Ирина Шишковская
Странные соседи

Бумеранг

Надежда Сергеевна отлично слышала звонок, но трубку брать не хотела. Знала, что это Вика звонит. Попросила сына, чтобы он поставил на нее отдельную, отличную от всех, мелодию. Кирилл немного приподнял в изумлении брови, но просьбу матери выполнил. И такая предусмотрительность оказалась совершенно нелишней, Вика умудрялась позвонить настолько невовремя, как это не делал никто другой. Маша как-то раз застала Викин «перезвон» в телефоне Надежды Сергеевны, и сказала прямо, без обиняков, как только она умела:

– Мам, ну отключи телефон! Дай мне сюда, я поставлю тебе режим «не беспокоить»!

Но Надежда Сергеевна отказалась, могут же позвонить ее пациенты, нет, нельзя так делать. Она всегда брала трубку, когда звонили пациенты, всегда! Потому что она врач, а врач не может не ответить. Она и Вике первое время отвечала всегда. Но та звонила раз по двадцать за день, совершенно не считаясь с чужими жизнями.

– Она что, и своему отцу так звонила? – спросил Надежду Сергеевну муж. И это был чуть ли не первый раз, когда он вообще вспомнил о том, что у него был предшественник.

Надежда Сергеевна не знала. Она вообще мало что знала о жизни бывшего мужа, но, когда он умер, начала о многом догадываться. Например, о том, как живет их общая дочь Вика.

А жила Вика странной и беспечной жизнью молодой девушки, а ведь ей уже почти тридцать. Где-то когда-то училась, хотя в свое время Надежда Сергеевна предлагала помочь с поступлением, но бывший муж, как настоящий, принципиальный дурак, ответил ей, что нет, пускай ребенок поступает сам и добавил непойми к чему: «Она очень самостоятельная». Теперь Надежда Сергеевна видела, какая она «самостоятельная» – вся в своего отца.

Телефон продолжал трезвонить, и она вынуждена была ответить:

– Надя, привет! – Вика не называла ее мамой просто так, а только когда были нужны деньги. Получалось, что в этот раз звонила она не из-за них.

– Привет, дорогая. Я немного занята. Если вопрос не срочный, то давай попозже… – начала Надежда Сергеевна, но Вика ее просто не слушала и продолжала тараторить.

– Я звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Я в магазин зашла и тут такая юбочка, мне очень идет.

Надежда Сергеевна уцепилась за эту фразу:

– Тебе деньги нужны?

Она переводила Вике в начале каждого месяца сумму, которой по всем расчетам должно было бы хватать ей на жизнь, но Вика умудрялась выпросить у матери еще почти столько же. О дополнительных переводах муж не знал, он бы не одобрил. Он вообще не одобрял их с Викой отношения:

– Тебе не кажется, что пора дать девочке вырасти? – спросил он Надежду Сергеевну, когда увидел по банковской выписке сколько та перевела в течении месяца. После этого Надежда Сергеевна открыла еще одну карточку, доступ к которой мужу не давала.

Вику испортил отец. Вначале он решил, что при разводе дочь должна остаться с ним. И с иудиным лицемерием, глядя Надежде Сергеевне прямо в глаза, за ее спиной смог представить все дочери в таком свете, что на суде она четко и категорично сказала:

– Хочу жить с папой!

Надежда Сергеевна билась как могла: подала на апелляцию, сменила адвоката на вроде бы способного что-то сделать, но все было впустую. И тогда она разозлилась и решила, что нет, хватит. И новый муж ее поддержал:

– Надя, она – отрезанный ломоть, – сказал он, и Надежда Сергеевна внутренне содрогнулась, представляя себе, что ее доченька больше не человек, а какая-то горбушка хлеба.

– Алименты от тебя нам не нужны! – объявил нищий и гордый бывший муж, но Надежда Сергеевна сама слала ему деньги. Первые несколько переводов вернулись, а потом возвращаться перестали.

Вика не слышала ее вопроса и тарахтела без умолку, рассказывая, что уж купила и юбку, и две новые блузки. Зачем ей столько вещей было непонятно.

– Вика, может тебе помочь с работой? – спросила она после похорон ее отца.

Вика тогда уставилась на нее с непониманием:

– Какой работой? Папа ведь работает!

– Надя, а ты не думаешь, что ей надо голову проверить? – спросил муж у Надежды Сергеевны, а она слишком поспешно ответила:

– Вадим, не забывай, что я сама врач. Да, это не моя специальность, но я психиатрию изучала. Все с ней в порядке!

– Ну как знаешь, – ответил он.

