М. Ю. Сорвина
Сто великих криминальных драм XIX века

© Сорвина М.Ю., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

* * *

Вступление

Казалось бы, все преступления в мире можно с легкостью рассортировать на несколько групп, и мотивы этих деяний крайне ограничены – власть, корысть, страсть, месть. В самом деле, из века в век мы видим как будто одних и тех же людей, одни и те же побуждения. Однако каждый век имеет свой неповторимый облик, свой стиль. И преступления XIX века не похожи на преступления века ХХ. Именно поэтому так важно было не просто привести в пример наиболее занятные случаи, но и рассмотреть их через призму видения великих писателей эпохи – Ф.М. Достоевского, Ч. Диккенса, А. Конан Дойла. Им удалось выявить главное в XIX веке: изменение общепринятых понятий и ценностей, хаотичность и «шатость» сознания людей, которые еще недавно казались нормальными, разумными, подающими надежду. И – как результат – предсказать назревающую катастрофу, глобальные перемены в обществе.

Мы видим, что необъяснимое, невероятное в поведении человека не столь уж волнует лучших сыщиков столетия: они всего лишь хорошие профессионалы и выполняют свой долг – выявляют виновных. Кому же в таком случае надлежит обозначить проблему, объяснить происходящее, как не писателям? Ведь то, что происходило в XIX веке, неизбежно должно было отразиться на будущем – на ХХ и XXI веках.

Мастерство и немного везения

Действие рождает противодействие, а мир, как известно, двойственен и построен на единстве и борьбе противоположностей. Неизбежное зарождение преступности сделало востребованной фигуру защитника – человека, не только противостоящего злу, но и умеющего это зло распознать. Такими были выдающиеся сыщики, от которых требовалось не только и не столько бесстрашие, но и мастерство в поиске и изобличении преступника. Иногда талантливому сыщику удается спасти невиновного и восстановить справедливость.

Главный сыщик Америки

Одной из самых ярких фигур американского сыска XIX века стал легендарный Алан Пинкертон, ставший персонажем множества литературных произведений и кинофильмов. А уж упоминаний Пинкертона в литературе просто не счесть. Некоторые даже считали его вымышленным персонажем, а между тем это был реальный человек, создатель «Национального детективного агентства Пинкертона». Поскольку родиной криминала и криминалистики считалась Британия, нет ничего удивительного в том, что американский сыск возглавил соотечественник Шерлока Холмса, британский шотландец Пинкертон. И, подобно Холмсу, Пинкертон иногда работал также и на разведку. Была между ними и разница: во-первых, Алан жил на полвека раньше Шерлока, во-вторых, он работал в США, и, в-третьих, он был женат и имел наследников, продолжателей его дела, в то время как Шерлок Холмс был одинок и утверждал, что «любовь – это эмоция, противоположная доводам холодного рассудка».

Бурная юность

Алан Пинкертон родился 25 августа 1819 года в пригороде Глазго – городке Горбалсе. Когда ему было 10 лет, умер отец, сержант полиции. Отец не был для Алана образцом: мальчик считал, что это совершенно не перспективная и тяжелая работа, ведь продвижения по службе отец так и не получил. Но смерть отца произвела на него впечатление, и Алан бросил школу. Однако по воспитанию и по природе своей он был пытлив и любознателен, поэтому постоянно что-то читал и развивался благодаря самообразованию.

Алан Пинкертон. Гравюра 1884 г.

Есть одно любопытное противоречие в жизни Пинкертона. В юности, получив профессию бондаря, он не столько изготавливал бочки, сколько активно участвовал в шотландском чартистском движении, то есть был разрушителем машин, отнимавших рабочие места у трудящихся. Пинкертон даже сделался революционным пропагандистом-агитатором, что едва не привело его на скамью подсудимых. Зато много лет спустя, когда он уже добился успеха в США, его агенты сопровождали на работу и с работы штрейкбрехеров – главных врагов рабочего класса, наемников, которых ненавидели и преследовали бастующие. Вот такая перемена принципов и понятий. Но не нужно забывать, что положение самого Пинкертона к тому моменту было уже другим. Из молодого необеспеченного бондаря он превратился к тому моменту в американскую мечту – уважаемого и востребованного члена общества.

Но пока Алан был молодым, он попадал в сложные ситуации и совершал неожиданные поступки. Когда активным рабочим агитатором заинтересовалась полиция и выдала ордер на его арест, товарищи по борьбе успели предупредить его.

Было 12 марта 1842 года. Предприимчивый и авантюрный Алан помчался к певичке Джоан Кефри, в которую был влюблен, и с порога объявил ей свой невероятный план. Тайком они поженились, чтобы уже на следующий день отплыть в Канаду.

Бегство в Америку

На пароходе молодые добрались только до рифов Новой Шотландии. Кораблекрушение заставило их отказаться от того немногого, что они взяли в дорогу. Когда корабль-спаситель доставил терпящих бедствие в США, никакого имущества у семейной пары не было. Пришлось Алану вновь кормиться своей профессией – изготовлением бочек. В 1843 году семья осела в городке Данди, в 50 милях от Чикаго. Районы рядом с Чикаго и Детройтом издавна были местом жительства ирландских и шотландских переселенцев. Здесь у Пинкертонов появилась своя хижина с мастерской. Потом родились три сына.

Известно, что в 1844 году Алан работал на лидеров чикагских аболиционистов, и его дом в Данди был остановкой на подпольной линии переправки людей: он помогал переправлять беглых рабов в северные штаты и Канаду, подальше от их хозяев. Это так похоже на молодого Пинкертона – революционера и активиста. Он даже дружил с американским героем Джоном Брауном и позднее, в 1859 году, снабжал его боевой отряд одеждой и провиантом. В 1859 году Алан бывал на секретных встречах Джона Брауна и Фредерика Дугласа в Чикаго вместе с аболиционистами Джоном Джонсом и Генри Ваггонером.

Истинное призвание Пинкертона

К своему призванию Пинкертон пришел случайно, но и закономерно. Однажды покупатели бочек наговорили ему много любезностей и комплиментов, но расплатились фальшивыми купюрами. Алана это задело, в конце концов, он деньги не печатал, каждая бочка – это труд. Он догадался, что повстречал фальшивомонетчиков из клана «Banditti of the Prairie», и решил их выследить. Пинкертон долго бродил по лесам и дорогам и, наконец, выглянув из леса, обнаружил их лагерь на другой стороне залива – на одном из необжитых островов озера Мичиган. Алан сообщил об этом шерифу и принял активное участие в задержании преступников. А в 1846 году его самого за гражданскую активность избрали шерифом.

У Алана подрастали трое сыновей, которые однажды станут его помощниками. В бондарной мастерской трудились восемь работников. А он был полон азарта и желания бросить вызов преступности.

* * *

Но посмотрите на фото Алана Пинкертона, и вы найдете другие отличия от Шерлока Холмса. Внешне оба сыщика являют собой полную противоположность: Холмс был худощавым брюнетом с высоким лбом и хорошо развитыми надбровными дугами; Пинкертон коренаст, рыжеволос, круглолиц, он напоминает мещанина, фермера, оборотистого дельца. Холмс всегда оставался британским джентльменом и интеллигентом. Ради интересного или благородного дела он мог пренебречь денежной выгодой. Но Пинкертон умел делать деньги, и хватка у него была чисто американская – он выбирал себе перспективные дела. Однако и в благородстве ему не откажешь: разобравшись в делах железных дорог, Пинкертон переправлял на Север беглых рабов по соглашению с аболиционистами.

* * *

Вскоре к Алану обратились бизнесмены, которым не давал покоя мошенник, орудовавший с помощью поддельных накладных. Клиенты обещали сыщику много денег. Это было именно то, чего он хотел: зарабатывать большие деньги интересной работой. Впервые Алан решил работать под прикрытием. В отеле Чикаго он обнаружил мошенника и вошел к нему в доверие, прикинувшись таким же мошенником. Наконец преступник был пойман, и Пинкертону предложили работу в чикагской полиции. Тот согласился. Для него это были профессиональный опыт и хорошая зарплата.

Дикий Запад был словно создан для Пинкертона. Все штаты США к середине XIX века были полны грабителей, мошенников, бандитских шаек. Особенно часто грабили банки, поезда и дилижансы. А уж в Чикаго этого всегда было в достатке. По иронии судьбы в чикагской полиции служили в то время целых двенадцать полицейских, тогда как в других городах их было не более восьми. Другим неудобством было отсутствие связи между штатами и единой полицейской базы: преступнику достаточно было пересечь границу штата, чтобы исчезнуть для закона.

Благодаря уму и таланту Алан Пинкертон быстро стал помощником шерифа графства Кук, то есть практически штата Иллинойс. Но и это ему вскоре надоело. Алан не умел быть послушным и податливым чиновником от полиции. Он видел все недостатки сыска, но не находил понимания у властей.

Через четыре года, в 1850 году, он ушел из полиции и основал частное детективное агентство «The Pinkerton National Detective Agency», профилем которого стали частые в то время железнодорожные кражи. В качестве герба для агентства был избран открытый глаз с девизом: «Мы никогда не спим».

Неспящие

Их было десять человек – талантливых, наблюдательных, храбрых, артистичных и метких агентов Пинкертона. Их посылали сопровождать почтовые вагоны и дилижансы; отстреливаясь от нападавших бандитов, они охраняли банки, отлавливали банды фальшивомонетчиков и разыскивали преступников. Это было не самое первое частное детективное агентство, но самое успешное и необычное. Пинкертон первым стал брать на работу умных и спортивных женщин, а ведь до официального появления женщин в полиции оставалось еще полвека.

У Пинкертона повсюду были информаторы, он постоянно вел документацию и создал картотеку преступников, используя фотографию. На каждого нарушителя заводился портрет с надписью: «Разыскивается». Теперь свидетели преступления могли опознавать виновного по фотографии или портрету.

Пинкертону начали доверять дела государственного масштаба, и это сближало его с Шерлоком Холмсом. У Шерлока, как мы помним, был старший брат Майкрофт, который иногда втягивал его в дела британской разведки. Алана Пинкертона в дела американской разведки втянула сама политическая обстановка. До Гражданской войны оставалось менее пяти лет, в стране все отношения, и политические, и бытовые, были накалены до предела. Повсюду действовали саботажники, готовились теракты на железных дорогах.

Президент железнодорожной компании «Wilmington & Baltimore Railroad» Сэмюэль Фелтон в 1861 году обратился к Пинкертону с просьбой расследовать саботаж. И агенты Пинкертона не только справились с заданием, но и узнали о готовящемся покушении на Авраама Линкольна. И тогда именно Пинкертону с его людьми было поручено охранять президента во время его поездки в Вашингтон.

Пинкертон, конечно, не был пророком, но он был профессионалом и умным человеком. Первое, от чего он предостерег Линкольна, – это посещение театра, где легче всего совершить покушение. Почему к нему тогда не прислушались? Дело в том, что впоследствии агентство Пинкертона сменила специально созданная служба охраны, а о предостережении сыщика вспомнили слишком поздно.

Военная разведка

В начале Гражданской войны 1861–1865 годов северяне терпели поражения, и командующий войсками Союза генерал Мак-Клеллан, знавший Пинкертона еще по работе на железной дороге, обратился к нему с особо секретным поручением. Нужно было выяснить, почему южане так хорошо осведомлены о действиях северян и нет ли тут какого-то шпиона.

Агенты Пинкертона внедрились в штаб Союза и довольно скоро обнаружили, что в среде офицеров постоянно появляется светская красавица Роза Гринхау. Она умело вылавливала болтунов и расспрашивала их о войне. Эту американскую «Мату Хари» решили поймать «на живца», и к ней отправился сам Пинкертон, разыгравший влюбленного офицера. Его кодовое имя – «майор Э. Дж. Аллен», ее кодовое имя – «Rebel Rose» («Мятежная Роза»).

Две версии роли шпионки

Розу разоблачили и арестовали, ее квартиру обыскали и нашли списки агентуры противника. Мак-Клеллан был в восторге, а Пинкертон, как всегда, скептичен и сух. По его мнению, какой-то старлеткой шпионская сеть не исчерпывалась, шпионов должно было оказаться куда больше, и главные из них еще не выявлены. Так в армии северян появилась служба разведки и контрразведки. Ее возглавлял Пинкертон.

Его люди внедрялись к конфедератам и добывали важные сведения. Тимоти Уэбстер служил в Военном департаменте Юга, и никто не подозревал, что это агент Пинкертона. Уэбстер вскрывал пакеты с секретными донесениями. У Пинкертона еще со времен операции по поимке Розы Гринхау сохранилось кодовое имя «майор Э. Дж. Аллен», и он перемещался по южным штатам, наблюдая за работой своих людей.

Высказывается предположение, что Пинкертон с его способностями мог бы стать основателем американской разведки. Но именно в это время он был разоблачен. Произошло нелепейшее событие: президент Линкольн, обязанный Пинкертону жизнью, решил проявить демократизм и толерантность и освободил арестованных женщин. На свободе оказалась и Роза Гринхау, хорошо знавшая «майора Э. Дж. Аллена» и его агентов в лицо. В апреле сам Пинкертон в Мемфисе едва не попался, а его людей во главе с Тимоти Уэбстером схватили и повесили.

После этого Пинкертон больше не посылал агентов на такие задания. Он едва смог пережить гибель своих людей и возненавидел политику и войну. Это сказалось и на работе его разведки, которая больше не выполняла опасных заданий. Вскоре Пинкертон ушел в отставку: война ему надоела, но еще больше надоели предательские удары в спину. Возможно, и Линкольн был приговорен самой судьбой за то, как подставил сотрудников своего спасителя.

