Эль Косимано
Хаос времён года

Посвящается моим читателям.

Благодаря вам созданные мной миры становятся реальными.

Пролог

Обсерватория

Март 2023 г.

Дуг

Очнуться после семнадцати месяцев стазиса – все равно что оправиться от удара тупым предметом по голове. Разом накатывают головная боль, тошнота, озноб и густой туман, лишающий ощущения пространства и времени, оставляющий лишь смутное осознание того, что был здесь раньше. Не только в этой комнате или в этом месте, но даже в этот самый момент.

– Дуглас, с вами все хорошо? – Профессор сидит за столом Кроноса, в его кресле. Посох времени опирается на подставку у его локтя, как будто и правда принадлежит ему.

Даниэль Лайон стискивает пальцы, наблюдая за мной через стол с настороженностью, которая могла бы сойти за беспокойство.

– Да, я в порядке.

Что есть силы стискиваю зубы, чтобы скрыть стазисную дрожь. На самом деле мне хочется поджечь его кресло. Утопить его, заморозить, задушить голыми руками, но каждая клеточка моего тела лишена силы, а магия иссякла. И он это знает. Даже не потрудился связать меня. Один Страж – какой-то придурок, которого я никогда раньше не видел, – переминается с ноги на ногу за дверью.

Меня охватывает стазисный озноб, и я прижимаюсь спиной к кожаному креслу, в котором сижу, чувствуя, что выданный Обсерваторией комбинезон уже насквозь мокрый от холодного пота. Долгие месяцы, проведенные в камере, обострили мои чувства настолько, что настольная лампа кажется слишком яркой, а голубые глаза старика слишком проницательными. Я едва не задыхаюсь от царящего в комнате затхлого запаха старинных холстов и заплесневелых книг. Более того, готов поклясться, что ощущаю вкус гнили в катакомбах под нами. И еще что-то – едва различимое зловоние от одного из стоящих на полке у дальней стены террариумов Геи. Свернувшаяся внутри странная изумрудная змея не похожа на ее обычных домашних питомцев. Она отличается от всех когда-либо виденных мной в Обсерватории существ, и я впиваюсь ногтями в подлокотники кресла, гадая, чья в ней заключена магия. Всей душой надеюсь, что не Джека.

Раздвоенный змеиный язык скользит по стеклу, а сверкающие точно алмазы грани глаз мерцают, наблюдая за нами. Неимоверным усилием воли заставляю себя отвести взгляд от террариума.

– Почему меня так долго держали в стазисе? – Трех месяцев было бы достаточно, чтобы оправиться даже от самой жестокой смерти.

– Какое событие запомнилось вам последним? – интересуется Лайон мягким, вкрадчивым голосом, как будто я хрупкое создание, требующее крайне деликатного обращения. За это я ненавижу его еще больше.

Я массирую себе ладонь, смаргивая наплыв жарких эмоций. Помню, как тело Денвера рассыпалось в прах в моих руках. Помню, как стиснул покрытые его пеплом пальцы на шее Флёр Аттвел. Еще я припоминаю ярость… ослепляющую ярость, которую чувствовал в тот момент. Горло мучительно сжимается, выталкивая слова:

– Я вылез из озера как раз вовремя, чтобы увидеть, как на моих глазах убивают моего лучшего друга.

– Флёр просто защищала себя и тех, кого любила.

– А как же те, кого любил я! – Слово «любил» слетает с моих губ прежде, чем я успеваю сдержаться. Комната расплывается, превращаясь в горячее яркое маслянистое пятно эмоций. Их больше нет. Майкла, Денвера, моей команды…

– Ноэль Истман, – мягко говорит Лайон. Произнесенное вслух, ее имя будто похищает весь имеющийся в комнате кислород. – Я надеялся стать тем, кто сообщит вам о ней.

Я отмахиваюсь от его сочувствия, безразлично пожимая плечами.

– Сообщит что? Что даже собственная девушка отвернулась от меня, предпочтя принять твою треклятую сторону? Что она предала меня, чтобы защитить Джека Соммерса? – Я выплевываю это имя, радуясь тому, что его обладатель мертв. Испытывая благодарность хотя бы за эту маленькую победу.

– Ноэль сделала то, что считала правильным, решила уберечь вас единственным известным ей способом…

– Она отправила меня домой! – Я ударяю кулаком по столу, заставляя змею отпрянуть от стекла. – Я знаю, что это Ноэль убила меня и вернула обратно через лей-линии! Я почувствовал ее приближение. – Я в самом деле ощутил знакомый слабый аромат ванили, исходящий от ее кожи, и теплую струю воздуха, когда она прошептала мне на ухо извинение, а мгновение спустя перерезала горло.

Я до сих пор чувствую призрачную тягу тащивших меня домой лей-линий, отдающуюся тупой болью в груди, и отодвигаюсь от стола, испытывая необъяснимое томление по Ноэль.

– Где она вообще? – рычу я. – Если она бодрствует, я бы хотел сказать ей пару ласковых! – В устремленных на меня глазах Лайона светится жалость. – Да где же она?

– Развеялась по ветру, – говорит он так тихо, что я едва разбираю слова.

Я откидываюсь на спинку кресла.

Развеялась по ветру. Умерла. Ее душа прекратила свое существование.

– Кто это сделал? – сдавленным голосом спрашиваю я. – Это была Флёр? Клянусь гребаным посохом, я…

– Кронос нанес смертельный удар, – сверкнув белоснежными зубами, сообщает Лайон, перебивая меня. Его взгляд становится жестким, и я вижу в глубине его глаз проблеск Зимы – прославленного свирепого Времени года, каким он был раньше, а не пожилого профессора, в которого впоследствии превратился.

Конечно, он будет ее защищать. Выгораживать. Лгать ради нее. Ведь Флёр – одна из предателей, которые возвысили его до нынешнего положения.

– Нет! – Я вскакиваю с кресла, едва его не опрокинув. – Ноэль была в моей команде. Предательница или нет, она должна отвечать передо мной!

– А если бы она так и поступила? Если бы объяснила, почему встала на сторону Джека, вы бы послушали?

Я с силой ударяю ладонями по столу Лайона, готовый броситься вперед и вцепиться ему в глотку.

– Ах ты, самодовольный сукин сын!

Взгляд Лайона темнеет, устремляется к посоху, и судорожное подергивание его руки – единственный намек на то, что он чувствует исходящую от меня угрозу. Верхняя часть посоха обвязана черным бархатным поясом, скрывающим расположенное в центре хрустальное око, будто Лайон боится его мощи. Похоже, он слишком труслив, чтобы заглянуть в него и увидеть собственное будущее.

Я наклоняюсь над столом.

– Сделай это, старина, – шепчу я. – Давай, убей меня. Именно поэтому я здесь, не так ли? Потому что Джек мертв, и прикончила его моя команда. Вот теперь ты и хочешь заставить меня в этом раскаяться.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Джек выжил. Он жив, Дуглас.

Я отступаю на шаг.

– Нет! Ты ошибаешься. Он никак не мог выжить. Я своими глазами видел, как он провалился под лед. Стоял и смотрел, как он тонет!

– Чего вы не видели, так это преданности тех, кто любил его, и жертвы, которые они принесли, чтобы спасти его.

– Это невозможно. – Не может быть, чтобы Денвер и Ноэль развеялись по ветру. Что Кронос – мой Кронос – мертв, а Джек Соммерс все еще дышит. – Ты лжешь!

Я отшатываюсь от стола, ударяясь пятками в стоящее позади меня кресло, а Лайон тем временем встает и тянется за посохом. Острый как бритва край косы поблескивает, когда он опускает ее между нами и снимает бархатный пояс с ока. Поймав свет, оно рассыпает по письменному столу сноп радужных искр. В них запечатлены вспышки моего собственного лица, мерцающие на полированном дереве.

– Что это? Что ты делаешь?

– Вы хотите знать, что произошло на самом деле. Я вам покажу.

Лайон медленно вращает посох, являя взору все новые образы, двигаясь назад во времени до тех пор, пока не находит нужный момент. Появляется лицо Денвера, и внезапно я лишаюсь дара речи.

Я снова смотрю, как он умирает. Смотрю, как Флёр убивает его. Смотрю, как магия, жизнь и душа утекают из него.

– Прекрати, – сдавленно бормочу я. – Сделай так, чтобы это закончилось.

Изображение вращается, и перспектива меняется с головокружительной скоростью. Это воспоминание я не припомню. Значит, оно принадлежит не мне. Я как будто гляжу на себя чужими глазами.

Глазами Флёр.

Я вижу, как валю ее на землю, пытаясь схватить за руки. Как перебиваю ее мысленный призыв корней и лиан, чтобы пленить меня. Ноэль тоже там. Она подскакивает сзади, и меня ослепляет молниеносная вспышка света – моего света, – когда перед моим взором разыгрывается собственная смерть, и меня затягивает в лей-линии, которые доставляют обратно в Обсерваторию.

По щекам Ноэль текут слезы. Она не замечает ни приближающегося сзади Кроноса, ни взмаха его косы. Я крепко зажмуриваюсь, когда он рассекает ее надвое и ее магия рассеивается по ветру.

Видение смещается к береговой линии, где в камышах лежит безжизненный Джек. Над ним хлопочут его друзья: переламывают торчащие из его тела стрелы, делают искусственное дыхание. Обезумевшая от горя Флёр превратилась в свирепого демона мщения, черпающего больше стихийной силы, чем любое когда-либо виденное мной Время года. Оцепенев, я наблюдаю, как она заставляет землю дрожать, приказывая дюжине деревьев и лиан схватить Кроноса за запястья и лодыжки. Ее волосы потрескивают от статического электричества, а в глазах плещется безумие, когда она прижимает посох к его горлу. Она беспощадна и ужасна, и, наблюдая за ней, я испытываю одновременно и отвращение, и восхищение. Она – Время года… Время года, подпитываемое яростью, которое сумело одолеть Бога. В видении даже сам Лайон не решается подойти к ней слишком близко.

До тех пор, пока она не протягивает ему посох.

После чего, как и все остальные, падает на колени подле Джека. Она готова отказаться от всего ради него. Сражаться за него.

Он жив. Не пребывает ни в террариуме, ни в урне. Не развеялся по ветру. Он жив.

Плюхнувшись в кресло, я склоняюсь головой к коленям, борясь с подступающей тошнотой.

– Вы не единственный, кто понес потерю, Дуглас. Джек пережил это испытание и стал сильнее. Возможно, не так, как вы себе представляли, но сила – это нечто большее, чем власть и магия. Речь идет о вере, доверии и обязательствах. Он сделал выбор. Выбор принять свое… – Болтовня Лайона внезапно обрывается.

Я поднимаю голову. Но Лайон не смотрит на меня. Он глубоко хмурится, глядя в хрустальное око.

– …свое будущее, – заканчивает он. Тихонько откашлявшись, он снова оборачивает око бархатным поясом. – Надеюсь, вы сумеете жить дальше, Дуглас, как смог Джек. Очень важно, чтобы вы хотя бы попытались. Мир движется вперед, с нами или без нас, – говорит он, и морщинки вокруг его глаз становятся глубже. – Через неделю мы с Геей разберемся с последними Стражами Майкла. Все, кто еще остался, будут разбужены и освобождены от своих обязанностей, а также от магии, дарованной им прежним Кроносом.

Влажный комбинезон холодит мою кожу там, где он прижимается к кожаной обивке.

– Что это значит? Что ты хочешь сказать?

– Те, кто служил под началом Майкла, могут снова поддаться влиянию противоречивых ценностей и ложной преданности. Я не стану рисковать безопасностью Обсерватории и тех, кто предпочтет здесь жить.

– Предпочтет? – У этого слова, когда я его выплевываю, неправильный привкус. – О чем вообще речь?

– Вы можете уйти в отставку, – продолжает он, – в этом случае вас лишат магии и назначат на вакантную должность здесь, в школе, где вы сможете провести оставшиеся годы своей человеческой жизни. Ставлю вас в известность, что система изменилась. Теперь у нас другие правила, Дуглас. Времена года стремятся к мирному сосуществованию – как здесь, так и в надземном мире. И я никому не позволю нарушить эту установку.

Я захожусь в холодном сухом смехе.

– А что если я не хочу выходить в отставку?

– Тогда это решение приведет к Зачистке. Как и любое поползновение на причинение вреда Джеку или Флёр.

Лайон встречается со мной взглядом. В его глазах безошибочно угадывается невысказанная угроза. Так вот в чем дело. Речь идет не о защите Обсерватории. Речь о защите Джека. Лайон намерен держать меня бессильным здесь, внизу, чтобы я не сумел добраться до его любимчика.

– С тем же успехом можешь убить меня прямо сейчас, – цежу я сквозь зубы.

– Это важное решение…

Несмотря на легкость в голове, я вскакиваю на ноги.

– Нет, это наказание!

– Это тоже выбор, мистер Лаускс. – Лайон не встает. Не тянется к посоху.

– Может быть, я не совсем ясно выразился, старик. Я не отдам тебе свою магию. Скорее умру, чем буду служить тебе. Ты не мой Кронос. И никогда не будешь.

– Ваш Кронос и не подумал бы давать вам права выбора, – спокойно замечает он. – Я же, напротив, не стану его у вас отнимать. У вас будет неделя, чтобы обдумать свое решение. Изъятие магии утомляет тело, поэтому вы должны использовать это время для отдыха и размышлений. Вы устали, кроме того, вам нужно усвоить много информации.

Одна неделя. Достаточно долгий период для восстановления сил, которые понадобятся, чтобы пережить боль изъятия вырванной из тела магии. Но недостаточно долгий, чтобы собрать силы для борьбы.

– Что если я не изменю своего решения?

– В таком случае употребите эту неделю на то, чтобы привести свои дела в порядок. Мы с Геей рассмотрим любые последние распоряжения, которые вы пожелаете сделать в отношении вашей личной собственности. – Он поднимает на меня глаза. – Смерть не должна быть единственным выбором. Всегда есть путь вперед. Не торопитесь, – многозначительно добавляет он, произнося это слово так, словно сам его изобрел.

– Это все? – Насколько я понимаю, встреча подошла к концу.

– Дуглас, – окликает Лайон, останавливая меня у самой двери. – Я искренне сожалею о вашей утрате.

Он называет это утратой. Как будто все это лишь игра. Как будто несколько треклятых шахматных фигур сошли с доски, но мы можем начать новую партию. Я качаю головой и протискиваюсь в тяжелые двойные двери, чуть не врезавшись в того, кто съежился с другой стороны. Это Кай. Бледная и дрожащая, как будто только что очнулась от стазиса, она обхватывает себя руками. Кай Сэмпсон, лучший стрелок среди Стражей. Чемпионка по стрельбе из лука, поразившая Джека Соммерса своими стрелами. И к чему это привело?

Ни к чему.

– Дуг? – Ее голос срывается. Проходя мимо нее, ощущаю исходящий от нее запах холодного пота. – Дуг, что случилось? Чего он хотел?

Она ничего не знает. Даже не подозревает, что Джек жив. Понятия не имею, что произошло, пока мы все спали. Я не говорю ей, что сказал Лайон. Что мы проиграли битву. Что враги захватили контроль над нашим домом. Я не говорю ей, что мы вот-вот лишимся магии и даже жизни. Потому что у меня нет ни малейшего желания позволить мерзавцу зайти так далеко.

1. Терзающая сердце боль

Флёр

Кричащий гитарный рифф просачивается сквозь стены виллы, заглушая утреннюю болтовню соек, и я иду на звук через веранду. К тому времени, как я добираюсь до тренажерного зала, любимый Джеком панк-микс восьмидесятых гулко пульсирует у меня в костях. Толчком открываю дверь, зажимая руками уши от грохота барабанов.

– Джек! – Из-за басов я даже саму себя не слышу. И он, по-видимому, тоже. – Джек, тебе в самом деле не следует…

Он лежит на спине на силовой скамье, ноги расставлены, босые ступни прижаты к полу. Стряхивает мел с рук и поудобнее хватается за перекладину штанги, нагруженную слишком большим весом. Я открываю рот, снова намереваясь закричать. Все еще не зная о моем присутствии, Джек делает несколько коротких вдохов и, стиснув зубы, толкает штангу вверх с подставки. Его мышцы напрягаются, складываются в красивые, ласкающие глаз узоры. Я наблюдаю за тем, как раздувается его покрасневшая шея, когда он опускает штангу и тут же снова ее поднимает.

Зажмурившись, он делает еще несколько подходов. Я наклоняюсь над ним, готовая схватиться за перекладину штанги, если Джек не сумеет ее удержать. Его челюсти крепко сжаты, а дыхание опаляет мне лицо, когда я помогаю ему вернуть штангу на подставку.

Железный стержень с гулким стуком встает на место, и серые глаза Джека распахиваются, а на губах появляется улыбка. Он лежит на скамье, весь в поту, и, глядя на меня снизу вверх, напевает слова какой-то песни, ревущей из динамиков. Протянув руку к его телефону, я выключаю музыку.

– Говорю, тебе не следует поднимать такой вес, не имея рядом кого-то, кто бы тебя подстраховал. – Мой голос звучит слишком громко, поскольку в ушах все еще звенит музыка.

– Не нужна мне никакая подстраховка. – Джек выгибает спину, на несколько сантиметров оторвавшись от скамейки, и, задрав край футболки, вытирает ею пот с лица. Мой взгляд немедленно устремляется к обнажившейся напряженной линии мышц, и его хитрая улыбка становится шире, более дразнящей. Мы живем вместе и спим в одной постели уже больше года, но при виде Джека у меня до сих пор иногда перехватывает дыхание. Он зажимает в кулаке мои собранные в хвост розовые волосы и тянет на себя, пока мое лицо не оказывается прямо над ним. Его темные волосы взмокли от пота, и капельки поблескивают на верхней губе, придавая восхитительно соленый вкус поцелую, похищенному у меня украдкой. Его глаза озорно сверкают в ярком свете ламп.

Раздражение, которое я испытывала всего пару минут назад, тает, когда Джек вылезает из-под штанги и мягко усаживает меня к себе на колени. Его мозолистые пальцы ложатся мне на юбку и ползут вверх по бедрам, оставляя белоснежные следы мела на темном хлопке, и, наконец, замирают у меня на пояснице.

– Если не проявишь осторожность, то навредишь себе, – говорю я с оттенком беспокойства. – Твой физиотерапевт…

– Мой физиотерапевт дал мне зеленый свет, – напоминает он.

Почти восемнадцать месяцев минуло с тех пор, как Гея вернула Джека на этот свет. На память о последней смерти у него остались три стреловидных шрама на спине и дыра в сердце, прежде являвшемся средоточием его магии. Он уверяет, что со временем эта зияющая пропасть затянется, но я в этом не уверена.

Я хмурю брови, и он притягивает меня ближе.

– Доктор сказал, что ты можешь вернуться к легкой тренировке. – Я стираю капельку пота с его щеки. – К которой трехчасовые нагрузки в тренажерном зале ну никак не относятся, Джек. А то, что ты поднимаешь два по двадцать…

– …точно меня не убьет, – заканчивает он фразу, переворачивает мою руку и прижимается поцелуем к ладони. Потом его губы скользят вверх к изгибу моей руки, отчего на коже появляются мурашки. – Мое тело в отличной форме, – шепчет он, и от прикосновения его покрытой утренней щетиной щеки к ключице я вздрагиваю. – Но если хочешь проверить мою выносливость, я полностью в твоем распоряжении.

Смеясь, я легонько толкаю его в грудь.

– У меня занятие по испанскому меньше чем через час. – Если Джек и дальше будет так меня целовать, то клянусь Геей, на учебу я не попаду.

Он привлекает меня к себе, схватив за блузку.

– У тебя будет очень веская причина прогулять.

Я вырываюсь из его хватки, встаю и отряхиваю мел с юбки.

– Ты сможешь похвастаться своей физической силой, когда я вернусь домой.

– А что если я хочу продемонстрировать ее прямо сейчас? – Пальцы Джека соскальзывают с моей талии, которая вдруг оказывается вне пределов его досягаемости. Я игриво задерживаюсь взглядом на его груди, потом опускаю глаза ниже и, широко ухмыляясь, встаю в стойку.

– Флёр, – со смехом возражает он, – это не совсем то, что я имел в виду…

Я резко опускаюсь на коврик и сбиваю Джека с ног. Он падает, и, прежде чем успевает среагировать, я усаживаюсь на него верхом.

– Флёр…

Давя на него своим весом, я заставляю его распластаться по коврику. В его глазах вспыхивает что-то злое и дикое.

– Вот, значит, как?

Он подныривает под меня, отбрасывая в сторону, но при этом предусмотрительно контролируя мое падение, когда я плюхаюсь на коврик. Мы возимся, задыхаясь и хихикая, кувыркаясь друг через друга, пока Джек не оказывается сидящим на мне.

– Ты сдерживаешься, – упрекает он, ослабляя хватку, чтобы я могла ускользнуть, но мне это не нужно. Хоть Джек и сильнее меня, но за настежь распахнутыми окнами виллы простирается сад. Я могла бы призвать корни и лианы, чтобы стащить его с себя и подвесить к потолку вверх тормашками, если бы только захотела.

Однако я продолжаю лежать на коврике, и мне становится не до смеха, когда Джек вжимает свои крепкие бедра в мягкое, теплое местечко у меня между ног.

– А может, таким ты мне нравишься больше, – шепчу я.

В том, как он вздрагивает, я замечаю проблеск чувства – того самого, от которого он пытался избавиться, в одиночку нагружая штангу все бо́льшим весом. Его темные волосы падают на глаза.

– Эй, – окликаю я, наклоняя голову так, чтобы поймать его взгляд. Я знаю, почему он столько часов проводит в тренажерном зале. И хотя, не стану отрицать, конечный результат потрясающий, мне больно осознавать, что является причиной такой одержимости. – Я люблю тебя, Джек. Тебя самого. – Я влюбилась в него не из-за его магии. И не разлюбила, когда он ее потерял. Наоборот, мое чувство к нему стало еще крепче от осознания, чего ему стоило от нее отказаться. – Я люблю тебя таким, какой ты есть.

Переплетя свои пальцы с его, я поднимаю наши руки над головой, приближая к нему лицо, точно так же, как тогда на берегу пруда, у тайного домика, в ту ночь, когда у нас случился первый поцелуй, для обоих ставший большим потрясением. Все началось как игра в снежки, два Времени года с хохотом затеяли возню в болотистой траве, и каждому хотелось выйти победителем. Не исключено, что в тот вечер Джек позволил мне взять над собой верх, но это не имело значения, правда же? Ведь в результате наши губы встретились.

