли. Хозяин, седой Волчара, хромой и с оторванным ухом, покосился угрюмо.

– Налей-ка мне квасу с медом, – сказал я.

– Деньги давай, – буркнул Волк.

Он сначала дождался монету, долго пробовал ее на зуб, а уж потом нацедил мне кружку. Правда, квас у него был отменный.

– Про Колобка слыхал? – спросил я.

Хозяин уставился тяжелым взглядом и стал ковыряться в зубах.

– Ты, часом не забыл, что самогоном торговать нельзя? Напомнить? – осведомился я вежливо и тихо.

– Разное болтают, – он посмотрел в сторону.

– Правильно. Как всегда. Может, видел кто чего интересного. Ежики, птички, белочки. Ты поспрошай, будь ласков. Сочтемся, ты меня знаешь.

– Ага. Птички, рыбки, жучки-червячки. Ты у Бессмертыча спросил бы, – осклабился Волчина.

– Я пока у тебя спрашиваю, – сказал я и посмотрел ему прямо в глаза. И смотрел до тех пор, пока он взгляд не отвел. Я много чего о его делишках знаю.

Бессмертыч – это Кощей Бессмертный, наш конкурент. Глава частного детективного агентства. Административного ресурса у него нет, зато денег навалом. Поэтому он в паре дел нас обогнал. Лесной народ злорадствовал. Почему-то никто полицейских не любит. С чего бы, действительно? Мы-то информаторам не платим. Ну, деньгами не платим.

Допил я квас, машинально обозревая окрестности. Ага, Козел с компанией, пару недель как на свободе. Старательно делает вид, что мы незнакомы. Двое Шакалов, интересно, как у них с документами? Чем лучше они оформлены, тем подозрительней цель визита. Как всегда, короче.

Спал я крепко, только видел дурацкие сны. То я за Колобком гоняюсь, то он за мной.

А посещение злачных мест дало результаты. Утром прилетела ко мне Сойка:

– Про Колобка знаю. Медведь его съел, сама видела.

Я аж поперхнулся. Все-таки Медведь!

– Пройдемте в отделение, запишем ваши показания, – предложил я, – может, еще свидетели есть?

– А как же, есть. Еж.

И я оформил два протокола. Сойка и Еж утверждали, что видели, как Медведь съел Колобка. Сойка чересчур старалась. Еж был старый, буквально спал на ходу. Но даже место они указали правильно. И как я ни бился, на противоречиях их подловить не смог. Дело ясное.

Начальник меня похвалил, по плечу похлопал, сказал, что молодец, и намекнул на премию. А мне пришлось сообщать бабке с дедом новости.

Медведя арестовали. Вечером я напился до беспамятства. Я чувствовал: это не то, все не то и не так. А уже поздно, и ничего не исправить.

Неделю спустя.

– Ну что, ну где? – тараторила Сойка.

– Да вон, около пенечка, как договаривались. Я слово держу, – сказала Лиса.

Рядом с пеньком действительно было насыпано зерно. И надо клевать быстрей, пока другие не налетели.

– Ты только подальше отойди, – попросила Сойка.

– Как скажешь, дорогая, – ласково промурлыкала Лиса.

Сойка начала склевывать зерно. Вкусное, только пахнет почему-то смолой. А пень-то березовый! Она переступила, но левая лапка не двигалась. Прилипла. Сойка бешено рванулась вверх. Не успела.

Лиса, облизываясь, тщательно собрала разлетевшиеся перышки, скатала их в один ком со смолой и зерном, затолкала под корень и присыпала землей. Оглянулась. Вроде бы, никого. Еж скоро умрет от старости, а Сойка уже ничего не скажет. Вот и хорошо.

Как ветер перевесил вывески

Что за непогода разыгралась недавно в городе! Ветер так и гудел, так и свистел! Высоко в воздухе плясали и кружились листья, пакеты, фантики, бумажки и прочий мусор. Весь вечер и всю ночь выла сигнализация и гремели крыши.