Впрочем, по другой версии, обстоятельства ареста и последующего освобождения Розы Гринхау были несколько иными. Она была помещена под домашний арест в собственном доме, у нее изъяли документы, но доказательств шпионажа не нашли. 18 января 1862 года она была отправлена в тюрьму Old Capitol Prison. Роза не давала показаний и ни в чем не признавалась, и 31 мая 1862 года ее освободили: доказать вину не получалось, но появилась возможность обменять ее на военнопленных северян. То есть никакой речи об амнистии со стороны президента Линкольна не идет.

В Ричмонде шпионку встретили как героиню, а потом она отправилась в Европу – возможно, с секретным заданием. Ее принимала королева Виктория, а Роза писала в Лондоне мемуары и там же публиковала их.

В 1864 году шпионка отправилась в обратный путь на британском судне «Кондор». 19 августа она покинула континент, а 1 октября корабль сел на мель недалеко от Уилмингтона. Роза боялась ареста и преследования со стороны армии Союза, ей показалось, что вокруг вертятся суда аболиционистов, поэтому она спустила на воду шлюпку и направилась к берегу. Однако шквальный ветер перевернул шлюпку, и шпионка утонула. В этом тоже виден знак судьбы: никто из прямых и косвенных участников этого шпионского дела не умер своей смертью.

На гражданке

Пинкертон распрощался с разведкой и службой на государство навсегда. Теперь он ловил фальшивомонетчиков и грабителей банков. Среди его трофеев были братья Рено, Буч Кессиди и Санденс Кид.

И тут нельзя не сказать об одной слабости Пинкертона. Как в истории с разоблачением и уничтожением его людей во время войны, он полностью терял силы при потере своих людей. Гибель агентов его обескураживала, обезоруживала, и он мог просто отказаться от дела. Так случилось и в деле неуловимого и непобедимого Джесси Джеймса. Алана наняли железнодорожные компании, чтобы найти Джесси Джеймса, но позднее Пинкертон, которого заело самолюбие, выслеживал бандита по своей инициативе и на свои средства. Однажды Джесси убил одного из тайных агентов Пинкертона, и тот будто впал в состояние шока – отказался преследовать бандита.

1 июля 1884 года Пинкертон умер в Чикаго. Ему было 65 лет. Причиной смерти называют гангрену или малярию. Преемниками стали сыновья – Роберт и Уильям Пинкертоны. Их отец ввел в обиход криминалистики фотографию и написал в 1883 году мемуары «Шпион восстания», его дети завели картотеку криминальных специальностей. Несмотря на то что последний потомок Пинкертона умер в 1907 году, не оставив наследников, агентство существует и сегодня под тем же названием.

Она была первой

Безутешной Кейт Уорн 23 года. Жизнь только начинается, а она как будто умерла. Женщины только еще заводят детей, учатся их воспитывать, а она уже вдова. В доме пусто. Родные иногда навещают, чтобы утешить или развлечь ее. Но у них своя жизнь, и она снова остается одна.

Она равнодушно следила за выборами мэра в Чикаго. Все занимались агитацией, даже ее соседи. В здании Государственного банка Иллинойса произошла публичная драка между редактором «Chicago Journal» С.Л. Уилсоном, поддерживающим кандидатуру Фрэнка Шермана, и окружным прокурором США Томасом Хойном, поддерживающим Тома Дайера. Оба на глазах у толпы рухнули через стеклянное окно на улицу. Дебаты о рабстве продолжались. Дайер поддерживал принцип народного суверенитета в этом вопросе. По его мнению, этот принцип спасал штат от национального противостояния южан и северян. Противники принципа считали, что это шаг назад, соглашательство с рабовладельцами.

Кейт равнодушно взирала на раскрасневшиеся, возбужденные политикой лица горожан. Она не знала, куда себя девать. Ведь для чего-то она нужна, еще молодая, еще деятельная. Приходящая домработница поглядела на нее с сочувствием, потом с осуждением, положила на стол утреннюю газету и пошла на кухню. Кейт взглянула на газету и, по обыкновению, начала с раздела объявлений. В конце концов, это ни к чему не обязывает. Кто-то что-то продает, кто-то покупает, у кого-то потерялась собака. Это просто люди, они не рвутся в мэры, не спорят из-за политики, не падают из окна… Ох, что это такое?

Одно объявление зацепило ее. Нет, это чья-то шутка! «Для частного детективного агентства требуются детективы-дамы. Обращаться по адресу…»

Пинкертон и его дама

Дамы! Кейт не верила своим глазам. Розыгрыш! Издевательство! А может, чья-то ловушка? И все-таки было в этом что-то заманчивое. Она умна, образованна. В конце концов, хоть на секретарскую работу ее возьмут эти сыщики.

– Кларенс, – позвала она экономку, – тут, похоже, какая-то шутка. Вы не слышали о такой фирме «The Pinkerton National Detective Agency»?

– Я внимательно читаю газеты, в отличие от вас, мэм, – укоризненно ответила экономка. – И там нередко пишут про агентство мистера Пи. Моя сестра имела с ними дело, она проходила свидетелем хищения в поезде. Говорит – учтивые господа, но все насквозь видят. Там шутки не шутят, мэм. Большие дела распутывают.

«Что ж, – решила Кейт. – В худшем случае надо мной посмеются».

Она оделась в приличное платье, дорогое, но без претензий, и отправилась по адресу.

За столом сидел коренастый рыжеволосый бородач и что-то записывал. Кейт оказалась одна. Да она и не ожидала встретить здесь толпу экзальтированных дам.

«Я выгляжу идиоткой! – подумалось ей. – Других не нашлось».

– Добрый день, как поживаете, сэр! Я по поводу работы.

– Что? – Рыжий здоровяк поднял голову от своей писанины и внимательно уставился на нее. – Какой работы?

– Ну, в конце концов, это же вы дали объявление о том, что вам нужны женщины, – заметила она. – Возможно, ваши сыщики заскучали, и вы решили дать им развеяться…

– Вот именно, – внезапно сказал рыжий и повторил: – Вот именно – развеяться!

Он подошел и начал как-то навязчиво и в то же время не нахально ее разглядывать. Кейт не понимала, как на это реагировать. В его беззастенчивом взгляде не было ничего неприличного, но она не привыкла…

– Вы о чем? – нетерпеливо спросила она.

– Я, милая леди, о том, что вы были правы, – ответил он. – Вы приняты на работу. Вы очень четко сформулировали, в чем она будет состоять. Сейчас я запишу ваши данные. Присядьте пока.

Он говорил странно – глуховатым, но приятным голосом, вызывавшим большое доверие. Он не был похож на сыщика из дешевых романов. Скорее – на учителя словесности или английского языка. Или на нотариуса. Но Кейт уже поняла, что перед ней Алан Пинкертон.

Удивительная новая жизнь

– Вам погоняло Вишня ухо не режет?

– Что-что?

– Вы будете возглавлять женское отделение, – сухо пояснил Пинкертон. – И ваше кодовое имя будет Вишня.

– Может, лучше Ячмень? – отрезала Кейт.

– Тоже годится, – невозмутимо ответил сыщик. – Должно же быть какое-то разнообразие. У нас непростая работа. Придется много импровизировать. И работать головой. Вы умеете, леди, работать головой?

– А вы считаете, что, если я…

– Не надо шуметь, мэм. Вижу, что умеете. И оставим эту тему. Завтра ко мне на совещание в 11. Не опаздывайте.

Так Кейт начала работать на агентство Пинкертона, а потом стала его заместителем. Во время секретных операций им часто приходилось разыгрывать семейную пару, и ходили слухи, что они были любовниками. Так это или не так, знала только Кейт. Но Пинкертон был женат уже 14 лет, у него росли трое сыновей. А работа есть работа. Им приходилось маскироваться, входить в доверие. Теперь в одних делах она фигурировала как Вишня, в других – как Ячмень.

Странный диалог, случившийся при ее приеме на работу, был вызван тем, что Пинкертон ожидал появления крепких крестьянок, способных быстро бегать и одним движением заламывать руки преступникам. А вошла девушка, тонкая, стройная, изящная. Таким на машинке печатать. Но само ее поведение и ее слова произвели впечатление. Сыщик понял, что из нее получится и отличная приманка, и незаметная наблюдательница. Если ему не пришло в голову, что такая дамочка может быть сыщиком, то и преступникам не придет.

Женщины в полиции нужны не для задержания, а для усыпления бдительности. Ее могут пустить туда, где перед мужчиной закроют дверь. На нее не обратят внимания, а к незнакомому мужчине сразу приставят соглядатая. Наконец, она способна легко втереться в среду местных сплетниц и выведать интересную информацию.

Агент Вишня

На выборах мэра Чикаго в 1856 году Том Дайер победил бывшего мэра Фрэнка Шермана. Но это уже не имело значения.

Экономка посматривала на Кейт с интересом и уважением, потому что теперь она не сидела, часами глядя в окно, а была занята настоящим делом, мужским делом. Но сама Кейт об этом никогда не распространялась, и экономке тоже было запрещено говорить об этом.

Пинкертон в Кейт не ошибся. Уже через два года она себя проявила. Когда фирма «Адамс Экспресс» из Монтгомери (штат Алабама) наняла детективов выслеживать вора, похитившего 40 тысяч долларов из поезда, Кейт Уорн втерлась в доверие к миссис Маруни, имевшей отношение к происшествию, и узнала, что это ее муж украл деньги. Вора арестовали, деньги вернули, а Кейт позднее стала персонажем очерков об агентстве Пинкертона.

Она даже не подозревала, что очень скоро ей доведется предотвращать убийство президента США.

В купе с президентом

В 1861 году в агентство поступил заказ от железнодорожников на выявление саботажа. Кейт еще не знала, в чем там дело. Она привыкла, что их агентство занимается в основном железной дорогой – хищениями из почтовых вагонов золота и денежных переводов, иногда ограблениями и кражами. А тут – саботаж. Чей и для чего? Все знал только Пинкертон. Он был в курсе политики и Гражданской войны. Ведь он, досконально зная железную дорогу, умело переправлял северянам-аболиционистам беглых рабов с Юга, и не только их – героев Севера тоже. Как знать – может, для этого он и взялся расследовать преступления именно на железной дороге.

Шеф объяснил им задачу. Пять агентов должны были внедриться в сепаратистские группы, одна из них – Уорн. Кейт придумала себе легенду: она богатая южанка, скучающая без серьезного и полезного дела, типичная революционерка-террористка с романтическими представлениями о пользе для общества. Кейт посещала собрания сепаратистов и подслушивала их разговоры. Так она узнала и о планировавшихся терактах на железной дороге, и о плане убийства президента Авраама Линкольна в Балтиморе – по пути на инаугурацию. По плану террористов Линкольн не должен был доехать до Вашингтона.

Когда Алан Пинкертон сообщил о добытой информации, Линкольн не поверил. Но он знал Фелтона как президента крупной железнодорожной компании, и тот посоветовал прислушаться к словам Пинкертона. И даже тогда, поверив в возможность покушения, Линкольн не изменил маршрута.

– Упрямый осел! – высказался Пинкертон в сердцах, когда они с Кейт были вдвоем в комнате, и тут же добавил: – Но президент! Значит, будем охранять его всеми средствами.

Неизвестно, что сказал бы Линкольн на это оскорбление, особенно если учесть, что осел был символом демократической партии, а Линкольн был республиканцем. Но не это главное. Главное, что Пинкертон разработал план.

Поезд миновал Балтимор без остановки на час раньше расписания.

Пинкертон предложил Линкольну ехать инкогнито, чтобы никто не знал номер его вагона. К нему приставили людей из агентства с кодовым именем Сливы, у президента же было имя Орех. Пинкертон любил давать всем клички из плодово-ягодной тематики. У Кейт Уорн были, как мы помним, два имени – Вишня и Ячмень. Линкольна загримировали под инвалида, а Кейт, изображая его сестру и сиделку, все время оставалась с ним в одном купе. За трое суток она не смыкала глаз. Именно после этого Пинкертон ввел девиз – «Мы никогда не спим», а в стране их стали называть «неспящие».

Когда опасность миновала, Пинкертон уже из Вашингтона отправил телеграмму Фелтону: «Сливы доставили в сохранности вместе с косточками».

От судьбы не уйдешь

23 февраля 1861 года Линкольн прибыл в Вашингтон, и его инаугурация прошла успешно, но жить президенту оставалось всего четыре года. Его все-таки настиг выстрел судьбы. В роли судьбы тогда выступил не слишком удачливый актер Джон Бут, проникший в театральную ложу президента.

Пинкертон просил Линкольна не посещать театры в такое опасное время. Однако служба охраны при президенте не обратила на это внимания.

Впрочем, все это уже не имело отношения к Кейт Уорн, ведь свою задачу она выполнила.

В годы Гражданской войны женщина-детектив была ценным агентом разведки Союза. Когда война закончилась, она вновь вернулась к уголовным делам.

Группа сотрудников федеральной контрразведки США. Справа с сигарой сидит Аллан Пинкертон, за его спиной стоит Кейт Уорн. 1860-е гг.

Кейт воспитала несколько поколений женщин-детективов, и это в те годы, когда женщины еще не служили в полиции и даже помыслить об этом не могли. В январе 1868 года она простудилась, и ее простуда переросла в пневмонию. Все время, пока она болела, возле нее сидел Алан Пинкертон. Иногда он молчал, иногда шутил, чтобы ее отвлечь. Он выходил на кухню лишь для того, чтобы помочь постаревшей экономке Кларенс приготовить микстуру. У Кларенс кончик носа был красным от слез, и Алан не давал ей войти в комнату, пока она не перестанет плакать. Надеяться было почти не на что. В те годы еще не существовало лекарств от пневмонии. 28 января Кейт скончалась, и похоронами занимался тоже Алан. Ее похоронили на чикагском кладбище Грейсленд в семейном склепе Пинкертонов – как члена семьи.

Человек из Скотленд-ярда

Перенесемся на родину детективов – в викторианскую Англию, где уже был известен Чарльз Диккенс, а Конан Дойл еще только учился в колледже. Сыщика Шерлока Холмса тоже пока не существовало. Зато был сыщик Чарльз Филд – противоречивый, забавный, но очень сообразительный и трудолюбивый. У себя на родине он уже был чрезвычайно популярен, а газеты то и дело публиковали очерки о его приключениях на ниве защиты порядка.