Надежда Сергеевна все равно не была специалистом в этой области, потому все-таки решила показать Вику кому надо.

– Сеня, будь другом, выручи, посмотри на одну мою родственницу, – попросила она бывшего однокурсника, а ныне одного из светил психиатрии. Сеня не отказал, и на Вику посмотрел. Причем так, что Вика даже не догадалась, что на нее «смотрят».

– Что скажешь? – с внутренним страхом спросила она потом.

– Ну что тебе сказать? Это не мой профиль. Раньше такое ремнем лечили, а теперь уже нельзя, да и поздно.

– Так она здорова? – не унималась Надежда Сергеевна, – понимаешь, она странно себя ведет.

– Да на ней пахать можно! – цинично подытожил Сеня.

И Надежде Сергеевне сразу стало легче. Значит все с Викой в порядке, просто разбаловал ее отец, вырастил свою точную копию. Вырастил и умер, и повесил плод своего воспитания на Надежду Сергеевну. Какой же он эгоист! Вот был таким при жизни и таким же остался после смерти!

Когда они только поженились, то как-то решилось само собой, что он будет делать карьеру, а Надя просто работать. «Зачем женщине карьера?!», казалось совершенно искренне говорила она, вначале повторяя за мужем, а потом и сама, незаметно для себя, в это поверила. Потому он учился, затем еще учился, а потом долго, очень долго защищался. Надя же работала, работала и работала, и однажды от всего этого упала в обморок прямо во время своего дежурства.

– Куликова, – сказал тогда зав отделением, – да я вас уволить после такого могу!

Но не уволил. А когда ушел в фармацевтику, забрал ее с собой. Дома наконец-то появились деньги. Муж презрительно кривил рот:

– Вот стоило из-за такого заканчивать медицинский? – и добавлял, совершенно не щадя ее чувств, – только место чужое занимала.

Надежда глотала обиду, но Вика росла, и ей нужна была мать не на бесконечных дежурствах и подработках, а дома после пяти. И как бы Надежде не хотелось заниматься тем, что она на самом деле любила, но пришлось наступить на горло своей мечте. И тут бывший зав отделением и ее нынешний начальник вдруг начал проявлять внимание, как говорят интеллигентные люди, ну или по-простому – ухлестывать стал за Надей. Может он и раньше пытался, но тогда ей, спавшей по пару часов в сутки, было совершенно не до того.

Первое, что он сказал, когда их отношения все-таки перестали быть сугубо деловыми, заставило Надежду заплакать:

– Может ты бы хотела вернуться в медицину? Я тебя поддержу.

Вика отказалась наотрез тогда приходить к ним в гости. Надежда первое время ездила к ней сама, стояла под окнами подъезда под любопытными и осуждающими взглядами бывших соседок. Привозила очередной подарок, а Вика все не выходила. Или выходила, брала подарок, крутила в руках, а потом совала обратно:

– У нас все есть! – заявляла гордо. В голосе слышались интонации ее отца, это он научил ее так говорить!

Однажды Надежда собралась уже было, взяла очередную «Барби», а потом глянула на себя мельком в зеркало и увидела там жалкую, унижающуюся женщину. Ради чего она это делает?

«Все! Отрезанный ломоть!», сказала она себе тогда и больше никогда в тот дом не ездила. И не звонила дочери почти неделю. Не могла себя заставить. Вика позвонила сама:

– Ты куда пропала? – спросила она обиженно.

– Я никуда не пропала, – Надежда постаралась ответить ровным тоном, – если ты захочешь, ты всегда сама можешь к нам приехать.

– Вот еще! – фыркнула Вика.

Надежда Сергеевна удивилась, когда услышала ее голос в трубке спустя столько лет. У бывшего был ее номер мобильного, так, на всякий случай. Вот случай и представился.

– Мама, папа умер, мне нужны деньги! – сказала ей Вика.

Надежда Сергеевна тогда все организовала, все устроила: похороны, поминки, даже не поленилась и обзвонила всех их бывших однокурсников, многие из которых и слышать не хотели о Куликове, настолько он был мерзкий тип, умудрился рассориться со всеми.

– Ты меня, Надя, извини, но твой Куликов – еще та заноза в заднице, – так ей и сказал Володька Пименов, когда она бегала хлопотать за тогда еще не бывшего мужа, умудрившегося вылететь с треском из университетской больницы и оказавшегося в районной поликлинике. С кандидатской! Да, Надя написала, но он же смог защитить. И этот человек говорил ей, что она занимает чужое место!