– Ты из-за меня опоздаешь. – Джек касается кончика моего носа своим, легонько щекоча губами краешек губ. – Тебе, наверное, нужно подготовиться к занятию.

Его слова растворяются в тумане, который окутывает меня, когда он дотрагивается до моего уха. Его низкий и грубый от желания голос возбуждает во мне восхитительный трепет, и я задаюсь вопросом, осознает ли он, какой властью надо мной обладает. Он способен воспламенить кровь и заставить тело дрожать даже без зимней магии.

– Мы когда-нибудь поговорим о том, что случилось? – спрашиваю я.

Дыхание Джека замирает у моей шеи. Он отстраняется, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. Одаривает чересчур бережным поцелуем и высвобождается из моих объятий, лишая ощущения своей теплой тяжести. Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

– У меня встреча с Лайоном, а потом я собираюсь на пробежку.

– Куда?

– В парк, – отвечает он, хватая полотенце.

Медленно разгладив руками помявшуюся блузку, я выдавливаю улыбку и большим пальцем указываю себе через плечо на беговую дорожку, которую подарила ему на Рождество. Он ни разу не включил ее с тех пор, как я достала ее из коробки. Стоящая у открытого окна, эта гладкая черная машина напоминает дремлющую кошку.

– Знаешь, от тебя не убудет, если хотя бы разок попробуешь.

– Мне приятнее бегать на улице в одиночку.

Джек заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо. Мы оба понимаем, зачем я совершила эту покупку. Он знает, что я ненавижу бегать и каждое утро отправляюсь с ним на пробежку в парк только потому, что боюсь отпускать его одного. Я беспокоюсь не о себе. Со времени мятежа правила нашего мира изменились. Львиная доля ограничений, которые раньше держали Времена года под контролем, была снята, предоставив нам больше свободы, чем когда-либо прежде. Хотя большинство Времен года благодарны за перемены, я не настолько глупа, чтобы поверить, что не осталось тех, кто по-прежнему верен Майклу и скучает по старым обычаям. Лайон уверяет, что поймал стольких, скольких смог найти, но для непоправимого требуется всего один, а лицо Джека слишком узнаваемо – с тем же успехом он мог бы быть парнем с плаката, призывающего к революции. И как бы мне ни было неприятно это признавать, он уязвим без своей магии. Хоть Даниэль Лайон и даровал Джеку бессмертие, входящее в состав полученного им пакета льгот за роли, которые мы сыграли в свержении Майкла, тот факт, что наши тела не стареют, не означает, что мы не можем быть ранены или убиты. Мы оба должны сохранять бдительность, если хотим пустить здесь корни. А бегать в одиночку в городском парке – как раз из разряда неразумных поступков.

– Почему ты не хочешь пользоваться тренажером? – спрашиваю я, прислоняясь бедром к беговой дорожке.

– Потому что… – Джек проводит рукой по слипшимся от пота волосам, падающим на глаза острыми прядями, и отходит от меня. – Он вызывает у меня клаустрофобию.

– Он же стоит перед окном!

– Мне нравится бегать на свежем воздухе. Это совершенно безопасно. Не хочу все время зависеть от электронных устройств.

Я постукиваю себя по уху, где обычно находится передатчик. Джек заставляет меня надевать его всякий раз, как я покидаю виллу.

– А ты случайно не кривишь душой?

Он качает головой, беззвучно усмехаясь и упирая руки в бока, неторопливо подходит ко мне и обнимает за талию.

– Это я твой куратор, а не наоборот.

Я отклоняюсь назад, приподнимая бровь.

– Да? Ну, в таком случае, может, и мне не требуется подстраховка.

Губы Джека преследуют мои и с улыбкой крадут еще один поцелуй.

– Очень жаль. Ты сделала свой выбор и застряла со мной.

Я обнимаю его за шею.

– Я никогда не пожалею об этом.

Тогда, истекая кровью у замерзшего озера, Джек был почти мертв, а мне предложили спасти одного человека, чтобы он стал моим куратором и защитником до конца моей бессмертной жизни. Смотреть, как он умирает, было невероятно мучительно, и я не собираюсь терять его снова.

– Пожалуйста, пользуйся беговой дорожкой, – настаиваю я, взъерошивая кончики его влажных волос. Потом приподнимаюсь на цыпочки, чтобы чмокнуть в щеку перед уходом. – Или дождись моего возвращения домой, и я составлю тебе компанию.

– Передатчик надеть не забудь! – кричит он мне вслед.

– У меня есть сотовый, – бросаю я через плечо.

– Флёр?

– Я знаю!

Мой голос разносится по веранде, когда я шагаю в нашу спальню. Я ненавижу это чертово устройство слежения, вероятно, по той же причине, по которой Джек ненавидит беговую дорожку – они слишком напоминают нам о жизни, которую мы хотим позабыть. Но, как постоянно твердит Джек, сигнал сотового трудно засечь с какой-либо степенью точности, кроме того, трубка занимает руки, которые должны оставаться свободными для борьбы. Вообще-то, он прав: передатчик – единственный надежный способ отследить меня, когда я нахожусь вне дома. Поэтому, раз это так много значит для Джека – а я ненавижу заставлять его волноваться, – я заправляю маячок за ухо, прежде чем надеть сандалии и собрать учебники для занятий. Закидывая рюкзак на плечо, замечаю во дворе какое-то движение.

Через окно, расположенное с противоположной стороны веранды, я вижу, как Джек берет свои кроссовки и выключает свет.

2. Едва ли я смогу вернуться обратно

Джек

С кроссовками в руках я шагаю по длинному просторному коридору виллы с развешанными на стенах картинами Флёр, направляясь в свой кабинет. По дороге захожу на кухню и, найдя там оставленную для меня Флёр булочку с корицей, принимаюсь ее уплетать, а сойки поднимают пронзительный крик, ожидая крошек, которые она всегда рассыпает с балкона во время еды. Даже ветви джакаранды, кажется, тянутся к вилле, стремясь к Флёр и ее магии земли, как будто она их солнце.

Прислонившись бедром к разделочному столу, я провожу пальцем по лужице застывшей глазури, оставшейся на тарелке. К донышку приклеена бумажка, и я слизываю с пальцев остатки сахара, стараясь не оставлять сладких отпечатков, когда вытаскиваю из-под ободка вырванную из журнала страницу. Это реклама с глянцевой цветной фотографией уличного пейзажа в Амстердаме: мечтательная парочка на мосту и окутывающее их обещание целой недели романтики. Написанная от руки дата обведена сердечком – 11 марта, день, когда Флёр согласилась сбежать со мной и который считает нашей официальной годовщиной.

С помощью магнита я прикрепляю объявление о круизе на речном пароходе к холодильнику рядом с другими: железнодорожная экскурсия по Канадским Скалистым горам, пеший поход по Чили, гастрономические туры по Италии и Греции. Теперь, когда мы свободны от Обсерватории, Флёр хочет посмотреть мир. Она мечтает побывать везде, и я ей это пообещал. Поскольку я ее куратор, моей приоритетной задачей является обеспечение ее безопасности. Уютно устроившись в Куэрнаваке, городе вечной весны, на нашей окруженной садом вилле, оснащенной самой современной системой безопасности, на усовершенствование которой я потратил больше года, я могу без труда исполнять свои функции.

Но там, в большом мире?

Мы сюда-то едва пережили путешествие! Чтобы добраться в Мексику, потребовалось целых восемь человек – четыре Времени года, каждый со своей магией, и четыре куратора, прикрывающих нам спины. По пути мы теряли друзей и союзников, частички самих себя, и все изменились – а я больше всех.

Распахиваю дверцу холодильника в поисках молока, с помощью которого надеюсь избавиться от упрямо стоящего комка в горле. Холодный внутренний воздух конденсируется, вырываясь наружу клубящимися облачками тумана, и я наклоняюсь к ним, закрыв глаза, наслаждаюсь ледяным дыханием. Жужжание холодильника заглушает доносящийся с террасы птичий гомон, и я мысленно переношусь с нашей кухни на тот замерзший пруд, где были только мы с Флёр. Сжимаю пальцами холодную стальную ручку дверцы холодильника. Как же я скучаю по потрескиванию мороза на коже! И по тому, как Флёр смотрела на меня, когда я создавал для нее снег. По искрам магии, которые пробегали через нас, когда мы касались друг друга.

То, с какой готовностью она поддалась мне, когда мы боролись в тренажерном зале, кажется уступкой. Мягким напоминанием, что я больше не Время года. Что теперь я не в состоянии подзарядить ее магией или исцелить прикосновением. Неважно, сколько часов я провожу, выполняя силовые упражнения, я по-прежнему остаюсь ее куратором в человеческом обличье. Случаются дни – для меня они самые худшие, – когда я задаюсь вопросом, достаточно ли этого для нее.

Резко тряхнув головой, я хватаю молоко и захлопываю дверцу холодильника. Пью прямо из коробки, большими жадными глотками, но они не смывают чувство вины за жалкие, эгоистичные мысли, которые крутятся у меня в голове с тех пор, как увидел выходящую из тренажерного зала Флёр.

У меня есть моя Весна. Мы есть друг у друга, и мы живы. Она может брать уроки испанского, читать у бассейна любовные романы со счастливым концом и рисовать в своем саду ужасные картины с изображением всевозможных растений. Мы можем часами заниматься любовью, а потом заснуть в одной постели, не беспокоясь о том, что одному из нас суждено умереть.

Мы являемся счастливыми обладателями великолепного дома, солидных банковских счетов и дополнительного бонуса в виде моего бессмертия – все это благодаря награде за восстание, которое наделило Лайона властью.

Мы можем жить здесь, вместе, в нашем личном раю. Вечно, если захотим. Моя магия стала малой платой за такие преимущества.

Я бросаю пустую коробку из-под молока в мусорное ведро и, выходя из кухни, смахиваю горсть крошек со стойки в ладонь и рассыпаю их с балкона для птиц. Они пикируют во внутренний дворик всем своим жадным хором, поедая мое маленькое подношение, а я хватаю кроссовки и спешу в свой кабинет.

Не могу винить Флёр за желание путешествовать. Хотя дом и окружен многими акрами дикой природы, иногда бывает трудно не чувствовать себя скованным. Скрытые за воротами, окруженные камерами наблюдения и строем деревьев, мы можем ощущать себя в полной безопасности здесь, на территории виллы. По большей части безопасными являются и все окрестные города. Даниэль Лайон, новый Кронос, и его напарница Гея издали охранный приказ, распространяющийся на наш дом в Куэрнаваке и включающий запрет на охоту в радиусе нескольких сотен километров. Но то, что правила установлены, вовсе не означает, что все им следуют. Мне ли этого не знать, ведь именно я стал зачинщиком восстания, которое привело нас сюда.

С тех пор все свободноживущие наверху Времена года обязаны еженедельно отмечаться в Обсерватории у специально назначенного на эту должность сотрудника. Мы должны сообщать о любых запланированных поездках за пределы своего региона обитания и подвергаемся тщательному контролю. Когда наши друзья Хулио и Эмбер хотят навестить нас, это не проблема – просто несколько телефонных звонков, дополнительные меры предосторожности и покупка билетов на самолет. Но если мы с Флёр хотим исчезнуть из сети, только мы вдвоем, то есть Время года со своим лишенным магических способностей куратором, строить планы становится намного сложнее. Не знаю, просто ли Лайон перестраховывается из-за горстки не желающих подчиняться Времен года, которых пока не удалось ликвидировать, или он получил конкретную угрозу, но в последние несколько месяцев он все больше и больше нервничает, и не проходит и недели, чтобы он не предложил выслать к нам команду сопровождения, которая вернет нас домой.

Однако Обсерватория под Гринвич-парком в Лондоне больше не является нашим домом.

Я ныряю в свой кабинет и устраиваюсь в кресле. Мой ультрасовременный компьютер может похвастаться тремя огромными плоскими экранами и звуковой системой, способной сбить терракотовую черепицу с крыши дома. Стены над мониторами украшены старыми плакатами со сценами из классических фильмов 1980-х годов и снимками малоизвестных панк-групп. У противоположной стены стоит старый, обитый велюром диван с розовыми подушками. Ума не приложу, зачем приволок его с городского блошиного рынка, разве что он напоминает мне о диване, который был у нас с Чиллом в комнате в Обсерватории, пусть и другого цвета.

На стене над ним между постером с изображением группы «Dead Kennedys» и кадром из фильма «Звездные войны. Эпизод IV: Новая надежда» висит одна из первых картин Флёр: кривобокое вечно- зеленое растение, покрытое снегом.

Я шевелю мышкой, и ряд мониторов над моим столом пробуждается к жизни. Панель безопасности издает звуковой сигнал, когда входная дверь открывается и снова закрывается.

Мгновение спустя на черно-белом мониторе передо мной появляется Флёр. Я надеваю наушники, наблюдая, как она идет по мощеной подъездной дорожке. Низкие каблуки ее сандалий постукивают, пряди длинных розовых волос развеваются на ветру. Всякий раз, глядя, как она уходит отсюда, я ощущаю тяжесть в груди.

Флёр поворачивается и посылает мне воздушный поцелуй. Красный огонек, связанный с ее передатчиком, быстро перемещается по карте на следующем экране, а GPS-трекер показывает каждый поворот, который она совершает по дороге с виллы к ее любимому кафе. Я слушаю вполуха, когда она входит в кафе и делает обычный заказ на высокопарном испанском. Сегодня за стойкой работает новый бариста. Я бросаю взгляд на запись с установленной на ее теле камеры как раз вовремя, чтобы увидеть, как он подмигивает, протягивая ей капучино. Я не очень хорошо знаю испанский, но мне удается уловить суть вопроса по обнадеживающему поднятию бровей.

– Он что же – пригласил тебя на свидание?

Флёр машет на прощание баристе.

– Если бы ты хоть время от времени ходил со мной на занятия, может, и понял бы, что к чему. – Я слышу, что она улыбается, по тону ее голоса и вижу по ее пружинящей походке, когда она неторопливо выходит из кафе. – Разве у тебя нет дел поважнее, чем шпионить за мной? Вроде ты должен был с кем-то встретиться?

– Нет ничего важнее того, что я делаю прямо сейчас.

Я разделяю внимание между ее GPS, жизненными показателями и кадрами с камеры на теле, потом поворачиваюсь ко второму монитору, быстро просматривая спутниковые снимки погоды и заголовки новостей за день. Горизонт чист на несколько сотен километров вокруг. Ничто не указывает на то, что в наш регион забрело чужое Время года – или подбирается к установленным Лайоном границам с целью вторжения.

Флёр тем временем распахивает дверь в свою языковую школу.

– Ты видел, что я оставила тебе на кухне сегодня утром?

– Булочку с корицей?

– Круиз по каналам Амстердама, – уточняет она, поднимаясь по винтовой бетонной лестнице. – Ты поговоришь об этом с Лайоном?

Эта ее затея вызывает у меня изжогу.

– Флёр, я не знаю, стоит ли…

– Он наш должник.

Красный огонек Флёр перестает двигаться, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть передаваемое камерой у нее на теле изображение. Она стоит у двери класса со скрещенными на груди руками, отражающимися в стекле, и смотрит на меня.

– Я поговорю с ним, – обещаю я и вижу в отражении, как приподнимаются уголки ее губ и она легонько, для меня одного, улыбается и тянется к дверной ручке.

– Вернусь домой через несколько часов.

– Будь осторожна, – бормочу я в ответ.

* * *

Я не расслабляюсь до тех пор, пока красный огонек Флёр не занимает привычное место за четвертой партой во втором ряду класса. Чувствую укол сочувствия к Чиллу, моему бывшему куратору. Вероятно, и он волновался всякий раз, когда я выходил из дверей Обсерватории в течение тех тридцати лет, что я был Зимой. Должно быть, ему попеременно то снились кошмары, то нападала бессонница от беспокойства обо мне, пока я пребывал в большом мире.

На одном из экранов вспыхивает входящий видеовызов.

– Профессор, – приветствую я Лайона, пристегивая наручный монитор. Я еще не привык называть его Кроносом и не уверен, что он сам привык им быть. Наклоняюсь, чтобы надеть кроссовки, и добавляю приглушенным голосом: – Вы, как всегда, пунктуальны.

Я синхронизирую свой наручный монитор с программой отслеживания Флёр, убеждаясь, что красный огонек мигает. Еженедельные проверки профессора Лайона обычно долго не длятся. Если я потороплюсь, то успею добраться до парка и пробежать несколько миль, прежде чем Флёр вернется домой. Она даже не узнает, что я выходил из дома.

– Как и ты в кои-то веки. – Юмор Лайона сух, и иногда трудно понять, что выражает его формальный тон, сардонический он или искренний. – Кажется, ты собираешься уходить. Я тебя надолго не задержу.

– Прошу прощения. – Я настраиваю видеокамеру и сосредотачиваю все свое внимание на профессоре. – Все в порядке?

У Лайона вытягивается лицо. Он проводит пальцами по вискам, откидывая назад свои седые волосы, и трет глаза. Давненько я не видел у него такого простого человеческого жеста. Улыбка затрагивает его по-зимнему голубые глаза.

– В Обсерватории выдалась трудная неделя.

– Труднее, чем обычно? Я думал, что самое худшее для вас с Геей осталось позади.

После убийства Майкла, бывшего Кроноса, профессор Лайон и Гея вернулись в Обсерваторию с продуманным и ясным планом ее освобождения и преобразования – планом, который они тайно разрабатывали веками. Верные Майклу Стражи были пойманы и помещены в стазисные камеры Обсерватории. После продолжительного сна их будили группами и подвергали слушаниям в течение последующих месяцев, а Лайон с Геей тем временем заменяли их собственной командой безопасности, состоящей из Времен года и их кураторов, за которыми они долгое время наблюдали, не спеша выстраивая дружеские отношения.

Когда со старым режимом было покончено, Лайон и Гея разрушили прежнюю систему. Были установлены новые правила, осуждающие насилие по отношению к Временам года и поощряющие сотрудничество между ранее разделенными частями Обсерватории. Секретные отделы библиотеки были открыты для всех, и Временам года было предложено восполнить пробелы в знаниях о собственной истории, узнать правду о своей магии – правду, о которой мы с Флёр догадались сами и поведали миру: что в парах мы можем выжить даже за пределами сложной системы лей-линий, к которой нас привязал Майкл.

Были сформированы мозговые центры и комитеты действий, полностью состоящие из добровольцев, что позволило Временам года и их кураторам высказать свое мнение, вступить на путь, ведущий к мирному сосуществованию. Когда рейтинговая система лишилась смысла, пали и преграды между Зимним, Осенним, Весенним и Летним крыльями Обсерватории, и Времена года получили возможность общаться, вместе тренироваться и принимать пищу. По словам Лайона, случилось несколько драк, но по большей части переход прошел гладко. Тем, кто не хотел продолжать жить в Обсерватории, вроде нас с Флёр, было предоставлено право уйти. Их выпускали парами при условии регулярного мониторинга, и они получали ограниченную свободу передвижения для сохранения экологического баланса и обеспечения их безопасности.

Когда мы с Лайоном разговаривали на прошлой неделе, все вроде бы шло прекрасно: план Лайона и Геи осуществился относительно мирно. Трудности начального перехода остались позади, и мне показалось странным, что сейчас он выглядит таким измученным.

– Мы с Геей разбудили последних членов прежней Стражи.

– Самое время, – с горечью замечаю я. Одной угрозой меньше.

Личная гвардия Майкла – группа элитных Стражей, обладающих магией всех Времен года разом, – выследила нас и совершила нападение всего в нескольких милях отсюда, и Стражи, которые дольше всех провели в стазисе, считались для нас с Флёр самой большой угрозой. Не думаю, что когда-либо забуду прищуренные глаза Кай Сэмпсон за мгновение до того, как она выпустила в меня целую тучу стрел. Или звериный оскал Дуга Лаускса, когда он бежал по замерзшему озеру, намереваясь убить меня. Я более чем готов к тому, чтобы Лайон назначил им заслуженное наказание.

– Что с ними произойдет? – спрашиваю я, вспоминая пчелу, которую Лайон раздавил ботинком в тот день, когда помог нам сбежать из Обсерватории, – пчелу, некогда бывшую Временем года… или, по крайней мере, вместилищем души одного из них. После того что Дуг и другие Стражи с нами сотворили, мне трудно испытывать к ним хоть какое-то сочувствие.

Лайон вздыхает, как будто не совсем уверен в принятом решении.

– Они будут лишены магии. Как и всем прочим, мы предоставили им возможность жить здесь, в Обсерватории, занимая должности обслуживающего персонала.

Я поднимаю бровь, и Лайон в ответ делает то же самое, признавая мое удивление.

– Большинство благодарны за то, что им вообще дают право выбора, учитывая альтернативу.

– Даже Дуг?

В глубине глаз Лайона мелькает тень.

– Я не уверен, что его можно убедить мирно отказаться от своей магии.

– Почему бы вам просто не заглянуть в свою волшебную палочку – то есть посох – и не увидеть, к чему это приведет?

Посох времени таит в себе неограниченные возможности: способность даровать бессмертие, останавливать мгновение и являть проблески будущего.

– Я предпочитаю этого не делать.

– Отчего же нет? Думаю, это помогло бы вам найти решение проблемы.

– Неужели? – Он склоняет голову набок. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но, сдается мне, я не единственный, кто боится последствий собственного могущества. Возможно, мы с тобой достаточно мудры, чтобы признать риск, сопряженный с принятием подобных решений.

Я принимаюсь ковырять трещинку на поверхности стола, не находя в себе силы взглянуть на свивающееся спиралями темное облако в стеклянном шаре на столе Лайона.

– Пусть случится то, чему суждено случиться, – продолжает он. – Я не собирался использовать посох для тех же целей, что и мой предшественник. Боюсь, однако, что Дуг не оставит мне выбора. Время покажет. – Он качает головой. – Но довольно об этом. Как вы с Флёр поживаете?

– У нас все хорошо.

Лайон откидывается на спинку кресла, изучая меня поверх сцепленных пальцев, и фокус перемещается на обстановку его кабинета: плакат с видом Куэрнаваки висит на том же месте, где и всегда. Меня удивляет накатившая вдруг тоска по дому. Я совсем не скучаю по Обсерватории, но кабинет Лайона в моем представлении похож на лей-линию. Все эти годы он оставался единственным местом, где мне не нужно было высказывать свои мысли или признаваться в тайных устремлениях сердца, потому что каким-то образом Лайон уже все знал.

– Как Флёр спит? – серьезно интересуется он.