В своем романе «Холодный дом» Чарльз Диккенс писал: «Мистер Баккет замечает почти все, что происходит вокруг, но лицо его так же не меняется, как не меняется огромный траурный перстень на его мизинце или булавка с крохотным брильянтиком в массивной оправе, воткнутая в его рубашку».

Этого человека, изображенного в романе как «инспектор Баккет», великий британский писатель знал лично. Он изменил своему герою фамилию, но не изменил имя Чарльз – Чарльз Баккет.

Тезка писателя Чарльз Филд, ставший прототипом инспектора Баккета, был лучшим сыщиком Скотленд-Ярда. Благодаря произведениям последователя Диккенса, сэра Артура Конан Дойла, мы привыкли воспринимать штатных сотрудников Скотленд-Ярда пустоголовыми и амбициозными ищейками, вроде пресловутого Лестрейда, вечно путавшегося под ногами у Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Но, если бы все сыщики этого ведомства походили на Лестрейда, едва ли Скотленд-Ярд снискал бы всемирную славу.

Некоторыми своими особенностями Чарльз Филд напоминал скорее Шерлока Холмса. Например, он любил, отправляясь на дело, переодеваться, гримироваться и перевоплощаться. И это неудивительно: в детстве Чарльз мечтал стать актером, играть в постановках Шекспира, но его отец, владевший небольшим пабом, терпел убытки, и Филд-младший, не имея средств для получения актерского образования, вынужден был устроиться на государственную службу полицейским. Он служил в порту, был поначалу простым сержантом, а потом получил должность инспектора на военно-морской верфи Вулвича.

Лишь в сорок лет Филд попал в сыскное отделение и вскоре возглавил его. С 1845 по 1852 год он работал в полиции и много внимания уделял обновлению ее методов. Филд сам патрулировал улицы со своими констеблями и брал с собой друга – Чарльза Диккенса. Диккенс не меньше, чем Конан Дойл, любил детективные сюжеты: с этой стороной жизни он столкнулся еще в детстве, когда его отец попал в долговую тюрьму и сам он вынужден был проводить там время, наблюдая работу полицейских и надзирателей, жизнь заключенных. Диккенса захватил этот мир, хотелось основательно изучить его. Ночные вояжи с Филдом и его патрульными дали писателю бесценный опыт. Так появились описания злачных мест и притонов, где проводили время его герои – мальчик-сирота Оливер Твист, бандит Билл Сайкс, проститутка Нэнси, регент церковного хора Джон Джаспер.

Чарльз Филд. Гравюра 1855 г.

Диккенс подружился с Филдом и еще до создания «Холодного дома» написал его портрет в одной из газетных статей: «Крупный мужчина средних лет, с большими влажными проницательными глазами, хриплым голосом и привычкой подчеркивать свою беседу толстым указательным пальцем, который постоянно находится рядом с его глазами или носом». Надо сказать, Филд испытывал к прессе и журналистам большую слабость и любил на досуге почитать о самом себе.

В небольшом очерке «На дежурстве с инспектором Филдом» Диккенс не без иронии описывает одну ночь патрулирования Британского музея вместе с приятелем: «Инспектор Филд сегодня гений-хранитель Британского музея. Он устремляет свой проницательный взор на каждый затененный уголок его уединенных галерей, прежде чем удовлетворенно сообщает остальным: «Все в порядке». Инспектор с подозрением относится к мраморным изваяниям и египетским гигантам с их кошачьими головами и руками на коленях. Инспектор Филд, проницательный, бдительный, с лампой, отбрасывающей чудовищные тени на стены и потолок, стремительно проходит через просторные залы. И если бы мумия вдруг шевельнулась под своим покрывалом, инспектор Филд непременно произнес бы: «Выходи оттуда, Том Грин. Я тебя узнал!»

Конечно, писатель подтрунивал над скрупулезностью инспектора, над его умением напустить тумана, попозировать перед прессой. Другие его современники тоже отмечали, что Филд страдал чрезмерной театральностью. Но этого человека всегда отличали живой ум и оригинальность методов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он проработал в главном полицейском управлении всего семь лет, а потом ушел сам, чтобы создать свое детективное агентство, где не было рутины и было больше свободы действия.

Однако его имя продолжало появляться на газетных полосах. Так, в приложении к «Illustrated News of the World» от 2 февраля 1856 года, посвященном суду над доктором Палмером из Руджли, обвиняемым в отравлении трех человек, частного детектива Филда продолжали по старой памяти называть «инспектором полиции», как будто он все еще на государственной службе. Филд участвовал в предварительном расследовании, изучая финансовую деятельность Палмера.

Карьеру частного сыщика он начал раньше великого Шерлока, и не всем это понравилось. Филд оказался столь же непредсказуемым и неподконтрольным, как и герой Конан Дойла. Он постоянно вмешивался в чужие расследования и нередко путал сыщикам карты. Кроме того, Филд уже после выхода на пенсию и приобретения лицензии частного детектива неоднократно использовал свою прежнюю должность и полномочия, чтобы получить нужную информацию или чего-то добиться. Это вызывало ужас в официальных кругах и привело к двум расследованиям его поведения и четырехмесячной приостановке его пенсии в 1861 году. Но Филд был принципиален и не мог допустить, чтобы невиновный сидел в тюрьме, а преступник разгуливал на свободе. Детектив всегда докапывался до правды, и порой ему приходилось рисковать.

Нет ничего удивительного в том, что Филд послужил музой не только для Диккенса, но и для других писателей. Так, Ричард Доддридж Блэкмор зашифровал Филда и его методы работы в образе инспектора Джона Каттинга из детективного романа «Клара Воган» (1864). Современный американский писатель Тим Мэйсон сделал Чарльза Филда главным героем исторического детектива «Дело Дарвина». К сожалению, Филд об этом уже не узнал.

Своего товарища Диккенса сыщик пережил на четыре года. Он умер в 1874 году в возрасте 69 лет.

Свой среди чужих

Поллаки сел в свое дубовое кресло.
Визитки и письма лежали там,
Княжеская корона, барский герб.
Много загадок, много вопросов…

Его звали Игнатий Поллаки, и в Англии он получил прозвище Паддингтон. Этот выходец из Венгрии успел отличиться, работая на британскую полицию и контрразведку.

«Неужели в Англии, этой столице мирового детектива и прародительнице криминалистики, не было своих собственных сыщиков?» – спросите вы. Были, конечно. Но не стоит забывать реального бельгийского жандарма Жака Жозефа Амуара, ставшего прототипом Эркюля Пуаро. Поллаки тоже был иностранец, но, как Амуар и Пуаро, прославился он именно в Англии.

Долго пришлось венгру дожидаться регистрации в чужой стране, но даже тогда к услугам эмигранта прибегали полицейские, увидев в новичке энергию, азарт и одаренность ума.

Из Венгрии его выслали после революции 1848–1849 годов, и он переехал в Англию, где в 1856 году женился на англичанке Джулии Девональд. Впрочем, Игнатию не повезло: счастье оказалось недолгим. После смерти Джулии в 1859 году он два года носил траур и лишь потом вновь женился – на Мэри Энн Хьюз. За девять лет Поллаки стал отцом четверых детей – сына и трех дочерей.

В 1862 году венгр создал собственное детективное агентство в Великобритании. Вспомним, что в это время происходило в США, и тогда нам станет понятно, каковы были первые клиенты новоявленного детектива. Дипломат и министр США в Бельгии Генри Сэнфорд поручил ему важное дело – отслеживать агентов Конфедерации, приехавших в Великобританию с тайной миссией закупки оружия во время Гражданской войны в США. И это понятно. Ведь кто такой министр США в Бельгии? Конечно, легальный резидент разведки северян в Европе. А кто такой венгерский сыщик в Англии, распутывающий семейные интриги? Конечно, тайный сотрудник британской контрразведки.

Кстати, свое прозвище Паддингтон Поллаки получил вовсе не из-за названия знаменитого вокзала, где вечно разворачивалось действие детективных сюжетов, а исключительно из-за того, что с 1865 по 1882 год офис детективного агентства находился по адресу 13 Паддингтон Грин. Это была «Бейкер-стрит» Игнатия Поллаки – адрес, известный страждущим.

Практичный сыщик помещал рекламные объявления о своих услугах в личном разделе «Таймс». Он предлагал юридическую помощь в «делах о разводе и клевете» или «осторожных расследованиях в Англии или за рубежом». Иногда в газетных столбцах «Agony» появлялись загадочные конспиративные сообщения, связанные с его делами и адресованные клиентам.

Шарж на Игнатия Поллаки. 1874 г.

В 1867 году Поллаки сотрудничал с отделом X столичной полиции и получил там должность специального констебля. В обязанности такого «специального» полицейского входила работа с иностранцами, живущими на территории королевства, и по его инициативе таких приезжих начали наконец регистрировать, что по тем временам было новшеством.

Поллаки славился своей проницательностью и неторопливой манерой допроса. Он даже стал персонажем юмористических миниатюр, в которых его вдумчивые беседы противопоставлялись нахрапистым и нетерпеливым действиям ищеек Скотленд-Ярда.

Остается только удивляться тому, что этот сыщик одновременно с детективной работой успешно подвизался в журналистике: почти 30 лет он был лондонским корреспондентом журнала «International Criminal Police Gazette». Детективы практически никогда не сочиняют статей.

Поллаки обладал чувством юмора и любил удивлять британцев неожиданными поступками. Так, в 1882 году он вдруг закрыл свое агентство и поместил на первой полосе «Таймс» сообщение: «Слух о моей смерти не соответствует действительности». Возможно, ему наскучили шпионаж и разводы. Тем более что карикатуристы изображали его стоящим с глубокомысленным видом возле замочной скважины, а карикатуры сопровождались целыми поэмами, в которых были такие строки:

Властелин Интриги ходит на охоту,
Там и сям. Как собака на ярмарке,
Через кляузы и разводы,
Побеги и проклятия,
Между любовью жен и обидами мужей,
Гордый, как кардинал, проницательный, как судья.
И он улыбается в лицо
Его светлости,
С довольным видом, как будто хочет сказать:
«О, герцогиня должна попасть в нашу ловушку сегодня»…

* * *

Теперь он сменил адрес и проживал на 33 Стэнфорд-авеню в Брайтоне со своей женой Мэри. Этого заслуженного и эксцентричного пенсионера нередко видели в общественном зале Брайтонского павильона, где он с упоением играл в шахматы. Мало кто догадывался, что репортер Риттер фон Поллаки, сочиняющий заметки и сообщения в «Таймс» – это тоже он, знаменитый сыщик Поллаки.

И все это время он продолжал оставаться венгром и подданным Австро-Венгерской империи. Только в сентябре 1914 года, когда в Европе уже месяц шли военные действия, Поллаки стал натурализованным британским гражданином и принес присягу на верность. С момента его первой заявки на британское гражданство (в 1862 году) прошло более полувека. Но тогда он получил отказ. Всему причиной был сомнительный бюрократический документ, сохранившийся в Национальном архиве: «Закон о натурализации: кандидаты сомнительного характера: Игнатий Поллаки, искатель приключений; сертификат отклонен […] Диапазон дат: 1 января 1862 – 31 декабря 1862. Ссылка: HO 45 / 7263».

Быть британцем ему оставалось уже недолго – до конца Великой войны. Игнатий Поллаки умер 25 февраля 1918 года.

«Участковый инспектор» из Уайтчепела

Сержант Годли вошел в небольшую, убого обставленную комнату. Еще по дороге его не покидало тревожное чувство. Теперь оно оправдалось. Фред Эбберлайн лежал на кровати, и лицо его было безмятежно чужим. Он был здесь и уже не здесь, в каком-то другом, может быть, лучшем мире. Сержант испытал боль и горечь при виде этого прекрасного молодого лица, в котором уже не было жизни. Он закрыл глаза своему талантливому коллеге и тихо пожелал: «Спи спокойно, прекрасный принц».

Так заканчивался снятый на заре нашего века фильм «Из ада» (2001), в котором роль Фреда Эбберлайна играл Джонни Депп, а роль Питера Годли – Робби Колтрейн. Интересно, что такое название было дано фильму неслучайно: именно так было озаглавлено одно из писем, приписываемых Потрошителю, посланное на адрес одного из членов Уайтчепельского комитета бдительности в 1888 году.

Фред Эбберлайн. Рисунок 1888 г.

Это был динамичный, полный хоррора и ярких художественных деталей детектив, державший зрителя в напряжении. Эбберлайна травили за необычность, за новые методы, за гуманизм и нетривиальность, а Годли во всем его поддерживал, зная о губительной слабости молодого сыщика – пристрастии к опиуму. Такой контраст двух героев – здоровый, приземленный простолюдин и образованный, талантливый интеллигент – кино, пожалуй, еще не знало. Разве что в детективной пародии, тоже про XIX век, – «Адела еще не ужинала». В картине «Из ада», снятой братьями Хьюз, были все признаки блокбастера, даже довольно смелое решение соединить Эбберлайна с одной из жертв Потрошителя – Мэри Келли: сыщик спасал ее, выводя из действия, отправляя к родственникам. Но вот загвоздка. Настоящая Мэри Келли была довольно страшной, неряшливой особой, промышлявшей на улицах и в общем-то уже обреченной без всякого маньяка. Она совершенно не походила на хорошенькую актрису Хизер Грэм. Да и сам Эбберлайн не очень был похож на Деппа – разве что старомодными бакенбардами.

