Павел Амнуэль
Конус жизни

1

– Я ждал вас, – сказал старик. Он сидел в старом кресле-качалке в тени старого дуба около старого домика, с крыши которого свисала, держась на паре ржавых гвоздей, длинная доска, грозившая упасть от малейшего движения ветра.

Ветра не было. Но старик сидел под непрочно висевшей доской, напомнившей Златкину пародийный дамоклов меч, и естественным желанием его было отодвинуть кресло. Он так бы и поступил, но старик движением руки остановил его попытку и повторил.

– Я вас ждал.

– Детектив Николас Златкин, – представился гость и показал удостоверение. – Уголовная полиция.

Смотреть документ старик не стал.

– Нужно поговорить, – сказал Златкин, придвигая ближе к креслу старый стул, на котором лежала плоская подушка. Детектив поискал глазами, куда положить подушку, но ее можно было только бросить на траву, и он сел, пристроив подушку на коленях.

Старик усмехнулся.

– На подушке удобнее, – сказал он. – Но если вам так хочется…

Златкин уточнил:

– Вы Эйдан Аллисон, доктор психологии и физики, бывший сотрудник коллаборации Мак-Грегора в Северо-Западном университете.

– Бывший, да, – усмехнулся старик. – И до кучи: почетный член двух академий: Американской и Французской. Почетный – значит, не настоящий. Это для справки, чтобы вы не думали обо мне слишком хорошо.

– Я не думаю о вас слишком хорошо, профессор, – поерзав на стуле и поняв, что в любой позе сидеть будет неудобно, сказал Златкин. – Я вообще о вас хорошо не думаю. Собственно, я пришел…

– Чтобы предъявить мне обвинение, – перебил Аллисон, сделав рукой движение, будто отгонял назойливую муху. – Я готов выслушать. Вы должны сказать, что я имею право хранить молчание, право на адвоката… что еще…

– Обвинение, – повторил Златкин. – Может быть. Но пришел я не за этим.

– Да-да. – Старику нравилось перебивать собеседника. – Вы пришли поговорить. Задать вопросы. Задавайте.

Аллисон перевел, наконец, взгляд с какой-то точки в пространстве на лицо детектива, и Златкин физически почувствовал, как по подбородку будто провели мягкой кисточкой. Взгляд старика был теплым, солнечным зайчиком коснулся кожи и спрятался в тени дерева.

– Давайте, – сказал старик, – не будем ходить вокруг да около и терять время, которого у меня осталось немного, а у вас и того меньше.

– То есть? – насторожился Златкин. – Вы хотите сказать…

– Ничего я сказать не хочу, – рассердился старик. – Сказать хотите вы, так говорите.

Златкин откашлялся.

– Я хочу кое о чем вам рассказать, задать несколько вопросов и выслушать ответы. Понять истину.

– Истина! – воскликнул старик. – Истины не существует. Истина – химера, за которой гоняешься всю жизнь, и, кажется, что уже догнал, вот она, и все с тобой согласны, об истине пишут монографии и получают премии, а потом кто-то делает новое открытие, и оказывается: то, что вы считали истиной – лишь часть чего-то гораздо большего, и сама по себе ваша истина не стоит ничего. Ни ваша истина, ни годы жизни, которые вы потратили в погоне за этой химерой, ни даже справедливость, ради которой вы истину искали…

Произнеся эту длинную фразу, слишком правильно составленную, чтобы Златкин поверил, будто старик придумал ее прямо сейчас, профессор Аллисон, почетный член нескольких академий, закашлялся и прикрыл ладонью рот, напомнив теперь детективу бывшую жену: таким движением она прикрывала нежелание говорить о той самой истине, которую он от нее всегда ждал и ни разу не услышал.

Откашлявшись, старик вздохнул и закрыл глаза. Детектива он видеть не хотел, но слушать соглашался.

– О философской природе истины поговорим позже, если у вас не пропадет желание, – сказал Златкин. – На юридическом факультете, где я имел неосторожность учиться, мне пришлось много чего прочитать, и я мог бы…

Он замолчал, поняв неожиданно, что заготовленной речью старик сумел сбить его с мысли, завладеть инициативой, и нужно начать разговор заново, если он собирается добиться от этого человека признания и, в конечном счете, той самой истины, которая, конечно, временна и химерична, но знание которой, тем не менее, важно и в какой-то мере обязательно.