– Тут вы меня подловили. Лучше. – На самом деле это ложь. Флёр до сих пор почти каждую ночь просыпается в холодном поту и кричит. Иногда она дергается и произносит имя Дуга, Денвера или Ноэль, как будто все еще борется с ними во сне. Мы оба сражаемся с собственными демонами, поэтому незачем добавлять Лайону беспокойства. – Она немного нервничает. И мечтает отправиться в путешествие.

– Понимаю. Прошло много времени с тех пор, как вы навещали своих друзей. Мы с Геей будем рады организовать для вас поездку в Калифорнию, чтобы повидаться с ними.

– Вообще-то она хочет отправиться куда-нибудь на нашу годовщину. Ну, знаете… заняться осмотром достопримечательностей. Только мы вдвоем.

Последняя ремарка относится, скорее, ко мне, чем к Флёр. Флёр, вероятно, пришла бы в восторг от возможности позвать Хулио и Эмбер в тур по Средиземному морю или махнуть в гости к Поппи и Чиллу, чтобы полюбоваться видами Аляски. Но со времен нашего восстания мне тяжело находиться рядом с ними. Я больше не Время года. В последний раз, когда Хулио и Эмбер приезжали в гости, мне казалось, что я сторонний наблюдатель, глядящий на них с улицы, прижав руки к оконному стеклу. Я сидел рядом с Флёр, но чувствовал себя бесконечно далеким от нее.

Лайон почесывает щеку.

– Ты уверен, что это разумно, Джек?

– Всего на недельку. Погоду обещают достаточно теплую. С Флёр все будет в порядке.

– У меня есть опасения…

– Касательно чего?

– Ты тут ни при чем, – уверяет он. – Я знаю, что вы с Флёр сделаете все, что в ваших силах, чтобы позаботиться друг о друге. Но время не вполне подходящее… Есть еще несколько несогласных Времен года, которых мы не смогли отследить, и слух об окончательной Зачистке неминуемо нарушит хрупкое равновесие. Я бы предпочел отправить охрану, чтобы незаметно следить за вами, но не могу выделить на это людей…

– Ничего страшного. Вы правы. – Глянцевое изображение из журнала Флёр гаснет перед моим мысленным взором. – Наверное, это была ужасная идея.

– Вовсе нет. – Лайон со вздохом проводит рукой по покрытой щетиной щеке. – Вы с Флёр заслуживаете этого. Я поговорю с Геей. Возможно, мы сумеем что-нибудь придумать. Давай вернемся к этому вопросу, когда снова встретимся на следующей неделе.

Я едва заметно киваю, не в силах избавиться от ощущения, что чего-то он мне недоговаривает.

– Вы уверены, что с вами все в порядке, профессор?

– Просто устал. – Он заставляет себя улыбнуться. – Я в порядке.

– Все еще преподаете? – продолжаю я расспросы.

– К большому огорчению Геи. Она обеспокоена тем, что я взваливаю на себя слишком много обязанностей. Стараюсь быть вездесущим.

– Может, она и права.

Я перевожу взгляд на шар в углу экрана. Прозрачная сфера покоится на своем обычном месте на медной подставке на столе Лайона. Дымный туман внутри этого шара – призрачный хранитель магии, некогда принадлежавшей мне и вверенный на хранение Лайону, когда я решил отдать жизнь за наше дело. Магия самого Лайона тоже прежде была заключена в подобном шаре – магия, от которой он добровольно отказался, чтобы быть ближе к Гее, а затем отказался еще раз, взвалив на себя куда более тяжелое бремя обязанностей.

Я отворачиваюсь от экрана, опасаясь выдать себя тоскливым взглядом.

– Я дал тебе клятву, Джек. Я сохраню его, – Лайон кладет руку на стекло. – Я в неоплатном долгу перед тобой. Если ты когда-нибудь захочешь вернуть свою магию, достаточно лишь попросить.

Серая дымка беснуется внутри стеклянного шара в стремлении выбраться наружу. Но за возвращение моей магии придется заплатить. Она уже не та, что была раньше. Когда магия покинула меня, Гея почувствовала, что с ней что-то не так, появилась примесь чего-то темного и злого. Она предположила, что самые истерзанные части моей души – худшие страхи и обиды, болезненные осколки самых глубоких и самых ужасных воспоминаний – ушли из меня вместе с силой, как будто предвидели, что это единственный способ пережить то, через что я прошел. Но я всегда подозревал, что дело тут в чем-то большем. А вдруг мой туман почернел не от того, через что мне довелось пройти, а от того, что я сделал?

И тот факт, что, несмотря на это, я все еще жажду вернуть свою магию, беспокоит меня больше всего на свете.

– Есть способ примириться с этим, Джек. Встреча со своими демонами может стать первым шагом к прощению себя. Мы с Геей предупреждали, что это будет болезненно, но никогда не говорили, что невозможно.

Я задвигаю эту мысль в дальний уголок сознания.

– Нормально иногда ставить жизнь на паузу и уделять время тому, чтобы исцелиться и как следует все обдумать после перенесенной травмы, как это сделали вы с Флёр. Но еще не поздно, Джек. Ты всегда можешь выбрать другой путь движения вперед. Мы с Геей будем рядом, если ты решишь попробовать, – мягко говорит он. – Мы не позволим тебе пройти через это в одиночку.

Я прикусываю язык. Я ведь поклялся охранять Флёр. И уважать ее выбор. Я не стану бросаться ей в лицо подобными заявлениями, только чтобы сберечь собственную гордость.

– Я в порядке.

– Очень хорошо, – говорит Лайон. – Я перенаправил ваши ежеквартальные доходы на ваши счета. А еще раздобыл для вас с Флёр постоянные визы, так что можете оставаться в Мексике столько, сколько пожелаете. Курьер доставит их на этой неделе вместе с новыми паспортами на случай, если передумаете возвращаться в Обсерваторию…

– Или когда мы с Флёр решим спланировать поездку, – напоминаю я.

Он продолжает, скривив рот:

– Новые документы выдержат обычную проверку в аэропорту, но я бы посоветовал вам обоим избегать любых юридических осложнений, чтобы предотвратить более глубокое расследование касательно ваших личностей. Будучи за рулем, следите за ограничением скорости, не ввязывайтесь ни в какие стычки с полицией.

Ясные глаза Лайона мерцают, как хрустальное око посоха, отражая все мои прошлые решения и все будущие возможности. Я невольно улыбаюсь. Последние тридцать с лишним лет он практически заменял мне отца, и даже при том, что мы теперь нечасто встречаемся лично, приятно осознавать, что он присматривает за мной.

– Я буду хорошо себя вести.

– Ну, на это я не стал бы рассчитывать, – криво усмехается он. – Передавай мои наилучшие пожелания Эмбер, Хулио и остальным, когда будешь с ними разговаривать.

– Непременно.

– И вот еще что, Джек, – добавляет профессор с оттенком грусти в голосе. – Я знаю, что у вас с Флёр нет никакого желания возвращаться в Обсерваторию. После всего, что вы пережили, я не имею права ожидать иного. Но вы оба всегда можете считать это место своим домом. Никогда в этом не сомневайся.

Если сейчас я закрою глаза, то почувствую запах его кабинета – насыщенный аромат кофе и старых книг, привкус мела во рту. Я киваю, подавляя ноющее желание вернуться. Чтобы навестить мой дымный туман. И самого Лайона.

– До следующего звонка, Джек.

– До встречи, профессор. – Я удерживаю на лице улыбку, пока его изображение не исчезает с экрана.

3. Мозоль на его душе

Дуг

Выйдя из кабинета Лайона, я не успеваю сделать и десяти шагов, как меня окружают четверо его новых Стражей, чтобы сопроводить по ярко освещенному коридору. Я стискиваю зубы. Один из них, прижимая к уху телефон, соглашается с чем-то между продолжительными паузами. Отрывистым кивком головы он велит мне сменить направление, уводя в сторону от галереи, которая должна была вывести обратно к лифту в Перекрестье, где находится моя комната.

– Куда мы идем? – заносчиво интересуюсь я, когда он убирает телефон в карман. Чем скорее я доберусь до своей комнаты, тем быстрее начну планировать, как мне отсюда выбраться.

Страж открывает дверь на знакомую лестничную клетку, откуда поднимается запах земли и застоявшейся сырости. Мои ноги словно приросли к полу, и тогда меня толкают сзади.

– Тебя переселяют.

– Куда?

– В камеру предварительного заключения.

Команда ведет меня вниз по лестнице. Температура воздуха понижается, и по моей спине пробегает холодок. В катакомбах расположены камеры строгого режима, из которых невозможно выбраться.

Итак, исполнение моего плана откладывается.

Белые стены и яркие перекрытия сменяются винтовой лестницей, высеченной из камня и освещенной факелами. Стражи прогоняют меня по извилистым туннелям пещер под школой, и мы оказываемся в коридоре с дверями камер, ограниченными тяжелыми железными решетками. Ворона – одна из шпионок Геи – пронзительно каркает и нахохливается, когда мы проходим мимо ее насеста. Меня направляют в открытую камеру и запирают.

Я оборачиваюсь на звук, чувствуя, как вокруг меня смыкаются каменные стены. Стражи уже ушли, их шаги растворяются в отдаленном гуле генераторов и царапанье когтей вороны по жердочке.

Я принимаюсь мерить шагами свою камеру. За те недели, что я охотился за Джеком, так и не удосужился подстричься, и упрямая прядь волос продолжает падать мне на глаза, сколько бы я ее ни откидывал. В обмен на ножницы и бритву я готов даже на убийство, но Лайон ничего мне не дал. Очевидно, он не верит, что я сумею выдержать неделю без происшествий. И не зря. Я скорее сожгу тут все дотла, чем соглашусь расстаться со своей магией и прислуживать в Обсерватории до конца жизни в качестве простого смертного.

Я хватаюсь за прутья решетки и трясу их, просто чтобы выпустить накопившееся в душе раздражение, но чертовы штуки не двигаются с места! Эти камеры были специально созданы для заключения в них Времен года. Стены каменные, краны и водопровод оснащены регуляторами низкого расхода жидкости. Поджечь в треклятой темнице нечего, как нет и корней, способных пробиться сквозь толстые каменные плиты. Я это знаю, потому что в течение короткого времени, когда был новобранцем, мне было поручено охранять эти камеры. Тогда они были темнее, холоднее и гораздо противнее, чем сейчас, что подтверждает чрезмерную мягкосердечность Лайона – он слишком слаб, чтобы держать в своих руках бразды правления.

Кусочек белого мыла являет собой единственное светлое пятно в помещении. Расстегнув верхнюю пуговицу комбинезона и спустив его до талии, я, насколько возможно, смываю с себя стазисную вонь и запах кабинета Лайона под струйкой воды в раковине. Собственное отражение в ее стальной поверхности кажется изможденным и постаревшим, и я брызгаю в лицо, сожалея о невозможности стереть все произошедшее с тех пор, как я в последний раз был здесь.

Кран резко закрывается, и отмеренная мне порция воды, которую я израсходовал, утекает в канализацию. Я поднимаю голову. От сырого леденящего воздуха влажная кожа покрывается мурашками. Жар расположенных в дальнем конце коридора факелов не достигает моей камеры, но он мне и не нужен. Холод успокаивает нервы, пробуждает воспоминания о времени, проведенном с Денвером и Ноэль, и взывает к моей самой старой, самой знакомой магии, ведь до того как стать Стражами, мы были Зимами.

Я оставляю комбинезон на поясе и, чувствуя капли холодной воды на своих плечах, ощущаю шевеление зимней магии после долгого периода бездействия. Сырые волосы превращаются в лед, который мягко похрустывает, напоминая треск огня в тускло освещенной комнате. Сделав глубокий вдох, я взываю к сокрытому во мне внутреннему холоду, пока он полностью не пробуждается. Дыхание вырывается облачками белого пара, руки затягивает тонким слоем льда. Это усилие вызывает тошноту и головокружение.

Опустившись на нижнюю койку, я стираю тающий иней с кончиков пальцев. Перед мысленным взором возникает непрошеный образ Флёр, а вслед за ним отражающиеся в зеркале заднего вида поднимающиеся в воздух клубы черного дыма автокатастрофы, которую я предпочел бы забыть. Я завидую тому, с какой охотой и дрожью желания земля разверзлась по приказу Флёр. Я бы убил за возможность прямо сейчас заиметь хоть толику этой силы! Обладай я такой магией, поставил бы всю Обсерваторию на колени.

Раздается скрежет металла о металл, и в двери камеры открывается щель, сквозь которую мне просовывают поднос с небольшой бутылкой воды и бумажным стаканчиком, доверху заполненным витаминами.

Я ставлю поднос на пол, мельком замечая Стража с другой стороны двери, но он поспешно закрывает задвижку. Вот тебе и еда. Несмотря на стазисную тошноту, в животе урчит, но я знаю, что подкрепиться будет нечем. Должно пройти еще несколько дней, прежде чем мой организм сумеет переварить что-то посущественнее пресной жидкости и пищевых добавок, а к тому времени Лайон уже закончит Зачистку.

Растворяясь на языке, таблетки превращаются в меловую пасту, но я все равно проглатываю лекарство, чтобы подкрепить силы, и сползаю по холодной каменной стене, прижимая бутылку с водой к виску.

У меня есть неделя, чтобы отсюда выбраться.

А потом… потом я буду охотиться за Джеком.

Из других камер доносятся приглушенные голоса, некоторые из которых мне знакомы, но пронзительное карканье вороны быстро заставляет их умолкнуть. Открыв глаза, я стряхиваю тяжелую пелену сна, вслушиваясь в приближающееся эхо шагов в туннелях. Снова Стражи – судя по всему, целая команда. Замки на двери моей камеры щелкают, и я напрягаюсь, когда она распахивается, задаваясь вопросом, не поумнел ли старик, не передумал ли касательно выделенной мне на размышление недели.

Мысленно настраиваюсь на битву, которую не смогу выиграть. Если Стражи потащат меня наверх для Зачистки, можно употребить последние силы на то, чтобы дать им повод прикончить меня здесь и сейчас. Поднявшись на ноги, я отступаю от двери, когда на пороге появляется Кай Сэмпсон и на слабых ногах ковыляет к койке. Засовы с лязгом захлопываются за ней. Она моргает, ее темные глаза широко распахнуты над резко очерченными скулами, заострившиеся черты лица болезненно-бледные.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Она изучает меня с таким же настороженным выражением, обхватив себя руками, чтобы скрыть стазисную дрожь.

– У них закончились камеры и, похоже, теперь будут сажать по двое, – скрежещет она в ответ все еще хриплым от долгого молчания голосом и, отступив к краю матраса, присаживается. Огнеупорный пластик протестующе скрипит под ней.

– Если ты в это веришь, значит, ты еще бо́льшая дура, чем я думал.

Из других камер доносится не так уж много голосов. Совершенно ясно, что не все они заполнены.

Кай пронзает меня взглядом сквозь царящую в клетушке полутьму. Нет, она не дура. Лайон поместил ее сюда не без причины.

– Как прошла твоя встреча с профессором? – интересуюсь я, нарочито растягивая слова.

– С Кроносом, ты хочешь сказать.

Я подавляю смешок отвращения.

– Так скоро присягнула ему на верность? Я ожидал большего от девушки, которая убила Джека Соммерса, – парирую я, делая глоток из бутылки.

Глядя, как я пью, Кай бледнеет и, обхватив себя руками за талию, бросается в отхожее место.

По камере разносится едкий запах рвоты. Кай делает судорожный вдох между рвотными порывами, сотрясаясь от усилий. Потирая лицо, я вполголоса ругаюсь, прикрыв рот ладонью.

– Эй, там! – кричу я и принимаюсь трясти дверь камеры, когда Кай снова начинает выворачивать. Дежурный Страж смотрит сквозь решетку.

– Чего тебе, Лаускс?

Я его знаю. Он был Осенью из Вермонта. Мы с Денвером один раз сбили его с ног, когда он переступил черту. Похоже, Лайон набрал гвардию, состоящую из кучки предателей-слабаков.

– Нам нужна вода.

– Прости, капитан, – отвечает он с самодовольной улыбкой. – Я не слышу тебя из-за всей этой рвоты.

Я молниеносно просовываю руку между прутьями решетки в двери камеры и, схватив его за ухо, тяну на себя, пока его голова не ударяется о железную раму. Волна зимней магии проходит сквозь мои пальцы, достаточно холодная, чтобы заморозить его кожу.

– Если не хочешь выметать пепел этой девушки, потрудись-ка принести ей немного воды и витаминов. – Я отталкиваю его, продолжая пронзать пристальным взглядом.

Как только он поворачивается ко мне спиной, у меня начинают дрожать руки. Я опираюсь о стену, чтобы справиться с подступившим головокружением и подавить рвотные позывы.

Камера предварительного заключения кажется непреодолимым препятствием, а вот обеспечение безопасности подкачало. Все, что мне нужно сделать, – это собраться с силами, призвать их достаточно, чтобы одолеть одного-единственного Стража. Если я проявлю благоразумие и не стану расходовать энергию попусту, то, в конце концов, у меня появится шанс выбраться отсюда.

Сквозь прорезь проталкивают тонкое одеяло, которое падает на земляной пол, за ним следует хлипкое подобие подушки, чистый комбинезон и дополнительное полотенце. Следом появляется поднос со второй бутылкой воды и бумажным стаканчиком с витаминами для Кай, и я поспешно выхватываю его из рук Стража.

Огнестойкое одеяло грубое и тонкое, но теплое. Кай сидит, привалившись к ведру для испражнений, и я укрываю ее плечи, но она даже не шевелится. Тогда я откручиваю крышку с ее бутылки и бросаю туда витамины. Они растворяются в воде, поднимая со дна столбик злобно пенящихся пузырей.

– Выпей это.

Я подношу бутылку к ее губам, не обращая внимания на приставший к Кай запах пота и рвоты. Она делает несколько маленьких глотков, наблюдая за мной сквозь прищуренные веки, как будто еще не вполне решила, доверять мне или нет. А она сметливая штучка. И плутоватая. Вероятно, именно поэтому Лайон решил посадить ее ко мне в камеру. Чтобы шпионить за мной. Или, быть может, чтобы повлиять на мое решение.

Интересно, что он предложил ей взамен? Желанный регион? Должность в качестве его Стража? Какой бы приманкой он ни размахивал перед ее носом, это рискованная игра. Я не единственный в этой камере, кому предстоит сделать выбор. У каждого есть слабые места, на которые можно надавить, разбередить. У Кай так уж точно, и некоторые из них мне отлично известны.

– Чертовски неудачная миссия, да?

Она хмурится и отворачивается от меня, как будто ее снова тошнит.

– Я застрелила Джека Соммерса, – говорит она, съеживаясь под одеялом. – Три прямых попадания в спину и одно в ногу, прежде чем он убил меня.

Я почесываю челюсть, испытывая укол сочувствия. Она была верным Стражем Майкла. Выполнила приказ – и вот какую получила награду.

– Как он это сделал? – интересуюсь я с неподдельным любопытством.

– Что сделал? – Она поднимает на меня затуманенные и растерянные глаза.

– Как он тебя убил?

По ее бледным щекам разливается румянец унижения.

– Он переломил древко стрелы в ноге и пронзил им меня. – Тот факт, что ее убийцей был Джек, существенно облегчит мою задачу. – Это были стрелы с широкими наконечниками, – добавляет Кай, нахмурив брови. – Три выстрела в спину должны были его прикончить. Я не знаю, как ему удалось… – Она зажмуривается, охваченная очередной волной стазисной дрожи.

Она права – выжить после таких ранений невозможно. И все же, благодаря Флёр, Джеку это удалось.

– Ты выполнила свою работу. Ты ничего не могла предпринять, чтобы предотвратить то, что случилось потом.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, наблюдая за мной краем глаза.

– Думаешь, это было неизбежно?

Думаю ли я так? Я задаюсь этим вопросом, застегивая комбинезон. Неизбежность мертва. Ананке – мать Геи, жена покойного Кроноса и воплощение Судьбы – прекратила свое существование давным-давно, хладнокровно убитая собственным мужем. Единственное, что от нее осталось, – это хрустальное око в посохе времени, Око неизбежности, в которое так чертовски боится смотреть Даниэль Лайон. Раз уж сам хранитель времени – самой могущественной магии во Вселенной – пребывает в ужасе от того, что увидел в этом кристалле, для этого должна быть веская причина. Если он так беспокоится, что подослал Кай шпионить за мной, то, возможно, Неизбежность еще не умерла. И, быть может, эта магия сильнее, чем Лайон готов признать.

– Соммерсу повезло, – говорю я, выплевывая его имя. – Не судьба привела нас сюда, а он.

Хотя именно Флёр сумела одолеть Майкла и забрать его посох, делала она это исключительно ради Джека.

– Если ты прав и я действительно ничего не могла поделать, то, возможно, это было неизбежно. – Кай пьет воду маленькими глотками. Ее болезненно-бледная кожа постепенно приобретает привычный бронзово-золотистый оттенок, намекающий, что в прошлом, до того как стать Стражем, она была Летом. – Что если Джеку суждено было жить, а Даниэлю Лайону – сделаться Кроносом? Что если это мы ошибались?

– Мы выполняли приказ.

– А вдруг мы не должны были этого делать?

Нет. Я отказываюсь принимать такую возможность, потому что это означало бы, что моя жизнь в качестве Стража была потрачена впустую и все, за что мы боролись, оказалось напрасным. А это, в свою очередь, говорило бы о том, что мы действительно заслуживаем предназначенного нам наказания. Я слишком усердно работал и тренировался, чтобы стать капитаном гвардии Майкла, и потратил немало лет, доказывая ему свою ценность, чтобы теперь смириться с поражением. Нет, это всего лишь рябь на поверхности водоема наших судеб.

– Я сказал лишь, что ты ничего не могла сделать, чтобы изменить исход битвы. Но война еще не закончилась.

Я хватаюсь за край раковины, решив не повторять ошибок прошлого. На этот раз Соммерс не останется в живых. Потому что я позабочусь о том, чтобы ему больше не для чего было жить.

4. Не чувствуя дыхания шторма

Джек

Воздух напоен тягучим ароматом цветов, растущих в парке возле нашей виллы. До битвы я мог бы распознать каждый их вид, просто сделав вдох. Был способен почуять пыльцу, прилипшую к коже Флёр. Теперь же, после сражения, мои возможности к выслеживанию ограничены средствами, доступными куратору.