Сама она успела карьеру наверстать, хотя и позже всех стартанула. Теперь главный врач роддома, и какого роддома! И защитилась, и двоих детей вырастила! Все, что ей обещал нынешний муж, все у нее получилось. Все, как она хотела. Можно даже сказать, что она была бы абсолютно счастлива, если бы не Вика.

– Вика, Вика, Вика! – проговорила она вслух.

– Ну хотя бы не наркоманка или чего похуже, – прокомментировал муж Надежды Сергеевны, когда Вика наконец-то побывала у них дома. Уже после смерти своего отца. Вела себя странно: встала во время обеда, вышла из-за стола и пошла бродить по комнатам, разглядывая и трогая все подряд, как это делают маленькие дети. Заходила в комнаты к Кириллу и Маше, без стука, без спроса. Даже Надежда Сергеевна такого себе не позволяла! Но все сдержались и промолчали. А потом вообще заявила так, вроде бы она не взрослая женщина, а невоспитанный ребенок:

– Мне тут не нравится!

Маша фыркнула, Кирилл поднял брови. Когда Вика уехала к себе на вызванном Надеждой Сергеевной такси, Маша сказала:

– Мам, а она точно не дурочка? – и засмеялась.

Отец ее осадил:

– Не говори так! Маме это неприятно!

Надежде Сергеевне и правда было неприятно. Зря она Вику тогда пригласила, теперь та даже повода не искала, приходила к ним когда хотела. Мужу это быстро надоело, и он решил съехать на дачу:

– Все равно скоро лето, – объяснил он Надежде Сергеевне свое решение, но она то знала, что дело в Вике. Маша переехала к своему парню, а Кирилл целыми днями сидел у себя в комнате. Надежда Сергеевна приезжала вечером в опустевшую квартиру, ей хотелось отдохнуть, но теперь часто она заставала там Вику.

– Мама, я же не могу ее не пускать, – объяснил ей Кирилл, – она вроде бы сестра мне.

– Я прошу, просто не открывай ей дверь! – не выдержала Надежда Сергеевна.

– Ну так она стоит, трезвонит в звонок так, что скоро соседи полицию вызовут.

Соседи и вызвали полицию, Кирилл как в воду глядел. Они уехали в те выходные все вместе на дачу, а Вика пришла, звонила в дверь, потом начала стучать, кричать, чтобы ей открыли.

Когда Надежда Сергеевна примчалась срочно в город, то весь дом знал, что это ее дочь. И муж ей сказал тогда, аккуратно подбирая слова:

– Надя, надо с этим что-то решать, так дальше продолжаться не может. Она ведет себя ненормально.

– Семен мне сказал… – начала оправдываться Надежда Сергеевна, но муж тут же перебил ее:

– Мало ли что Семен сказал! Ее должен посмотреть консилиум! Я договорюсь.

И договорился. Диагноз был предсказуем – шизофрения.

– Хорошо, что обратились, – сказала женщина-врач, сухая и жесткая, как ее накрахмаленный белоснежный халат, – плохо, что поздно.

Потом посмотрела еще раз в документы:

– Куликова Виктория Николаевна? Что-то знакомое, но вспомнить не могу.

Надежда Сергеевна услужливо подсказала:

– Ее отец, Куликов Николай Иванович, был врач.

– Нет, не поэтому, – ответила та, – не вспомню. Ну да ладно!

Позже нашлась карточка Вики, которую почему-то в свое время не передали во взрослое отделение. Надежде Сергеевне дали почитать ее, конечно же из уважения и потому что она сама врач, иначе – нет, не положено.

Первый приступ у Вики случился именно тогда, когда Надежда Сергеевна приняла решение больше не звонить и приезжать к ней.

– Это не твоя вина, – объяснил ей муж, когда она осознала этот факт и рыдала полдня, не преставая, – на ровном месте такое не происходит. В ней всегда это было, просто удачно купировалось.

– А чья?! Чья?! – кричала ему на это Надежда Сергеевна.

– Ничья.

Пропавший

У Тани деда не было. Вернее, был он, но недолго, а потом его не стало. Таня была тогда еще маленькой, даже в школу не ходила, потому и не поняла как это, когда человек был, а потом пропал. У соседки, тети Люси, как говорили все, муж тоже пропал, и тетя Люся сама говорила, что ее муж, Толик, пропащий человек. Но Толик вот, ходит на работу, а по вечерам тетя Люся ищет его по неведомым для Тани местам и тащит на себе домой. Но с дедом не так, его просто не стало однажды.

Таня хорошо помнила тот день, потому что ее тогда чуть в детском саду не забыли, и их воспитательница, Галина Даниловна, привела ее домой сама. А дома творилось что-то ужасно: крик, шум, людей полная квартира. И мама с мокрым от слез лицом сказала, всхлипывая:

– Таня, дедушка пропал.