– Двадцать три человека, – сказал он. – Могу назвать фамилии, имена, другие сведения…

– Пропустите, – старик покачал головой. – Возможно, я знаю этих людей. Возможно, нет. Это не имеет значения. А что с ними?

– Имеет значение, – убежденно сказал Златкин. – Вы их убили. Каждого.

– Я никого не убивал, детектив, – тусклым голосом произнес старик. – Почему вы пришли сейчас, когда провалили дело?

– Я пришел, чтобы задать вопросы…

– Оставьте! Мы просто разговариваем. Официальных полномочий у вас нет и быть не может. Так что вопросы могу задавать и я, и оба мы имеем равное право не отвечать. Хотите продолжить? Кстати, вы не боитесь стать двадцать четвертым?

Златкин почувствовал себя беззащитным перед стариком, который, в принципе, не смог бы нанести ему никакого физического ущерба, но сумел бы лишить его жизни так же просто, как смахнуть шмеля, усевшегося на подлокотнике кресла.

– Я не стану двадцать четвертым, – стараясь выглядеть спокойным и уверенным, сказал он. На самом деле Златкин не был уверен ни в чем. Ни в том, что двадцать четвертым не станет, ни в том, что двадцать три из списка стали жертвами безумного старика, ни в том, что старик действительно что-то сделал, а не просто занимался самой мирной наукой на свете – психологией личности.

Златкин рассчитывал на неожиданность, на то, что старик сразу сломается и заговорит. Скажет правду. Наверняка не истину. Но хотя бы правду.

Старик оказался хитрее. Или умнее. Или дальновиднее.

– Доведу до конца ваше дело, – сказал детектив, – и выйду в отставку. С сознанием того, что оказал людям услугу. Если оставить вас на свободе…

Если успею довести дело до конца, – подумал он. Большой вопрос: кто окажется за решеткой раньше – доктор Аллисон или детектив Златкин.

– Оставите, конечно, – пренебрежительно произнес старик, но Златкин все же уловил в его голосе нотку неуверенности. Не мог он быть уверен. Никто не может быть уверен ни в чем на сто процентов. Не бывает вечных двигателей, идеальных машин, характеров и теорий. Идеальных преступлений не бывает тоже. Старик это знает. Конечно, знает, при его-то уме.

Старик молчал, подставив солнцу лицо и закрыв глаза. Воображает, видимо, что, если не будет смотреть, то гость исчезнет, как исчезает воспоминание, если думать о чем-то постороннем. О белом слоне, например.

Детектив кашлянул, и старик отмахнулся от звука, как отмахиваются от надоедающей мухи.

– Хорошо, – хмыкнул Златкин. – Теперь моя очередь для недоговорок.

* * *

Впервые с этим проклятым делом я столкнулся года полтора назад. Столкнулся в буквальном смысле – на стрельбище, где отрабатывал точность стрельбы с колена. Отстрелялся неплохо, выбил девяносто четыре из ста и сел отдохнуть, лениво разглядывая причудливой формы кучевые облака, грозившие пролиться коротким, но сильным дождем. За спиной двое – кажется, из отдела экономических преступлений, – вели неспешный разговор о своих, не интересных мне проблемах.

– Проверишь по расчетным файлам и сам убедишься, – говорил басом мужчина, о котором по голосу я мог сказать, что роста он небольшого, толст и неуклюж, только в экономическом отделе ему и место. – А ты слышал, что вчера сделал Варетто?

– Нет, – произнес красивый баритон, и по голосу я решил, что этот точно из дорожной полиции. – Что же он сделал?

– Не поверишь, – хмыкнул бас. – Горел дом на Гроув-стрит. Пожарные прибыли, но еще не успели приступить. А в доме, на втором этаже, кто-то вопил детским голосом. Варетто оказался там случайно. А может, и нет – сейчас никто точно не скажет. Он бросился в дом, там все горело, и шансов добраться в дыму до второго этажа без спецкостюма не было никаких. Остановить его не успели.

Бас замолчал, и красивый баритон спросил:

– Варетто? Ты шутишь? Он трус. Помню, в прошлом году…

– Я тоже помню, – перебил собеседника красивый баритон. – Потому и странно. Такая страшная смерть.

– Смерть? – пораженно переспросил бас. – Ты хочешь сказать, Варетто умер?