Взглянув на красную точку на экране наручного монитора, я убеждаюсь, что Флёр в безопасности. В течение следующих сорока минут она просидит за партой на уроке испанского. С наслаждением вдыхая утренний воздух, я ощущаю, как расслабляются мышцы, когда я пробегаю первый километр, постепенно набирая скорость. Шрам на бедре, обычно напоминающий о себе ноющей болью, из-за размашистых движений начинает жечь, но я стараюсь не обращать на него внимания. Я был неплохим бегуном до того, как умер в первый раз – и поддерживал себя в форме на уроках физкультуры в школе, – но именно Флёр заставила меня действительно быстро бегать. Когда я стал Зимой, каждый разделявший нас километр означал еще один день моей жизни, а впоследствии еще один день моего существования в одном мире с ней.

Пусть я больше не Зима и не могу вызвать порыв ветра или заставить с неба падать мокрый снег, я все равно быстрее Флёр. Возможно, глупо воспринимать это в таком свете, но с тех пор как я лишился своей магии, бег остается единственным, что помогает мне сохранять чувство собственного достоинства рядом с ней.

К концу третьего круга я почти позабыл о своем дымном тумане. Сладкий запах цветущей джакаранды, мимо которой я сейчас пробегаю, напоминает мне о Флёр, и, уклоняясь от детей, гоняющихся за утками по тропинке, я закатываю рукав и проверяю монитор на запястье.

GPS-сигнал Флёр пропал. Я постукиваю по экрану, чтобы уменьшить масштаб и, нигде не находя красной точки, замедляюсь. Ее нет ни в языковой школе, ни в кафе, ни на одной из ведущих к нашему дому улиц.

Тяжело дыша, я останавливаюсь на краю дорожки и звоню ей на сотовый, но не получаю ответа. Тогда я набираю номер стационарного телефона на вилле. Обливаясь холодным потом, я разъединяюсь, мысленно подсчитывая минуты, прошедшие с тех пор как в последний раз проверял монитор. Всему виной, должно быть, сбой в передатчике. Флёр никогда не пропускает занятия, и раньше она бы точно не ушла.

Свернув с дорожки, я срезаю путь через кусты, спеша к школе Флёр. Проторенной тропы нет, и я вынужден замедлить шаг, продираясь через разросшиеся вокруг парка джунгли. Между стволами деревьев едва виден ближайший переулок. Не отрывая глаз от монитора на запястье, я пытаюсь проложить по карте более четкий маршрут.

Сник.

Я замираю, заслышав этот слишком знакомый звук. Медленно поднимаю голову, ощущая приставленное к моему горлу лезвие ножа.

– Dame tu billetera y tu celular[1], – доносится голос откуда-то сбоку, и чья-то рука толкает меня в спину.

– ¡Hazlo ahora, cabrón![2] – раздается другой голос. Значит, нападающих двое.

– У меня нет с собой бумажника, – отвечаю я, глядя прямо перед собой и поднимая руки так, чтобы их было хорошо видно. Предупреждение Лайона избегать полиции еще свежо в памяти. Стоящий позади меня парень ощупывает карманы моих шорт для бега, но они пусты. Нет даже ключа от дома, а кода безопасности им от меня ни за что не добиться. – Я же сказал: у меня нет денег.

– Tu reloj[3].

Тот, что рядом, тычет в меня лезвием. Оно тупое, но я не сомневаюсь, что с задачей своей справится прекрасно. Я отклоняю голову. Ни за что на свете не отдам этим придуркам свою единственную связь с передатчиком Флёр.

Второй парень хватает меня за запястье, но я отдергиваю руку. Он предпринимает еще одну попытку, и я с силой толкаю его локтем в ребра. Меня охватывает ледяная ярость, а желание драться перебивает все рациональные мысли, и я лягаю пяткой обидчика в голень.

Потом хватаю первого нападавшего за запястье, отвожу нож от своего горла и ударяю его кулаком в нос. Парень отшатывается, прижимая ладонь к лицу. Я разворачиваюсь и пинком отправляю его дружка обратно в кусты. На одно яркое восхитительное мгновение мне кажется, что магия вернулась. Как будто я снова Зима, невосприимчив к холоду и борюсь за свою жизнь. Но в следующее мгновение меня пронзает сильнейшая боль, и у горла снова оказывается нож.

Флёр

В классе на втором этаже жарко и душно, и мне не удается сосредоточиться, даже выпив полстакана капучино. Едкий запах пота в комнате смешивается с тяжелым ароматом духов женщины, сидящей позади меня, и чьим-то чесночным дыханием.

С тоской перевожу взгляд на единственное открытое окно в дальнем конце комнаты, через которое легкий ветерок доносит слабый запах земли из расположенного в квартале от школы парка. Мои мысли устремляются к Джеку и к тому, как он каждое утро горбит плечи, глядя в окно тренажерного зала в перерывах между тренировками, как будто хочет оказаться в каком-то другом месте.

Или стать кем-то другим.

В последнее время он сделался беспокойным. В том, каким нагрузкам он подвергает свое тело, чувствуется безрассудство. Как будто проверяет, насколько далеко может зайти. Иногда он бегает часами напролет, словно стремясь убежать от того человека, которым стал. Я почти чувствую, как внутри него нарастает разочарование. Сдерживаемый гнев, который он направляет на самого себя, – это ширящаяся неуместная враждебность, заставляющая меня беспокоиться, что он сотворит какую-нибудь глупость и навредит себе.

Учитель бубнит, записывая на доске спряжение глаголов. Я собираю учебники и тихо выхожу из комнаты. Передатчик у меня в ухе похож на твердую шишечку, и, спускаясь по ступенькам, я выключаю его и кладу в карман. Джек, наверное, не сидит дома за компьютером. Он был слишком взвинчен, когда я уходила с виллы. Слишком беспокоен после нашего поединка. Я точно знаю, где его найду.

Толчком открываю дверь школы, перехожу улицу и направляюсь в парк, вдыхая чистый свежий запах текущего ручья, смешивающийся с разлитым в воздухе насыщенным цветочным ароматом. Я пробую отыскать в ветре запах Джека и ощущаю его резкий пот. Я еще не привыкла к его человеческому запаху, разительно отличающемуся от смеси перечной мяты, остролиста и сосны, которые характеризовали его как Зиму. И которые почти полностью исчезли с тех пор, как он потерял свою магию, сменившись прохладными мускусными средствами для мытья и мятными гелями для бритья. А под ними я различаю естественное человеческое тепло его кожи – и цепляюсь за него. То самое, которого я жажду, когда заползаю под его руку ночью, чтобы свернуться калачиком, и с которым просыпаюсь каждое утро.

По мере приближения к парку запах Джека становится сильнее. Я схожу с тропинки и, убедившись, что меня никто не видит, взбираюсь по стволу дуба и усаживаюсь на высокую ветку. Прячась в листве в ожидании Джека, я не могу отделаться от ощущения, что все это уже происходило раньше. Возможно, два года назад. Или десять лет, или даже двадцать. Внезапно мне кажется, что я снова охочусь за Джеком, и неприятное ощущение дежавю сменяется ноющим чувством вины, когда из-за поворота дорожки появляется Джек.

Он усиленно работает руками и ногами, а футболка у него на груди вся взмокла от пота. Потом он сходит на траву, спеша к сложенному из камней ограждению, и перепрыгивает через него. Его ярко-белые кроссовки мелькают в воздухе – и я теряю его из виду.

Куда, черт возьми, он так спешит?

Призывая соседние ветки, я осторожно перепрыгиваю с дерева на дерево, следуя за его запахом, пока не подбираюсь достаточно близко, чтобы увидеть его. Он уже не бежит.

Солнечный свет отражается от лезвия ножа, которое какой-то парень прижимает к горлу Джека. Меня охватывает паника.

Я мысленно погружаюсь в мягкую землю в поисках корня и, схватив ближайший, протягиваю к Джеку и его о чем-то спорящим обидчикам. Джек отдергивает руку, и их голоса становятся громче. Он выбрасывает локоть назад, и один из парней со стоном падает на землю. Из-за листьев и цветов мне плохо видно происходящее. Все двигаются, так что трудно что-либо разглядеть. Джек наносит удар, затем разворачивается и пинком сбивает с ног того, кто стоит за ним. Внезапно в просвете между ветвями я различаю мерцание лезвие ножа, и воздух наполняется запахом крови. Крови, едва различимо пахнущей Зимой.

Джек!

Мои корни устремляются к парням. Обматывающий ветку плющ выхватывает клинок из рук одного из них и отбрасывает прочь. Джек прижимает ладонь к шее, и из-под его пальцев текут красные струйки. Подавив порыв немедленно броситься к нему, я остаюсь в укрытии и использую корни, чтобы сбить обидчиков Джека с ног. Один визжит, когда я тащу его назад, в кусты. Джек поворачивается и замахивается, но я уже спутала второму лодыжки. Резкий мысленный рывок – и он с потрясенным вздохом падает на землю.

Парни с криком вскакивают на ноги, как будто под ними земля горит, и, напрочь позабыв, чего хотели от Джека, улепетывают что есть мочи и исчезают за деревьями. Джек трогает себя за шею, глядя им вслед. Я отпускаю корни, и они уходят под землю, пока никто не увидел.

Джек поднимает голову, взглядом ища меня среди деревьев, и я спрыгиваю с ветки и приземляюсь на ноги. Подбегаю к нему и обхватываю его лицо ладонями. Он напряжен, не желает поворачиваться ко мне. Рана не такая страшная, хоть и кровит ужасно, просто глубокая царапина, и мне, наконец, удается перевести долго сдерживаемое дыхание.

Джек смотрит на мое ухо, и его взгляд делается холодным.

– Ты выключила передатчик.

– Всего на несколько минут.

– Я понятия не имел, где ты.

– Я была прямо здесь.

– Зачем ты это сделала? – рявкает он, привлекая внимание идущей по дорожке пожилой пары.

– Затем, – отвечаю я тихим голосом. – Не хотела, чтобы ты видел, что я ушла из класса. Знала ведь, что ты будешь волноваться.

– А ты не подумала, что я буду волноваться еще сильнее, если твой сигнал просто исчезнет?

Я натянуто улыбаюсь пожилой паре, надеясь, что они продолжат путь.

– Я никуда не исчезала – была на соседней улице, Джек. Отключила сигнал всего на несколько минут, да и то собиралась тебя найти.

– Потому что точно знала, где я, верно? – Резкость его тона застает меня врасплох. – Тебе не составило труда меня найти. Всего-то и нужно, что один вдох, одна мысль… Один щелчок твоих волшебных пальцев – и все джунгли поспешат спасать меня по твоему приказу. Но знаешь что? Для меня все уже не такое, как прежде. В ту минуту, когда твоя красная точка пропала с экрана, я чуть с ума не сошел! – Его голос срывается, и что-то внутри меня ломается. – Я больше не могу охотиться за тобой. Я не в состоянии ни найти тебя, ни спасти, если ты снимешь эту треклятую штуку!

– Знаю. Мне очень жаль. Это было всего на несколько минут…

– За несколько минут может случиться все, что угодно.

– Это всего лишь устройство слежения. Коммуникатор, который ни с чем не соединяется, – возражаю я. – Без подключения к лей-линии передатчик все равно не вернет меня в Обсерваторию.

– А может, и следовало бы! – Джек вытирает кровь с шеи и отворачивается. На его лице отражается смесь вины и гнева, когда я неуверенно отступаю на шаг.

– Что ты такое говоришь?

Он хмуро смотрит на свои окровавленные пальцы.

– Возможно, нам стоит подумать о возвращении.

– Что значит «о возвращении»? Ты забыл, почему мы ушли? Мы сражались и рисковали головой ради этого, – убеждаю я, яростно жестикулируя и указывая на чистый небесный простор. – Вуди отдал за это жизнь. Ради нас. Ты отказался от своей магии и лишился частички души, Джек… – При виде вспышки боли в его глазах у меня перехватывает дыхание. Я знала, что ему недостает магии, отсутствие которой, должно быть, ощущается как зияющая в груди дыра, и надеялась, что со временем она заживет, подобно шрамам. – Так вот в чем дело? Поэтому ты хочешь вернуться? За своим дымным туманом?

Он крепко сжимает челюсти, так что на шее начинает пульсировать жилка.

В отдалении раздается раскат грома, похожий на низкий стон, накрапывает дождь. Джек вытирает кровь и начинает долгий путь домой в одиночестве.

5. Треснутый и разбитый

Дуг

Я снова и снова швыряю в каменный потолок импровизированный мяч – две пары выданных Обсерваторией плотно скатанных в шар толстых носков. И занимаюсь этой ерундой уже черт знает сколько времени. Но это хотя бы позволяет мне занять руки, и только так я могу думать.

Из других камер доносятся голоса, истеричный смех, невнятные ругательства. Прислушиваясь со своей койки, я сумел выяснить, кто еще здесь застрял: почти все они сражались в Куэрнаваке. Ликсу, последний оставшийся в живых член моей команды, находится в самой дальней от меня камере – слишком далеко, чтобы общаться, и я уверен, что Лайон намеренно отдал такое распоряжение. А из тех, кто сидит в соседних со мной камерах, я никому не доверяю… Во всяком случае, не настолько, чтобы рискнуть поделиться своими мыслями.

Кай лежит на койке под моей. Прошло уже несколько часов с тех пор, как мы в последний раз разговаривали – а это было после завтрака. Протеиновый коктейль не дал насыщения, от голода болит голова, делая меня раздражительным и опустошенным.

С тех пор как в камеру посадили Кай, открывалась только щель, чтобы протолкнуть нам поднос с едой, и я удивляюсь, как это до сих пор не протоптал каньон в полу. Я отшвыриваю импровизированный мяч и закрываю лицо рукой, но в окружающей темноте и тишине все, что мне остается, – это обрывки воспоминаний разговора в кабинете Лайона.

Скрипит нижняя койка. Мгновение спустя я вздрагиваю от того, что что-то мягко плюхается мне на кровать. Отняв руку от глаз, я хмурюсь, увидев лежащий у моей ноги мячик из носков.

– Ты уже решил, что будешь делать? – Бестелесный голос Кай пружинит от стен, и я снова закрываю лицо. Я не ответил на те немногие вопросы, которые она осмеливалась задать с тех пор, как Лайон запер нас вместе, уверенный, что он подослал ее сюда, чтобы вынюхивать. Но она ни разу никуда не выходила, с тех пор как Стражи закрыли дверь, а камера слежения на потолке снаружи нашей темницы установлена не настолько близко, чтобы улавливать звуки. Может быть, я ошибался.

– Тебе-то что? – осторожно спрашиваю я. – Сама решила?

Долгое время она ничего не говорит.

– Я подумала, что из меня получился бы хороший учитель. Ну, знаешь… по стрельбе из лука. Или я могла бы преподавать землеведение. У меня бы это хорошо получилось.

В горле у меня зарождается сухой смешок, разрастается, прокатывается по телу, сотрясая его.

– Что такое? Нет ничего плохого в том, чтобы быть учителем. Между прочим, ты тоже мог бы преподавать.

Я сажусь, хватаю мяч из носков, спускаю ноги с кровати и спрыгиваю на пол. Кай лежит на спине, сцепив пальцы за головой. Я бросаю в нее мячик, и она отвечает сердитым взглядом.

Упершись руками в свою койку, я склоняюсь над ней, отбрасывая тень на ее постель.

– Ты серьезно думаешь, что Лайон позволит тебе учить других?

– Почему бы и нет? Нереиде же позволил.

– Кто такая Нереида?

– Мой куратор, – поясняет Кай и хмурится. – Она преподает греческий. И английский как второй язык. Профессор Лайон говорит, что она счастлива.

Я подавляю укол чего-то, подозрительно похожего на чувство вины. Со всем этим шоком от пробуждения и правдой, которую я узнал во время встречи с Лайоном, я напрочь забыл поинтересоваться судьбой моего куратора. Мы никогда не были близки, и честно говоря, мне плевать, чем он решит заняться в жизни, если Лайон позволит ему ее сохранить.

– Это Лайон тебе сказал? – Кай прищуривается, глядя на меня, а я бормочу: – Ну, конечно, он. – Я наклоняюсь ниже, полностью загораживая ей свет. – Ты всерьез полагаешь, что после того, что ты сделала с Джеком, Лайон позволит тебе формировать впечатлительные молодые умы? Что хоть через миллион лет сунет тебе в руки лук и отпустит?

Кай снова кидает мне мячик, и я ловлю его за секунду до того, как он попадет мне в лицо. Она перекатывается на бок, а я усмехаюсь про себя.

– Посмотри правде в глаза, – говорю я, несильно ударяя мячом ей в задницу. – Откажешься от своей магии, и тебе придется скрести полы. Ну, или если очень повезет, старик назначит тебя раздатчицей в столовой.

Кай сжимает кулаками подушку.

– А сам-то что собираешься делать, раз магию нам все равно не сохранить? Предложишь свою кандидатуру на Зачистку? Первоклассный план.

– Уж получше, чем пресмыкаться.

Она резко выпрямляется и поворачивается ко мне лицом.

– Это не пресмыкательство. Это второй шанс.

Я едва сдерживаю смех.

– Для чего?

– Не знаю! Начать новую жизнь. Сначала.

– Обманывай себя сколько хочешь, Сэмпсон. Второй шанс, который он тебе предлагает, – это не возможность. Это наказание.

Она скрещивает руки на груди.

– Ты не знаешь, что…

– Подъем! – Мы оба резко выпрямляемся, когда кто-то принимается барабанить кулаком в дверь камеры, и раздается лязганье открываемого замка.

Прошло четыре дня. Я определил это по тому, сколько раз выключался свет в нашей камере после того, как Стражи совершали последний обход, и сколько раз он снова вспыхивал после долгих ночей, которые я провел, уставившись в потолок.

Лежащая на койке Кай широко распахивает глаза.

– Как ты думаешь, чего они хотят? – шепчет она.

– Не знаю.

Дверь со скрипом открывается, и я отступаю назад. На пороге нашей камеры стоит группа Стражей. Как и у всех прочих, кто приходил проверить нас на этой неделе, их движения скованные и неестественные, явно отрепетированные, и я готов биться об заклад, что все четверо только что закончили тренировки. Лайон, вероятно, считает, что поступил умно, избавившись от прежних Стражей и заменив их новобранцами по своему выбору, но лично я бы предпочел четырех закаленных в боях Стражей из гвардии Майкла тридцати желторотым придуркам, которые никогда не участвовали в сражении.

Страж – тот самый, кого я схватил за ухо через решетку, – ухмыляется, приближаясь к камере, и демонстрирует мне два комплекта наручников и огнестойких рукавиц. Только-только вышедшие из стазиса, мы, похоже, не представляем большой угрозы. Уж точно не для целой команды.

А как насчет одного? С одним я точно справлюсь. Всего-то и нужно, что выйти из этой клетки и атаковать самую слабую овцу в стаде.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, когда он разворачивает меня лицом к стене. Наручники защелкиваются, болезненно туго охватывая запястья.

Страж толкает меня к двери, передавая одному из своих друзей. Его ухо – а с ним и самолюбие, очевидно, – все еще не оправилось от встречи со мной. Не утруждая себя ответом, он стаскивает Кай с койки, с силой скручивая ей руки за спиной.

– Кронос предоставляет вам небольшую отсрочку за хорошее поведение, – поясняет другой Страж, заставляя поморщиться своего напарника – того, которому я заморозил ухо.

Сидящая на насесте снаружи нашей камеры ворона хлопает крыльями, наблюдая, как нас выводят из зоны заточения в извилистые туннели катакомб. Пока мы идем, я внимательно рассматриваю Стражей, но мне не удается распознать, кто у них главный. Хоть им и была дарована власть над всеми четырьмя стихиями, готов побиться об заклад собственной душой, что они могут контролировать только одну – ту, которой наделила их Гея, когда превратила во Времена года. Требуется время, чтобы овладеть стихиями и сделать их своим оружием.

Мы сворачиваем за угол, в старое крыло административного уровня. Я ощущаю едва заметный наклон под ногами – угол настолько незначительный, что не о чем и беспокоиться, если бы не стазисная усталость. Устроенный по типу пандуса коридор расширяется, сменяясь другим, с более ярким освещением, вызывающим у нас с Кай дрожь. Нашим глазам требуется время, чтобы привыкнуть к сменившим факелы флуоресцентным лампам на высоких белых потолках.

Стражи останавливаются перед парой двойных дверей, рядом с которыми установлена табличка, гласящая: «Ограниченный доступ: рекреационный центр факультета. Только для персонала». Один из Стражей проводит ключ-картой над сканером, и двери разъезжаются в стороны. Нам в лицо ударяет теплый воздух, в котором смешались запахи мыла и пота, смазанной стали и химикатов для бассейна. Я делаю глубокий вдох, радуясь, что чувствую что-то помимо вони катакомб и запаха собственного давно немытого тела.

Стражи стаскивают с нас рукавицы и расстегивают наручники, бросая нам полотенца и сменную одежду. Паренек, которого я заморозил, настороженно наблюдает за мной.

– Кронос дает вам час, чтобы размять ноги и привести себя в порядок, – сообщает девушка-Страж, бросая взгляд на наручные часы. – Беговая дорожка и раздевалки в вашем распоряжении, а помещения для тренировок недоступны. Как и тренажерные залы. Внутри находятся дымные туманы, за каждой дверью стоят Стражи, так что без глупостей.

Дверь за нами захлопывается, звук удара эхом отражается от высоких стен вокруг крытой дорожки. На столе у двери стоит запотевший кувшин с водой, лед в котором тает, являя взору кусочки апельсина и лимона. Рядом со стопкой бумажных стаканчиков лежат два протеиновых пакетика. Кай бросает полотенце и одежду на пол, разрывает пакетик, засыпает порошок в стаканчик с водой и, не потрудившись даже размешать, жадно выпивает. Ее рука дрожит, когда она наполняет стаканчик снова, отправляя в рот остатки влажного порошка.

– У нас всего час. – Я указываю подбородком на беговую дорожку. – Нельзя терять времени.

Кай слизывает языком последние капли и поспешает за мной по резиновому покрытию, стараясь держаться между нарисованными линиями рядом со мной. Приятно пройти расстояние более трех метров, не упершись при этом в стену.

Первый круг мы делаем медленно и в молчании. В разговорах в любом случае нет смысла. На ходу я считаю дымные туманы: один притаился под столиком с кувшином воды, второй завис в воздуховоде, расположенном под потолком на дальней стене, третий, вертлявый маленький ублюдок, и вовсе тащится за нами, низко стелясь над полом.

– Идем, – говорю я, сворачивая с дорожки, одним глазом следя за туманами, а сам проверяю замок на двери в соседнее помещение. Через щели просачивается горячий пар, в котором ощущается запах хлорки. Должно быть, там находится бассейн для преподавателей.