Шли дни, бабушка бегала куда-то, папа и мама ходили с озабоченными лицами, приезжала несколько раз милиция, смотрели дедин китель с медалями, забрали его паспорт, только военного билета нигде не было, его так и не нашли.

Однажды, когда она уже ходила в первый класс, бабушка сказала вечером ее родителям странный и страшные слова:

– Всё, хватит, пора его признавать умершим.

И Таня страшно испугалась, что теперь ее дедушка, вначале просто пропавший, вдруг умрет. Таня дедушку любила, только он ходил с ней гулять, рассказывал разное: и про природу, и даже про законы физики. Таня толком не понимала, но страшно гордилась, что теперь знает эти самые «законы». А особенно Тане нравилось ходить с дедом на парад на "9 Мая». Дед надевал китель с медалями, бабушка повязывала Тане белые банты, и они шли вдвоем. Деда все поздравляли, подходили незнакомые люди, дарили тюльпаны и ветки сирени. Потом Таня шла с другими ветеранами в одной колонне, и все вокруг смотрели на нее и ее высокого, красивого деда. Дед с Таней играл и читал ей книжки, а бабушке было некогда, на ней уборка, готовка, вся их семья, родители были целыми днями на работе, а дедушка всегда был готов бездельничать, так это называла бабушка. И теперь, получалось, что дедушка никогда не вернется. Таня горько зарыдала. Тогда заплакала мама, а потом и бабушка, а папа встал из-за стола и пошел курить на балкон.

С тех пор если кто-то звонил и спрашивал деда, бабушка больше не говорила, что он пропал, а потом плакала на кухне, считая, наверное, что Таня ее не слышит, а говорила прямо, что он умер.  Но однажды, через много лет, позвонили из военкомата. Никого дома не было: бабушка ушла в магазин, родители были на работе, а Таня сидела и читала книгу, вместо того чтобы делать уроки или готовиться к выпускным экзаменам в школе.

– Павла Гавриловича можно? – спросил человек, после того как представился.

Таня вначале хотела ответить как положено, что ее дед умер, но неожиданно для самой себя сказала:

– Он пропал.

Человек помолчал немного, явно пытаясь понять, как это так, а потом уточнил:

– Давно?

– Да, десять, нет больше, уже одиннадцать лет назад.

Человек опять сделал паузу, было слышно в трубке как он или кто-то другой шелестит бумагами:

– Мне бы хотелось кое-что уточнить, не могла бы ты позвать кого-то из взрослых к телефону?

Таня никогда не говорила никому что дома сама, бабушка страшно боялась воров, но тут вроде бы как можно признаться, раз звонят из военкомата, и она честно ответила:

– Я дома одна, но бабушка скоро вернется, – все равно добавила на всякий случай.

– Запиши мой телефон, – сказал ей невидимый военный.

Вечером, после того как бабушка вначале перезвонила в военкомат, а потом, накапав на сахар сердечных капель, набрала Таниным родителям на работу, и все они, кроме Тани, конечно, куда-то срочно уехали, вернувшись домой, уставшие, раскрасневшиеся, а бабушка с обвисшими прядями седых волос и лицом, опухшим от слез, опять ничего не рассказали Тане. Только поздно вечером, когда она лежала в кровати и читала «Графа Монте-Кристо», в комнату зашла мама и сказала, то ли грустно, то ли радостно, было не разобрать:

– Таня, дедушка нашелся.

Таня вскочила, села на кровати и закричала:

– Но это же здорово?!

На что мама ответила:

– Не так все просто, Таня. Ложись спать.

Легко сказать «ложись спать», Таня, хотя и выключила свет, потому что все равно больше читать уже не могла, лежала с открытыми глазами в темноте, и думала, как это так, что он нашелся, что с ним случилось, здоров ли он, помнит ли Таню, а главное – когда же он вернется?

Утром Таня никого дома не застала, ее разбудил будильник. На столе, прикрытый салфеткой стоял завтрак, рядом чашка с чайной заваркой, и записка маминым почерком:

«Не опоздай в школу. Люблю. Мама»

Весь день Таня думала о дедушке, вспоминала какой он был, домой летела как на крыльях – вдруг он уже там и ждет ее.

За кухонным столом молча сидели мама с бабушкой. Бабушка двигала перед собой по желтой в голубые незабудки клеёнке какую-то справку, напечатанную на серой канцелярской бумаге, и все повторяла и повторяла: «Какой позор! Какой позор!»