– Ты не слышал? Пожарные его вытащили, он сильно обгорел и угарным газом надышался, но опасности для жизни не было. По пути в госпиталь у него остановилось сердце.

– Ничего себе! – воскликнул красивый баритон. – Варетто! Вот уж от кого не ждал!

Голоса смолкли, и я обернулся посмотреть. Одного узнал: патрульный из одиннадцатого отделения. Высокий и худощавый. Второй был мне неизвестен – маленького росточка с огромными ладонями-клешнями.

– Люди порой поступают странно, – тяжелым басом сказал коротышка. – Живет незаметно и вдруг убьет кого-то. Или собой пожертвует.

Худощавый баритон кивнул и покосился в мою сторону. Я поспешно отвернулся.

Варетто я не знал и разговор запомнил только потому, что ошибся – внешне люди оказались совсем не такими, какими я их представил по голосам.

* * *

– Интересно, – вежливо сказал старик. – Наверняка тысячи людей ежедневно совершают не свойственные им поступки. Некоторые даже умирают.

– Конечно, – согласился детектив. – Не свойственные, да… Тогда случай второй. Прошло несколько месяцев. Я работал в паре с детективом Обамой.

Старик хмыкнул, и Златкин пожал плечами.

* * *

Не повезло Джону с фамилией… Так вот, после утомительного ночного допроса мы сидели с ним рано утром в только что открывшемся кафетерии, вяло жевали сэндвичи, и Джон разговорился – о жизни, о себе, о профессии. И о загадочных случаях.

– От людей можно ожидать любых поступков, – говорил он. – Вроде живет человек, ничем не примечательный, серая мышь, мухи не обидит. А однажды – бах – ограбит соседа. И сидишь с ним, допрашиваешь, пытаешься понять – зачем? Понимал ведь, что сядет. И деньги ему не так уж нужны. Не больше, чем каждому. Чем, к слову, тому же соседу, которого ограбил и чуть не убил. Нет ответа. И не то чтобы он говорить не хотел. Хотел, но – не знал что сказать. Обычно люди поступают достаточно предсказуемо. Чего-то можно от человека ждать, а на что-то он точно не способен, даже если его будут заставлять под дулом пистолета. Физически не сможет преодолеть барьер в собственной сути. Но иногда… Один из тысячи… А может, из миллиона… Вдруг делает такое, чего сам от себя не ожидал.

Джон замолчал и несколько минут о чем-то сосредоточенно думал, а я ждал продолжения: напарник мой ничего не говорил просто так, и я чувствовал: сказанное было преамбулой, что-то он хотел сообщить, но сомневался – стоит ли.

– Как-то, – прервал Джон молчание, – когда я еще был патрульным, задержал я вора на месте и во время преступления. Мелкий воришка, его много раз брали, раз десять сажали на месяц-другой, он выходил и принимался за свое. Я видел, как он срезал сумочку у дамы, обычное для него занятие. Я не успел и пальцем шевельнуть – неожиданно он сильно толкнул эту женщину, она упала, и он ударил ее ногой в лицо – раз и еще раз. Тут и я подбежал, Грег – так его звали – стоял с ошарашенным видом и не сопротивлялся, а на допросах твердил одно и то же: «Не хотел я! Зачем мне ее бить? Я что, псих?» Психом он точно не был и даже не был в состоянии аффекта – так сказал психиатр. Грег, конечно, отсидел свои полтора года, но – почему он это сделал? Ответа я не получил. Опросил человек тридцать свидетелей – может, кто-нибудь видел то, на что я не обратил внимания? Нет, все видели то же, что я. Странный случай. Только…

Он опять замолчал, и я не стал спрашивать.

Когда подобных случаев накопилось с полтора десятка, я обратил внимание на…

* * *

Златкин, как в свое время Обама, не договорил фразу и попытался заглянуть старику в глаза, поймать взгляд или по выражению лица догадаться, о чем тот думает. Не мог старик не понимать, о чем речь.

Старик вприщур смотрел на солнце и ждал продолжения, как Златкин ждал продолжения рассказа Джона.

– Ну, хорошо, – вздохнул детектив. – Тогда я ничего не понял, скажу честно. Какая связь между странным поступком мелкого вора с героическим, без преувеличения, подвигом Варрено? Никакой. Если не считать единственной особенности, на которую я обратил внимание значительно позже. Вы же понимаете, вы, в отличие от меня, ученый. Один случай – это случай. Два – совпадение. Три – почти система… А когда… Вы меня слушаете?