– Куда это мы? – спрашивает Кай.

– Нам велели привести себя в порядок, но не уточнили, где это следует делать.

Замки в этом месте все разные – мешанина механизмов, соответствующих тому периоду времени, когда была построена каждая конкретная секция Обсерватории, и ценности того, что хранится за ее дверьми. Этот замок не сильно хитроумный, скорее досадное препятствие, а не тупик. Я обхватываю ладонью ручку и призываю к своим пальцам небольшое количество магии, имеющееся в моем распоряжении. Сначала я нагреваю металл, затем меняю руку и посылаю в него волну холода. От ручки валит пар, потом она замерзает. Быстрое нажатие большого пальца заставляет что-то щелкнуть внутри, и замок открывается. От приложенного усилия у меня кружится голова.

Приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь. Бассейн тускло освещен, на его поверхности танцуют синие и зеленые блики струящегося с потолка света. Никаких Стражей. Никаких других огней, кроме тех, что в бассейне, и теплого сгустка, проскользнувшего в дверь следом за нами.

– Но дымные туманы… – начинает было Кай, топчась на пороге.

– Расслабься. Нам запретили пользоваться тренировочным и тренажерным залами, а про бассейн никто ничего не говорил. – Мы не нарушали никаких правил. Пока что.

Я стягиваю с себя комбинезон и в одних трусах усаживаюсь на край бассейна. С поверхности воды поднимается влажный солоноватый пар, и последовавшие за нами дымные туманы съеживаются от жары.

Кай наблюдает, как они подлетают к вентиляционным отверстиям в потолке.

– Забей! – Я киваю подбородком в сторону этих призраков бывших Зим. – Им не подобраться достаточно близко, чтобы услышать нас.

Вода смыкает над моей головой свои теплые объятия, когда я ныряю. Моя кровь густеет, кости становятся тяжелыми – сказываются долгие годы, что я провел, будучи Зимой, избегая жары. Я быстро выныриваю на поверхность, вдыхая прохладный воздух и ожидая, когда рассеется первоначальный шок.

Смаргиваю разъедающую глаза хлорку и вижу, что Кай все еще топчется у двери.

– Когда-то ты была Летом, верно? – Я брызгаю в нее водой. – Какого черта ты ждешь, Сэмпсон?

Я отплываю подальше, намеренно держась спиной к ней, пока она расстегивает пуговицы своего комбинезона. На воде появляется рябь, когда она проверяет температуру, и я жду всплеска.

На долгое время воцаряется тишина, нарушаемая лишь мерными ударами воды о бетонный край бассейна.

– Черт возьми, – бормочу я. – Почему так долго? В нашем распоряжении всего…

Я вздрагиваю, когда голова Кай выныривает на поверхность рядом со мной, ее короткие волосы плотно облепляют лицо в форме сердца.

– Неплохо, – говорю я, удивляясь, что она сумела меня обмануть. А она молодец. Возможно, даже лучше, чем я думал. – Не заметил, как ты тут оказалась.

– Может, ты просто никудышный охотник. – Касаясь поверхности подбородком, она перебирает в воде ногами. Взгляд ее при этом устремляется к темному туману возле воздуховодов. – Эти штуки пугают меня до чертиков.

– Они безвредны, – возражаю я, заходя поглубже. – Мухи гораздо хуже.

Я отплываю к дальней стенке бассейна, чтобы дымные туманы точно не услышали.

– У нас всего несколько дней. Мы должны придумать план. Я не хочу на Зачистку. Так что мне нужно знать, ты со мной или нет?

– Я даже бегать не в состоянии. – Кай откидывает с глаз короткие темные пряди.

– Через несколько дней ты почувствуешь себя сильнее. Нам просто нужно найти способ пробиться через горстку Стражей, а потом на некоторое время залечь на дно.

– У нас нет времени. Зачистка меньше чем через неделю.

– А я думал, ты боец.

– Нет никакого смысла бороться с ним, Дуг. – Она понижает голос, с опаской косясь на дымные туманы. – Если мы это сделаем, то потеряем все. Мы должны просто принять понижение в должности и начать жизнь заново.

Я вытираю воду с лица. Уж слишком легко Кай готова сдаться. Я же видел ее на тренировках и знаю, какая она крепкая и на что способна. И она это тоже знает.

– Доверяя ему, ты поступаешь глупо, – бормочу я себе под нос. – Что бы Лайон ни пообещал в обмен на шпионаж за мной, он отвернется от тебя.

– Ничего подобного он не делал. Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

Мрачный смех сотрясает мои плечи.

– Охотник ты отличный, Сэмпсон, а вот лжец дерьмовый.

Она отрицательно мотает головой, слишком энергично и слишком поспешно.

– Все совсем не так, Дуг. Клянусь. Он просто беспокоится о тебе. – Я вздергиваю бровь, показывая, что считаю сказанное ею чушью. – Серьезно. Он боится того, как ты поведешь себя на Зачистке. Опасается, что кто-то может пострадать.

Не «кто-то», а он сам.

Я вспоминаю, как изменилось лицо Лайона в тот момент, когда он заглянул в око посоха. Он был напуган. Не мной – он не может не понимать, что я никогда не уступлю ему и что ему придется убить меня. Он боялся за себя. Боялся, что ему причинят боль. Наверное, опасался, что это сделаю я. Поэтому и подослал Кай, чтобы та попыталась смягчить меня, убедила тихо-мирно отказаться от магии. К черту все это.

Я загоняю ее в угол и, упершись руками в край бассейна, удерживаю без движения. Если Лайон страшится того, что увидел в своем будущем – чего-то, что должно произойти во время Зачистки, когда какое-то мое действие причинит ему боль, – значит, у меня есть шанс.

Итак, всегда есть путь вперед – и для меня он заключается в том, чтобы помешать Зачистке.

– Что он предложил тебе в обмен за то, что ты уговоришь меня сдаться?

Грудь Кай вздымается и опускается быстрее, и она бросает испуганный взгляд на дверь. Я же неотрывно смотрю ей в лицо.

– Как ты думаешь, что он мог посулить Джеку, чтобы внушить такую преданность? Больше магии? Свободу? Желанное место в его страже? И что же на самом деле получил Джек? Ничего, Кай. Он ничего не получил. Его сделали куратором. Смертным, не обладающим собственной магией, играющим роль слуги при Весне. – Морщинки сомнения прорезают ее лоб, но она упрямо отворачивается. – Даниэлю Лайону нельзя доверять, – шепчу я, прикрываясь спиной от дымных туманов. – Что бы он ни предложил, оно исчезнет, как только он перестанет нуждаться в твоих услугах. – Она устремляет на меня взгляд, в котором светится понимание. – Что это было? Что он тебе обещал, Кай?

Она с трудом сглатывает.

– Снисхождение. Для моей сестры.

– А кто твоя сестра?

Поколебавшись мгновение, она признается:

– Ее зовут Руби.

Я копаюсь в памяти, прокручивая в голове это имя. Руби… Рубин – июльский камень рождения – обычное имя среди Летних Времен года. В гвардии Майкла никаких Руби не было, и мне это имя ничего не говорит, но в Обсерватории сотни Летних Времен года, а я помню только тех, на кого меня назначали охотиться, – тех, кто создавал проблемы.

– Что твоя сестра натворила?

– Лайон сказал… – Лицо Кай искажается. – Он сказал, что она охотилась за Джеком и его друзьями. Что напала на них, когда они убежали из Обсерватории. Я пыталась объяснить, что она, вероятно, сделала это только ради награды, которую предложил Майкл – она действительно была очень заманчивой, а я знаю свою сестру: ей присущ дух соревнования. Она бы точно прельстилась. Серьезно сомневаюсь, однако, чтобы она пыталась задержать Джека по каким-то идеологическим мотивам.

Мне уже нравится ее сестра.

– Что с ней случилось?

– Лайон сказал, что ее держат здесь, в Обсерватории. Я предполагаю, что ее поймали вместе с остальными, кто охотился за Джеком. Должно быть, слушание ее дела уже состоялось.

– Что он собирается с ней делать?

– Он говорит, что не может отпустить ее. Что ее судьба зависит от моего сотрудничества и готовности Джека простить и отпустить ее и что «нынешняя ситуация», – Кай шевелит пальцами в воздухе, заключая слова Лайона в кавычки, – «является прямым результатом решения Руби охотиться на Джека». – Кай судорожно вздыхает и смахивает со щеки капельку влаги. Я почти уверен, что это слеза. – Лайон уверил, что если я выберу правильный путь, то смогу освободить ее.

– А как насчет тебя? Что ты получишь от всего этого?

Она опускается в воду, обхватив себя руками.

– То, что случится со мной, не имеет значения. Но я должна знать, что с моей сестрой все будет в порядке. – Она шмыгает носом и стирает с лица очередную слезу. – Лайон уверяет, что это мой путь вперед. Что отказ от магии станет первым шагом к тому, чтобы простить саму себя.

– За что?

– За то, что я сделала.

Закипающий гнев, который я чувствовал с тех пор как очнулся от стазиса, грозит превратиться в извержение вулкана. Теперь, когда мне точно известно, что Кай у Лайона под каблуком, я должен оставить ее в покое. Она сама поместила себя в такую ситуацию и теперь должна ответить за последствия этого выбора. Но я не могу отделаться от мысли, что Лайон собирается лишить ее магии просто за то, что она выполнила свою работу. За то, что совершила именно то, что ей было приказано. Никакого выбора он Кай не предоставляет. Да еще и использует ее сестру как рычаг воздействия.

Я наклоняюсь, заставляя ее посмотреть мне в глаза.

– Послушай меня. Ты не сделала ничего плохого. Мы не сделали ничего плохого. И нам не за что чувствовать себя виноватыми. Я не откажусь от своей магии только потому, что Лайон решил, что я ее больше не заслуживаю. И ты тоже.

Лайон ведет ужасную игру, используя Кай в качестве пешки. Если он думает, что она работает на него – и что ей удалось убедить меня сдаться, – то это дает мне преимущество. Он ведь не следит за своим будущим, глядя в око. Раз Лайон предлагает Кай сохранить жизнь ее сестры, то мне придется посулить ей больше.

– Из этой ситуации нет выхода, – говорит она, смиренно шмыгая носом. – Я не могу убежать, ведь Руби окажется здесь в ловушке.

– Мы и не станем спасаться бегством. Будем драться.

Она со смехом ныряет под мою руку.

– Ты сошел с ума. Это невозможно. Мы недостаточно сильны.

– Нет ничего невозможного, – шиплю я, видя, что она уплывает от меня. – Ты сама сказала: Лайон боится, что на Зачистке я не буду сотрудничать. Что кого-нибудь покалечу. Поверь мне, больше всего на свете я хотел бы свергнуть его с трона.

– Ты не можешь. Теперь он Кронос.

Я плыву за ней, стараясь говорить тихо:

– Именно что теперь, Кай. Но ситуацию контролирует тот, в чьих руках посох.

Лайон совершил ошибку, открыв мне это, когда показал ретроспективу битвы у озера. Ему тогда оставалось только взять посох Майкла и обратить против него же. Но Лайон мягок – он ученый, а не боец. Его Стражи новички и не имеют опыта. Все, что мне нужно, – это попытаться его обезоружить.

– Посох служит ключом к тому, чтобы отнять у Лайона власть. Он возьмет его с собой на Зачистку, и я собираюсь найти способ его заполучить.

– Лайон узнает, что ты задумал, еще до того, как твой план окончательно оформится у тебя в голове. Скорее всего, уже знает.

– Он трус. Он не будет заглядывать так далеко в будущее.

Руки Лайона дрожали, когда он завязывал око поясом. Последний взгляд внутрь кристалла дорогого ему стоил. То, что открылось ему в том видении, выбило его из колеи, словно будущее лишило его сил. Может быть, даже ужаснуло. Я верю, что именно мне предстоит стать тем, кто разрушит будущее Лайона.

Кай смотрит на меня так, словно я сошел с ума.

– В комнате будет, по меньшей мере, четверо Стражей. А может, и больше. Не говоря уже о Гее! – Имя Геи она произносит шепотом, с пугающим благоговением. – Даже если бы ты смог подобраться достаточно близко, чтобы завладеть посохом, ты бы никогда не выбрался оттуда живым.

– Значит, я вломлюсь в кабинет Лайона и украду посох до Зачистки. Никто же не говорит, что нужно смиренно дожидаться именно этого события.

Она перестает двигаться и таращится на меня.

– Украденная магия – это проклятая магия.

– Кто вбил тебе в голову эту чушь?

– Одна библиотекарша из Архива. Она сказала, что украденная магия имеет свою цену. И если ты заберешь чью-то магию без разрешения, то унаследуешь его слабости и недостатки.

– Чушь собачья. Проклятий не существует.

Ее смех мрачен.

– Держу пари, было время, когда ты и в магию тоже не верил.

– Да пофиг, – бормочу я, брызгая на Кай и заставляя низко пригнуться. – Я здесь уже давно и никогда не слышал ничего подобного.

– Даже если тебе удастся украсть посох, сначала придется найти выход из нашей тюремной камеры.

Я небрежно указываю на бассейн вокруг нас.

– И?

Закатив глаза, Кай спрашивает:

– А как же Стражи?

Я притягиваю ее к себе, достаточно близко, чтобы прошептать:

– Всего-то и нужно, что отвлечь их внимание.

Она смотрит на меня сквозь густые влажные ресницы, и я улавливаю под ними проблеск надежды.

– Даже если бы тебе удалось проникнуть в его кабинет, – тихо говорит она, – Гея держит там свою любимицу. Змею. Не успеешь ты сделать и двух шагов, как Гея узнает об этом и на тебя набросятся Стражи.

Змея! До сих пор я не принимал ее в расчет. Я отстраняюсь от Кай, стирая с лица теплые капли. Попасть в кабинет Лайона вполне возможно. Одолеть дежурного Стража, когда тот придет к нам в камеру, украсть его ключ-карту, забрать посох… Один взмах косы – вот и все, что нужно, чтобы покончить с Даниэлем Лайоном.

Но Кай права… Змея – это препятствие. Если она одна из любимиц Геи, то может быть и шпионом. Гея почувствовала бы все, что видит змея, и узнала бы, что я делаю в тот самый момент, когда я проник бы в кабинет Лайона.

– Странно, – говорю я тихим голосом, почти про себя, наблюдая, как дымные туманы просачиваются сквозь отверстия в вентиляционных отверстиях. – Я никогда раньше не видел в Обсерватории змею.

За то время, что я здесь живу, сталкивался только с воронами, пчелами, мухами и дымными туманами – созданиями, которых Гея использует как сосуды для магии. Будь змея обычным питомцем, ее не содержали бы в террариуме в запертом офисе. Она жила бы в зверинце вместе с прочими творениями Геи, пока не сделалась бы вместилищем души какого-нибудь умершего Времени года.

Нет, эта змея особенная. У нее совершенно необычные глаза, похожие на глаза самой Геи.

Кай содрогается, отчего по поверхности бассейна идет рябь.

– Ненавижу змей. Та была жуткой. Как на картине в галерее.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Какой картине?

– Той, на которой Кронос и Ананке.

У меня на губе выступают капельки пота, и я вытираю их. Я тысячу раз проходил мимо этой картины по пути в Центр Управления и обратно. Это единственное имеющееся в кампусе изображение Ананке, на котором она запечатлена в виде змеи. И Кай права: глаза рептилии в кабинете Лайона такие же, как на картине, такие же, как у Геи. Похожие на алмазы. Граненые, как хрустальное око в посохе.

Не могу поверить, что не догадался обо всем раньше. Эти глаза. Сходство.

– Нам пора, – торопит Кай. – Скоро нас будут искать Стражи. – Она делает несколько шагов, но я хватаю ее за руку и втягиваю обратно в воду, держась вне зоны слышимости дымных туманов.

– А что если змея не домашнее животное?

Она хмурится.

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем бы держать ее в кабинете Лайона, отдельно от всех прочих существ и шпионов Геи, если она не имеет никакой ценности? Если она недостойна места рядом с Кроносом? – По мере того как мое возбуждение растет, голос становится громче. Мне стоит огромных усилий подавить бушующий внутри адреналин. – Что если эта змея – вместилище магии Ананке?

Кай вырывается из моей хватки, ее лицо бледнеет.

– Тогда тем более нечего к ней соваться. Есть причина, по которой эта тварь сидит в заточении.

Я загоняю ее в угол, заставляя выслушать.

– Разве ты не понимаешь? Майкл, должно быть, поймал ее душу в ловушку, когда убил, и перенаправил магию в змею.

Кай смотрит на меня так же, как я смотрел на изображения, проецируемые оком на поверхность стола Лайона, загипнотизированно и одновременно страшась отвести взгляд.

– И что?

– А то, что Неизбежность имела власть над Хаосом, над Землей и Временем… надо всем, в общем. Кронос убил Ананке, потому что боялся ее. Ее магия перевешивает все прочие. Если магию Ананке можно украсть и поместить в змею, то ее можно украсть и поместить во что-то другое. – Раз рептилия может быть хозяином Ананке, то и человек тоже. Все, что мне нужно сделать, – это достать змею из террариума и похитить ее магию. Обладая такой силой, я могу сделать именно то, чего боится Лайон, – остановить Зачистку.

– И что потом? – настороженно спрашивает Кай.

– Тогда я дарую тебе то, что ты действительно хочешь… твою сестру и твою магию.

6. Один под ледяным дождем

Джек

Вернувшись домой и приняв душ, я чувствую, что мои легкие все еще горят от бега. Насколько бы сильно я ни нагружал штангу и сколько бы километров в день ни делал, это не помогает справиться с разочарованием, пустившим глубокие корни, – не в мышцах и не в легких. Это постоянная боль в сердце, и я уверен, что она медленно убивает меня.

Выхожу из ванной, не дожидаясь, пока запотевшая от пара поверхность зеркала снова будет показывать мое изображение, поскольку не в силах выносить собственного вида. Порез на шее упрямо пятнает полотенце, когда я им вытираюсь. Я не смог защитить себя от двух человеческих придурков, пытавшихся украсть мои часы. Этот наручный монитор – единственное средство обезопасить Флёр, когда она находится за пределами виллы, и если бы она внезапно не появилась в парке, они бы перерезали мне горло и забрали его.

Открываю ящик комода и, достав свежую футболку, натягиваю через голову. Мой сотовый вибрирует, и я беру его в руки и просматриваю запись на экране. Пришел мейл от Лайона:

«Джек,

ваши визы уже на почте. Я приложил отчет, с содержанием которого вам стоит ознакомиться. Мы с Геей считаем, что в свете последних событий, как здесь, так и за границей, будет лучше, если вы с Флёр пересмотрите свои планы на отпуск.

Мне очень жаль, Джек. Если захочешь поговорить, я всегда готов. Мое предложение остается в силе. Прилагаю обновленные паспорта с вашими визами, а также два дорожных чека, достаточных, чтобы покрыть перелет из Мехико в Лондон, на случай, если вы все же передумаете и решите вернуться домой.

Созвонимся, как обычно, на следующей неделе,

Профессор Даниэль Лайон

Обсерватория, Гуманитарный факультет»

Задерживаюсь взглядом на последних двух строчках, и на моих губах появляется улыбка. Лайон до сих пор не удосужился изменить подпись электронной почты. Зная его педантичность и внимание к деталям, понимаю, что это вовсе не упущение. Новый титул Лайона имеет значительно больший вес: Отец-Время, Кронос, Дарующий Бессмертие, Правитель Вселенной… Другие пришли бы в восторг от возможности присоединить любое из этих почетных званий к своему имени, скрыв то, кем были раньше. Но только не Лайон. Полагаю, ему так же непривычно использовать свой новый титул, как и мне свой. От осознания этого ведущая в его кабинет лей-линия делается в моих глазах куда более привлекательной.

До тех пор пока я не открываю вложение в нижней части экрана.

Моя улыбка тает, когда я бегло просматриваю отчет, а мечты о нашей с Флёр юбилейной поездке в Амстердам внезапно превращаются в дымящуюся кучку пепла. Лайон с Геей вели поиски нескольких ударившихся в бега Времен года – охотников за головами, которые явились за мной и Флёр, когда мы сбежали от Майкла. Большинство из них сдались и были помилованы. Других поймали и привезли обратно в Обсерваторию для слушаний. Но некоторые ускользнули, едва узнав о поражении Майкла; и с тех пор о них ни слуху ни духу.

Они-то и беспокоят Лайона больше всех.

Череда странных несвоевременных штормов наводит на мысль, что они живы – и вовсе не залегли на дно. В связи с этим Лайон вводит ограничения на перемещения для всех непарных Времен года, если только они не согласятся находиться под наблюдением, будучи привязанными передатчиком к лей-линиям. Это было бы приемлемо для самой Флёр, чью магию можно вернуть в Обсерваторию через лей-линию, если бы с ней случилось худшее, но не для меня, ведь теперь я просто человек.

Я бросаю телефон на кровать, оставляя вмятину на одеяле, и, упершись руками в комод, опускаю голову, пытаясь понять, как мне сообщить новость Флёр. Мы сумели сбежать от целой армии Стражей, отбились от орды жаждущих вознаграждения Времен года, преследовавших нас через Атлантику и бо́льшую часть Северной Америки, но теперь, когда я стал человеком, в интересах нашей безопасности нам не позволяют даже покинуть пределы собственного долбаного города.

Легкий ветерок колышет прозрачные занавески в спальне. Подняв голову, я замечаю в окне проблеск розового. Флёр примостилась на краю бассейна во внутреннем дворике, подол ее юбки в деревенском стиле подоткнут выше колен, а ноги погружены в воду. Сейбы и кипарисы образуют для нее естественный растительный фон: их ветви опущены, а бледные листья колышутся под клубящимися серыми облаками позади нее. Убранная за ухо прядь волос открывает взору длинный белый провод, соединяющий наушники с мобильным телефоном. Разговаривая, Флёр выводит ногой узоры на воде.

Я тяжело вздыхаю.

Она прекрасна. Красивая, внушающая благоговейный трепет, сильная; я ее не заслуживаю.

Вздрагиваю от внезапного телефонного звонка: в комнате начинает грохотать песня «Холодный как лед» группы «Foreigner», и, чтобы выключить ее, я бросаюсь к кровати. На экране появляется самодовольное лицо Чилла, моего бывшего куратора. Я не выбирал мелодию звонка – это сделал он, – и сколько бы раз я ни менял ее на что-то, что не вызывало бы у меня желание выпрыгнуть из собственной кожи, он всякий раз умудряется взломать мой телефон и снова установить треклятую песню.

– Ну, как делишки? – со вздохом отвечаю я на вызов.