Сыщик выходит на тропу

Подобно известному на весь мир Джеку-потрошителю, ловивший его сыщик Фредерик Эбберлайн стал легендарной фигурой, хоть его имя и не столь известно широкой публике. Мы говорим «легендарной фигурой» прежде всего потому, что Эбберлайн, будучи обычным, нормальным человеком, изображался в бесчисленных книгах, кинофильмах, телесериалах, компьютерных играх и комиксах в совершенно утрированном виде. Почти всегда (не только в фильме «Из ада») его показывали наркоманом, делающим открытия под влиянием опиума. Во всех версиях он был не женат: ведь надо же ему было влюбиться в одну из потенциальных жертв. В некоторых вариантах он даже становился медиумом и экстрасенсом. Но делалось все это для оживления сюжета, развития приключенческих и конспирологических теорий.

На самом деле этот сыщик был, конечно, натурой незаурядной, но биографию и карьеру имел самые обычные для викторианской Англии.

Родился Эбберлайн 8 января 1843 года в Блэндфорд-Форуме в многодетной семье простого служащего Эдварда Эбберлайна, которому довелось поработать и шорником, и клерком на рынке, и даже шерифом. Ему также приходилось выполнять мелкие поручения в муниципалитете. Фредерик был младшим из четырех детей. Когда отец умер, будущему сыщику исполнилось пять лет, а его матери пришлось на сэкономленные деньги открыть лавочку, в которой ей помогали Эмили, Харриетт, Эдвард и Фредерик. В юности Фред работал часовщиком, но в 1863 году решил изменить свою жизнь. Он отправился в Лондон и поступил на службу в полицию.

Способности проницательного констебля Эбберлайна вскоре были замечены, и в 1865 году его повысили до сержанта. Работа сержанта простотой и легкостью не отличалась. Лондон в то время был переполнен нищими, проститутками, мошенниками, игроками и приезжими, в основном ирландскими эмигрантами. Весь 1867 год Эбберлайн расследовал деятельность так называемых фений – ирландских революционеров-республиканцев, членов тайной организации ИРБ (Ирландское республиканское братство), основанной в 1858 году. Ему неоднократно приходилось внедряться в их кружки, переодевшись в штатское.

10 марта 1873 года его назначили инспектором, а через три дня, 13 марта, он был переведен в полицейский отдел Уайтчепела, района Лондона, где традиционно селились эмигранты и беднота. Через 14 лет, в 1887 году, Эбберлайн стал инспектором первого класса и перешел в центральный офис Скотленд-Ярда. Но буквально через год его вернули обратно в Уайтчепел. Нет, его вовсе не понизили. Просто в Уайтчепеле появился маньяк, а во всем Лондоне не нашлось бы сыщика, который знал этот район лучше Эбберлайна.

«Участковый инспектор»

Теперь Фредерик руководил целым подразделением агентов, брошенных на невидимый фронт борьбы с маньяком. Главный инспектор Скотленд-Ярда Уолтер Дью в 1888 году работал простым детективом в отделе Эбберлайна и упоминал о его благодатной для следственной работы внешности: он выглядел значимо и походил на менеджера банка. Дью отмечал, что во всей их группе никто лучше Эбберлайна не знал всех закоулков и проходных дворов Уайтчепела. То есть, по сути, Фредерик обладал качествами и знаниями идеального «участкового инспектора», ведающего, что происходит у него «на земле». Но если все так просто, то почему так сложно? Мы ведь знаем, что жертв было пять, а личность преступника обросла мифами, но он так и не был обнаружен.

На самом деле у Эбберлайна была версия. Он считал, что маньяк, убивающий проституток в Уайтчепеле, – это Северин Клосовский. Этот поляк, эмигрировавший в 1886 году, взял имя Джордж Чепмен. Он заводил любовниц (Мэри Спинк, Элизабет Тейлор, Мод Марш) и убивал их с помощью лекарства, в которое добавлял рвотное. Мотив убийств был совершенно непонятен. На первые два убийства внимания не обратили, смерть Мод Марш начали расследовать и в этом обвинили Чепмена. Его приговорили к смертной казни и повесили в 1903 году. Версию о виновности Чепмена в убийствах в Уайтчепеле подтверждал и эксперт Роберт Милн, вспоминавший, как жена Чепмена свидетельствовала, что «он выходил с небольшой сумкой и не возвращался до половины пятого утра». Еще одним доводом Милна было свидетельство жертвы убийства 1902 года Мэри Энн Остин, которая описала клиента перед своей смертью: «Россиянин ростом 5 футов 7 дюймов, с черными усами». Он неожиданно нанес Мэри удар и попытался вырезать ей органы. Остин умерла от десяти ран в живот.

Но можно ли на основании показаний жены судить о времяпрепровождении человека ночью? Что же касается описания, сделанного жертвой, то тут снова появляются вопросы. Во-первых, почему «россиянин»? Конечно, поляк Чепмен был подданным Российской империи, но таких тонкостей Остин не знала. Называть всех славян «россиянами» в принципе было возможно. Однако само это описание, включая черные усы, казалось расплывчатым. И еще один важный довод: Чепмен совершал убийства своих подружек с помощью яда, а убийства в Уайтчепеле свидетельствовали о кровожадности злодея. Яд – средство, к которому прибегают женщины и боязливые, осторожные натуры. Будучи серийным отравителем, Чепмен вряд ли стал бы менять свои методы.

Эбберлайн уходит. Или остается?

В 1889 году Эбберлайн был вовлечен в расследование скандала на Кливленд-стрит. В ходе полусекретного расследования некоторые источники утверждали, что внук королевы Виктории стал частым гостем гомосексуального борделя на Кливленд-стрит. Этот случай совершенно разочаровал сыщика. Ему была непонятна позиция его начальства, казалось, что сверху оказывается давление. И Эбберлайн ушел из полиции 8 февраля 1892 года с большим количеством благодарностей и наград.

Вопреки всяким легендам и приключенческим сюжетам, сыщик был дважды женат. Его первый брак оказался трагичен и краток. В марте 1868 года он женился на дочери рабочего, 25-летней Марте Макнесс, которая умерла от туберкулеза через два месяца после замужества. Через восемь лет, 17 декабря 1876 года, Эбберлайн вновь женился. Его избранница, 32-летняя Эмма Бимент, дочь торговца из Хокстона, прожила с ним 50 лет. Детей в браке не было, и вышедший на пенсию Эбберлайн иногда позволял себе тряхнуть стариной. В 1904 году он начал работать на агентство Пинкертона. Он искал мошенников в казино Монте-Карло, а потом работал на Пинкертонов в Англии. Он купил дом и жил в нем с женой до 1929 года. Когда Эбберлайн умер, ему было 86 лет. Жена его скончалась через три месяца.

Достойная и долгая жизнь. Но, увы, такой длинный сюжет не для кино.

Легенда французского сыска

Это был сущий кошмар! Полиция Франции погрязла в слежке и арестах политических преступников. Неизвестно было, что делать с сотнями рисованных портретов преступников. Повсюду шпионы. В Париже создано специальное Первое отделение полицейской префектуры – для борьбы с уголовными преступлениями. Но в нем всего 29 человек – шеф Анри и его 28 подчиненных, мировых судей, а на подхвате – несколько инспекторов. Грабители и воры расплодились, как грибы после дождя. А созданная в 1810 году полицейская служба Сюртэ (с французского это переводится как «безопасность») завалена бумагами и не справляется с обилием материала. Основателем Сюртэ был Эжен Видок – личность эксцентричная и легендарная, обросшая множеством легенд.

До 35 лет Видок никаким сыщиком не был. Как раз наоборот – он был преступником. Его жизнь состояла из приключений, испытаний, перевоплощений и криминала. Сын пекаря, он служил актером, солдатом, матросом, выступал с куклами на площадях и наконец угодил в тюрьму за драку с офицером, с которым они не поделили женщину. Искусство побега, как и искусство переодевания, Видок освоил блестяще. Он переодевался жандармом и торговцем, прыгал с тюремной башни в реку. Его ловили, а он опять бежал. Тогда строптивого Видока заковали в кандалы и отправили на каторгу. Своей волей, умом и силой Видок более всего напоминал героя романа В. Гюго «Отверженные» Жана Вальжана. Но судьба его сложилась иначе, а мрачноватый тюремный опыт вызывал аллюзию с другим героем другого великого романа – каторжником Вотреном из «Блеска и нищеты куртизанок» О. де Бальзака. Кстати, Видок с Бальзаком дружил и подсказывал ему ситуации и сюжеты.

Тюрьма – это образование, хотя и своеобразное. Видок смог извлечь из него максимальную пользу. Он перезнакомился с преступниками всех мастей, знал даже членов зловещего преступного клана Корню – профессиональных убийц.

Наконец Видоку побег удался. С 1799 года он проживал в Париже, имел ателье по пошиву одежды, но его жизнь была омрачена шантажом сокамерников. Это и стало поворотным пунктом судьбы: взбешенный Видок поклялся никогда не иметь с ними дел, а наоборот – послужить закону и всех посадить. Он сам пошел в префектуру полиции и предложил использовать приобретенный им опыт. Это было смело. Фактически он заключил с полицией сделку: она снимает с него обвинения, а он отдает все свои знания на дело поимка преступников. Анри, возглавлявший Первое отделение, глупцом не был и смог оценить этот беспрецедентный шаг по достоинству.

Из песни слов не выкинешь, и впоследствии полиции приходилось конфузливо признавать, что главное управление сыска было создано беглым каторжником.

Кабинет Видока находился недалеко от префектуры, в здании на улице Святой Анны. Набирая штат сотрудников, он, нимало не смущаясь, отыскал бывших заключенных – от 4 до 20 человек. Им выплачивалось жалованье, но требовалась жесткая дисциплина. И многие из преступников сочли это за благо – наконец-то послужить своей стране. Всего за год бравый отряд Видока арестовал 812 опасных преступников и ликвидировал притоны, в которые до этого профессиональные сыщики не отваживались даже войти.

Группа Видока, названная Сюртэ, за 20 лет превратилась в полноценную криминальную полицию. Именно Видок, с его побегами, перевоплощениями и тюремным опытом, ввел в обиход сыска подсадки сотрудников (т. н. «баранов») в камеру, внедрение агентов в преступную среду, инсценировки арестов, побегов и убийств. Он был отличным психологом преступного мира и очень хорошо знал его традиции и нравы. Уже став легализованным шефом полиции, Видок продолжал инспектировать заключенных и составлять собственную картотеку. Эта картотека и стала его посмертным памятником. Постоянно наведываясь в тюрьму Консьержери, он записывал данные преступников и даже нанимал уличных художников зарисовывать их портреты, поскольку фотографии тогда еще не было. Часто ему приходилось посещать такие злачные места, куда не совалась полиция, и он придумал способ не подставляться самому и помогать органам правопорядка задерживать наиболее опасных бандитов. При посещении ночлежки или трактира Видок обнаруживал преступника и незаметно мелом рисовал у него на спине какой-нибудь знак или другим способом помечал его. После этого засекреченному создателю Сюртэ оставалось только бесшумно исчезнуть, а полицейским – дождаться преступника за дверью шалмана и по условному знаку арестовать.

Эжен Видок ведет расследование. Гравюра конца XIX в.

Видок ушел в отставку в 1833 году, после того как Анри Жиске, новый префект, оказался шокирован изобилием бывших заключенных в штате полиции. Но тут-то и стало очевидно, что для Видока – это не просто работа, а призвание и образ жизни. Он ушел из полиции, но создал частное детективное агентство и продолжил деятельность. Казалось бы, ну и что? А дело в том, что это была первая в мире частная детективная контора. Именно в те годы он и подсказывал сюжеты самому Бальзаку. Может быть, и образ Вотрена, преступного мастера перевоплощений и интриг, был порождением Видока. Не говоря уже о великолепном словаре воровского жаргона, которым Бальзак снабдил роман «Блеск и нищета куртизанок». Кстати, Видок и сам писал мемуары.

Впоследствии префектами полиции стали карьерные чиновники, а сотрудниками – обычные люди без уголовного прошлого. Но метод Видока работал и дальше: преступников вербовали на ставки платных агентов и сотрудников наружного наблюдения. Не отказались и от других приемов – подсадок, инсценировок и внедрений. Видоку подражали: многие сотрудники по его примеру начали тренировать у себя фотографическую память на лица.

Главной проблемой после 1830-х годов стал архив, собранный Видоком, потому что разобраться в нем мог он один. Изобилие бумаг и карточек представляло для новых работников беспорядочный хаос, в котором ничего нельзя было понять. Количество документов и карточек росло. А в 1840-х годах преступников стали фотографировать, и число фотографий приближалось к 100 тысячам. Так начался кризис Сюртэ. А Видока уже не было: он умер в 1857 году в возрасте 81 года. После него остался необъятный архив, который продолжал расти. К последней четверти XIX века в нем было уже около пяти миллионов досье, причем расположенных в алфавитном порядке.

Трепетный юрист

Я был слугою правосудия, а не лакеем правительства.

А.Ф. Кони

Анатолий Федорович Кони, судя по его воспоминаниям, был человеком эмоциональным и чувствительным. Довольно часто он, подобно любящей мамаше или доброй тетушке, переживал за своих подследственных, даже когда выступал обвинителем на судебном процессе. Кони волновали перемены в жизни современного ему общества, воспитание детей, в котором он со своей стороны находил много неправильного и лишнего. Конечно, как человек дальновидный, он понимал, что представление о морали и поведении в обществе закладывается в детстве.

«Я всегда находил, что в нашей русской жизни воспитание детей построено на самых извращенных приемах, если только вообще можно говорить о существовании воспитания в истинном смысле слова между русскими людьми. Даже вполне развитые родители по большей части относятся к детям со слепотою животной любви и совершенно не думают о том, что впечатления, даваемые восприимчивой душе ребенка, должны быть строго соразмерены с его возрастом и с той работой мысли и чувства, которую они собой вызывают. В особенности это можно сказать про чтение, невнимание к выбору которого у некоторых воспитателей граничит с преступностью, тяжкие последствия которой лишь иногда парализуются чистотою детской души и свойственным возрасту непониманием тех или других отношений».