Старик сидел, закрыв глаза, опустив голову на грудь, спокойно дышал, руки висели плетьми, на кончик носа села муха, старик позволил ей посидеть и улететь. Спал?

– Вы слышите меня? – Златкин повысил голос.

– Слышу, не глухой, – раздраженно ответил старик. – Не понимаю, зачем вы это рассказываете.

– Затем, – буркнул детектив, – что вы превратили мою жизнь в кошмар. В непрерывный и безнадежный саспенс.

– Я? – вяло удивился старик. – Я… был… Странно говорить о себе – был. Выучился когда-то на физика, работал с самим Хамадой, но стало скучно. Формулы, числа, уравнения, гипотезы, теории… Ушел с физфака на психологию. Все-таки я был гуманитарием по натуре, хотя не сразу это осознал. Кстати… Как вы относитесь к Попперу? – неожиданно спросил он, направив на Златкина длинный старческий палец.

– Я? Поппер… Слышал фамилию. Не могу вспомнить – по какому делу. Видимо, давно. Почему вы спрашиваете?

– Потому, – буркнул старик. – Слава богу, пришить Попперу уголовщину не в вашей компетенции. Да и умер он еще в прошлом веке.

– Так чего ж… – начал закипать Златкин, но, поняв, как ему показалось, тактику старика, умерил раздражение, мысленно досчитал до десяти и спросил: – Я могу продолжить?

– Конечно, – пожал плечами старик. – Не могу же я запретить.

– А хотели бы? – с интересом спросил детектив.

Старик перевел на Златкина взгляд, в котором детектив не смог ничего прочитать. Совсем ничего. Пустота. Златкин много лет прослужил в полиции. Навидался всякого. Бывало страшно – время от времени. Бывало неприятно, противно, гадко. Жутко не было никогда. Сейчас ему стало жутко. Как в детстве. Это были первые его воспоминания, от которых он не мог избавиться, вспоминал редко, но всегда в самый неподходящий момент. Ему год или полтора, он лежит в кроватке, мама спела песенку, поцеловала в лоб и вышла, погасив свет. А он сразу стал плакать – тихо, потому что ДРУГОЙ сказал: если мама услышит, ДРУГОЙ заберет его. ДРУГОЙ являлся, едва мама закрывала дверь. У ДРУГОГО не было глаз, носа, рта, ушей, головы, шеи, рук, ног… И ДРУГОЙ был везде. Черный, невидимый, кошмарный…

Многие дети боятся темноты. Может, все. В юности Златкин начитался Фрейда, Юнга, Роджерса. Хотел разобраться в рациональной причине страхов и – забыть. Но нет. Объяснение всегда упрощает – даже самую страшную тайну. Воспоминания детского ужаса остались такими же ярко-черными и кошмарными. Странно, что кошмары эти возвращались не в снах – спал он без сновидений. Но в реальности… В самый неподходящий момент…

Как сейчас. Взгляд старика, пустой, как… Как ночной кошмар.

– Да… – протянул старик, но продолжать не стал, хотя Златкин видел: старику есть что сказать, он и хотел сказать что-то, но передумал.

– Продолжайте, интересно, – равнодушно сказал старик, всем видом давая понять, что ему не интересно, но, если уж начали, если вам… не мне, а вам, прошу заметить, рассказ важен, так продолжайте…

– Саспенс… – задумчиво произнес детектив. – Сначала я не понимал, что это он и есть. Много месяцев каждый день начинался у меня с того, что я пытался вспомнить. Мне казалось, я что-то знаю, важное, элементы пазла, казалось бы, абсолютно разнородные, потому их было невозможно соединить. Несочетаемое. Я знал, что знаю нечто, но не знал, что именно, и что с этим делать. Понимаете? Конечно, понимаете, ведь это… Хорошо, не буду забегать вперед.

* * *

Прошло месяца три после истории с Грегом. В то утро меня вытащил из сна звонок дежурного. Еще не совсем проснувшись, я внимательно его выслушал.

Рэндом Пловер, сорока трех лет, адвокат-нотариус в почтенной фирме «Коско и Пловер», был найден мертвым в своей квартире. Парамедики из службы спасения смерть подтвердили. Приехал полицейский патруль, провели первичный осмотр и не нашли ничего криминального. Выглядело так, будто Пловер работал с компьютером, упал с кресла, почувствовав себя плохо, и больше не поднялся. Умер, как определили криминалисты, от внезапной остановки сердца. Бывает и такое в жизни. Довольно редко, но случается и со здоровыми людьми. Пловер был здоров.