– Я почувствовал значительное колебание Силы[4].

Зажав телефон между плечом и ухом, я отодвигаю край занавески. Флёр все еще разговаривает по телефону, и теперь я знаю, с кем.

– Поппи тебе сказала, да?

– Неа. Но они болтают уже почти час, и она продолжает переводить мои звонки на голосовую почту. Мне удалось дозвониться только один раз, и все, что она сказала, прежде чем повесить трубку, – что я должен позвонить тебе. Неприятности в раю?

– Нет.

Я иду с телефоном по коридору, проскальзываю в свой кабинет и закрываю дверь. Падаю навзничь на диван и прикрываю глаза рукой. В царящей вокруг тишине, лишь с голосом бывшего соседа по комнате в трубке, лежа на старом потрепанном диване с промятыми подушками, я почти могу вообразить, что снова оказался в нашей комнате в общежитии.

– Потому что ты можешь рассказать мне…

– Да нечего рассказывать, – ворчу я. Открыв глаза, вижу прямо над головой нарисованное Флёр кривобокое вечнозеленое растение – правда, вверх ногами. Принимаю сидячее положение и свешиваю ноги с дивана. – Ничего не происходит. У нас все хорошо.

– Понял, – спокойно отвечает Чилл и, хвала Гее, не развивает эту тему.

– Кстати, где ты сейчас находишься? Зима почти закончилась. Разве ты не должен быть дома, в стазисе?

– У меня есть еще несколько дней, прежде чем сюда прибудет Джерек, чтобы сменить меня. Я уже готов вернуться домой к Поппи. Предвкушаю, как буду смотреть Netflix и отдыхать со своей девушкой до конца лета.

Поппи – бывший куратор Флёр, и Чилл клялся, что на дух ее не выносит, – до тех пор, пока ему не предложили провести с ней вечность, и теперь она куратор Чилла. Сам Чилл в битве на озере был смертельно ранен, пытаясь спасти меня, и впоследствии сделался Зимой. Я уступил возможность воспользоваться старой зимней магией Лайона, чтобы сохранить Чиллу жизнь, а он, в свою очередь, спас Поппи, выбрав ее своим куратором. Через несколько дней его сезон закончится, и она проведет его материю – его душу, магию и энергию – через лей-линии обратно в их общий дом в Фэрбенксе, штат Аляска. Некоторое время Чилл проваляется в стазисе, а остаток года они проведут вместе.

– На какой срок ты выйдешь из строя? – Я подхожу к рабочему столу и включаю мониторы.

– Всего на пару дней. А что? Будешь скучать по мне?

– Размечтался.

– Я запрограммировал твой сотовый так, чтобы он показывал тебе мое лицо и ты не слишком грустил в мое отсутствие.

Я не могу сдержать смех.

– Да, я заметил. Кстати, как тебе это удалось?

– Хакер никогда не раскрывает своих секретов.

Где-то на заднем плане кричит птица. Дыхание Чилла в трубке становится прерывистым, как будто он взбирается по крутому склону. Мир, похоже, перевернулся с ног на голову, раз я сижу перед экраном компьютера, а Чиллу приходится карабкаться по горам.

– Пару дней, значит? – Меня захлестывает горькая ревность. Когда я был Зимой, то проводил месяцы в стазисе, исцеляясь от полученных ран, и даже не мечтал проснуться в объятиях своей девушки.

– Кровь не прольется. А мне просто нужно поспать некоторое время, чтобы зарядить свои магические батареи, – говорит он, имея в виду открытие, которое помогло нам выяснить, как выжить в верхнем мире, не рискуя истощить силы.

Магия Времен года функционирует как перезаряжаемая батарея. Мы должны были работать в группах, чтобы наши противоположные заряды, созданные самой природой, могли исцелять друг друга и пополнять магию друг друга. Стазисные камеры были извращенным изобретением Майкла для разделения Времен года – с их помощью он стремился контролировать нас, привязав к Обсерватории передатчиками и сделав зависимыми от стазисных камер, из которых мы черпали энергию. И это вместо того чтобы позволить нам мирно сосуществовать. Действуя сообща, мы были слишком сильны, слишком опасны, способны свергнуть систему, которая подавляла нас.

Те Времена года, кто покинул Обсерваторию, додумались до такого же решения, что и мы. Эмбер и Хулио могут заряжать друг друга одним прикосновением – чего они, кажется, никогда не прекращают делать, какая бы ни была погода в Калифорнии. С другой стороны, Флёр не нуждается в партнере, поскольку мы остаемся в благоприятном для нее климате. Но Чилл, решивший жить со своим куратором-человеком в Фэрбенксе, где теплые летние периоды очень непродолжительны, вынужден прибегать к услугам стазисной камеры, чтобы восполнять ресурс.

– Хмм, – я рассеянно поигрываю мышкой.

Жестокость охоты, боль от убийства Эмбер, необходимость самому пасть жертвой Флёр, продолжительный стазис и слабость после выхода из него, одиночество и изоляция… эти аспекты жизни в бытность мою Зимой мне совершенно не нравились, и потому я убедил себя, что рад, наконец, от них избавиться. А теперь все это даже не проблема.

– Ты в порядке, Джек? – Чилл провел слишком много зим, слушая мой голос через наушники, анализируя невербальные сигналы в поисках признаков того, что что-то не так. Что я в опасности – слишком устал, слишком болен, слишком зол на весь мир… Готов сдаться.

– Ага. – Я сажусь на стул и открываю электронную почту, отбрасывая мысли, которые терзали меня с неудавшейся пробежки в парке. – Я рад за тебя, Чилл. Вы с Поппи это заслужили. – Это правда. Я отказался от шанса снова сделаться Зимой именно по этой причине – чтобы Чилл и Поппи могли жить вместе.

Перезагружаю почту, и на экране появляется мейл от Лайона.

– Ты уже видел отчет, который Лайон прислал несколько минут назад?

– Сейчас читаю. – Дыхание Чилла выровнялось, как будто он наконец-то сел. – Что ты об этом думаешь?

– Он сказал, что они разбудили последних Стражей Майкла. Их всех лишат магии, а тех, кто откажется, исключат из программы.

В трубке раздается тихий присвист.

– Бродячие Времена года, верные Майклу, должно быть, разозлились, что их друзей уничтожили. Возможно, Лайон боится возмездия.

– Похоже на то. А мы все на какое-то время оказались взаперти.

– И твои планы на годовщину коту под хвост. Из-за этого вы с Флёр спорите?

Мне удается лишь хмыкнуть в ответ.

– Ой, Джерек звонит! – Дыхание Чилла снова становится прерывистым, как будто он возобновил движение. – Я должен ответить. Потом нам с Поппи нужно будет согласовать мое перемещение домой. Девочки, наверное, уже всласть посплетничали о твоей персоне. Думаю, тебе стоит пойти поговорить с Флёр.

– Спасибо, я так и сделаю, – отвечаю. – Счастливого пути домой и обними за меня Поппи.

Чилл первым дает отбой, а я еще долго сижу с прижатым к уху телефоном, вслушиваясь в тишину на другом конце линии.

7. Любовь, или Время года

Флёр

Джек выходит из-за веранды, засунув руки в карманы, шаркая босыми ногами, и останавливается на траве у края патио. Я едва слышу прощальные слова Поппи в трубке. Мой взгляд прикован к красному порезу на шее Джека. Вынимаю из ушей наушники и кладу их поверх телефона. Джек медленно приближается, прикусывая зубами нижнюю губу и нахмурив темные брови. Слабый запах крови летит ко мне впереди него, и он поднимает голову, почувствовав мой прикованный к ране взгляд.

– Я в порядке, – заверяет он, отвечая на вопрос, который, должно быть, отразился на моем лице. Я вытаскиваю ноги из бассейна, и Джек усаживается рядом со мной, прежде чем я успеваю встать, близко, но не касаясь. – Как Поппи?

Осторожно, чтобы не было брызг, опускаю ноги обратно в воду. Боюсь нарушить установившееся в наших отношениях хрупкое поверхностное равновесие.

– Нормально.

– Ты, наверное, уже слышала о запрете на перемещения? – Джек слегка поворачивает голову, ловя мой легкий кивок. – Просто… хочу, чтобы ты знала: сегодня утром я поговорил с Лайоном о нашей поездке в Амстердам. А он, в свою очередь, должен был поговорить с Геей на неделе и сообщить мне, но… – Он трет глаза и испускает негромкое ругательство. – Как бы то ни было, он уверяет, что сожалеет.

– Сильно в этом сомневаюсь. – Горькие слова слетают с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Отношения Джека с профессором сложные и проблематичные, но всякий раз, как я пытаюсь убедить Джека отступить на шаг и оценить самого Лайона и его действия критически, а не альтруистически, он принимается его защищать. Сама же я не уверена, что преданность Лайона Джеку так уж безвозмездна.

– Знаю, что он тебе не нравится. Я все понимаю. Но он вовсе не пытается усложнить нам жизнь, Флёр. Я не могу просто взять и закрыть глаза на все, что он для нас сделал.

– Ты имеешь в виду все, что он сделал, чтобы загладить свою вину. – Легкий ветерок треплет мне волосы, бросает пряди в лицо. Над головой начинают собираться тучи, отбрасывая на сад тени. – Знаю, ты хочешь видеть в нем только лучшее. Но вот сама я познакомилась с Даниэлем Лайоном, когда он прибыл с опозданием на битву, в которой заставил нас сражаться за него. Ему только и оставалось, что принять титул, который мы ему обеспечили. Он даже не взглянул на тебя, когда ты истек кровью и умер, так что, уж извини, я ему не доверяю. – Лицо Джека расплывается от подступивших к глазам горячих слез, и я изо всех сил стараюсь сдержать их. – Если хочешь знать, я считаю, что смерть Вуди, твоя смерть, смерть Поппи… Габриэля, Юкио, Ноэль и всех остальных… – Я закрываю глаза, содрогаясь от воспоминаний. – Все эти смерти на совести Лайона. И то, что Гея вернула нам вас двоих, не означает, что я его когда-нибудь прощу. Лайон манипулировал нами, Джек. Никогда не забывай об этом. Мне трудно уразуметь, почему ты хочешь вернуться к нему.

– Потому что, будучи таким, какой я сейчас, я не могу обеспечить твою безопасность. – Джек с отвращением указывает на себя рукой, как будто каждая идеально вылепленная часть его тела, каждый изгиб и каждая черточка, словно специально созданные для меня одной, кажутся ему недостаточно волшебными.

– Почему ты думаешь, что Обсерватория сможет обеспечить нам безопасность?

– У Лайона мой дымный туман. Он заверил, что поможет, если я захочу забрать его обратно.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь, и слышал, что сказала Гея. Эта сущность больше не часть тебя. Она отравлена, Джек.

– Они не могут знать этого наверняка.

– Они, может, и нет, зато нам обоим это известно.

Мы оба понимаем, когда это случилось. Во время засады в хижине дедушки Джека нас окружила группа Времен Года. Хулио и Эмбер получили смертельные раны, и моя сила быстро угасала. Мы трое истекали кровью и умирали, и в последней отчаянной попытке спасти нас Джек забрал магию у умирающей Зимы по имени Неве Ондинг, зная, что ее не спасти. Даже если бы у нее был шанс исцелиться, не уверена, что она заслужила эту милость после того, что пыталась сделать с нами.

Магия, которую Джек взял у Неве, дала нам силы пережить ту ночь. Только проснувшись, мы осознали, как произошедшее повлияет на Джека в дальнейшем. Чувство вины разъяренным призраком терзало его совесть. Он до сих пор иногда задается вопросом – как, впрочем, и все мы, – не прилепилась ли к нему в тот день частичка души Неве Ондинг? Не продолжает ли она и по сей день существовать в его дымном тумане?

Как мне кажется, именно поэтому Гея предупредила Джека, что возвращать его дымный туман опасно, ведь он утратил сущность Джека.

– Я понимаю, что будет больно, но Лайон сказал…

– Лайон – лжец и манипулятор! Если эта штука повреждена и причиняет боль, зачем он предлагает тебе ее забрать?

– Эта штука была частью меня!

– Но больше она тобой не является! Ты действительно хочешь рискнуть?

На глаза мои наворачиваются слезы, когда я ловлю взгляд Джека, исполненный такой тоски и отчаяния, каких я давно не видела. Внезапно мне кажется, что я смотрю на него сквозь сетчатый забор и мы сжимаем пальцами ячейки, почти соприкасаясь лбами – но не до конца. Джек знал, чего хочет, в ту ночь, когда я выследила его на стройке, стремясь прикончить, как предписывали правила. Он понимал, чем готов рискнуть, чтобы защитить меня, чтобы мы могли быть вместе. Его не волновало, что это безрассудно и смертельно опасно; он уже сделал свой выбор.

– Ты ведь все равно намерен так поступить, да? Вот чего ты хочешь! Вернуться в Обсерваторию.

– Я бы никогда не оставил тебя здесь одну. Никогда. – Он колеблется, словно взвешивая последующие слова. – Но что если… что если я предложу вернуться вместе? Всего лишь на какое-то время. Просто посмотреть…

Я отрицательно качаю головой и, приложив ладонь к его щеке, заставляю повернуться к себе лицом.

– Там, внизу, мы не были вместе, Джек, – шепчу я. – Мы находились по разные стороны Перекрестья, убивая друг друга снова и снова. А Лайон с Геей делали ставки на будущее двух одиноких, лишенных надежды детей, тем самым рискуя нашими жизнями. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы снова вернуться к этому. У нас есть все, что нам нужно, здесь и сейчас. Не так ли?

Джек кивает, не отрывая от моей руки своей щеки. Я ощущаю ее тепло.

На мгновение прижавшись своими орошенными слезами губами к его, я возвращаюсь в наш дом.

8. Те, кому милее огонь

Дуг

Утром в день Зачистки последних четырнадцать Стражей прежней гвардии, включая меня, выводят из камер и доставляют к богато украшенным двойным дверям Центра Управления, где мы выстраиваемся в шеренгу по одному и ждем. Запястья у нас скованы наручниками, как у преступников, на руках – огнеупорные рукавицы. Восемь пленников стоят передо мной и Кай и еще четверо позади нас.

Не так много, как я надеялся, но достаточно.

Ликсу – последняя в очереди – пытается отпрянуть от Стража, завязывающего на ней рукавицы. На долю мгновения мы с ней встречаемся взглядами поверх голов, но потом наша шеренга начинает двигаться, и я вынужден отвернуться. Нас сопровождают четверо новобранцев Лайона: двое впереди и двое сзади. Я замечаю, что комбинезон Кай на спине потемнел от пота, ее страх острый и осязаемый.

– Я буду прямо за тобой, – бормочу я, склоняясь к ее уху.

Пристально наблюдаю за ней, чтобы убедиться, что она выполнит свою часть сделки. Меня и раньше бессчетное множество раз обманывали, поэтому я не готов полностью доверять ей.

Кай едва заметно кивает. Когда Стражи распахивают двери и вызывают первого заключенного, очередь продвигается вперед, заполняя освободившееся место.

Я мысленно отсчитываю секунды. Проходит целых две минуты, прежде чем из-за дверей доносится приглушенный крик бедняги. Это не боль, а высокий, пронзительный вопль потери, когда магия извлекается из него и возвращается в одно из созданий Геи. Крик все длится, и у меня сжимается желудок. Хорошо, что мы стоим по эту сторону двери, в противном случае я бы задушил парня собственными кандалами, просто чтобы заставить замолчать.

Наконец, вопли стихают, и короткие темные волосы на затылке Кай встают дыбом. Для нее это будет испытанием – испытанием преданности мне.

– Давай же, – шепчу я.

Кай начинает извиваться, заламывая руки в оковах.

– Нет! Нет! – причитает она, и ее голос срывается на визг. – Я не хочу! Нельзя им позволить это сделать! – Стражи, стоявшие в конце очереди, спешат к ней, чтобы утихомирить, но она бросается на пол, брыкается и бьет их по лодыжкам.

– Назад! Освободи место! – Один из Стражей Лайона отталкивает меня плечом, не замечая, как я снимаю его ключ-карту с магнитной цепочки в кармане. Заключенные позади меня вытягивают шеи и подаются вперед, чтобы лучше видеть. Ликсу – единственная, кто наблюдает за мной, когда я выхожу из строя, прижимая наручники к телу, чтобы не звенели, и начинаю медленно отступать с места происшествия. Она не произносит ни слова, когда я поворачиваю за угол и бросаюсь бежать.

Я достигаю входа в галерею, и крики Кай стихают в отдалении. Осторожно выглядывая из-за стены, ищу глазами сидящих под потолком ворон, но насесты пусты. Поблизости не видно ни пчел, ни дымных туманов, лишь одинокая муха кружит под куполом. Если она меня засечет, Гея в течение нескольких секунд обо всем узнает и положит конец моему маленькому эксперименту.

Я стряхиваю рукавицы и засовываю их в карман. Отрываю пластиковую пуговицу от комбинезона и, прижавшись к стене, забрасываю ее как можно дальше в соседний коридор, и она со стуком скачет по мраморному полу.

Заглянув за угол, вижу, как муха зависает на мгновение в воздухе, а потом улетает в направлении звука.

Быстро продвигаясь вперед и проверяя каждый поворот на наличие Стражей, я, наконец, добираюсь до Перекрестья. Замечаю на противоположной стороне круглого зала две тени, которые пропадают из поля моего зрения, скрывшись за расположенным в центре лифтом. Я подкрадываюсь к порталу, подстраиваясь под их скорость, так чтобы всегда оставаться вне зоны видимости патруля. Прижимаясь к стенам, стараясь не попасть в объектив камеры слежения, я ныряю в северное крыло. Охрана уже не такая строгая, как прежде, и при виде пустого кабинета Лайона я испытываю выброс адреналина. Он знает, что что-то должно произойти, и, вероятно, разместил всех своих Стражей в восточном крыле, чтобы защищали его. Именно на это я и рассчитывал.

Наручники лязгают о контрольную панель, когда я взмахиваю украденной ключ-картой над сканером справа от двери, но по-прежнему вижу красный свет. На дисплее прокручивается сообщение: «Пожалуйста, отсканируйте вторую карту».

Что еще за вторая карта? Должно быть, Лайон усилил охрану, пока я был в стазисе. Меня охватывает паника. Я хватаюсь за медную ручку и дергаю, но тяжелые деревянные двери не поддаются.

– Эй! – раздается за моей спиной голос. – Тебе нельзя здесь находиться! Что ты?..

Я быстро оборачиваюсь, выбрасывая руки перед собой, и мои железные наручники врезаются в челюсть Стража, опрокидывая его на спину. Я сажусь на него верхом, коленями прижимая его конечности к полу и надавливая наручниками на горло. Он трепыхается подо мной. К тому времени, как его голова безвольно скатывается набок, у меня начинают трястись руки. Я спешу отключить его передатчик, выдергиваю его из уха и засовываю себе в карман.

Лязгая наручниками, я ищу на его поясе ключ-карту и, взяв в каждую руку по одной, провожу ими над сканером. Красный свет сменяется зеленым, и замки открываются. Подхватив неподвижного Стража под мышки, я втаскиваю его за собой в кабинет и закрываю дверь, запирая нас внутри. У него под кожей мерцает слабое свечение – это магия готовится покинуть тело. Он умрет через несколько минут. Значит, у меня совсем мало времени, прежде чем кто-то в Центре Управления поймет, что парня больше нет.

Датчики движения включают свет, и я резко вскидываю голову и замираю, когда они начинают вспыхивать в быстрой последовательности: книжные полки, лампы для чтения, настольная лампа, верхнее освещение…

Затаив дыхание, я жду.

В кабинете по-прежнему тихо. Никаких шагов в коридоре или мигающих сигналов тревоги. Только мерцание змеиной чешуи в террариуме на другом конце комнаты.

Змея извивается, высовывая и пряча свой раздвоенный язычок в такт моим движениям, когда я подползаю ближе и опускаюсь на колени перед стеклом, чтобы хорошенько рассмотреть мерцающие грани ее глаз. Если раньше у меня и были какие-то сомнения, что душа Ананке заключена внутри этой змеи, то теперь они исчезли.

– Я пришел, чтобы освободить тебя. Ты поможешь мне выбраться из этой передряги. Ты ведь уже это знаешь, не так ли?

Провожу пальцами по крышке, но она запечатана со всех сторон. Осматриваю комнату и цепляюсь взглядом за высокую изогнутую настольную лампу за кожаным креслом в углу. Выдернув вилку из розетки, я переворачиваю лампу вверх дном и, размахнувшись, с силой ударяю основанием по террариуму. Змея с шипением отшатывается от осколков стекла. Я бью снова и снова, пока не вырубаю дыру достаточную, чтобы в нее могло проскользнуть узкое длинное тело рептилии.

Медленно опускаю лампу и встаю между змеей и ее единственным выходом на свободу. Сначала появляется ее морда, а за ней – почти два метра мерцающей чешуи. Она падает на пол и, подняв треугольную голову, начинает раскачиваться, как кобра, предупреждающая о броске. Она больше, чем я себе представлял. Она раскрывает челюсти, обнажая похожие на косы клыки.

– Как, черт возьми, мы должны это сделать? – шепчу я.

Прежде мне доводилось становиться свидетелем того, как Гея забирает магию, просто всасывая ее в легкие, как воздух. Я знал, что будет нелегко, но размер змеиных клыков не учел вовсе. Или это работает так же, как с Майклом и его посохом? Нужно ли мне убить рептилию, чтобы завладеть ее магией?

В любом случае, придется ее схватить. Руки у меня вспотели, и я вытираю их о комбинезон. Змея отползает назад, повторяя мои движения, когда я подхожу ближе, загоняя ее в угол.

Я делаю ложный выпад, получая в ответ злобное шипение. Пот стекает у меня по виску, когда я снова бросаюсь вперед, нацелившись на тонкую линию мышц за ее приоткрытыми челюстями.

Она наносит удар, и я вскрикиваю, когда ее клыки впиваются мне в запястье. Другой рукой я сжимаю ее тело, которым она хлещет из стороны в сторону, как хвостом. Я пытаюсь оторвать тварь от себя, но ее челюсти крепко сжаты. От укуса у меня под кожей вспыхивает жаркое пламя, а тело охватывает ужасная пульсирующая боль. Сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди, кожа горит огнем, желание завладеть магией отодвигается на задворки сознания стремлением выйти живым из этой заварушки.

Я сжимаю змею, перекрывая ей воздух, вспоминая, как Лайон держал посох, когда по нему пробегала молния. Как Майкл корчился и сопротивлялся. Помню я и ослепительную вспышку света, когда магия перешла от одного к другому и Майкл умер.