Утром дворники сметали сор, рабочие убирали поваленные деревья, владельцы машин чесали в затылках, прикидывая убыток. А еще ветер перевесил во всем городе вывески. Экий шутник! Теперь указатель к центру показывал прямиком на окраину города, «ГКУ ОДГУ ДО РАН» – на винный магазин, «ЦЗН Верхнепужского р-на» – на заброшенную стройку, а «Рыбснабстройнадзор» – на здание городской администрации. Но возмутительней всего была вывеска «Шаурма-пиво», которая лежала боком, уставив указатель прямо вверх. Разве на небесах есть шаурма и пиво? Весьма сомнительно.

Горожане, впрочем, не обратили внимание на перепутанные вывески. Ведь карты в телефонах никуда не делись и показывали верно.

Теремок-2

Не люблю трупы и телевизионщиков. Особенно, в такую жару. Но зазвонил черный дисковый телефон, и я снял трубку.

– Убили! – завопили из трубки.

– Адрес диктуйте!

– В Теремке, на съемках! Он тут лежит! – женский голос нешуточно истерил.

– Все остальные живы? – уточнил я.

– Да. Скорее только, – женщина зарыдала.

– Лесная, 40, съемки передачи Теремок-2, верно? Скорую вызвали?

– Неет, он мертвый!

– Ладно, сами вызовем. Лейтенант Прикольников принял, выезжаем.

Я позвонил в скорую. Только закончил разговор, как ожило яблочко-по-тарелочке. Начальство у нас прижимистое, по мобиле лишний раз не позвонит, а городский был занят.

Полковник Федотенков вид имел утомленный. Вентилятор напротив него с жарой, видать, плохо справлялся.

– В Теремке убийство, – сообщил он.

– Так точно, нам только что позвонили, – отрапортовал я.

– Ну разбирайтесь, меня уже спрашивают.

– Выезжаем!

– Хорошо, держите в курсе. Дело на особом контроле, – он зевнул, и тарелочка погасла.

На меня в упор смотрели две пары глаз – Вася и Кэп.

Вася – это Василиса Кирилловна (бывшая Кощеевна) Безродная (бывшая Бессмертная). Отчество и фамилию поменяла совершенно официально, только инициалы остались прежние. А Кэп – почти восточно-европейская овчарка. «Почти» очень большое.

– Вась, отвезешь? – сказал я.

Она кивнула и стала собираться.

– А я? – спросил Кэп.

– С тобой, конечно. Если получится, след возьмешь.

За время нашего отсутствия вряд ли кого еще убьют, а со всем остальным как-нибудь разберемся. Я повесил табличку: «Временно закрыто. Заявления складывать в ящик». И мы пошли к Васиному мотоциклу.

Вася почти весь год ходит в армейских ботинках, черной футболке с надписью: «Death Metal», кожаной косухе, черной, естественно, и в джинсах. А сегодня по случаю жары надела майку-алкоголичку, так что прекрасно были видны и бицепсы, и трицепсы, и трапеция, и все остальное. Стрижка короткая, золотистые волосы ежиком торчат. А татуировок нет. И с алкоголем и куревом ничего не получается, организм отторгает, это она по секрету как-то сказала. Видно, папины гены.

Мы приехали. Я открыл дверь в Теремок. Народу-то сколько!

– А-а-а! Я этого не перенесу! – верещала Белка.

– Спокойно, все хорошо! – уговаривал ее Енот в белом халате.

Другой медик, человек, мерил давление молодому парню, лежащему на диване.

– Да сделайте что-нибудь! – надрывалась Белка.

– Воды принести? – кричал Волк.

– Укуси за бочок, – советовал Заяц.

В зале было не протолкнуться, все мельтешили, шумели, спотыкались, охали. Я набрал воздуху побольше и гаркнул:

– Тихо! Полиция! Доложите, что случилось.

– Наконец-то! Сделайте что-нибудь! – взвизгнула Белка.