– А где дедушка? – крикнула с порога Таня. Бабушка резко встала и молча ушла к себе.

– Танюша, присядь, нам надо поговорить, -сказала ей мама, – ты же никому не рассказала, что дедушка нашелся?

Таня отрицательно покачала головой.

– Это хорошо, – успокоилась мама, – не надо никому ничего рассказывать. Понимаешь, у дедушки на войне была жена.

Таня удивленно спросила:

– А как же бабушка? Они же только перед войной поженились! – единственное уцелевшее довоенное фото бабушка вставила в рамку и повесила в их с дедом комнате. Она возила это фото за собой всю эвакуацию, боясь потерять. На нем она, еще совсем юная, в красивом, легком платьице, одолженном у подружки специально для свадьбы, в босоножках и белых носочках, в руках букетик полевых цветов, и рядом дед, молодой, красивый, смотрит куда-то в сторону.

–У него военно-полевая жена была, – маме казалось, что она все этим объяснила, но это было совершенно не так, – они расстались после войны, у нее там всякое случилось, но она деда разыскала, – мама замолчала, собралась с духом и сказала, – и он к ней сбежал.

– Разве так можно?! – изумилась Таня.

Мама не поняла, о чем она:

– Я уж не знаю как у них все это получилось, но она давно в Средней Азии живет, хоть и русская, а всюду уже друзья – знакомые есть, а там за деньги и по знакомству все можно устроить. Он документы новые получил, они поженились и жили себе так и дальше, если бы не юбилейные медали.

Таня еще до конца не поняв всего, что только что узнала, переспросила:

– Какие медали?

– Юбилейные. К Дню Победы. По линии военкомата и выяснилось все. Эх, у бабушки теперь его военную пенсию отберут, ну раз он жив.

Сын писателя. Месть из могилы.

Вадим проснулся сегодня с непривычным для него в последнее время чувством счастья, хотя никакого повода для этого вроде бы и не было. Но тут же вспомнил, что сегодня 20 апреля, а «двадцатого числа месяца, следующего за отчетным кварталом», как дословно написано в договоре, у него получение гонорара. Вот откуда счастье то! Он целую неделю думал, куда потратит деньги, которые получит. Присмотрел гидроскутер на лето, потому что чем еще тут, на даче заниматься, и денег по его расчетам должно было хватить, и еще остались бы как раз дожить до следующих выплат.

Вадим бодро вскочил с кровати, помахал немного руками, он так притворялся, что делает зарядку, и направился в душ. Но в такой счастливый день обязательно должна была случиться хоть маленькая, но гадость – потек бойлер. «Ну ничего», подумал Вадим, «как раз сегодня куплю новый». Душ принять не удалось, потому он только почистил зубы и набрав в пригоршню воды, побрызгал себе в лицо – умылся.

Пока копался в ванной, на телефон пришло смс. Вадим схватил его, как только увидел заветный значок на экране, быстро снял блокировку и открыл. Вначале он даже не понял, как это так, потом еще раз вгляделся в цифры и даже крикнул вслух:

– Они что, нули потеряли?! – и тут же бросился набирать литературного агента отца. Пока шли гудки, Вадим мерял шагами гостиную. При жизни обоих родителей, тут каждые выходные собиралось целое общество. Отец рано стал известным и востребованным, потому их с матерью институтские друзья считали своим долгом навещать успешного однокашника с целью «раскулачивания» холодильника, как они это называли.

– Ууууу, кулаки! – говорил дядя Вахтан, заглядывая в недра «Минска», стоящего в углу комнаты, – и салями у них, и сыр!

Вадим тогда был первым ребенком в их шумной компании, это потом уже родилась дочка у дяди Толи и его жены, а потом и сын у Вахтанга с женой, но они вскоре уехали куда-то за границу. «Минск» переехал в гараж, на его место встал огромный двустворчатый холодильник, для чего пришлось полностью перестраивать кухню. Гостиная стала меньше, но она уже и не нужна была такая огромная. Компании у его родителей собирались, но не такие большие, куда-то пропали старые друзья, потом появились новые, потом и они пропали, потом умерла мама.

– Алло, слушаю вас! – ответил наконец Вадиму незнакомый женский голос.

– Льва Юрьевича можно?

– По какому вопросу?

– Скажите это Вадим Серебрянский звонит.

– По какому вопросу?

Да что же такое! Вадим от злости чуть не швырнул телефоном об пол, но сдержался:

– По личному.

– По личному Лев Юрьевич по телефону не отвечает, оставьте для него сообщение.