Участок кожи, соприкасающийся с пастью змеи, начинает светиться, магия распространяется по руке. Ее раскаленные добела потоки лучатся, точно стрелы молний, у меня под кожей. Как раз в тот момент, когда я больше не могу сдерживать рвущийся наружу крик, змея обмякает.

И, убрав клыки, с тяжелым глухим стуком падает на пол.

Я вздрагиваю, смаргивая слезы, когда змея рассыпается кучкой пепла. Тяжело дыша, опускаюсь на колени, пытаясь сосредоточиться на двух маленьких проколах, которые она оставила на моей руке. Собственные глаза кажутся странными, слишком чувствительными к свету. Как будто пытаются увидеть всю комнату сразу.

Я бросаюсь к торшеру и, подтянув к себе его основание, стараюсь рассмотреть свое отражение в поверхности лампы, но вместо него вижу Лайона. Точнее, проекцию своего лица в его глазах. Созерцаю себя, держащего его посох. Я моргаю. И снова моргаю. С латунной поверхности на меня глядят два глаза со множеством граней, как у алмаза.

* * *

К тому времени, как я поворачиваюсь, чтобы выйти из кабинета, задушенный мной Страж уже превратился в бесформенную кучку пепла на ковре. Я держу голову опущенной, руки пассивно висящими в наручниках, а рукава низко натянутыми, чтобы скрыть укус. Челка падает на глаза, когда я возвращаюсь в Центр Управления, перемещаясь по коридорам по памяти.

Стоит мне снова встать в строй, как Страж хватает меня за плечо.

– Где тебя черти носили? – бормочет он, подталкивая к остальным.

– А ты разве не знаешь?

Пот у него кислый, глазки бегают, не глядя, однако, мне в лицо. Он боится… боится, что на него возложат ответственность за мое исчезновение. Я борюсь с искушением поднять голову и встретиться с ним взглядом, любопытствуя, сумею ли рассмотреть отражение его судьбы.

– Считай, что тебе повезло. Ты следующий, – говорит он, подталкивая меня вперед.

Кай в коридоре уже нет, значит, она внутри.

Я напрягаюсь, когда из-за двери доносится резкий, внезапный визг, за которым следует завывание, но не поднимаю головы. Я должен был вернуться вовремя и пойти прежде нее. Я не предусмотрел этого момента, не увидел его в отражении в лампе, торопясь вернуться сюда. Каждый новый крик пронзает меня точно ножом. «Это испытание, – напоминаю я себе. – Которое она уже прошла». Еще не поздно все исправить.

Две мучительные минуты спустя вопли Кай стихают, и двери распахиваются.

Я знаю, что ждет меня внутри, так как уже видел в отражении в лампе занимаемые Стражами позиции. Пятеро их них рассредоточены по комнате – это команда личной охраны Лайона. Плюс парень, который сопровождает меня. Еще трое в коридоре, сторожат четырех оставшихся членов Стражи Майкла… тех, у кого пока не отняли магию.

Под тиканье настенных часов за спиной мы идем по центральному проходу между деревянными скамьями. С возвышения, на котором находится Гея, раздается карканье вороны. На столе позади Геи – зверинец с кучей клеток, от которых несет птичьим пометом с примесью магии. Девять Стражей, уже лишенных силы, понуро сидят на передней скамье, распространяя вокруг себя запах кислого пота. Кай примостилась в конце ряда, ближе всех к центральному проходу. Она обхватывает себя руками, чтобы унять сотрясающую ее дрожь, а Страж Лайона проводит меня мимо нее в переднюю части комнаты. Воздух сгущается, когда она, подняв голову и прищурившись, смотрит на меня, безмолвно обвиняя в предательстве, однако я не могу позволить себе отвлекаться. Быстро окинув взглядом остальных бывших Стражей, отмечаю, что ни на одном из них больше нет наручников.

Когда мы подходим к возвышению, мой сопровождающий заставляет меня остановиться. Лайон стоит на небольшой платформе надо мной. Я не отрываю взгляда от полированного основания посоха, в котором вижу отражение своих сияющих глаз как мрачное предвестье грядущего. Между нами свисают концы черного бархатного пояса.

– Дуглас, – обращается ко мне Лайон, когда Страж снимает с меня кандалы. – Еще есть время сделать правильный выбор. – Ворона кричит, хлопая крыльями по прутьям своей клетки, и Гея поворачивается, отвлеченная этой внезапной вспышкой.

– Ты не оставил мне выбора. – Мой пульс учащается, когда я поднимаю глаза, встречаюсь взглядом с Лайоном и вижу в его зрачках то, что мне надлежит сделать.

– Я надеялся, что до этого не дойдет, – шепчет он.

На моих губах появляется улыбка, когда Лайон поднимает свой посох. Стоящий рядом Страж искоса смотрит на меня и ощутимо напрягается, увидев мои глаза. Он тянется к моим запястьям и зовет других Стражей, выкрикивая предупреждение, но я быстро выбрасываю вперед руку и хватаю его за горло. Он падает, и комната взрывается грохотом сапог. Стражи бегут к возвышению. Не ко мне – к Гее.

Она резко оборачивается на шум, опрокинув ряд клеток, а Стражи тем временем выстраиваются в защитную линию перед ней. Она встречается со мной взглядом поверх их голов и бросается было вперед, но Стражи удерживают ее.

– Нет! Даниэль, назад! – Ее волосы начинают потрескивать от статического электричества, а вороны и насекомые вылетают из своих вольеров беспорядочной черной тучей.

Я вскакиваю на помост и отклоняюсь, когда Лайон замахивается посохом, целясь косой мне в грудь. Я десятилетиями оттачивал навыки ближнего боя, сражался в любых условиях, против любого Времени года и с использованием любого вида оружия, но это… Мои конечности реагируют с точностью и скоростью, каких у меня никогда прежде не было, уворачиваясь от следующего выпада Лайона, уже предугаданного мозгом. Стазисная слабость исчезла без следа. Все формы и виды движения, даже на периферийном зрении, четко сфокусированы. Кандалы меня больше не держат. Комната, мое тело, моя судьба… Такое чувство, что я наконец-то могу ими управлять.

Я брыкаюсь, ударяя Лайона ногой в живот между взмахами косы, и он падает на помост с такой силой, что деревянная платформа трескается. Посох скользит по полу, и я с невиданной доселе скоростью кидаюсь за ним и схватываю. Перекатившись на спину, я переворачиваю посох косой от себя и поднимаю заостренное основание на манер копья. Лайон бросается ко мне слишком быстро, чтобы остановить то, что должно произойти.

Я напрягаюсь, а Гея кричит, когда Лайон напарывается на острие.

Его рот приоткрывается, челюсть отвисает от шока при виде расцветающего на посохе красного пятна. Мои руки дрожат под его весом, когда он оседает на пол.

Лайон смотрит на меня сверху вниз остекленевшими, отрешенными глазами, не выражающими ничего, кроме пустоты.

Из его рта сочится кровь.

– Еще есть время, – хрипит он, с трудом шевеля губами, так что я едва разбираю слова за воплями Геи и криками Стражей, – чтобы сделать правильный выбор.

Его подбородок падает на грудь. Мгновение я лишь тупо смотрю на него. Что, черт возьми, это вообще значит? Я уже сделал свой выбор – единственный выбор – не так ли?

В следующую секунду мир погружается в хаос. Пробежавший по посоху электрический импульс заставляет меня вздрогнуть. Я с силой вцепляюсь руками в его металлический стержень, прижав локти к туловищу, и магия Лайона перетекает в меня. Слишком поздно. Во рту появляется горький привкус дыма. Мой правый глаз горит, как в огне, голова откидывается назад, и я задыхаюсь от крика.

По щекам текут слезы. Комната расплывается, перспектива вдруг представляется неправильной. Пахнет войной, кровью, страхом и смятением. В двери врываются Стражи из коридора и резко останавливаются, прикрывая глаза от последней яркой вспышки света, проходящей через посох. Пульсация статики успокаивается, и в комнате становится тихо. Мои ладони по-прежнему сжимают покрывшийся инеем посох. Последние четверо Стражей старой гвардии врываются внутрь, лязгая цепями, и резко останавливаются.

Я роняю дымящийся посох, и Лайон падает на пол. С его плеч уже летит пепел.

Гея опускается перед ним на колени, а он рассыпается в прах.

За правым глазом пульсирует боль. Я прикрываю его ладонью и провожу дрожащими пальцами по покоробившейся коже. Схватив посох, подношу лезвие к лицу и вижу отражающийся в металле черный зияющий провал пустой глазницы.

Зажимая рукой обожженную рану, я вспоминаю слова Кай, сказанные мне в бассейне:

«Украденная магия – это проклятая магия… если ты заберешь чью-то магию без разрешения, то унаследуешь его слабости и недостатки…»

Нет, это ложь. Лайон ведь не терял глаза. Это просто байка, которую глупые библиотекари сочинили, чтобы держать Времена года в узде.

В комнате пульсирует заряд, воздух приобретает плотный электрический привкус приближающейся бури. Стражи, окружившие Гею, отступают, отползая на четвереньках. От статического электричества ее волосы встают дыбом, как гнездо извивающихся серебряных змей.

– Что ты наделал!

Пол под ее ногами начинает ходить ходуном и, волной докатываясь до меня, заставляет пошатнуться. Я вскакиваю на ноги, пятясь от излучаемой ею грубой силы. Никогда не видел Гею в таком состоянии. Совершенно не в себе. Точно так же Флёр смотрела на Майкла в видении, которое показал мне Лайон – как будто она вот-вот голыми руками разорвет землю и выпустит ад из ее недр.

– Не подходи! – Я наставляю на приближающуюся Гею косу, но она не реагирует, и я замахиваюсь лезвием, которое со свистом рассекает воздух, оставляя неглубокий разрез на талии ее платья. Она останавливается за пределами досягаемости косы, ее щеки пылают, алмазные глаза полны ярости.

Раздается скрип деревянных балок на потолке. Стражи, старые и новые, раскидывают руки в стороны для сохранения равновесия в помещении, где стены, пол и потолок ходят ходуном. В ожидании указаний они поворачиваются к Гее.

– У меня посох! – кричу я им. – Теперь вы подчиняетесь мне! Включая тебя, – я указываю лезвием на Гею. – И ты, черт возьми, отступишь, если не хочешь нарваться на неприятности.

Гея качает головой, понижая голос почти до шепота, чтобы услышать ее мог только я один:

– Все закончится совсем не так, как ты себе воображаешь, Дуглас. Чтобы ясно видеть, нужны два глаза – и два сердца, – говорит она, прерывисто дыша. – Тебе я никогда служить не буду. – Ее голос становится жестче, когда она переступает через пепел Лайона. – Ты будешь один, сейчас и всегда.

Гея бросается прямо на лезвие косы, которое вспарывает ей грудь, и ее тело резко замирает.

Наши взгляды встречаются. Подобного я не предвидел. Не заглянул дальше последнего вздоха Лайона, отразившегося в поверхности лампы. Я этого не планировал. В отличие от Геи. Она знала… Так почему же они не приложили больше усилий, чтобы остановить меня? Я ищу ответ в ее глазах. Ее веки тяжелеют и медленно опускаются, являя мне последнее смутное видение. Нет, это воспоминание. Ни голосов, ни звука. Только образ.

Лайон сидит, обматывая поясом око посоха. Гея кладет руку ему на плечо, а в стеклянном шаре на столе вихрится дымный туман. Губы Лайона шевелятся, складываясь в слова: «Я все еще могу спасти его».

Воспоминание исчезает, и глаза Геи закрываются. На нее нисходит странное умиротворение.

Я тяжело сглатываю, продолжая ломать голову над этим воспоминанием, и тут меня резко сбивает с ног. С оглушительным хлопком тело Геи взрывается, извергая пепел и излучая свет. Пол под ногами сотрясается, с потолка дождем осыпается штукатурка.

Стражи отступают к стенам комнаты, глядя вверх. Люстра над их головами начинает звенеть. В воздухе зреет магическая буря, скручивается воронкой. Мониторы Центра Управления мерцают статическими помехами и один за другим гаснут.

– Ты! – кричу я одному из Стражей Лайона, направляя на него косу. – Сними с них наручники. – Кивком подбородка я указываю на четырех Стражей прежнего режима, которые все еще владеют магией. – Сейчас же! – Все Стражи Лайона вытягиваются по стойке «смирно», и каждый спешит освободить одного из пленников в комбинезоне. Когда последняя пара наручников падает на пол, я приказываю Стражам Лайона опуститься на колени. – Свяжите предателей, – велю я остальным.

Стражи Майкла – мои Стражи – не колеблясь, бросаются исполнять приказ. Ликсу первой хватает наручники и огнестойкие рукавицы. Она выкрикивает приказы, и остальные повинуются, приковывая Стражей Лайона друг к другу на сотрясающемся от землетрясения полу.

– Что теперь? – кричит Ликсу.

– Убей их.

Она смотрит на меня, и я замечаю, как протестующе дергается кадык на ее изящной шее.

– Но Дуг, они же…

– Немедленно!

Ее взгляд задерживается на лезвии моей косы. Она отдает приказ, и члены старой гвардии приближаются к команде Лайона, призывая свою магию. Вспыхивает свет, рассеивается по комнате, и последние Стражи Лайона рассыпаются пеплом.

Магия Геи беснуется под потолком. Ветер, завывая, расшвыривает обломки по комнате. Со стен и потолка отваливается лепнина и шлепается на пол. Воздух густеет от пыли.

Я обшариваю комнату взглядом в поисках Кай. Раз она знала о магическом проклятии, может, знает и как его остановить. Я замечаю ее, съежившуюся возле скамей под дождем штукатурки. Огромный кусок потолка прямо над ней с треском отделяется и устремляется вниз. Она с криком прикрывает голову руками.

– Нет! – Я бросаюсь к Кай, пытаясь предотвратить неизбежное. – Стой!

Все замирает, воцаряется абсолютная тишина.

У меня звенит в ушах, а окружающий мир, кажется, напрочь лишился звуков. Тяжело дыша, я оглядываюсь по сторонам и замечаю, что комната как будто погрузилась под воду. Частицы пыли и куски штукатурки неподвижно зависли в воздухе. Уцелевшие члены старой гвардии стоят совершенно неподвижно, как живые манекены, зачем-то расставленные по комнате. Рот Кай застыл в беззвучном крике, а отколовшаяся секция потолка, нацелившаяся ей в голову, замерла в полете.

Я осторожно передвигаюсь среди обломков, боясь резким движением разрушить чары. Мои ботинки бесшумно ступают по битому стеклу. Протянув руку, я тыкаю пальцем в висящий в воздухе кусок штукатурки, но он не шевелится. Я пробираюсь через комнату, обходя людей, неподвижных как статуи.

Секундная стрелка на часах не двигается.

Я смотрю на свои дрожащие руки, на потускневший от дыма посох, и с моих губ срывается сдавленный смешок.

Я – Время. И Неизбежность. Две величайшие силы во Вселенной.

И мир вокруг меня рушится.

Мой смех становится паническим, почти истерическим. Я поворачиваюсь по кругу, осматривая разрушение. Душа Геи застыла неподвижным вихрем света над моей головой. Сейчас она, конечно, не шевелится, но я не сомневаюсь, что она разнесет это место на части, если я не найду способа ее контролировать.

Провожу рукой по гипсовой пыли в волосах. Не представляю, как все исправить. Не знаю, на что способен посох, каковы пределы моей новой магии. Как, черт возьми, остановить созданное Геей землетрясение? Не представляю, как все это работает и что делать дальше. Хотя…

Что делать дальше…

Око.

Я опускаю косу, рывком снимая повязанный вокруг ее верхушки пояс, цепляясь ногтями за бархат в попытке скорее ослабить узел. Из моего горла вырывается сдавленный звук, когда ткань, наконец, спадает, открывая зияющую дыру там, где должен был быть кристалл.

Его больше нет.

Но ведь был же! У Лайона, во всяком случае.

Око находилось прямо здесь, в верхней части посоха, когда на прошлой неделе в своем кабинете он показал мне видение. Он тогда заглянул внутрь и что-то увидел…

«Я надеялся, что до этого не дойдет».

Мой крик эхом отражается от стен. Я отбрасываю посох, и он со стуком ударяется о камень.

Лайон знал! Знал, что этот момент настанет, и спрятал кристалл, чтобы наказать меня.

Мое дыхание вырывается злыми белыми облачками пара, по венам течет лед, а зимняя магия пробуждается, будто реагируя на неосознанную мысль. Я тяжело дышу, глядя на свои покрывающиеся инеем руки.

Время… оно остановилось, когда мне это было нужно. Когда я приказал. Оно удовлетворило мое желание, отреагировав так же, как и моя зимняя магия. Время – просто еще одна форма магии. Если я могу контролировать стихии, то и время тоже сумею.

Я делаю глубокий вдох, окидывая комнату оценивающим взглядом и стараясь придумать план.

Нужно снова запустить время. И спасти Кай. Вместе мы сообразим, что делать с магией Геи.

Посох, кажется, сам прыгает мне в ладонь, когда я наклоняюсь, чтобы поднять его, и моя холодная кожа болезненно натягивается, когда я встаю на ноги и подхожу к Кай. Поднимаю глаза на часы. Сосредоточившись на длинной латунной секундной стрелке, я представляю, как она тикает. Представляю, что толкаю ее вправо. Мой почерневший глаз отзывается болью на шевеление магии внутри меня.

– Вперед, – шепчу я.

Внезапный порыв ветра вырывает косу у меня из руки, а сам я врезаюсь в Кай, отталкивая ее в сторону, чтобы обломок не расплющил ее. Магия Геи завывает, отскакивая от потолка, извиваясь вдоль стен. Освещение мерцает и гаснет, и единственным оставшимся источником света остается бушующее сияние магии Геи. Стражи бегут в укрытие. Кай кашляет, прикрывая глаза от пыли. Я поднимаю ее на ноги. Вокруг нас сгущается буря.

– Ты убил их! – Развевающиеся волосы кинжалами хлещут ее по глазам. Она выдергивает свою руку из моей и пятится прочь, останавливаясь взглядом на валяющейся на полу косе. – Ты сказал, что заберешь посох, но и словом не обмолвился, что собираешься убить их! – Ветер проносится по Центру Управления, взметывая осколки стекла и сбрасывая бумаги со стола. – Магия Геи теперь на свободе. Мы все умрем!

Кай разворачивается, намереваясь бежать, но я хватаю ее и заставляю смотреть себе в лицо.

– Мы не умрем! Я же обещал, что ты будешь в безопасности. Что ты сохранишь свою магию. Мы все исправим. Мы с тобой, понимаешь? – Я сделаю ее куда более могущественной, чем она могла себе представить. Посажу ее на гребаный трон рядом с собой, если это будет означать, что мы оба выберемся отсюда живыми. – Ты заберешь силу Геи. Я отдам ее магию тебе.

Она устремляет на меня взгляд, и воспоминание, которое я вижу в глубине ее глаз, заставляет меня похолодеть.

Комбинезон у нее чистый. Новый. Она сидит в кресле в кабинете Лайона, бледная и дрожащая после недавнего выхода из стазиса. Настольный календарь показывает дату – неделю назад. Я вижу, как губы Лайона складываются в слова: «Когда придет время, обещай мне, что защитишь его. Что на этот раз ты сделаешь правильный выбор. Возможно начать все сначала, Кай. Для всех нас».

В воспоминании она кивает, но я вижу, что в своем воображении она рисует не меня. Не мой образ тревожит ее чувство вины и потребность в искуплении.

Я отдергиваю руку от ее подбородка, чувствуя, что мир уходит у меня из-под ног.

Мне не нужна магия, чтобы узнать, что она сделает дальше. Кай собирается предать меня.

И побежит она к Джеку.

Я отталкиваю ее от себя. Пол вздымается. Я пригибаюсь, прикрывая голову, когда обломки падают мне на плечо. Ветер завывает в комнате, разбивая террариумы и клетки, засыпая пол осколками стекла. За моей спиной раздается пронзительное воронье карканье. Рой пчел устремляется к единственному выходу. Подняв глаза, я вижу, что тяжелые деревянные двери широко распахнуты и раскачиваются в петлях.

Кай ушла.

Я хватаюсь за край стола Геи, ощущая новый толчок землетрясения, тянусь к посоху и, используя его как опору, встаю. Резко вдохнув, притягиваю к себе магию Геи, но она бьется под потолком, не желая мне подчиняться. Искры летят, когда, вдох за вдохом, я заставляю воронку спуститься. Она превращается в плотный шар света, который плывет по воздуху прямиком к моему рту.

Ее магия обжигает, когда я вдыхаю ее. Сплошной сгусток жал, зубов и когтей, она не желает быть проглоченной, рвет мне горло изнутри, и я с трудом подавляю желание задушить самого себя. Лихорадочно шаря рукой по столу, ищу клетку или временного хозяина – что угодно, лишь бы сдержать эту дикую магию, прежде чем она раздерет меня на части. Вороны, пчелы и мухи разлетелись, а вот Стражи еще здесь. Я мог бы сделать одного из них…

Нет.

Нельзя рисковать, давая кому-то такую власть, ведь они способны предать меня так же, как Кай.

Мои пальцы смыкаются вокруг стеклянного шара. Рывком открыв его, я выплевываю в него световой сгусток и, задыхаясь и дрожа, захлопываю крышку. Магия Геи шипит на меня через стекло. У меня по подбородку стекает кровь, и я вытираю ее рукавом, хватая ртом воздух. Это причиняет боль. Ветер, наконец, начинает стихать.

Запылившиеся бумаги беспорядочной грудой падают на пол. Когда последние толчки стихают, четверо оставшихся Стражей старой гвардии – моих Стражей – медленно поднимаются на ноги. Широко раскрытыми глазами они смотрят на мою почерневшую глазницу. Я избегаю их взглядов, боясь того, что могу в них прочесть. Положив руки на стол Геи, я склоняю голову над шаром, гадая, что, черт возьми, мне делать дальше.

9. Сдержать обещания

Джек

У меня кружится голова, и я весь мокрый от пота, когда, наконец, спрыгиваю с беговой дорожки и направляюсь в свой кабинет на встречу с Лайоном. Плюхаюсь в кресло на колесиках и подъезжаю к клавиатуре, проверяя сообщения в ожидании его звонка. Приходит электронное письмо от Поппи с прикрепленным селфи Чилла в заснеженной куртке рядом со знаком возвышения у подножия горного перевала на Аляске. Ощущая подступивший к горлу комок, я закрываю фото и переключаюсь на проверку погодных каналов.