Вася шагнула вперед и обвела публику очень тяжелым взглядом. Все постепенно умолкли.

– Да ничего страшного, командир. Вон, давление сто двадцать на семьдесят, как у космонавта, – сказал медик, сворачивая тонометр.

– А почему на труп вызывали? Почему он так лежит?

– Сон волшебный. Околдовали его. Опасности для жизни нет.

– Ну так разбудите! – крикнула Белка.

– Прямо сейчас не получится. Это дело долгое, диагностики требует. Проще всего, если тот, кто его заколдовал, тот и расколдует.

– Немедленно… – начала Белка.

– А вы пострадавшему кем приходитесь? – перебил я.

– Я… я… Невеста!

– Штамп в паспорте имеется?

– Да какая невеста? Она ему на шею вешалась, проходу не давала. Истеричка, – сказала Лиса.

– Да ты… Да я…

–Тихо! Вопросы тут задаю я! – прикрикнул я на обеих, – Кэп, Василиса Кирилловна, давайте.

Кэп тщательно обнюхал парня, и стал наворачивать круги по комнате. Все перед ним расступались. Вася сфотографировала лежащего в разных ракурсах, открыла чемодан и стала проводить стандартные тесты. Медики паковали вещи.

– Ну, и что теперь? Оператор немножко того. Съемки-то будут? – спросил кто-то.

Я еще раз окинул взглядом всех присутствующих. Мышка, Лягушка, Зайчик, Волк, Лисичка. Мужчина с бейджиком – Анатолий, тощая девушка в очках – Кристина. Двое медиков. Белка. И пострадавший. Слава Богу, не труп.

Девушка в очках по-школьному подняла руку:

– Я Кристина, помреж. Это Анатолий, ассистент. Это Белка, хлопушка.

– Я не просто, – заявила Белка, но ее перебили.

– А я продюсер этого цирка, – сказал кто-то сзади.

Я обернулся. В дверном проеме возвышался Гризли в черных очках и с кобурой.

– Это мой телохранитель. Я здесь.

Я перевел взгляд вниз. Там стоял Хорек. Точно, вылитый продюсер.

– В общем, в госпитализации не нуждается. Родственники домой пускай заберут. Полиция выяснит, чем заколдовали, тогда и расколдуем, – бодро сказал медик.

– Как? Его в больницу надо, его же тут убьют! – закричала Белка.

– Молчать! Уволю! – прошипел Хорек.

Белка застонала и упала в обморок. Врачи вздохнули и снова открыли чемодан.

– Живой, значит. Это хорошо. Сколько времени понадобится, чтобы он очнулся? – спросил Хорек.

– Пока неизвестно, – буркнул Енот.

– Значит, выясняйте! – Хорек повернулся ко мне.

– А как же! Заявление подавайте в установленном порядке, – сказал я. Хорь мне очень не понравился.

– Мне быстро надо! Начальству вашему позвонить? – Хорек запрыгнул на лапу Гризли и посмотрел на меня сверху вниз.

– Быстро только кошки родятся, – ответил я, машинально проверяя, нет ли здесь кошек, – а мы работаем качественно.

– Я этого так не оставлю!

– Ну да, ну да. Кстати, разрешение на работу у всех имеется? – спросил я, отмечая, что Волк и Лисичка отводят глазки в сторону. – С пожарной безопасностью всё хорошо? И это, налоги, платите?

– Уже пишу заявление, – процедил Хорек.

– Родственники пусть пишут.

– Откуда я знаю, где у него родственники!

Я кивнул, соглашаясь. Вася подошла, прошептала на ухо: «любовное зелье». Телефон, смятые бумажки и носовой платок из карманов у Кости она забрала и положила в пакеты. Кэп тоже закончил и сидел с важным видом. Кристина с одной стороны, Лягушка с другой чесали его за ушами.