Это, кстати, преамбула. Меня вызвали для осмотра и принятия окончательного решения. Поскольку смерть была внезапной, полиция в моем лице должна была провести расследование. А поскольку экспертиза уже подтвердила естественную смерть, то на мою долю осталась рутина: закрыть дело за отсутствием объекта и состава преступления.

Пришел я на место события раздраженный тем, что меня вызвали только для того, чтобы поставить подпись в документе. Подписать? И это все? Из-за этого меня…

– Нет, не из-за этого, – сказал криминалист, это был Джон Перроу, с которым мы были знакомы много лет. Перроу не отличался эмоциональностью, но тогда его взгляд показался мне, как бы это правильнее сказать, кошмарно-изумленным.

– Видите ли, Николас, – сказал он. – Дело в том, что покойный разговаривал с подругой спустя два часа после смерти.

Я не сразу понял. Перроу посадил меня перед включенным компьютером умершего Пловера и показал запись. В 17.45 прошедшего вечера Пловеру позвонил по «мессенджеру» его коллега, адвокат из Бостона. Он разговаривал с Пловером, когда тот неожиданно исчез из кадра и не отвечал на крики. Коллега вызвал службу спасения, которая, прибыв через восемь минут, подтвердила смерть Пловера.

– Ну и что? – раздраженно сказал я.

– Подруга Пловера, услышавшая в экспресс-новостях о его смерти, позвонила в полицию. Сказала, что в 20.18 Пловер связался с ней по «скайпу», произнес несколько слов и отключился.

– И что? – продолжал раздраженно недоумевать я. – Позвонил. И…

До меня, наконец, дошло.

– Ах, это? Очевидно, сбой часов.

– Звонок действительно был через полтора часа после зафиксированной смерти Пловера, – терпеливо объяснил Перроу. – Запись шла с его компьютера и полностью совпадала с записью подруги. Да вы посмотрите, детектив!

Так и было, и что мне оставалось делать? Криминалисты утверждали, что запись не подвергалась изменениям, компьютерные часы исправны. Я должен был закрыть дело – человек умер по естественной причине, никакого криминала. Но…

Подругой Пловера была Марта Алгерих, специалист по альтернативной медицине. В разводе, жила одна. В компьютерах Алгерих разбиралась на уровне пользователя: умела скачать и установить программу, работать с текстовыми редакторами. Мне бы уже тогда кое-что сопоставить и кое-что с кое-чем сравнить. Но я не сделал этого. Я еще не понимал. Я еще не знал, во что медленно, но верно влезаю.

Позвонил госпоже Алгерих и договорился о встрече. Она была недовольна – мол, все уже сказала, ничего не могу добавить. Я все-таки настоял, и приняла она меня в своем кабинете на улице Демпстер. Центр альтернативной медицины и психологии, все такое…

Сначала мы поговорили о таких необязательных вещах, что впоследствии я не мог вспомнить ни слова. На память не жалуюсь, но пустые разговоры, ненужные факты, неинтересные обстоятельства обычно не запоминаю, они протекают мимо осознания и остаются в мусорном ящике памяти – я читал, что в памяти хранится все, но ненужное прячется так далеко от намеренного восприятия, что вспомнить становится невозможно.

Минут через пятнадцать я спросил Марту:

– О чем вы говорили с Пловером в тот вечер?

– Вы же видели запись, господин детектив Златкин.

– Несколько раз, – кивнул я. – Но меня интересует ваше восприятие.

– Если бы я знала, что Рэнда в то время уже не было в живых, я бы…

Она замолчала, положив ладони на стол – я заметил, что пальцы чуть подрагивали.

– Вы бы… – мягко сказал я.

– Не знаю, – пробормотала она. – Абсолютно не представляю, как бы я реагировала и что сказала… Может, упала бы в обморок. Нет, правда. А сами вы можете представить, что вам звонит человек, о котором вы точно знаете, что он умер полтора часа назад?

– Я бы предположил, что звонок запрограммирован, и это запись.

– Говорят, – задумчиво произнесла Марта, – что современные искусственные интеллекты способны… вы понимаете… а компьютерная графика…

– Нет, – оборвал я. Мне не нужны были фантастические варианты.