– Девушка! – Вадим еле сдерживался, чтобы не наорать на эту дуру, – передайте Льву Юрьевичу, что звонил сын писателя Максима Серебрянского, книги которого успешно его кормят уже двадцать пять лет.

– Хорошо, я записала, – ответила тупая кукла и отключилась.

Вадим не находил себе места. За первый квартал этого года ему пришло всего 450 евро! Он со времен жизни во Франции привык пересчитывать приходящие деньги в евро, хотя вроде бы это уже было неактуально ему, надо бы в рублях, но вот осталась такая привычка. Когда отец вздумал умирать, Вадиму пришлось приехать. Отец лежал тут, на этой самой даче, в этой самой комнате, на диване, укрытый пледом, бледный, высохший, не похожий сам на себя. В дальних комнатах дома мелькали какие-то люди, руководимые мачехой, но она еще не чувствовала свою власть в полной мере, потому что был жив отец. Вот чего-чего, а величественности ему всегда было не занимать. Даже такой больной и беспомощный он мог одним взмахом высохшей руки изгнать из этого дома всех посторонних. В тот вечер так и сделал. Он с трудом приподнявший на локте, сказал еле слышным голосом:

– Надюша, пускай все уйдут, – и тут же рухнул обратно на подушку.

И дом опустел как по мановению волшебной палочки, они остались втроем. Вадим тяготел болезнью отца, не знал куда себя деть, слонялся по даче, сидел в своей бывшей комнате наверху целыми днями, листал книги, глядя невидящими глазами на буквы, читать – читал, но ничего из прочитанного не понимал. Он не хотел лететь сюда, но Моник настояла, заохала, как так, это же отец. Вадим чуть не сказал: «Ну и что!», но вовремя осекся. Моник – католичка, для нее все эти условности ужасно важны. Они ездили к ее родным каждые праздники. куда-то в Нормандию. Моник надевала кофты с длинными рукавами, прикрывающими ее татуировки, чтобы не расстраивать родителей, снимала пирсинг с лица и оттирала въевшуюся подводку с глаз. И это все ради кучки каких-то мещан. Вадим фыркал, но подыгрывал подруге, раз для нее все это было настолько важно.

– Надюша, – сказал отец слабым голосом, обращаясь к своей второй жене, – будет правильнее, если дачу я оставлю Вадиму. Мы строили ее с его матерью, это был дом его детства, так что, думаю, так будет честно.

Надежда Сергеевна, для Вадима дама неприятная во всех отношениях, слушала распоряжение супруга молча. Вадим даже удивился такому ее спокойствию. Она не стала причитать: «ах не говори так, ты не умрешь никогда» и прочую муть, которую говорят в таких случаях остающиеся уходящим. Не стала бросаться на грудь и рыдать, а только сдержанно кивнула, соглашаясь с распоряжением мужа.

– Квартира остается конечно, тебе, – продолжил отец. И опять только кивок в ответ, – ты ее выбирала, ты обустраивала, тебе там так нравится жить.

А ведь правда, отец в их квартире и бывал раз пять, не больше, жил все время на даче, а его Надежда приезжала раз в неделю, проведать мужа.

– Мне так лучше, – объяснил он когда-то Вадиму, который был сильно удивлен такой их семейной жизнью, его мать не отходила от мужа дальше, чем на пару метров, всегда готовая помочь, поддержать, подать, унести.

– Вадим, сынок, – отец с трудом обернулся к нему, – ты уже взрослый.

«О, боже, началось!», подумал Вадим, готовясь к ставшими привычными уже нравоучениям.

– Мне тяжело видеть, что ты еще не нашел себя в этой жизни…

«Да, да, да, бла-бла-бла»

– Но что ж, может у тебя еще все впереди.

«Ага, ага»

– Потому, пока ты себя еще не нашел, я передам тебе права на мои книги.

Вадим не сдержался и воскликнул:

– Ого!

Мачеха презрительно поджала губы.

– Там уже не такие большие роялти, но тебе хватит на первое время, – закончил отец и опять лег.

– А сценарии? – глупо не сдержался Вадим.

– Ах да, сценарии. Я их продал. Предложили хорошие деньги, потому я согласился. Все, что получил, делю между вами с Надюшей, это вам на первое время. Еще я продал свою библиотеку, ее заберут завтра-послезавтра. Вам она ни к чему, а там есть раритеты, которые достойны, чтобы ими пользовались.

– А картины? – Вадим был сам себе противен, но ничего не мог с собой поделать. Мачеха уже смотрела на него с нескрываемой брезгливостью, как на жабу.

– Картины – Надюше, извини, ей это будет подспорьем.