– Граждане! Попрошу здесь не толпиться и разойтись. Будем вызывать по одному для дачи показаний. Вы, работодатель, укажите родственников и как с ними связаться. А вы, врачи, возьмите его в больницу. На всякий случай.

– Мы фельдшеры. А в больницу не возьмем, показаний нет. И эту… пациентку тоже, – сказал парень в белом халате.

Белка со стоном закатила глаза. Добрый Енот сунул ей что-то под нос, и она тут же подскочила.

– Где его вещи? – спросил я.

Личные вещи техперсонала хранились в комнате на первом этаже. Костина сумка лежала в шкафу рядом с другими. Кэп понюхал, кивнул, подтверждая, что запах тот же. Я взял сумку. С понятыми можно не заморачиваться, свидетелей куча. У нас так можно, не то, что в Триодиннадцатом.

– Нам нужно где-то сесть и провести допрос, – сказал я.

Помреж Кристина отвела нас в комнату. Стол, несколько стульев и куча какого-то хлама. Я открыл окно, поставил стулья и кивнул Васе, чтобы садилась. Подмигнул Кэпу. Он криво усмехнулся и вышел. Потрется среди народа, послушает. Мы с Васей посмотрели сумку. Ничего особенного. Бумажник, в нем немного денег. Записная книжка, имена по алфавиту. Я задержался на букве ч. Ч: апрель – 15р, май – 15р, июнь – 15р. Деньги за ч? За что, если это про деньги?

Вася разложила бумагу, ручки, диктофон и стала ставить даты на листах.

– Кристина, давайте с вас начнем, – сказал я.

Помреж работала несколько дней, по существу сказать ничего не могла. Да, Белка действительно считала Костю своим парнем, прямо, липла к нему. Костя относился к этому сдержанно, ничего особого не говорил. Был ли в кого влюблен, непонятно. Врагов, кажется, не было. Какие у оператора враги? Общая атмосфера? Бардак, как и везде. Часть актеров профи, часть любители. Кто, запрещено говорить контрактом, и к делу не относится.

– Это мы сами будем решать, что относится, – сказал я, но давить не стал.

– Где он жил, то есть, живет? – спросила Вася.

– В деревне комнату снимает. Сейчас скажу, – она стала смотреть в телефоне.

Кристина написала Костин адрес, список присутствующих с указанием должности, предложила кофе и попросила немедленно вызвать Хорька. А то он сейчас теремок разнесет.

– А что? Мы люди не гордые. Пускай заходит гражданин продюсер.

Хорек долго рассказывал, какой он крутой и с какими связями, и что будет, если полиция не разберется буквально прямо вот сейчас. Кто мог травануть Костю, он не знал. В каких отношениях и с кем потерпевший состоял, тоже. Технический персонал подбирала Кристина. Я молча конспектировал, а в конце дал расписаться. Он прочитал и сказал:

– Вот это я не говорил, и тут вычеркивайте!

Вася показала ему диктофон. Хорек скорчил кислую физиономию и подписал, причитая:

– Простой! Опять простой! Разорюсь я!

Потом мы, так сказать, допросили Гризли. По нулям. Я не выдержал и спросил:

– А что вы сами думаете об этом деле?

Он внимательно поглядел на нас, выдержал паузу и изрек:

– Ничего.

– Распишитесь. С ваших слов записано верно.

Мышка-норушка. Милая, симпатичная, скромненькая и далеко не дура. Документы в порядке. Профессиональная актриса, просила в протоколе не указывать. Я сказал, что мы протоколы не публикуем. Ничего не знает, но может быть, Белка. Она как появилась, так сразу стала на Костю вешаться. Ревновала, может?

– Значит, Белка позже Кости пришла?

– Да. Сначала взяли Индюшку, она была чья-то знакомая, но у нее плохо получалось.

Я почесал ручкой затылок. Еще один контакт отрабатывать.

Лягушка-Поскакушка. Томная, с пухлыми губами и большими глазами. Как вошла, будто прохладой повеяло. Немного качнула бедром, и у меня почему-то перехватило дыхание. Вася тихонько пнула меня под столом и стала изучать паспорт.