При этом в вопросах воспитания он оставался человеком старой, консервативной формации: считал цирки низким искусством, театры – средоточием ненужных фантазий, а детские балы – средством преждевременного взросления. Все это было вредно для ребенка.

Кони не мог понять картину «Искушение святого Антония» величайшего художника Средних веков Иеронима Босха, считал ее превысившей этические и эстетические нормы, переступившей черту дозволенного. Но более всего его ужасали музеи восковых фигур, в которых он видел прямую пропаганду насилия и жестокости.

В этом усматривается патриархальная религиозность человека, для которого все новое было неприемлемо и непонятно. Юрист – во многом «эпилептоид» с точки зрения психологии: он привержен нормам и не любит их менять. Так и Анатолий Кони пытался выстроить нормы и порядок даже для тех областей человеческой деятельности, в которых такое установление границ невозможно.

В своих заметках он прибегал к чрезмерно темпераментной лексике, написанной «слезами и кровью», называл художественное воспитание и развитие воображения у детей «жестокостью… воспитательной отравы». Лишенная объективности, часто надрывная речь Кони в его заметках отчасти даже напоминает женский, экзальтированный слог – манеру сентиментальных женских романов. Удивительно, что эти записки принадлежали мужчине, юристу, профессионалу, который вынужден был каждый день сталкиваться с жестокостью и насилием. Но факт остается фактом: у Анатолия Федоровича Кони явно не было холодной, беспристрастной головы, которую надлежит иметь юристу. Впрочем, были у него другие, гораздо более ценные качества – интуиция и предвидение. Возможно, они для законника даже важнее.

И если мы вглядимся в известный портрет Кони кисти Ильи Репина, то в качестве главной черты персонажа отметим хмурую озабоченность, которая, очевидно, не покидала его никогда.

А.Ф. Кони. Художник И.Е. Репин. 1898 г.

В детях, получивших слишком много эмоциональных впечатлений, он видел будущих «психопатов, неврастеников и самоубийц». И в связи с этим стоит вспомнить о том, что речь идет о XIX веке, причем о времени, когда начинали появляться молодые люди, подобные Раскольникову, и девушки-психопатки, подобные убийце Семеновой, о которой мы расскажем в другой главе. Назревала эпоха тайных обществ, массового террора, и Кони не мог этого не замечать. Как прокурорский работник, он предвидел последствия слишком большой свободы. Свобода личности, мыслительная и творческая, ведет к беспорядку в умах, сердцах и обществе. Именно так рассуждает юрист, которому достаются плоды вольномыслия и нестабильности.

В Анатолии Федоровиче говорило предчувствие человека начала XIX века – человека, принципы которого формировались старыми правилами, патриархальной Россией.

Возможно, именно поэтому он, порицая ничем не виноватые театры, снисходительно относился к таким людям, как игуменья Митрофания, ведь в основе ее преступлений лежала религия. Именно ему довелось допрашивать эту женщину, и он, как мог, облегчал условия ее содержания. Кони имел о ней собственное, глубоко личное представление. Веря в ее религиозную одержимость, энергию гуманизма и благотворительности, он был убежден, что преступление игуменьи заключалось не в хитрости и вероломстве, не в честолюбии и тирании, а лишь в том, что она превысила свои полномочия ради благой цели. И ему не приходило в голову, что его отношение к подследственной так же предвзято и индивидуально, как и его отношение к гениальному искусству, но с обратным знаком.

Неизбежно возникает вопрос: откуда такая жесткость принципов? Откуда такое неприятие всего нового, творческого? Может, все дело в его собственной семье и собственном воспитании? Не тут-то было!

Внутренние противоречия

Зная биографию Анатолия Федоровича, невозможно не удивляться противоречивой ситуации с его собственным воспитанием. Родители Кони вовсе не были чиновниками-бюрократами с партикулярным сознанием или старорежимными набожными христианами: отец Федор Алексеевич был театральным режиссером и писателем, мать Ирина Семеновна – актрисой и писательницей. Причем, получив медицинское образование, отец Кони никогда не работал медиком, а предпочитал сочинять водевили. Именно его перу принадлежит комедия «Девушка-гусар». При этом в 1833 году, еще до рождения сына, Федор Кони оказался в центре скандала, связанного с его сатирическими стихами, направленными против попечителя университета. После этого он был фактически выжит из университета, и, руководствуясь логикой его сына, можно сказать, что виноват оказался он сам, потому что приличные студенты не распространяют крамольных стихов против университетского начальства. Федор Кони был ярко выраженным либералом, что едва ли можно сказать о его сыне.

Авторству Федора Кони принадлежат такие водевили, как «Жених по доверенности», «Муж всех жен», «Не влюбляйся без памяти, не женись без расчета», «Муж в камине, а жена в гостях», «В тихом омуте черти водятся», «Принц с хохлом, бельмом и горбом». Представляется, что у старшего Кони было больше чувства юмора и молодого задора, чем у его сына. А если к этому добавить, что Федор Алексеевич жил на две семьи с двумя женщинами и его гражданская жена, журналистка и актриса Настасья Васильевна Каирова, ровесница сына, была взбалмошной психопаткой, параллельно крутившей роман с молодым актером и пытавшейся убить его супругу, то картина вырисовывается интереснейшая. За покушение на убийство она даже была арестована и провела почти год в больнице с подозрением на психическое заболевание. Чем не клиентка для Анатолия Федоровича?

Уж не это ли вызывало у него такой ужас? Обстоятельства собственной семьи заставляли его писать темпераментные записки.

Почитав их и узнав одновременно и о его принципах, и о его семье, трудно удержаться от вывода, что, по его же собственной логике, он произрастал в логовище разврата и вольномыслия. И, скорее всего, выстраданные «записки», содержащие его эмоциональный вопль о воспитании детей, – это протест против того, что он видел в детстве.

И еще один любопытный парадокс: особенным успехом публичные лекции Кони о воспитании детей и перевоспитании преступников пользовались именно в 1917–1920 годах, когда традиционный мир ломался, а на улицах хозяйничали блоковские «двенадцать» с арестантским «бубновым тузом» на спине. А лекции Кони о Пушкине шли вразрез с призывами молодых бунтарей сбросить Пушкина с корабля истории.

Кони прочитал почти тысячу таких старомодных, в сущности, лекций. Но, возможно, интерес к ним людей объяснялся и тем, что Кони повезло знать лично писателей Толстого и Чехова, докторов Пирогова и Гааза. Была и другая возможная причина: роль Кони как председателя суда присяжных в деле Веры Засулич. В новом обществе с его новыми принципами старого юриста Кони помнили только по этому резонансному делу, о других процессах вспоминали мало.

Такая работа

Конечно, изучая жизнь талантливых юристов, стоит познакомиться с их личностью и характером, но все же они интересуют нас в первую очередь как профессионалы, решающие сложные задачи. Однако здесь мы вновь видим противоречие: Анатолий Кони, явно не питавший к психопатам и убийцам сочувствия, возглавлял в 1878 году суд присяжных, на котором была оправдана террористка Вера Засулич. У Кони было много подследственных, но более других запомнилась именно Засулич, стрелявшая в петербургского градоначальника Федора Трепова из крупнокалиберного пистолета. Трепова ей убить не удалось, но покушение носило политический характер, и процесс предполагался показательный – чтобы другим неповадно было. Впрочем, в 1878 году не был еще убит император и не потянулась еще череда процессов против революционных групп – «20-ти», «17-ти», «14-ти», – часть которых попала на эшафот, а другая сгинула на каторге. Засулич, возможно, повезло не попасть в десятилетие реакции, а ее дело стало резонансным из-за причины преступления. Как известно, она мстила за распоряжение о наказании розгами арестанта Архипа Боголюбова, поднявшего бунт в Петербургском доме предварительного заключения в июле 1877 года. Настоящее юридическое право могло увеличить ему срок заключения, переквалифицировать статью, но вместо этого его унизительно выпороли, что ни с каким правом не вязалось. И принципиальный Анатолий Кони смириться с этим не мог. Для него такое обращение с заключенным стало вопиющим и неприемлемым. Отсюда и отношение к Засулич: а как еще она могла выразить свое возмущение, если право превратилось в кулак?

От Кони ждали обвинительного приговора, служения основам власти, а вышло иначе. «Обвинитель находит, что подсудимая совершила мщение, имевшее целью убить Трепова. Он указывал вам на то нравственное осуждение, которому должны подвергаться избранные подсудимой средства. Вам было указано на возможность такого порядка вещей, при котором каждый, считающий свои или чужие права нарушенными, постановлял бы свой личный приговор и сам приводил бы его в исполнение. Вы слышали затем доводы защиты. Они были направлены на объяснение подсудимой, в силу которого рана или смерть Трепова была безразлична для Засулич – важен был выстрел, обращавший на причины, по которым он был произведен, общее внимание. А то, что последовало после выстрела, не входило в расчеты подсудимой». Именно это сказал на суде Кони. Он осуждал методы Засулич: нельзя человеку единолично вершить правосудие. Но он говорил и о том, что это был протест против произвола и дело вовсе не в Трепове, который безразличен Засулич, а в бесправии, на которое надо было обратить внимание. Позднее он скажет: «По делу Засулич я был слугою правосудия, а не лакеем правительства. Александр III в зале Аничкина дворца в грубых и резких выражениях высказал мне о «тягостном воспоминании и неприятном впечатлении, произведенном на него моим образом действий по делу Засулич». Ныне в этой самой зале я читаю лекции учителям».

В данном случае получается, что Кони солидаризировался с подсудимой, чтобы тоже выразить свой протест и заявить о необходимости реформ.

Стало быть, Анатолий Кони, как бы он ни пытался противостоять всяким новым веяниям или вольномыслию, все же был не консерватором, а либералом, как и его жизнелюбивый отец.

Конечно, он видел и знал дальнейшую судьбу Веры Засулич, потому что сам дожил до 1927 года уже в Советской России. После оправдательного процесса Вера Засулич была тайно переправлена в Швейцарию, где стала одним из лидеров марксистской группы «Освобождение труда». Она и дальше оставалась живым знаменем борьбы за справедливость.

Несмотря на свою нелояльность по отношению к режиму, через семь лет Кони уже был обер-прокурором кассационного департамента Правительствующего сената, в 1891 году – сенатором, а в 1907 году стал членом Государственного совета.

При этом собственной личной жизни и семьи у него не было. И причиной тому во многом была опять его щепетильность. Случилась первая любовь, но Анатолий Федорович не бросился очертя голову в омут страстей. Он считался человеком больным, и ему предрекали жизнь недолгую, а ведь это было еще в 70-х годах XIX века. Знать бы тогда, что он переживет всех предрекавших врачей и собственную судьбу на 50 лет. Встречались на его пути и другие женщины, но их связывали с юристом дружба, совместная работа, письма.

Однако не только его здоровье было тому виной. Существовала и другая причина. Кони пришлось заботиться обо всей своей большой и довольно беспечной семье – о похоронах отца и матери, о братьях и сестрах от обоих браков отца, о делах брата-растратчика, попавшего под суд.

«У меня нет личной жизни», – говорил Анатолий Федорович, имея в виду не собственно ее отсутствие, а то, что ему все время приходится жить проблемами и заботами других людей. Но именно это дало ему возможность незадолго до смерти написать: «Я прожил жизнь так, что мне не за что краснеть…»

Безупречная логика шахматиста

И все же А.Ф. Кони покривил душой. Было за что краснеть. Стоит вспомнить хотя бы дело по обвинению в убийстве француженки Маргариты Жюжан. Кони был на том суде председателем и позднее в своих записках буквально подверг травле невиновного человека. Но ни слова не сказал об адвокате, который в том непростом случае сыграл роль дознавателя. Собственно, именно это и кажется исключительным, ведь о таком мы привыкли читать лишь в романах. В произведениях Э.С. Гарднера адвокат Пэрри Мейсон тем и знаменит, что прямо во время процесса ведет следствие, находит настоящего виновника и разоблачает его тут же, на глазах у судьи.

Но работа адвоката – объяснять и оправдывать, но не искать виновного и ловить преступника.

Методы известных защитников

Большинство адвокатов в Российской империи делали ставку на развал обвинения путем дезавуирования документов и процедур. И дело не в том, что там имел место умысел. Просто любая экспертиза, составленная с ошибками, любое упущенное время, любой документ, в котором есть помарка, – это повод пересмотреть дело. Согласитесь, напоминает комариные укусы. Но капля камень точит, и таким образом адвокаты добивались победы. Еще более удивительным кажется адвокатское красноречие XIX века. Во-первых, сегодня речи известных защитников зачастую выглядят старомодными, перегруженными замысловатыми фразами и вышедшими из употребления словами. Во-вторых, эмоциональность этих речей иногда вовсе не была связана с конкретикой дела, она была рассчитана исключительно на чувствительность присяжных, их понятие о морали и патриархальных устоях. То есть, по сути дела, имело место давление. Надо думать, в этом Кони, постоянно радевшему об аскетизме и приличиях, не было равных.

Все защитники, по большей части присяжные поверенные, о которых мы здесь упоминаем, были достаточно известны. Публика любила их, восхищалась их речами. Ф.Н. Плевако, А.Ф. Кони, В.Д. Спасович, А.И. Урусов, П.А. Александров, Н.И. Холев часто упоминаются в истории судебной системы и в книгах, посвященных ораторскому искусству защитников.

П.А. Александров, защищавший народовольцев, евреев, Засулич, создавал в зале скандальную атмосферу, использовал бранные выражения и сам походил на бунтаря, за что в среде коллег был прозван «Негодяем». Такая манера не столь уж удивительна, если учесть, что тяготы адвокат знал с детства. Вспоминали, что он «…сам любил говорить о неприглядных условиях своей прошлой жизни, наводившей его на размышления печального свойства. Невесела была жизнь его родителей, много терпевших от произвола сильных! В детские годы мальчик был свидетелем поругания человеческого достоинства его отца, покорно сносившего все оскорбления, сыпавшиеся на его голову. Впечатления эти глубоко запали в душу ребенка» (Л.Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных ораторов).