– Ничего этого не было, – объяснил я. – Можете мне поверить. Потому я и спрашиваю – что вы чувствовали.

– Ничего! Обычный треп. Разница в том, что Рэнд не дал мне слово вставить. Наговорил ерунды и отключился.

– Сейчас, – подошел я с другого конца, – когда вы уже знаете, что… Может, вы могли обратить внимание на нечто, ускользнувшее от вас тогда?

Она покачала головой, но смотрела не на меня.

Поговорив еще немного ни о чем, я – к видимому удовлетворению миссис Алгерих – попрощался и ушел с ощущением, что не понял чего-то важного. Что-то я упустил. Все было хорошо, и все было плохо. Я не мог, прежде всего, понять себя, и это меня раздражало. Я всегда себя понимал. Если что-то делал, то понимал необходимость действия. Конечно, как у всех, у меня были эмоциональные всплески, но я умел их контролировать и никогда – во всяком случае, я был в этом уверен – не позволял эмоциям брать верх над рассудком.

Я бы отправил файл в архив и забыл, поскольку ничего криминального в нем не было. Не мое дело разбираться с компьютерными багами, для этого есть эксперты.

Позднее, когда я вернулся домой и готовил на ужин пиццу с томатами, позвонил Обама и сообщил о происшествии на углу Элджин-роад и Оррингтон авеню.

Пиццу я съел по дороге – в полицейской машине. Судя по сообщению патрульных, молодой человек погнался за девушкой, переходившей улицу. Обнаружив, что ее преследуют, девушка запаниковала, стала метаться, и ее сбила машина. Хорошо, что трафик на перекрестке был тяжелым, и транспорт двигался медленно. Когда я приехал, девушке уже оказали первую помощь. «Тойота» довольно сильно ударила ее в бок бампером – к счастью, вроде бы обошлось без переломов, но это выяснится на рентгене, когда пострадавшую доставят в госпиталь. Она лежала на носилках и тихо плакала, скорее, как я понял, от шока, чем от боли.

Парень, вызвавший суматоху, сидел на тротуаре, сложив ноги по-турецки, под присмотром двух патрульных, и пустым взглядом смотрел в землю.

– Студент, – объяснил мне патрульный Чавес. – Говорит, шел подкрепиться. На вопрос, почему погнался за девушкой, не отвечает.

Студент не только не отвечал на вопросы, он вообще ни на что не реагировал. Шок. Нам с Джоном нужно было решить – отправить ли его в участок, а когда придет в себя, допросить и, скорее всего, отпустить, или пусть его отвезут в больницу, я поеду с ним, и пусть сначала врачи разберутся с его состоянием.

– Поезжай с девушкой, – сказал я Джону. – Я останусь.

Девушку увез амбуланс, патрульные забрались в машину и ждали моего распоряжения, а я сел напротив парня в той же позе – по-турецки. Зеваки разошлись, прохожие обходили нас стороной, принимая, видимо, за пару наркоманов под присмотром полиции. Я ничего не спрашивал, просто смотрел на парня и думал о том, что сам сегодня делал то, что мне не свойственно. Что именно? У меня не было ответа. Мысль – я прекрасно понимал – была глупой. Но я почему-то точно знал, что – правильной.

2

– С этого момента нельзя ли подробнее? – спросил старик. Он слушал внимательно, сидел прямо, не опираясь на спинку кресла, руки на коленях, голова высоко поднята – напоминал Будду.

– Подробнее? – переспросил Златкин. Вряд ли у него получилось бы подробнее – он не помнил деталей, память сохранила только главное – то есть, то, что память посчитала главным. Память обычно сама решает: это – в оперативную часть, завтра уже не сможешь вспомнить, а это – в долговременную, помнить будешь всегда. Это важно, а это – нет. Память подчиняется интуиции, подсознанию, память избыточна и недостаточна одновременно. И нелогична, к тому же. Златкин и сейчас мог описать лицо парня, во что он был одет, как сидел, опираясь на обе ладони, чтобы не упасть – поза по-турецки была неустойчивой. Это он помнил, а о чем говорили – нет. То есть был уверен в противоположных вещах. В том, что сидели молча, и в том, что разговаривали, причем мирно и по душам.

– Не вспоминается? – подсказал старик. – Как отрезало?

Я кивнул.