Итак, Лягушка раньше училась на дизайнера, бросила, прошла кастинг, попала сюда. Два развода, сейчас свободна. Простые парни больше не интересуют, вот продюсер ничего так. Девчонки на проекте как везде. Белка всерьез собиралась замуж, но это ничего не значит. Могла. Кто ее знает, зачем. И Мышка тоже могла. В тихом омуте, знаете ли. Я посмотрел прямо в глаза и мысленно согласился. Омут.

– А мужчины могли? Может, поссорился с кем-то? Может, кто-то в Белку влюбился? – спросил я.

– Не думаю. На Белку здесь никто внимания не обращал. Зайчик под голубого косит, но он точно натурал. Я такое чую. А ссоры и так далее – я не знаю. Не интересовалась я этим Костей.

– Вы сами его травили?

Она улыбнулась:

– Нет. Если что-нибудь вспомню, то расскажу, – кивнула и вышла.

Я проводил ее взглядом. Вася громко хмыкнула. Я позвал Зайчика.

Он сел, манерно развалился на стуле и распушил бакенбарды.

– Ой, да я не знаю. Наверное, Белка. Ну кому еще?

– Сначала о себе расскажите немного, – перебил я.

– Ну, что рассказывать? Я и не смотрел на него, как его там, Костю.

– Вы живете где? Учились, работали где? Регистрация есть?

– Конечно. Документы у начальства.

– Паспорт принесите, – предложил я.

Заяц стушевался.

– Документы тащи, Побегайчик! Ты думаешь, мы тут шутки шутим? – сказала Вася.

Ага, она сегодня злой следак. Как и всегда, впрочем.

– Да это… Хорек сказал, регистрацию сделает. Я не узнавал пока.

– Ты нам по ушам ездить будешь? Колись давай! – Вася стукнула по столу.

Заяц вздрогнул:

– Я из Триседьмого. Театральное училище окончил, работу не нашел. Хорек мне и предложил. Сказал, чтоб я не высовывался, а то выгонит. Я как только деньги получу, сразу сам сделаю. Регистрация у вас в Тридевятом дорогая, а у меня пока…

Теперь он совсем не выглядел странным голубоватым зверем. Сидел, сжимая лапы, смотрел в сторону.

Мы с Васей переглянулись и заржали.

– Регистрация, говоришь, дорогая? Узнают – депортируют и последнюю шкуру снимут? Дурик ты, братец кролик, – сказал я.

Он посмотрел удивленно:

– Так Хорек говорил.

– На то он и Хорек. Как закончится это все, возьмешь паспорт и в Канцелярию пойдешь. По будням до шести вечера, в пятницу до пяти. Штраф заплатишь за просрочку. Копеек пятьдесят или семьдесят.

– Правда? Сразу и побегу.

– Ну, для приличия расскажи по делу чего-нибудь, – сказал я.

– Да, я вот что вспомнил. Костя с Волком о чем-то говорили. И деньги Костя Волку давал, кажется. Точно не знаю, но было что-то такое.

– Когда? – спросила Вася.

– Позавчера. Верно, Кристина тогда за провод запнулась, ушиблась. Ее девчонки утешали, а мы ушли на улицу, кто перекурить, кто просто так. И я видел.

– Сумму можешь назвать?

– Ннет. Но вроде, бумажки были, несколько. Не мелочь.

– Хорошо. Здесь подпиши, – сказал я.

Заяц подписал, подошел к двери, остановился, пригладил уши, этак лапкой двинул, бедром вильнул и выплыл из комнаты.

– Станиславский, – пробормотала Вася.

Я объявил перерыв. Помреж принесла нам кофе. Не очень сладкий кофе со льдом. Святая просто! Умеет Хорек кадры подбирать. Пока я блаженствовал, отхлебывая напиток, Вася листала записную книжку.