Н.И. Холев любил цепляться к деталям и затягивать дело; чтобы вымотать обвинение, он разваливал дело в деталях. Ему приписывали исключительную добросовестность и большое трудолюбие. Его речи называли плодом большого предварительного труда и обстоятельной подготовки к процессу. Он давал подробный анализ и разбор доказательственного материала. Больше всего Холев любил мелочи в обстоятельствах дела. Любой факт от него не ускользал. Поэтому речи Холева суховаты и детализированы.

А.Ф. Кони, даже в его бытность прокурором, нравились люди «правильные» – связанные с религией, радевшие о семье. Даже защищая Засулич, стрелявшую в градоначальника Трепова, Кони чувствовал себя уверенно, во-первых, потому, что тюремная порка не входила в систему наказаний того времени, и, во-вторых, потому, что Засулич Трепова все-таки не убила.

В.Д. Спасович казался безупречным и, конечно, был талантливым и образованным человеком, состоявшимся также в качестве ученого. Кони он нравился: «В числе многих и многие годы я восхищался его оригинальным, непокорным словом, которое он вбивал, как гвозди, в точно соответствующие им понятия, – любовался его горячими жестами и чудесной архитектурой речи, неотразимая логика которых соперничала с глубокой их психологией и указаниями долгого, основанного на опыте житейского раздумья» (А.Ф. Кони. Отцы и дети судебной реформы).

Ни на кого не похожий

Почти совсем в числе «великих» не упоминается фамилия одного защитника, методы которого кажутся невероятными, уникальными и достаточно сложными по своему построению.

Константин Федорович Хартулари, 37-летний присяжный поверенный Петербургского окружного суда, получивший должность 17 апреля 1866 года, жил на улице Фонтанка, у Чернышева моста, в доме 47. Он был автором юридических статей «Историко-законодательное исследование об аукционистах и аукционных камерах», «Заключение о береговом праве», «О нотариальном сборе», «Городское представительство». Его брат Дмитрий Федорович, на восемь лет его старше, был большим специалистом по движению раскольников, писал о них статьи, собирал их реликвии для музея. Оба брата Хартулари принадлежали к древнему византийскому роду, переселившемуся в Россию.

Константин Федорович Хартулари

В судебных речах Константина Федоровича наиболее сильными местами были доказательства, рассмотрение и оценка юридических элементов дела, толкование закона, освещение его примерами из западноевропейских кодексов. А слабым было как раз то, что ценилось общественным мнением и памятью, – эмоциональность и обращение к чувству судей, составившие славу другим адвокатам.

Вся его деятельность говорит о большом уме и стратегических способностях. Своеобразие его творческой манеры работы заключалось в блестящей подаче материала – последовательной и очень избирательной. Так, Хартулари мог намеренно отказаться от важного аргумента, подтачивающего обвинение, если можно было пожертвовать этим аргументом для получения еще более важного. Именно так случилось в деле Маргариты Жюжан: Хартулари вывел из-под обвинения в незначительной халатности свидетеля, который мог дать ему нужные показания. Адвокат обладал безупречной логикой шахматиста, который видит судебный процесс на несколько ходов вперед. Работа Хартулари над защитой отличалась обстоятельным и глубоким разбором доказательств, умением найти в деле основные моменты и дать им правильное освещение.

Хартулари участвовал во многих громких делах: нечаевском, об убийстве фон Зона, флигель-адъютанта Баранова, Маргариты Жюжан, Левенштейн, Протопопова и др.

Последний в империи

Уже покинув Россию, поэт Георгий Иванов с горечью и отчаянием писал в 1930 году:

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Поэт Александр Блок еще в 1918 году в своей поэме «Двенадцать» показал, кто теперь будет осуществлять правосудие в новом государстве. Двенадцать красноармейцев-апостолов с каторжным бубновым тузом на спине выходят на улицу стрелять и грабить тех, кто попадется на темной улице. Кто мог, тот уехал. Кто не мог – спрятался. Таков был итог Серебряного века и многовекового существования империи.

* * *

В числе уехавших был и Аркадий Францевич Кошко, известный российский сыщик, опытный практик, автор интереснейших мемуаров. Сначала он отправился с семьей в имение Подольно (Новгородская губерния) рядом с Боровичами. Но уже в декабре 1917 года в Подольно прибыла ревизионная комиссия и вывезла всю мебель. Нагрянули какие-то дикари и разорили имение. Кошко перевез семью в Боровичи, потом пытался найти работу в Москве. Ему даже удалось поступить на службу в аптеку, но таких, как он, называли «бывшими», и вскоре он узнал о надвигающемся аресте. Бегство в Киев напоминало приключенческий роман: Кошко и его сын, изображая актера и декоратора, присоединились к театральной труппе, отправившейся на гастроли. Семью вывезли позднее и переправляли с фальшивыми документами. Из Киева перебрались в Винницу, оттуда в Одессу. Но 7 февраля 1920 года в город вошла Красная армия, и семья Кошко бежала в Севастополь. Там Аркадий Францевич работал в уголовном розыске при правительстве Врангеля. Но после падения Перекопа пришлось уезжать в Турцию.

В Константинополе Кошко создал свое детективное агентство, вполне успешное, но из Турции пришлось бежать, потому что вождь Мустафа Кемаль не жаловал русских эмигрантов.

Перебравшись в Европу, Кошко искал работу в Париже. Но во Франции ему удалось открыть только меховой магазинчик.

В Европе его все-таки знали. Систему Аркадия Францевича заимствовал лондонский Скотленд-Ярд, лучшие разведки мира предлагали ему работу, ведь Кошко был основоположником современной криминалистики и создателем системы дактилоскопического анализа. Он впервые широко применил в сыскном деле дактилоскопию и антропометрическую систематизацию. Его звали работать в Англию. Но для того чтобы работать в Скотленд-Ярде, нужно было получить британское подданство, а Кошко не мог на это пойти. Он все еще верил в то, что в России все изменится и можно будет вернуться обратно. Поэт Блок знал, что ничего не изменится, потому что «двенадцать» пришли с сусальным Христом во главе, пришли надолго: это их век. А практик, криминалист, совсем не поэт Кошко верил, как настоящий идеалист. Не мог он себе представить, что настало время новой сыскной системы и нового порядка. В Париже он умер в 1928 году, успев написать три тома мемуаров. Два из них вышли уже после его смерти.

На родине о сыщике Кошко вспомнят много позже – когда уйдут самозваные апостолы, исчезнет и само государство, а издательства заинтересуются криминальной историей дореволюционного прошлого и начнут публиковать мемуары выдающихся криминалистов.

Из военных в криминалисты

Деятельность Кошко пришлась и на конец XIX века, и на начало XX века.

Он родился в семье помещика неподалеку от Бобруйска, на территории сегодняшней Беларуси. Поначалу хотел стать офицером, воевать, учился в Казанском пехотном училище и оттуда отправился в полк, расположенный в Симбирске. Но там было скучно, ничего не происходило. Аркадию хотелось испытаний, происшествий. Возможно, жизнь юнкера не для него. Хотелось приносить пользу обществу, и он вспомнил, как читал детективы про Ната Пинкертона и Ника Картера. Вот это действительно работа!

Аркадий Кошко (справа) и начальник Петербургской сыскной полиции Владимир Филиппов. 1910-е гг.

Ему было 27, когда он ушел в отставку и стал инспектором в Рижской полиции. Век уже кончается, но начинается новая жизнь Аркадия Кошко.

Его карьера была стремительна. Она исчислялась минутами, а не годами, как у других. Скорость, с которой он раскрывал преступления, поразила его начальство. В скором времени он уже начальник отделения, потом помощник начальника сыскной полиции Петербурга.

Конечно, известность ему принес московский период деятельности. Но начался он в 1907 году, поэтому стоит ограничиться деятельностью Аркадия Францевича в Риге, когда он только ступал на новый путь.

Гроза рижской преступности

Кошко появился в полиции Риги в 1894 году. Там ему пришлось раскрывать тяжкие преступления. Успеху молодого неопытного сыщика способствовала его начитанность: он был в курсе последних открытий криминалистики. Смелый и любознательный инспектор в течение трех лет раскрыл восемь убийств.

Аркадий Францевич любил рисковать и играть роли. Позднее при бегстве из страны ему пришлось это делать часто. Но начались перевоплощения еще в Риге. Там он гримировался, маскировался, переодевался, проникал в преступную среду, любил посещать игорные притоны.

Его первой большой удачей стало разоблачение банды шулеров. Для этого ему самому предстояло стать игроком. В карты инспектор играл хорошо, но пришлось учиться блефовать и мошенничать, чтобы сойти за своего. Учился инспектор у арестованных. Потом он арендовал квартиру и начал собирать вокруг себя всяких темных личностей. Тонкое чутье сыщика позволило ему быстро определить размеры банды и установить ее главаря. Кошко поставил на кон 10 тысяч рублей, чтобы заманить главаря в свою ловушку. Когда все собрались и игра началась, в квартиру ворвалась полиция и всех взяли с поличным.

Пропавший бриллиант

Одно из ранних дел Кошко связано с похищением бриллианта в Рижском кафедральном соборе. Произошло это в начале 1890-х годов. Ограблена была икона Божьей Матери. Аркадий Францевич сразу начал подозревать церковного сторожа, тем более что он и раньше был судим за кражу. Но обыск в подвальной комнате под собором ничего не дал. Задержанный сторож провел в камере почти неделю и три раза был допрошен, но предпочитал помалкивать, поэтому добиться от него ничего не удалось. Такая же неудача ожидала сыщика в общении со сторожихой. Она не уступала мужу в хитрости, на допросах молчала или же переходила в наступление, требуя, чтобы ее мужа выпустили.

И тогда Кошко прибег к хитрости. Он отправил двух своих людей в комнату сторожа. Один из них должен был спрятаться под кроватью, а второй – уходя, запереть дверь, чтобы никто ни о чем не догадался. На следующий день Кошко сделал вид, что проиграл, и бросил сторожихе: «Черт вас обоих знает! Может, и правда – вы не виноваты!» Оба были освобождены и, конечно, расслабились, полагая, что нечего бояться. Но в восемь часов Кошко в сопровождении агентов был уже возле собора и стучал в дверь сторожки. Обитатели засуетились. Но каково же было их удивление, когда сыщик, войдя в комнату, громко спросил: «Панкратьев, где бриллиант?»

Из-под кровати раздалось: «В дровах, господин начальник!»

Бедняга провел под кроватью восемь часов, внимательно слушая все, что говорили сторож с женой. Вот что он рассказал: «Залез я под кровать, пролежал с час, пришла женщина, за ней часа через два и мужчина. Поставили самовар, сели чай пить, напились, и женщина говорит:

– Ты бы посмотрел, Дмитрич, все ли цело в дровах?

– Куда же ему деваться? – отвечает он.

Однако мужчина вышел наружу и вскоре принес полено. Поковыряли они его, поглядели – все на месте. Жена и говорит:

– Ты бы оставил его в комнате, оно вернее.

А он отвечает:

– Нет, не ровен час – опять нагрянут. Лучше отнести на прежнее место.

И отнес. Вернувшись, он принялся с женой сначала смеяться и издеваться над вами, а потом пошло такое, что лучше и не рассказывать, господин начальник. Они, сволочи, пружинным матрацем чуть мне всю рожу не расцарапали».

Сторож продолжал отпираться. А сыщики уже искали в дровяных штабелях у задней стены собора. Бриллиант был спрятан в одном из поленьев.

Аркадий Францевич был очень доволен. Только бедняга Панкратьев попросил больше не давать ему таких ужасных поручений.

* * *

Довольно скоро в Риге стало небезопасно. Кошко почти полностью очистил ее от преступников, но многие ушли в леса и поклялись расправиться с начальником убойного отдела. Теперь Кошко играл роль «подсадной утки». За его голову назначена награда, бандиты готовят засаду. Но их замысел сорвался, и все были арестованы. А сыщика вывезли из Риги в Царское Село. На всякий случай ему дали охрану. Теперь он должен был возглавить сыскную полицию в Царском Селе. Позднее Кошко реформировал полицию, ввел новые методы и стал настолько успешным сыщиком, что ему покровительствовали император и Столыпин.

Сыщику еще предстояло много сделать и в Москве, и в Петербурге, но приближалась Первая мировая война, а за ней – революция. Аркадию Кошко не повезло: он слишком поздно родился, поэтому всего не успел.

Другому выдающемуся российскому сыщику, Ивану Путилину, повезло больше: вся его жизнь пришлась на XIX век.

Вежливый полицейский

«Настоящее дело заурядное, да теперь хороших дел и не бывает; так все – дрянцо какое-то. И преступники настоящие перевелись – ничего нет лестного их ловить. Убьет и сейчас же сознается. Да и воров настоящих нет. Прежде, бывало, за вором следишь, да за жизнь свою опасаешься: он хоть только и вор, а потачки не даст!

Прежде вор был видный во всех статьях, а теперь что? – жалкий, плюгавый! Ваш суд его осудит, и он отсидит свое, ну затем вышлют его на родину, а он опять возвращается» (И.Д. Путилин).

И.Д. Путилин.

Гравюра конца XIX в.

Ване Путилину было 24 года, когда его назначили младшим помощником надзирателя в 4-м квартале 1-й Адмиралтейской части Петербурга. Это было большим достижением по тем временам, ведь его отец остановился на предыдущей ступени – он был коллежским регистратором. Едва ли отец мог представить себе, что однажды его сын станет статским советником, а потом тайным советником.