«Ничего себе, «подспорье», подумал Вадим, «да там картин на сотни тысяч евро», но сдержался и ничего не ответил отцу. Зато у него будут права на все отцовские книги, а это не какие-то картины, которые еще попробуй продай, это уже продается и неплохо. Даже сейчас, после своего приезда, Вадим был свидетелем разговора между отцом и его литературным агентом и давнем приятелем, Львом Юрьевичем. Ну как свидетелем, подслушал. Случайно! Лев Юрьевич приезжал подписывать дополнение к договору – появилась необходимость допечатки тиража. И какой книги! Той, что отец написал сто лет назад, а вот, пожалуйста, покупают.

Вадим настолько погрузился в свои мысли, что не услышал, о чем отец еще говорит:

– …так жаль, что я не успею окончить последний роман! Потому не стал рисковать и вернул аванс, хотя он почти написан, остались всего пару глав, но не смогу, не смогу….

«Так у отца есть почти готовый роман, а он вернул деньги, вот же его эта чертова щепетильность!»

В тот вечер отец больше разговаривать не мог, так был слаб. Вадим переживал, что не спросил самое главное, когда это все будет задокументировано, потому что хотелось скорее вернуться в Париж, к Моник. Отец умер через два дня. Тогда же и выяснилось, что все уже давно оформлено. Сразу после похорон мачеха приехала со специальными людьми, которые сняли картины и тщательно их упаковали. На обоях остались только светлые прямоугольники. Больше она ничего забирать не стала – тут ее вещей не было. Деньги им перевел адвокат отца, а Лев Юрьевич, переподписал с Вадимом все договора. Вадим подписывал их легко, не читая, потому что все равно ничего не понимал в этих сложных формулировках. То, что было действительно важно, агент выделил желтым маркером, особенно дату получения денег, остальное Вадима не волновало.

Но не смотря на заверения Лев Юрьевич ему все-таки перезвонил:

– Вадим, что случилось?

– Лев Юрьевич, это шутка?

– Прости, не понял.

– Мне пришло сообщение из банка о зачислении денег. Вы знаете сумму?

– Да, конечно, это же я ее переводил.

– И как вы мне это можете объяснить?

– Вадим, дорогой, это нормальный цикл любых книг, поверь.

– Но, погодите! Это же книги самого Максима Серебрянского! Да они в каждой библиотеки есть! Да его рассказы в учебниках печатаются!

– Вот на счет учебников я и хотел с тобой поговорить. Прошли изменения в школьной программе, и теперь произведения твоего отца в школе не изучаются, так что в учебниках их больше нет, а это тоже, согласись, влияет на гонорары.

– Но ведь вы приезжали к отцу перед его смертью на счет дополнительного тиража!

– Да, была допечатка, но совсем небольшая. Это был госзаказ для библиотек тюрем, за него деньги ты уже получил, сейчас посмотрю в свои записи и скажу, когда…

– Не надо! – нетерпеливо перебил его Вадим, и совершенно некрасиво, чуть не плача, спросил, – что же мне теперь делать?!

Слышно было, как полный Лев Юрьевич, страдающий отдышкой, шумно подышал в трубку и сказал равнодушным голосом:

– Не знаю, Вадим. В конце концом у тебя есть дача, можешь ее продать.

«Ну вот нет уж!», подумал Вадим и тут вспомнил о словах отца:

– Лев Юрьевич, миленький, у отца же почти готовый роман был!

– Да ты что! Я не знал! – теперь в голосе литературного агента слышался неподдельный интерес.

– Да, отец перед смертью сказал. Стоп, как это вы не знали? Он сказал, что вернул аванс, потому что две главы были не готовы.

– Мне он никакой роман не предлагал, – обеспокоенно ответил ему Лев Юрьевич, – неужели он отдавал его куда-то на сторону?

– Я не знаю! – Вадим был возбужден от неожиданно пришедшей в голову идеи, – но он говорил это! Его жена тоже слышала! А что, если я его найду, вы опубликуете?

– Конечно! О чем речь! – агент тоже оживился, – ты найди, я все устрою. Посмертная последняя книга писателя – это всегда удачный маркетинговый ход!

– А если там какие-то главы так и остались не дописаны? – испугался Вадим.

– Я тебя умоляю! Есть кому дописать. Напишут так, что ни одна экспертиза не подкопается. Ты ищи, Вадим, а я все устрою.