– А в протоколе? – полюбопытствовал он. – Там записано?

– Нет, – покачал головой детектив. – Не было протокола.

Златкин отпустил парня, и тот, с трудом поднявшись, поплелся по улице, время от времени оглядываясь. Патрульным детектив сказал, что они могут ехать, он все сам сделает, это его работа, свою они закончили.

– Рассказывать дальше?

Старик пожал плечами.

– Если хотите.

– Вам не интересно?

Старик зевнул.

– Вы пришли ко мне, а не я к вам, – буркнул он. – Значит, вам есть что сказать.

– Все относительно, – усмехнулся Златкин. – В какой-то системе координат ко мне пришли вы. Главное в том, что расстояние между нами – в любом смысле – приняло определенное, достаточно малое значение.

Старик кивнул.

– С этой точки зрения, – проговорил он, внимательно следя за реакцией гостя, – все равно, кто будет рассказывать. Вы – мне или я – вам. Все, как вы верно заметили, относительно.

– Хотите сказать, вам известно все, что я рассказываю?

– Как и вы полагаете, что знаете все, что могу рассказать я, и полагаете, – он подчеркнул это слово, – что наши рассказы совпадут, поскольку это – по вашему мнению – один и тот же рассказ, только с разных точек зрения.

– Иными словами, вы полагаете, – Златкин тоже подчеркнул это слово, – что я ошибаюсь?

Старик пожал плечами.

– Понятия не имею.

– Но подробности захотели услышать вы, – подловил детектив старика на логическом противоречии.

– Да, – согласился тот. – И как это противоречит моим словам, что я понятия не имею, ошибаетесь вы или точно воспроизводите факты?

Старик закинул руки за голову и стал смотреть в небо – там единственная на весь небесный простор птица выделывала пируэты, то ли гоняясь за мошками, то ли радуясь возможности свободного полета.

– Вы правы, – согласился Златкин, хотя своей точки зрения старик не высказал никак. – Продолжу, ведь самое интересное – впереди.

Он посмотрел на часы. Сколько осталось времени точить со стариком лясы, вызывая на признание? Час? Два?

А может – несколько минут…

* * *

Я вернулся в участок и присоединился к Джону. Он заполнял документы на задержании Санчеса – фамилия осталась в памяти, остальное смыло время. Но состояние свое помню отлично. Очень неприятное состояние, когда знаешь, что упустил нечто важное, не представляешь – что именно, и надеешься, что интуиция на этот раз обманывает, и на самом деле ничего важного не произошло.

Занимаясь привычными делами (допросы задержанных за хулиганство, незаконное ношение оружия, наркомания, домашнее насилие… рутина, которой заполнен каждый день полицейского детектива), я чувствовал, как говорят умные люди (читал в какой-то книге и запомнил слово) некую остраненность. Не отстраненность, если вы решили, что я писал рапорты, а думал о другом, а именно остраненность, ощущение странного в обычном, хотя среди произошедших тогда событий странным и необъяснимым (точнее – пока необъясненным, ведь все объяснимо в этом мире, если хорошо подумать и использовать необходимую технику расследований) был только полуторачасовой баг – звонок покойника.

К девяти вечера мы с Джоном отправили в камеру последнего в тот день задержанного, и я поехал домой, предвкушая, наконец, ужин в блаженном одиночестве и сон без сновидений.

Предвкушения оправдались, что случается не часто, но утром меня выволок из душа звонок служебного мобильника.

– Привет, Николас! – Это был голос Хуанга, руководившего отделом компьютерных преступлений. Голос я узнал сразу, но почувствовал даже в еще не сказанных словах, в самом тоне приветствия нечто странно-возбуждающее, будто в еще не сказанном была недоговоренность, тайна, секрет – вряд ли я смогу адекватно описать ощущение, я и сейчас не могу подобрать правильные слова, возможно, их нет в английском. Недосказанность существовала изначально, я ее почувствовал и, должно быть, сосредоточившись на себе, пропустил несколько слов.

– Что, прости? – переспросил я, представив, как Хуанг с раздражением скажет: «Что с тобой сегодня, ты не слушаешь?»