В это действительно трудно поверить. Семья жила в бедности, и Ваня рыбачил, ловил раков, чтобы поесть. Четыре года он провел в училище Нового Оскола, а потом с помощью брата переехал в Санкт-Петербург и смог получить гимназическое образование, а экзамены сдавал экстерном в Петербургском университете. Брат устроил его работать в хозяйственный департамент Министерства внутренних дел. С 1854 года Иван служил младшим помощником квартального надзирателя на петербургском Толкучем рынке. А в 1866 году стал главой сыскной полиции Санкт-Петербурга. Это было везением и настоящим чудом. Мальчик, ловивший от голода раков, родился с серебряной ложечкой во рту.

Имя Путилина гремело по всей России, нередко его приглашали в отдаленные уголки империи, чтобы помочь в раскрытии сложного дела или спасти от наказания невиновного. Ему удалось воспитать плеяду одаренных агентов сыскной полиции, за успехами которых сам опытный сыщик наблюдал с интересом. Главным качеством хорошего следователя должно было стать умение нестандартно мыслить. Этим обладал Иван Дмитриевич Путилин, этого он добивался и от своих подчиненных.

Громкие дела

О популярности сыщика Путилина говорит и то, что первый фильм о нем вышел еще до революции, на заре кинематографа. Он назывался «Сонька Золотая ручка». Впрочем, популярна была и сама героиня этого фильма – личность легендарная в мире воров. Так что дело не в Путилине, а скорее – в том, что он эту Соньку разоблачал.

Одним из преимуществ Путилина была его результативность: он доводил до конца даже самые сложные дела. Первым громким делом Путилина стало расследование деятельности Пуговкиных – братьев-фальшивомонетчиков. Подобно другим выдающимся сыщикам, Иван Дмитриевич любил переодеваться, гримироваться и представать в новых ролях. Он умело втирался в доверие к мошенникам и их клиентам. Разоблачив Пуговкиных, Путилин столкнулся с их опытными адвокатами, и ему пришлось нелегко, но мошенников он все же посадил.

Причиной непопулярности Путилина при советской власти было его участие в деле Чернышевского. Но политикой сыщик не интересовался, его больше занимали убийцы, грабители, мошенники.

Путилин сам работал под прикрытием, внедрялся в банды, переодевался в лохмотья или рабочую одежду, бывал в притонах. Он при жизни стал легендой сыска и служил примером для своих сотрудников.

В жизни и в романе

Сыскной работе Иван Дмитриевич отдал сорок лет и успел оставить интересные, ярко написанные мемуары «Сорок лет среди грабителей и убийц», в которых показал и нелегкую, полную риска работу оперативника, и характеры преступников, порой вызывающие размышления не меньше, чем романы Достоевского.

Кстати, Путилин никогда не отказывал писателям, если им хотелось лично познакомиться с преступным миром для достоверности образов в произведениях. Чрезвычайно популярного современника Достоевского, писателя В.В. Крестовского, знаменитый сыщик водил по притонам, трущобам, злачным местам, а потом допускал на допросы. Крестовскому это дало бесценный опыт, а многие виденные им преступники стали прототипами его персонажей в приключенческом романе «Петербургские трущобы» (1864–1866). Путилин писал о Крестовском: «Я сам сопровождал его по трущобам, вместе с ним переодеваясь в нищенские костюмы: он вместе со мной присутствовал на облавах в различных притонах; при нем, нарочно при нем, я допрашивал в своем кабинете многих преступников и бродяг, которые попали потом в его роман. Наконец я самолично давал ему для выписок дела сыскного отделения, которыми он широко пользовался, потому что почти все действующие лица его произведения – живые, существовавшие люди, известные ему так же близко, как и мне, потому что с большинством их я имел возможность его перезнакомить».

Власть ценила Путилина за умение находить виновных и возвращать государству похищенное. Он умел не только выводить на чистую воду целые кланы мошенников и фальшивомонетчиков, но и предотвращать готовящиеся преступления.

Иван Дмитриевич был настолько популярен, что о нем, как об Арсене Люпене и Нате Пинкертоне, стали выпускать серии романов и повестей. В печати его имя появилось через десять лет после смерти. Первые рассказы о Путилине были опубликованы И.А. Сафоновым и вышли в 1904 году в сборнике «Преступления, раскрытые начальником сыскной полиции И.Д. Путилиным», но справедливости ради следует сказать, что любая экспертиза признала бы в этих рассказах авторство самого Путилина, обладавшего весьма ярким и образным слогом. Язык этого первого издания абсолютно совпадает с изданными позднее записками сыщика, которые публиковал его сын.

Рассказы о Путилине были изданы также П.А. Федоровым в сборнике «Путилин И.Д. Знаменитый русский сыщик». Там были и ранее опубликованные рассказы, но иначе расположенные и названные иногда по-другому: так, рассказ «Труп в багаже» получил название «Загадочное дело», а «Безумная месть» стала просто «Местью». В издании Федорова появился ранее не опубликованный рассказ «Огненный крест». Позднее появился цикл «Гений русского сыска И.Д. Путилин», написанный Романом Добрым (Романом Лукичом Антроповым). Путилин стал главным героем исторической трилогии Леонида Юзефовича: «Костюм Арлекина», «Дом свиданий» и «Князь ветра».

Двухтомник «Сорок лет среди убийц и грабителей. Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции» впервые вышел в 1916 году и переиздавался уже в наше время. Не так давно появились и экранизации романов Юзефовича. В фильме «Сыщик Петербургской полиции» Путилина играл Петр Щербаков, а в сериале «Сыщик Путилин» – Владимир Ильин. Ильин акцентировал одну примечательную черту Путилина – подчеркнутую вежливость, в том числе в разговоре с подозреваемыми. В обиход вошла излюбленная высокопарная фраза Путилина-Ильина: «О-о, благодарю вас!» Ею сыщик, прикидываясь простоватым служакой, обезоруживал собеседника.

Путилин вышел в отставку в 1889 году. Его жизнь пришлась на XIX век, до XX века он не дожил, поэтому не узнал всех тех потрясений, которые пережили другие профессионалы своего дела. В 7 часов вечера 18 ноября 1893 года Иван Дмитриевич скончался в собственной усадьбе, выходящей окнами на реку Волхов Новоладожского уезда. Ничего материального он после себя не оставил, потому что был бессребреником, никогда не брал мзды. Единственной радостью для него была работа.

Во всем виновата политика

Что политические деятели и чиновники находятся в зоне риска, ни у кого не вызывает сомнений. Достаточно оказаться в центре борьбы политических кланов за власть или вызвать недовольство введением новых законов, и вот уже такой представитель действующей власти приговорен: его устранение – только вопрос времени. Однако обстоятельства таких покушений могут быть самими удивительными, вплоть до случайности. Кто-то в достаточной степени случайно избрал не ту профессию и оказался не в том месте и не в то время. Кто-то просто стал крайним и поплатился за чьи-то чужие ошибки. Такое могло бы случиться с любым человеком, далеким от политики. Но случилось все-таки с ним.

Можно ли считать трагической случайностью скверную работу службы охраны или беспечность самого охраняемого? Едва ли. Потому что в таком случае придется поверить в роль всесильной Судьбы, предназначившей политическому деятелю именно тот день и час, когда он покинет эту землю.

Смерть губернатора Египта

Неудачи архитектора

Нередко приходится задумываться о том, насколько лучше сложилась бы жизнь того или иного политика, чиновника, военного, если бы он предпочел более творческую и созидательную профессию. Вот так и Жан-Батист Клебер из Страсбурга хотел стать архитектором, но зачем-то стал наполеоновским генералом. Но, очевидно, время было такое, да и не только время. Всегда находятся причины к перемене судьбы, и в данном случае такой причиной стало финансовое положение молодого Клебера: в 1771 году он отправился в Париж учиться, но у него не хватило средств на продолжение архитектурного образования под руководством знаменитого Жана-Франсуа Шальгрена, лауреата Римской премии и придворного архитектора графа Прованского. Все в начале XIX века так или иначе работали на Наполеона, и в 1806 году Шальгрен по поручению императора стал проектировать в Париже Триумфальную арку, но, не закончив строительства арки, умер в 1811 году. Его ученика Клебера в то время уже более десяти лет не было в живых. Но, проектируя арку, Шальгрен едва ли мог подумать, что однажды на ней будет увековечено имя его незадачливого ученика – как полководца и губернатора Египта.

Солдат становится генералом

Через год после неудачи на архитектурном поприще Клебер отправился в Мюнхен и поступил в военное училище. Только там мог отличиться неимущий юноша. Через пять лет он уже служил поручиком у австрийского генерала Франца Венцеля Кауница фон Ритберга и участвовал в так называемой «картофельной войне», или Войне за баварское наследство 1778–1779 годов. Клебер воевал недолго и без кровопролития, а в 1783 году благополучно вышел в отставку и начал инспектировать здания и постройки в Эльзасе, то есть в какой-то мере приблизился к тому, с чего начинал, готовя себя в архитекторы. Но на этом его военный путь не закончился. Была образована национальная гвардия Франции, и он поспешил вступить в батальон, чтобы добиться больших успехов на военном поприще. Помимо военного мастерства Клебер выгодно использовал и свое знание архитектуры при строительстве укреплений. Его новаторские предложения помогли ему стать полковником, а практичный характер и математический ум сделали его генералом после успешной обороны Майнца в 1793 году. Когда Майнц все же сдали, Клебер попал под суд, но разумное поведение и логика позволили ему доказать свою невиновность, и эта неприятная история никак не отразилась на его жизни и карьере. Вместе со своим гарнизоном он отправился в Вандею.

Генеральская жизнь

Надо все же заметить, что генеральская жизнь и в особенности генеральская совесть – это не пирог с повидлом. Интересно было бы представить, с чем несостоявшийся архитектор впоследствии предстал перед Всевышним. А что, если Всевышний спросит его: «А где твой майор Шеварден? Где твои «300 спартанцев»?»

Генералу ведь приходилось в буквальном смысле посылать людей на смерть. Одно дело – если ты сам тоже жертвуешь собой, но совсем другое – если они погибают за тебя, а ты и усом не ведешь. Впрочем, Клебер все-таки переживал и винил себя в гибели отправленных им на верную смерть трехсот воинов.

Произошла эта трагедия потому, что вандейский генерал Шаретт и его сограждане хитро опередили генерала. Шаретт воспользовался тем, что войско Клебера расслабилось и пьянствовало на банкете. В тот момент ничего не стоило разгромить Клебера. И тот понял, что ему грозит потеря армии. Чтобы сохранить большую часть войска, он приказал батальонному командиру майору Шевардену взять 300 гренадеров и бороться с неприятелем до последней капли крови. Так и сказал: «Тебя изрубят в куски, но ты спасешь своих товарищей!» В живых никого из смельчаков не осталось.

Клебер с армией избежали смерти. Генерал писал в рапорте: «Я сожалею об отважном Шевардене, командире батальона егерей Соны и Луары, прикрывавшем отступление; о Рифле, друге Мерлена, который добровольно последовал за ним. В числе раненых оказались Гуа, глава третьего батальона Ньевр; храбрый Патри, командир батальона егерей из Касселя; Лоран, командир легкой артиллерией; Метивье, прикрепленный к штабу, и большое количество других превосходных офицеров».

Сам Клебер тоже был ранен. Он считал свою рану незначительной, но передал командование успешному генералу Канкло. Через несколько дней уже Канкло составлял рапорт для военного министра: «Мятежники были сдержаны и отброшены на полтора лье от Гетинье Обером-Дюбайе. Армия располагается биваком перед городом, авангард – впереди на своем посту, горящий желанием загладить свое поражение и возвратить свою артиллерию. Потери врага очень значительные, наши – меньше; у нас много раненых, в том числе генерал Клебер».

Уже из нашего времени задумываешься: а стоило жертвовать таким количеством людей ради каких-то мифических побед, о которых сегодня никто уже и не помнит? Вот если бы Клебер, подобно своему учителю, проектировал арки… Арки материальны, они остаются в истории как памятники искусства. Только Клебер выбрал иной путь и никогда больше с него не сворачивал.

Бегство в Египет

В буквальном смысле это не было бегством, скорее – желанием, получив новую должность, убраться подальше от Парижа и его интриг. Директория переживала не лучшие времена. Вернувшись в Париж в начале 1794 года, генерал Клебер принял дивизию Северной армии, а потом участвовал в осаде Маастрихта и взял крепость. Но была в его жизни и другая сторона – темная, полная недругов и фискалов. Когда генерал участвовал в сражениях, все было просто и понятно. Но стоило ему приехать в столицу и попасть в высокие кабинеты, как начинались неприятности. Не умел Клебер быть светским человеком и царедворцем. Он всегда рубил правду-матку, был слишком откровенен, и большинству это не нравилось. Генерал отказался быть членом Законодательного собрания и резко высказывался по поводу методов управления в государстве. Он нажил много врагов и был даже рад, когда Бонапарт предложил ему отправиться в поход в Египет. В послании своему могущественному покровителю Клебер писал: «Я решился, генерал, следовать за вами повсюду; последую за вами и во Францию; я не хочу никому более повиноваться, как вам одному».

Бонапарта пытались поссорить с Клебером, но храбрость и ум генерала вызывали такое восхищение у будущего императора Франции, что он вскоре назначил Клебера главнокомандующим в Египте.

Во всей этой египетской истории удивляет наивность боевого генерала, который был в то время уже не мальчиком.

Интриги Тальена

Вначале участвовавший в Египетском походе журналист, революционер, один из вождей заговора против Робеспьера Жан Тальен пытался поссорить Бонапарта с Клебером и наговаривал на генерала, а потом, после отъезда Бонапарта, внушал уже самому Клеберу, что Бонапарт просто решил бросить его в Египте безо всякой помощи. И Клебер этому верил, хоть и догадывался, что за личность Тальен. Этот нечистый на руку политикан был известным мастером интриги. Отправляя раненых в Европу, он через них распространял порочащие сведения о Клебере, не гнушался даже контактами с противником, чтобы очернить генерала, подставить его. Тальен любил дружить «против кого-то» – это была его природная тактика. Сын неимущего управляющего у маркиза де Берси, этакий французский «Молчалин», Тальен получил приличное образование только благодаря хозяину его отца, и это приучило его к мысли, что люди слабы и сентиментальны, нужно только умело ими манипулировать. Он легко избавлялся от друзей и близких, а его личность можно охарактеризовать исторически известной запиской, посланной из тюрьмы его будущей женой Терезой: «Я умираю оттого, что принадлежу трусу». Став через полгода его женой, она вскоре бросила его, убедившись, что живет с ничтожеством.