На сотню километров вокруг обещают голубое небо и прекрасную весеннюю погоду, за исключением небольшой группы тяжелых туч, которые всю неделю постоянно висят над нашей виллой.

Услышав, как хлопает, закрываясь, входная дверь, я включаю камеры наблюдения как раз вовремя, чтобы увидеть, что Флёр дошла уже до конца мощеной подъездной дорожки. Красный огонек ее GPS-навигатора начинает мигать на другом экране, когда она заходит за поворот, направляясь в свою языковую школу. Сегодня утром она надела передатчик без напоминаний и возражений. А придя на кухню за кофе, я обнаружил, что она втихаря сняла с холодильника все туристические вырезки. Наши новые визы и паспорта, а также дорожные чеки прибыли с посыльным от Лайона несколько дней назад. Как только курьер уехал, я засунул их в дальний ящик комода.

Утирая пот со лба, проверяю подключение к сети. Я прослушал уже три песни из своего плейлиста и более чем готов принять холодный душ. Куда, черт возьми, запропастился Лайон? Это на него не похоже – опаздывать. Наконец, я сам звоню ему и, насчитав пятнадцать гудков, окончательно сдаюсь. Откинувшись на спинку стула, устремляю глаза в потолок, размышляя обо всех тех вопросах, о которых жажду поговорить с ним, но не знаю как. О дорожных чеках в ящике стола. О множестве причин, по которым Флёр не хочет, чтобы мы возвращались в Обсерваторию, хотя я, наоборот, чувствую, что мне это нужно.

На экране, наконец, появляется уведомление о видеовызове. Владевшее мной внутреннее напряжение отпускает, я сажусь поудобнее и щелкаю мышью, чтобы подключиться.

– Приветствую, профессор. – Я останавливаю музыку, ожидая, когда камера покажет мне лицо Лайона.

– Ну, этого звания я пока не получила. – Подняв взгляд, я не испытываю разочарования, увидев на экране Эмбер.

– Привет. Я не могу долго говорить. Жду звонка от Лайона. Как дела?

– Ты уже читал последние новости из Лондона?

– Нет, а что?

На втором экране над столом я открываю вкладки с событиями в мире. Обычно я не слежу за погодой дальше нескольких сотен миль от Куэрнаваки, но разлившаяся по радару зеленая масса неправильной формы немедленно привлекает мое внимание.

– Несколько часов назад там произошло землетрясение.

– Насколько сильное?

– Не такое, как в 2008-м. Едва ли четверка по шкале Рихтера. Но посмотри-ка на бури.

Я увеличиваю масштаб вспышек цвета, исходящих из центра Лондона. Пока я наблюдаю, в отдалении начинают формироваться фронты меньшего размера, как будто одно погодное явление провоцирует другое.

– Похоже, у кого-то случился нервный срыв.

– И не один. – Глаза Эмбер бегают туда-сюда.

– Ничего такого, с чем бы Гея с Лайоном не сумели справиться. – Должно быть, именно по этой причине Лайон опаздывает. – Может быть, они наконец-то разобрались с кучкой мятежных Времен года. Чем скорее, тем лучше. – Я откидываюсь на спинку стула, радуясь возможности отвлечься, пока жду.

– Кстати, о Лайоне, – говорит Эмбер, снова поворачиваясь ко мне, – вы с Флёр получили от него странный пакет? Внутри лежала непонятная записка и три дорожных чека. Что-то насчет встречи с тобой и приезда в Обсерваторию в гости.

Лайон, должно быть, действительно хочет, чтобы я вернулся домой, если втягивает в это Эмбер и Хулио.

– Вы поедете?

– Хочу сказать тебе пару слов, Айсберг. – На экране вдруг появляется лицо Хулио, оттесняя рыжеволосую Эмбер к обшитой деревянными панелями стене их спальни. – Черта с два.

– Это три слова, – замечает она.

– Что я могу ответить? У меня имеются сильные возражения на этот счет. Мы едва не погибли, пытаясь выбраться из этого места.

– Да ладно тебе, – легкомысленно отмахивается она. – Не через лей-линии же нас туда потащат. Кроме того, это всего на несколько дней.

– Знаешь, что еще длится всего несколько дней? Пищевое отравление, метели и жуткое похмелье от текилы. Не вижу никаких веских причин бросаться ни в одну из этих крайностей.

Подперев голову рукой и царапая ногтем край стола, я слушаю, как они спорят.

– В любом случае, это уже неактуально, ведь Флёр ответила отрицательно.

– А вдруг нам с Хулио удастся ее убедить? Мы уже давно собираемся наведаться к вам с визитом. Мы вчетвером не собирались в реале уже несколько месяцев.

– У меня есть идея получше, – заявляет Хулио, обнимая Эмбер и поднимая ее со стула, чтобы самому занять ее место перед камерой. Он сажает ее к себе на колени и говорит через ее плечо: – Как насчет того, чтобы вы с Флёр собрали вещи и прилетели к нам на длинный уикенд? Погода отличная. Можем отдохнуть на пляже или даже сходить в поход…

– Незачем нам в походы ходить, – перебивает Эмбер, закатывая глаза. – У нас есть комната для гостей, и мы сердечно приглашаем вас пожить с нами, Джек. Обещаю, что не заставим спать в палатке.

– Не могу, – рассеянно отвечаю я, наблюдая, как красный огонек Флёр покидает кофейню на соседнем экране. – Лайон ввел запрет на поездки для непарных Времен года. Так что мы застряли дома, пока он не будет снят.

Воцаряется молчание. Я оборачиваюсь и натыкаюсь на хмурый взгляд Эмбер. Прикрывая микрофон, она что-то говорит Хулио. Он тоже смотрит на меня, кивает и, встав с кресла, исчезает из поля зрения. Раздается щелчок захлопнувшейся двери спальни.

– Что случилось с твоей шеей?

Эмбер совсем не изменилась – все так же остра на язык и не склонна смягчать удар. Я уже и забыл о заживающей ране, пока она не обратила на нее внимание, и теперь порез зудит, будто грозя снова открыться. Я легонько царапаю рану, но неприятное ощущение не проходит.

– Вышел на пробежку и попал под горячую руку парочке придурков со складным ножом. Меня застали врасплох и потребовали отдать часы, вот и все.

– Как я погляжу, тебе удалось это пережить. Что именно случилось? Инстинкт взял верх?

– Скорее верх взяла Флёр, – ворчливо отзываюсь я. – Я и сам прекрасно справлялся, и мне не нужна была ничья помощь.

Эмбер разглядывает меня так же пристально, как, бывало, обычно делала перед боем, пытаясь найти лучший способ побороть меня, не получив при этом удара самой.

– Поговори со мной, Джек. Что происходит?

– Не о чем тут говорить.

– Чушь собачья. Есть два типа людей, которые знают тебя лучше всех: те, кто тебя любит, и те, кто полон решимости тебя прикончить. Я относилась и к первым, и ко вторым.

Я протираю глаза, разрываясь между желанием солгать и выложить ей все как на духу.

– Не знаю… Наверное, я скучаю по дому. – Эмбер долго молчит, как будто это не тот ответ, которого она ожидала. – Не знаю почему. Не могу этого объяснить, ясно? Просто… просто мне чего-то не хватает.

– Твоей магии?

Я отодвигаю стул от стола, чувствуя лютую ненависть к мониторам, спутникам и камерам слежения, от которых вынужден зависеть, чтобы делать свою работу. На самом деле мне следовало трудиться плечом к плечу с Флёр, а не прятаться за экраном компьютера.

– Ее забрал Лайон, – отвечаю я. – Она хранится в стеклянном шаре у него на столе. Он сказал, что я могу получить ее обратно, когда захочу.

– А ты хочешь?

Я утвердительно киваю, жалея, что вообще ответил на этот видеозвонок, ненавидя жалость в голосе Эмбер и мягкость ее тона. Я бы предпочел, чтобы она просто вышла и замахнулась на меня, как раньше.

– Да, я хочу этого! – Признание вырывается из меня с силой зимнего ветра. Я вскакиваю со стула и принимаюсь расхаживать по комнате. – Не могу описать, на что это похоже, Эмбер. Как будто у меня не хватает конечности, или…

– …части души? – подсказывает она окончание фразы.

У меня перехватывает горло.

– Флёр – моя душа.

Она единственная часть меня, без которой я не могу жить. По крайней мере, я себя в этом убеждаю. Только в последнее время мне кажется, что что-то во мне умирает, и я уже ни в чем не уверен.

– Твой дымный туман представляет собой много больше, чем просто дарованную Геей силу. Он жил внутри тебя, сроднился с тобой. В нем и по сей день содержатся фрагменты тебя – твои воспоминания, твой дух. Ты чувствуешь пустоту не просто так, Джек – она действительно существует.

– Может быть, так и должно быть. Я видел свой дымный туман, Эмбер. И знаешь, он в полном раздрае. Злобно извивается и мрачен, как грозовая туча. Что, если я верну его внутрь себя, а он разорвет нас всех на куски?

Я снова сажусь на стул и упираюсь локтями в столешницу, приблизив лицо к камере. Если кто и помнит, как выглядит эта тьма, так это Эмбер, потому что первое, что я сделал после того как забрал магию Неве, – чуть не убил Эмбер. К счастью, она давно перестала держать на меня обиду. Ее полные губы поджимаются от беспокойства.

– Ты говорил с Флёр?

– Да уж, – фыркаю я, потирая лицо. – Все прошло не очень хорошо.

Эмбер вопросительно вскидывает бровь.

– Не могу винить Флёр в том, что она расстроена. Она выбрала меня своим куратором – то есть тем, кто будет заботиться о ней и оберегать. Нельзя просто отмахнуться от этого и сказать, что ее выбор не имеет значения. – Не следовало мне просить ее вернуться в Обсерваторию. Не стоило даже думать об этом, зная, как она к этому отнесется. Я запускаю обе руки себе в волосы и ерошу их, превращая в спутанное, сдобренное потом гнездо. – Я не знаю, Эмбер. Мы оба хотим одного и того же – уберечь друг друга, – но мне кажется, что мы все делаем неправильно. Нам никак не удается достичь равновесия.

Эмбер задумчиво прикусывает губу.

– Возможно, Хулио был прав, и отправиться всем вместе в поход – не самая плохая идея.

Я прижимаю ладони к глазам.

– Что-то я совсем перестал тебя понимать.

– Может быть, вам с Флёр нужно на какое-то время отвлечься. Ну, знаешь, вернуться туда, где вы чувствовали себя уравновешенными.

Я мысленно возвращаюсь к тому времени, когда мы были в бегах, но никак не могу вспомнить, где же нам в последний раз было хорошо. Каждое совершенное на первый взгляд воспоминание о нас вместе в то время омрачено опасностью или катастрофой. Идеального момента не было никогда. Как не было и никакой гарантии, что мы выживем. И безопасных мест тоже. Мы с Флёр приняли как данность, что в любой момент можем умереть, и с головой ныряли в смерть, осознавая, чем рискуем, ради шанса быть вместе. Мы обретали равновесие вопреки опасности, а не потому что оба чувствовали себя защищенными.

– Но запрет на поездки…

Эмбер подавляет смешок.

– Когда это тебя раньше останавливали правила?

У меня голова идет кругом.

– Эмбер, ты гений! – Я наклоняюсь над клавиатурой, быстро набираю электронное письмо Лайону с просьбой перенести нашу встречу и вскакиваю на ноги. – Позвоню тебе позднее.

– Подожди, Джек, куда ты собрался? – кричит она.

Лучась улыбкой, как сверкающий на солнце иней, я хватаю свои ботинки и бегу к двери.

– Пока не знаю. Но мы что-нибудь придумаем.

10. И пусть ночь погрузит мир во тьму

Флёр

Мою студию наполняют успокаивающие ноты акустической гитары. Запись представляет собой микс, который Хулио сделал для меня после того, как я пожаловалась, что скучаю по его исполнению старинных народных баллад, современных поп-песен и классического рока. Чистое сопрано Эмбер гармонирует с насыщенным тенором Хулио, возвращая в ту ночь, которую мы провели, сидя на пыльном полу захудалой лачуги с кружками консервированного тушеного мяса в руках, слушая их пение под аккомпанемент потрескивающего огня.

Я отворачиваю мольберт от окна и беру кисть, позволяя музыке Хулио унести меня в далекие дали, пока рисую. К середине записи сцена на холсте полностью меняется. Склон холма потемнел до глубокой полуночной зелени, в воздухе появился дымок из трубы, возносящийся над покрытыми инеем ветвями.

Я отступаю на шаг, чтобы посмотреть на то, что получилось, и очень удивляюсь, когда узнаю расплывчатые кривые очертания пруда. Нашего пруда. Того, что рядом с хижиной дедушки Джека, куда Джек водил меня кататься на коньках под звездами.

С болью в сердце задаюсь вопросом, что он подумает об этом рисунке. Захочет ли повесить его на стену или ему будет грустно смотреть на него?

Я снимаю выпавший волосок с кончика кисти, изо всех сил пытаясь вспомнить свою жизнь до того, как Гея дала мне магию земли, которая впоследствии стала неотъемлемой частью меня. Мысль о том, что ее вырвут из меня, отдалась невообразимой внутренней болью. Не представляю, кем бы я была без своей силы. И хотя меня пугает мысль о возвращении Джека в Обсерваторию – о том, чтобы доверить его кому-то столь могущественному и хитрому, как Даниэль Лайон, – возможно, с моей стороны неправильно удерживать его от этого шага.

В животе урчит. Небо в окне над садом потемнело, и ночные насекомые подпевают тихим напевам гитары Хулио.

Я собираю кисти, несу их к раковине, открываю кран и мылом смываю краску. Легкий ветерок доносит через открытое окно едва уловимый запах дыма, который, кажется, прилетел ко мне прямиком с моей акварели!

Я замираю над раковиной, продолжая сжимать рукой кисти.

Выключаю воду, затем музыку, и тревожащий запах дыма становится сильнее.

Медленно кладу кисти на стол, мысленно возвращаясь к оповещению Лайона о нескольких мятежных Временах года, которых пока не смогли поймать. Где-то на вилле раздается громкий щелчок. Я резко вскидываю голову, устремляя глаза к потолку, когда свет гаснет, погружая студию в темноту.

– Джек? – громко зову я, направляя свою магию к корням окружающих виллу деревьев, но не чувствую боли – ничего не горит.

Вытирая мокрые руки о халат, я подкрадываюсь к окну и делаю глубокий вдох. В дыме не ощущается привкуса магии. Я уверена, что запах принадлежит не Осени. Может быть, даже не человеку. Во всяком случае, едкий запах сигарет из леса не долетает.

Снимаю халат и кладу его на высокий табурет. Когда я открываю дверь, по вилле эхом разносится еще один щелчок, и в коридоре гаснет свет. Я напрягаюсь от очередного щелчка, погрузившего во мрак сначала тренажерный зал, а затем и соседствующую с ним игровую комнату…

Мой разум устремляется к корню.

– Джек? – Я с опаской выхожу из студии, чуть не спотыкаясь обо что-то на полу.

И ахаю от неожиданности.

Во мраке мерцает белая свеча-таблетка, а рядом с ней на сложенном листе бумаги лежит лилия – одна-единственная идеальная лилия.

Я наклоняюсь, чтобы поднять то и другое. Прижимая цветок к груди, выглядываю в коридор, но там никого нет. Я разворачиваю записку, поднося ее к свече, и читаю:

«Давай сбежим сегодня вечером.

Никаких передатчиков или сотовых телефонов.

Только ты и я, вне сети…»

Дорожка из горящих белых свечей ведет на веранду. Я подкрадываюсь к краю площадки второго этажа и перегибаюсь через перила. На темном дворе внизу Джек жжет костер, весело потрескивающий в круге тщательно уложенных камней. На траве расстелено одеяло для пикника и лежит коробка жирной пиццы с пепперони, запах которой чувствуется даже отсюда, рядом – пакет зефирок и две запотевшие бутылки пива.

Лицо Джека светится в мягком оранжевом свете, и мое сердце трепещет, когда он улыбается мне.

С лилией в руке я спешу вдоль мерцающей дорожки из свечей, шлепая босыми ступнями по ступеням изгибающейся лестницы, и через открытые двери патио выхожу во внутренний двор. Здесь свечей еще больше, они выглядывают из прохладной травы вокруг залитого лунным светом бассейна, отмечая путь к костру Джека.

Ночь пахнет цветами джакаранды и огненного дерева[5], расцвечивающих сад буйством ярко-оранжевых красок. Я переплетаю наши с Джеком пальцы, а он убирает выбившуюся прядь волос с моего лица.

– С годовщиной.

– Это потрясающе, – шепчу я, обнимая его за талию.

– Это ты потрясающая. – Он берет лилию и закладывает ее мне за ухо, поглаживая большим пальцем по моей щеке и широко улыбаясь. – И ты вся в краске, – смеется он, стирая пятно.

Покраснев, я провожу по лицу тыльной стороной ладони.

– По-твоему, я не готова для нашего свидания? В таком случае могу сходить привести себя в порядок, – говорю я, вырываясь из его рук.

– Не смей. – Обхватив меня за талию, он притягивает меня к себе.

Запрокинув голову, я смотрю на звезды. На фоне темнеющей за нашими спинами виллы они кажутся ярче, чем обычно, и от их вида у меня перехватывает дыхание. Как в ту ночь, когда мы лежали бок о бок на спальном мешке Джека на горном склоне в Теннесси. Джек тоже глядит вверх, лениво вырисовывая круги у меня на пояснице, и мне становится интересно, вспоминает ли он ту же ночь, что и я.

– Вне сети, значит?

На сердце становится тепло от осознания того, сколько усилий и фантазии он приложил, чтобы сделать мне этот сюрприз. Мы застряли здесь до тех пор, пока Лайон не отменит запрет на поездки, но каким-то образом Джеку удалось превратить наш двор в волшебное тайное место, укрытие от внешнего мира.

– Куда бы ты отправилась, если бы могла поехать куда угодно, Флёр? – Его улыбка мягкая и уязвимая – такой же он одаривал меня на судне, когда мы спасались бегством из Лондона.

– В любое место?

– Да. – Тогда он сказал мне то же самое. Пообещал, что мы сможем поехать куда угодно.

Закрыв глаза, я мысленно возвращаюсь к холсту в студии, выводя испачканными краской ногтями фигуры на его груди.

– Тогда я выбрала бы пруд у хижины твоего дедушки. – В ту прекрасную волшебную ночь мы были беззаботны и счастливы. Находились в гармонии с собой. – Я хочу вернуться туда, – продолжаю я, с болью осознавая, насколько сильно это желание.

– На пруд, значит. – Его улыбка гаснет. – Не в Амстердам и не в Чили? Или, возможно, в Канаду? – тихо спрашивает он. – Если бы я мог отвезти тебя куда угодно – в любую точку мира, – ты бы предпочла отправиться именно туда?

Джек вдруг отстраняется, и мои руки соскальзывают с его груди. Тут до меня запоздало доходит, как он, вероятно, воспринял мои слова. Словно я хочу вернуться туда, чтобы быть с человеком, которым он был раньше.

– Та ночь… она была потрясающей, – поспешно поясняю я, изо всех сил пытаясь выразить словами, что тогда ощущала. Какие чувства испытала благодаря ему. – И тот поцелуй…

Полено в костре трещит, выстреливая вверх сноп искр, и Джек поправляет его палкой. Он качает головой, но, как я понимаю, не потому, что сердится. Он просто размышляет.

– Окажись мы сейчас в той хижине, все было бы по-другому. Я не могу… – В его глазах отражается пламя. Когда он, наконец, смотрит на меня, я читаю в них и сожаление тоже. – Ночи будут холодными, а я не смогу согреть тебя, просто держа за руку. Не сумею заморозить пруд, чтобы покататься с тобой на коньках, или сделать так, чтобы пошел снег, или…

Я беру у него палку. Он поворачивается ко мне, но я прижимаю палец к его губам.

– Мне не нужно, чтобы ты катался со мной на коньках, Джек.

Я обвожу очертание его верхней губы, затем нижней, дивясь их мягкости и форме, и тут он все же открывает рот.

– Что же тебе нужно? – спрашивает он.

– Мне нужны мы. Только мы, – отвечаю я приглушенным голосом. – Ты и я.

Он улыбается, омывая мой палец своим теплым дыханием.

– И все на этом?

Я вздергиваю бровь.

– А еще, возможно, я хочу несколько сморов[6].

Хрипло смеясь, Джек подводит меня к одеялу, садится сам и притягивает меня к себе. Привалившись к его плечу, я отрываю треугольничек пиццы и предлагаю ему откусить, пока он насаживает зефирки на шампур и принимается медленно, стараясь не сжечь, поджаривать их. Мыслями он бродит где-то далеко, рассеянно потягивая пиво.

Я возвращаю кусок пиццы обратно в коробку и закрываю крышку.

Зайдя Джеку за спину, обнимаю его за талию, упираясь головой в теплое углубление между его плечами, а он в ответ обхватывает меня своей надежной сильной рукой. Он ошибается, если думает, что не сможет сохранить меня в безопасности и тепле, просто обнимая. Я целую один из его шрамов, потом медленно спускаюсь губами к следующему, и Джек наклоняется ко мне. Что-то царапает мое колено, соприкасающееся с задним карманом его джинсов. Я протягиваю руку и раскрываю рот от удивления при виде двух маленьких книжечек.

Это паспорта. Две штуки. Я достаю их из его кармана и нахожу два дорожных чека, заложенных за клапаны обложек: по одному на каждое из наших имен на щедрую сумму, пункты назначения и даты не проставлены. У меня перехватывает дыхание.

«Давай сбежим сегодня вечером…»

Джек не шутил. Его приглашение не было символическим жестом. Оно совершенно реально.

«Куда бы ты отправилась, если бы могла поехать куда угодно, Флёр?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Давай сюда кошелек и мобильный телефон (исп.)

Вернуться

2

Пошевеливайся, ублюдок (исп.)

Вернуться

3

Тогда гони часы (исп.)

Вернуться

4

Фраза из фильма Джорджа Лукаса «Звездные войны».

Вернуться

5

Произрастает в субтропических влажных лесах; листва опадает до цветения дерева, а затем оно покрывается ярко-алыми цветами.

Вернуться

6

Смор – традиционный американский десерт, который дети готовят на костре во дворе или в летнем лагере в Северной Америке, Мексике и других странах, состоящий из поджаренного зефира и плитки шоколада, зажатых между двумя крекерами, так что горячий зефир расплавляет шоколад, прежде чем застыть, и склеивает крекеры.

Вернуться