Вадим бросился искать, как только положил трубку. Через пару часов переворачивания вверх дном отцовского кабинета, с которого он логически решил начать, Вадим был без сил. Какие-то разрозненные черновики, которые отец не уничтожил, а зачем-то оставил, никак не тянули на недописанный роман. Но Вадим все равно бегло просмотрел их. Это были в основном зарисовки из молодости отца, начала их совместной с матерью жизни, воспоминаний о друзьях. Много было про Вахтанга, который лазил в их холодильник, а потом уехал в Америку, еще о каких-то людях, которых Вадим не помнил. Писал отец о том, какой прохиндей Лев Юрьевич, но писал это любя и не без юмора. Были и целые листы о нем, как Вадим рос, как не хотел есть кашу, как однажды лазил под столом и связал шнурки на туфлях гостей, как болел скарлатиной. Вадим уже и сам забыл многое из того, что оказывается отец помнил. Да, это мило, но это не роман! Вадим рассержено отшвырнул листки и продолжил искать. Романа нигде не было! А ведь это должна быть толстая пачка листов, такую не заметить просто было невозможно.

В голове у Вадима уже гудело. «Надо бы что-то поесть», решил он и пошел на кухню. Открыл холодильник, заглянул туда как когда-то дядя Вахтанг, но ни салями, ни сыра внутри не было. Вадим как раз сегодня думал заполнить холодильник, но теперь уже даже не известно, когда такое получится сделать. Эх, какой он дурак! Надо было попросить у Льва Юрьевича аванс в счет будущего романа! Но поздно. Перезвони Вадим сейчас, тот первым делом спросит, нашелся ли роман, а порадовать его пока было нечем.

И через два дня Вадим так ничего и не нашел. От злости собрал в кучу все найденные по дому разрозненные черновики с воспоминаниями отца, то же мне – мемуарист, и спалил их в камине к чертовой бабушке, чтобы не натыкаться на них постоянно. Их оказалось так много, что он уже не читал, а просто бросал, вначале по одному листку, а потом и это ему надоело, и он бросил толстую как полено пачку никому не нужной писанины в огонь. Решил, что надо бы и гараж проверить. Вдруг отец там спрятал свой роман.

Неожиданно позвонил Лев Юрьевич:

– Вадим! Слушай меня! Я все выяснил! – он был радостно возбужден, – да, Максим отдавал свою рукопись в одно издательство, они, конечно ухватились и собрались напечатать в обход меня. Но, я надавил, и они сознались. Это, конечно, не в стиле твоего отца, но да бог ему судья, я на него не в обиде. Значит так, ищи хорошо. Там автобиографический роман и многие предстанут в неприглядном свете. Так что слоган «Месть из могилы» – отлично подойдет.

Чужие письма

Шкатулка была деревяная резная, но не дорогая, из тех, которые ручной работы, а обыкновенная, «штамповка», такими раньше были завалены все магазины. У Аниной мамы тоже такая была, и тоже лак уже сверху облупился, а внутри красный материал, который должен был изображать собой бархат, поистрепался и отклеился по углам. Мама держала в ней пуговицы, которые оторвались и никогда больше не будут пришиты, поломанную брошь, два старых карандаша для глаз, оставлявших теперь на псевдо-бархате черные штрихи и что-то еще, что можно было бы назвать одним словом- мусор. В шкатулке ее покойной сестры и Аниной тети Нади лежала лишь стопка писем, перевязанная лентой пожелтевшего от времени кружева.

Аня покрутила письма, пытаясь разобрать написанный на них адрес и увидела, что это адрес тети Нади: эта самая улица, этот же дом и квартира, в которой Аня сейчас стояла посередине комнаты и пыталась разобраться с тетиными вещами. Она умерла полгода назад. Нельзя сказать, что болела, хотя может и болела, но в семье считалась, что больна и очень, младшая сестра, Анина мама. А вот тетя Надя нет. У нее не было своей семьи и детей, потому она всю жизнь прожила с родителями, схоронив их, вначале отца, а через десять лет и мать. Анина мама тогда помогать сестре не могла – росли Аня с братом, отец делал карьеру и маме было не до этого. Надя все сделала сама. На похоронах бабушки, которые Аня уже хорошо помнила, все почему-то жалели младшую из сестер, но мама и правда сильно страдала: кричала, ложилась на гроб, рыдала так, что даже пришлось вызывать ей скорую. Тетя Надя стояла одна, прямая и спокойная, с сухими глазами. Аня слышала, как шептались соседки осуждающе: «Вот ведь сухарь, ни слезинки, а это же мать! Смотрите как младшая убивается, а этой хоть бы что!». Тогда Аня тетю не понимала и тоже посматривала на нее осуждающе. Бабушка последние три года лежала парализованная, но тетя Надя работу не бросила, благо работала школьной учительницей, потому успевала бегать и на уроки и домой: кормить и мыть ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.