– Ага, точно! В – 30р, так и написано.

– Волк – тридцать рублей, – перевел я, – а может, и нет.

– Надо же, любовное зелье. Я бы что-нибудь отшибающее память взяла, – сказала Вася.

– Думаешь, из-за этого? Тут всего-то тридцатник.

– Кому и рубль деньги, – назидательно сказала Вася.

– Надумаю кого убить или ограбить, обращусь за консультацией.

– Да ладно, лейтенант, не прибедняйся. Сам справишься. Предлагаю Лисичку, а потом уже Волка.

– Идет, – согласился я.

Лисичка была вся модная, ухоженная, прилизанная и пахла духами. Поглядела на мои ноги и фыркнула. Ну да, сандалии с носками. В ботинках жарко, а голыми пятками сверкать неудобно.

– Закурю, не возражаете? – спросила она. Не дожидаясь ответа, взяла сигарету и помедлила. Никто не поднес огоньку, и она сама щелкнула зажигалкой. Когти с кроваво-красным лаком. Выпустив дым, сказала, – Ничего об этом не знаю. Я на них внимания не обращаю.

– На кого? – спросила Вася.

Лисичка махнула сигаретой:

– Ну на этих, на персонал.

Мы выяснили, что когда обнаружили Костю, Лисичка была в ванной, наводила красоту. Ей пришлось срочно выйти, даже ресницы не накрасила. Все здесь туповатые, кроме Хорька. Лисичка работала продавщицей, это записывать не нужно. Шоу, конечно, сильно ниже среднего, но с чего-то начинать надо. Кстати, что в блоге написать? Что уже известно? Блог у нее раскрученный, надо держать марку.

– Ничего нельзя писать. Тайна следствия, – я состроил страшную гримасу.

– Выходит, ничего вы не узнали, – сделала вывод Лисичка.

– У продюсера спросите, что вам в блоге написать, – с серьезным видом посоветовала Вася.

Лисичка фыркнула, потушила сигарету и встала.

– Паспорт принесите, пожалуйста. И надо будет расписаться, – добавил я.

Она вышла, махнув хвостом.

Вася задумчиво сказала:

– Интересно, она действительно такая?

– Какая такая?

– Ну, вся из себя. На персонал внимания не обращает, подумаешь, звезда!

– У нее театрального образования нет. Может, и правда, может, образ такой себе выбрала, а на самом деле добрая и пушистая, – ответил я.

Лисичка показала паспорт, там было все в порядке. Фотография совсем детская, глаза озорные, улыбается чуть-чуть, и взгляд совсем другой. Я посмотрел, как она выводит сложную роспись завитушками, кивнул и отдал документ.

Вася фыркнула.

– А сейчас у нас единственный подозреваемый на сегодняшний день – Волк! Прошу любить и жаловать, – провозгласил я.

Он был шумным, дружелюбным и мохнатым. Одно ухо в синей краске, лапы тоже перепачканы.

– Костя ведь очнется, все хорошо будет. Он вообще парень классный, – с порога заявил подозреваемый.

Я строго посмотрел и стал выяснять биографию. Ничего особенного, пошел в колледж на строителя, бросил, потому что не его, зато научился чертить, а это здорово. Вот на проекте заработает, и поступит в тридвенадцом в художку. Кстати, можно вас нарисовать, ну, не вас, а вашу девушку, то есть, коллегу? Прекрасный типаж. В таком платье в старорусском стиле и с короной на голове прямо царевна получится.

Вася прожгла его взглядом.

– Во, во, именно так. Может, еще с оружием каким-нибудь типа меча или палицы.

– Рисуете, значит, – быстро сказал я.

– Пишу!

– Пишете, значит. Краски масляные, мольберт, кисти, холсты, да?

– Конечно. У меня отлично получается, а вот после художки как будет! – Волк закатил глаза.

– Денег, выходит, много надо на кисти, краски и так далее, верно?

– Не очень много. Я дорогие материалы не беру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.