Тальен считал: чтобы свалить соперника, можно даже временно пойти на союз с неприятелем. Предательство? Ничуть! Это ведь для дела. Так он вступил в переговоры с командором Сиднеем Смитом.

Клебер хотел переправить всех французов в Европу, но против этого выступал Смит, составивший письмо, в котором предлагал им сдаться в плен. Это письмо по приказу взбешенного Клебера было расклеено на всех улицах Каира с предложением выступить против такого наглого врага.

Неумелый правитель

Авторитет генерала в армии, его победы позволили ему получить большую власть в Египте. Ему подчинился и Мурад-Бей, возглавлявший мамелюков. Единственное, чего не умел Клебер, – это управлять государством, тем более чужим. Он просто не понимал, что для такого сложного дела не нужно бряцать оружием. Требовались знания и такт, а этого у него не было. Военные успехи в Египте усыпили бдительность Клебера, сделали его невосприимчивым к реальному положению вещей. Для содержания своей армии он обложил египтян данью, причем мзда взималась за все, включая гаремы. Недовольство жителей росло и превратилось в ничем не прикрытую ненависть к новому правителю. Его просто больше не могли и не хотели терпеть.

14 июня 1800 года сирийский курд, уроженец Алеппо Сулейман аль-Халаби подкараулил Клебера и убил ударом кинжала. Убийце генерала было 23 года.

Личность убийцы

Сулейман аль-Халаби родился в сирийском Алеппо в 1777 году. Его отец Мохаммад Амин торговал оливковым маслом и в 1797 году отправил сына в Каир изучать всё, что связано с исламом в университете Аль-Азхар.

14 июня 1800 года аль-Халаби подошел к дому Клебера под видом нищего, ищущего аудиенции у Клебера. Когда он подошел к нему, Клебер привычно протянул руку аль-Халаби, чтобы он поцеловал ее в обмен на деньги. Вместо этого аль-Халаби с силой притянул к себе генерала и четыре раза ударил его стилетом. Помощник Клебера пытался защитить его, но получил ножевое ранение. Ему удалось выжить.

Аль-Халаби прятался в близлежащем парке, но его нашли французские солдаты. При обыске они обнаружили стилет. Убийца был арестован и подвергнут пыткам, его правая рука была обожжена до кости, при этом он отрицал какие-либо отношения с шейхом аль-Шаркави или народными движениями сопротивления. Его судили и приговорили к смертной казни. Бедняга был посажен на кол, а палачи не давали ему пить, чтобы он дольше мучился. Впоследствии его череп и стилет были выставлены в Музее человека в Париже с подписью «Преступник». Едва ли это можно назвать нормальным явлением для цивилизованной Европы. Впрочем, в этом своеобразном музее выставлен также череп «повара королей» и «короля поваров» – национальной знаменитости Мари-Антуана Карема. Такая вот посмертная слава напоказ.

В 1965 году египетский драматург Альфред Фараг написал арабскую националистическую пьесу «Сулейман аль-Халаби», основанную на истории убийства генерала Клебера. В интерпретации Фарага поступком Аль-Халаби руководило благородное желание избавить арабов от иностранной оккупации, а сам он был связан с народным восстанием.

«Узник» замка Иф

Прах убитого генерала Клебера, как и прах его убийцы, не обрел покоя. Генерала похоронили близ Каира в свинцовом гробу, а потом извлекли для отправки во Францию, но на целых 18 лет «забыли» в замке Иф, расположенном в Марсельской бухте.

Покушение на генерала Клебера. Гравюра 1815 г.

Генерала можно было бы даже назвать «узником замка Иф», если бы знаменитый роман А. Дюма «Граф Монте-Кристо» не был написан почти полвека спустя после описываемых событий. Говорили, что такая «забывчивость» и посмертное заключение генерала в замок связаны с волей злопамятного Бонапарта, считавшего, что Клебер обвинял его в побеге из Египта и трусости. Так это или не так, неизвестно, но факт остается фактом: лишь в 1818 году, после падения Бонапарта, гроб Клебера был перезахоронен у него на родине – в Страсбурге.

Призрак Михайловского замка

Начну с загадки. Некогда мне довелось готовить античный цикл – анализ обработанных классиками древних мифов. И в ряду произведений оказалась пьеса Василия Васильевича Капниста «Антигона» (1810–1815). Капнист – драматург екатерининских времен, для золотого века уже ставших «веком минувшим». Пьеса его весьма необычна, в ней словно сошлись несколько направлений литературы: уж классицизм и сентиментализм – точно. Классицизм представляет Креонт – правитель Фив и дядя Антигоны. Сентиментализм – это пара влюбленных: сын Креонта Эмон и его избранница Антигона. По сюжету эллинского мифа Креонт приходит к власти в Фивах после смерти своего зятя Эдипа и братоубийственной войны его сыновей-наследников Этеокла и Полиника. Оба погибли, и дядя Креонт отдает распоряжение: Этеокла, как патриота, похоронить с почестями, а Полиника, приведшего в Фивы иноземную рать, бросить в чистом поле. Всякого, кто попытается предать тело Полиника земле, ждет казнь. Дочь Эдипа Антигона не может смириться с унижением праха ее брата и присыпает его землей. Для Креонта дело осложняется еще и тем, что женихом Антигоны является его собственный сын.

В трагедии Капниста Антигона и Эмон – нежные создания (они все время с платочком и в слезах). Креонт же являет собой классический образ деспота и тирана. Чтобы не потерять лицо, этот человек, взявший власть, которая ему не предназначалась, но досталась в силу обстоятельств, готов отправить на смерть кого угодно. Лишь в конце он понимает, что и его жизнь кончена.

Эта грандиозная и мрачная фигура у Капниста более всего напоминала безумного Иоанна Грозного, убивающего своего сына. Возникал резонный вопрос: с чего бы это Капнисту вдруг вздумалось писать об Иоанне Грозном в начале XIX века? Дело в том, что писатели эпохи Просвещения были людьми вполне конкретными: если они что-то говорили, то всегда со смыслом и отсылкой к современности.

К счастью, этот вопрос возник, и понадобилось заглянуть в примечания и сопутствующие материалы. Оттуда и выяснилось, что Капнист зашифровал в злобном и кровожадном Креонте вовсе не Иоанна IV, а Павла I.

У современного человека это может вызвать культурный шок. С одной стороны, понятно: Капнист критиковал свое время. С другой стороны, император Павел воспринимается нашим и несколькими предыдущими поколениями как человек не слишком волевой, даже где-то аморфный, не очень разумный, не разбирающийся в политике и даже склонный к мистике и видениям. Его властная мать практически отлучила его и от государства, и от воспитания наследников. Павел же предпочитал отсиживаться в Михайловском замке и играть в солдатиков. Выходит, современники представляли его совсем другим? А ведь современникам явно виднее.

Враг государства

К началу XIX века Павел превратился в притчу во языцех для русского дворянства. Его считали безумным абсолютистом. Он не считался с аристократией, ни к кому не прислушивался и доверял в большей степени своим вещим снам, в которых ему иногда являлся даже Петр I на правах прадедушки. Сейчас уже не важно, с какой долей процента Петра I можно считать действительным прадедушкой Павла. Важно то, что Павел никогда не отличался самовластной волей, умением управлять страной и способностью подбирать себе подходящие кадры – всем тем, чем как раз отличался Петр I.

Павел был императором около пяти лет. Пока в стране царила его мать, союз с дворянством, залог успешного правления, соблюдался и расцветал, в том числе и на ниве просвещения. Павел же отправлял в опалу придворных и полководцев, поссорился с Суворовым, не ладил с гвардейцами, собирался узаконить своих внебрачных детей, что привело бы к хаосу у трона. Взбесила всех и ситуация с штабс-капитаном Кирпичниковым, получившим тысячу палок за оскорбительное высказывание об ордене Святой Анны. Внешняя политика за эти пять лет тоже изменилась: Павел поссорился с ближайшим союзником России Великобританией и вступил в союзнические отношения с Францией. Ему пожаловали Мальтийский орден, а Павел не увидел в этом подвоха и носился с орденом, как завоеванные индейцы – со стеклянными бусами.

Понять Павла тоже можно. Его раздражала владычица морей Британия и хотелось разнообразить дипломатию союзом с Пруссией, Швецией и Данией – союзом, в котором он мог бы занять главенствующее место. В ноябре 1800 года англичане заняли Мальту, которую Павел считал своей вотчиной и хотел сделать средиземноморской базой флота, а в декабре он подписал договор с тремя странами севера и наложил арест на британские суда в российских портах, чем разозлил и англичан, и англоманов внутри своей страны.

Лондонский след

Большое количество политических заговоров и физических устранений режиссировались из Лондона. Достаточно вспомнить уничтожение русской миссии в Тегеране в 1829 году или убийство Распутина в 1916-м. Есть версия, что устранение Павла I тоже режиссировалось из Лондона или по крайней мере финансировалось оттуда. Это лишь версия, но известно, что посланник Великобритании Чарльз Уитворт был в курсе злодейского плана.

При императрице Екатерине сэр Уитворд был в фаворе и получал награды от русского двора. После ее смерти он сблизился с дипломатами-англоманами А.А. Безбородко, графом А.Р. Воронцовым, Н.П. Паниным и настаивал на сближении с Англией.

Уитворту удалось подписать торгового договора от 1797 года и союзный договор против Франции от 1798 года. Посол даже успел получить титул пэра за свою деятельность. Но захват Мальты возмутил русских, а желание Павла отозвать суворовские войска в Россию злило англичан. Павел потребовал отзыва посла, потом раздумал. Но уже в мае 1800 года отношения ухудшились настолько, что посланников поменяли на временных поверенных. Тогда же Уитворта послали в Копенгаген с задачей расстроить союз России и Дании. Все это время он поддерживал отношения с братьями Зубовыми, находившимися в опале, их сестрой Ольгой Жеребцовой и Паниным. Супруга камергера Жеребцова была любовницей Уитворта.

С помощью этой группы Уитворт рассчитывал убрать Павла I и восстановить русско-английский альянс против Франции. Некоторые историки, вроде Казимира Валишевского, считали, что Уитворт даже давал советы Панину, как избавиться от влияния Павла: например, можно было прибегнуть не к устранению, а к регентству по примеру английского. Такие прецеденты имелись: царственные династии без освежения крови часто приходили к вырождению. Например, английский король Георг III сошел с ума и был отрешен от власти, а фактическим правителем стал его сын Георг IV. Та же ситуация сложилась в Датском королевстве: душевнобольной король Кристиан VII оставался на престоле лишь формально, а вместо него страной управлял совет.

Наследник и его теневые партнеры

Всех уже более двух веков интересует вопрос: какова же была роль Александра I в заговоре и убийстве? В некоторых кругах Петербурга Александра считали отцеубийцей. Существовала версия, что набожность Александра и его возможное бегство в монастырь были связаны с чувством вины, а сам он считал карой за гибель отца войну 1812 года и отсутствие у него наследников. Но никаких прямых свидетельств вины будущего императора не существует. Впрочем, логика подсказывает, что дальнейшее пребывание Павла на троне и продолжение его внешней и внутренней политики могли быть опасны для жизни и свободы самого великого князя Александра.

Заговорщики сильно рисковали, ведь нередки были случаи молчаливого согласия наследника и в то же время – дальнейшей зачистки всех участников.

Никто не знал, что предпримет будущий император. Порой благодарность выражалась в форме репрессий.

Первоначально предполагалось низложение Павла I. В нем должно было участвовать несколько полков. Панин намеревался оказать давление на императора и заставить его добровольно отречься от престола. Именно поэтому явление заговорщиков должно было напоминать военный переворот. В Михайловский замок были введены гвардейские и армейские полки. В случае отказа заговорщики увезли бы Павла в тайное место, где его можно было бы держать под стражей – иными словами, взять императора в заложники.

Попытка договориться по-хорошему провалилась. Император оказал сопротивление и был убит табакеркой. Кстати, такой способ убийства подтверждает версию о непредумышленном убийстве: император был убит в схватке первым, что попалось под руку, если бы его с самого начала хотели убить, оружие было бы припасено заранее. Павла ударили табакеркой, а потом задушили шарфом.

«Серый кардинал» заговора

Создается впечатление, что во дворец проникла банда головорезов. Но это были известные всем люди из российской элиты – Зубовы, Панин, Беннигсен…

Впрочем, самой примечательной фигурой среди заговорщиков все ж таки являлся Петр Алексеевич Пален. Чтобы понять, что это был за человек, достаточно упомянуть, что у Палена все это время имелся запасной план – как теперь принято говорить, «план B». Если бы заговор потерпел поражение, Пален сразу же арестовал бы заговорщиков и представил все как свою личную заслугу в раскрытии вероломного плана.

О нем упоминал Н.Я. Эйдельман: «Петр Алексеевич Пален, «ферзь» подготавливаемой игры, пожилой (55 лет), крепкий, веселый человек, мастер выходить из самых запутанных, невозможных положений (о чем рассказывались разные истории еще до 11 марта 1801 г.), знаток той единственной для государственного человека науки, которую сам Пален назовет пфификологией (pfificologie) – от немецкого pfiffig, «пронырливый». Тьер полагал (зная «Записки Ланжерона»), что «Пален принадлежит к тем натурам, которые при регулярном режиме могли бы попасть в число великих граждан, но при режиме деспотическом делаются преступниками».

«Талейран, Фуше, Бернадот в одном лице», – заметит другой французский историк, А. Сорель»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.