– Мы проконсультировались с Эштоном, – спокойно повторил Хуанг. Эштон был старшим инженером в «Гугле», в отделе, занимавшемся продвинутыми компьютерными технологиями, нейросетями и прочей современной хренью, в которой я не понимал ничего от слова «совсем». Изредка Эштон выполнял экспертные работы, которые были не по силам нашим программистам. Конечно, криминалисты были недовольны, но Хуанг принимал решения единолично, и, если считал, что проведенные в отделе экспертизы требуют подтверждения или опровержения специалистов более высокого уровня, обращался за помощью к Эштону, несмотря на недовольство своих сотрудников.

– Да? – сказал я, поскольку Хуанг сделал паузу, ожидая моей реакции.

– Все так, Николас, – продолжал он. – Выводы делать тебе, но окончательное заключение – кстати, оно уже в твоем компьютере, и, если ты еще не посмотрел, сделай это – да, так заключение таково: запись, безусловно, подлинная. Никакого редактирования, никакого воздействия на показания часов. Все чисто.

– То есть, Алгерих…

– Полвер действительно говорил с ней через полтора часа после смерти. А как это интерпретировать, извини, не в моей компетенции. Поговори с физиками. Обрати внимание: он ей ни слова не дал вставить.

– Да, я видел.

Хуанг быстро попрощался, будто кто-то его отвлек, и оборвал связь на середине фразы.

* * *

Второй раз это произошло четыре месяца спустя. Не хочу сказать, что четыре месяца нигде и никогда ничего подобного не происходило. Но я-то рассказываю о своем пути на Голгофу или, если вас не устраивает определение, вижу, как вы недовольно моргнули, сэр, то пусть это будет не Голгофа, а, скажем, Джомолунгма.

Помню утро восемнадцатого марта прошлого года. За пару дней до того я получил по почте, наконец, свидетельство о разводе. С Ирен мы жили врозь уже четыре года, претензий друг к другу у нас не было, детей не нажили, но суды у нас долгие… Я вскрыл конверт, полюбовался на бумагу с печатями, бросил в ящик стола и занялся делом о смерти Мелиссы Ромеро. Умерла внезапно при подозрительных обстоятельствах, которые и стали причиной расследования. Смерть произошла по естественным причинам – это подтверждала криминалистическая экспертиза, но обстоятельства выглядели странными.

Миссис Ромеро имела привычку каждое утро с семи до восьми часов бегать по дорожкам Мейсон-парка. В тот день она ровно в семь выбежала из дома – ее видели соседи. Через десять минут вбежала в парк и направилась к левой крайней аллее – есть свидетели. Неожиданно начала прибавлять скорость и помчалась так, что обогнала ехавшего на велосипеде парнишку, который при виде бежавшей, подобно спринтерше, старушки не справился с управлением, упал с велосипеда и сломал ногу. По словам свидетелей – а я опросил около трех десятков – дама мчалась со скоростью гепарда, антилопы, гоночного автомобиля и ястреба, преследующего добычу, – это я цитирую показания. Естественно, долго так бежать бабушка не могла – метров через триста упала, к ней подбежали человек десять – имена записаны. Вызвали амбуланс. В полицию позвонили из больницы, куда миссис Ромеро доставили без признаков жизни.

Полицией на тот момент были мы с Джоном. Приехали в больницу, и нам показали тело женщины, которая к тому времени уже полчаса как отдала концы. «И что такого? – спросил я. – Есть подозрения на криминал?»

Тогда мне, во-первых, рассказали, что происходило в парке, а, во-вторых, патологоанатом, печально посмотрев мне в глаза, спросил:

– Как, по-вашему, сколько лет этой женщине?

– Не меньше восьмидесяти, – уверенно ответил я. – Скорее – больше. Но не думаю, что сто. Столетние старушки кросс не бегают.

– Восьмидесятилетние тоже, – парировал патологоанатом. – Ей пятьдесят четыре. Было.

И действительно. Однако я все равно не понимал. Хорошо, пятидесятичетырехлетняя женщина выглядела на восемьдесят, бывает. Бежала быстро – свидетели, как обычно, преувеличили, в этом я не сомневался. Сердце не выдержало. И что?

– Видите ли, – смущенно (как мне показалось) сказал патологоанатом, – я-то провел поверхностный осмотр. Аутопсию сделают, если будет требование полиции. И наверняка, не я. Мое сугубо предварительное мнение: смерть не естественная.

– Вы хотите сказать, миссис Роверо убили? – с недоумением спросил я.

– Ничего подобного я не утверждал! Что дальше – решать вам.

Потом я поговорил и с ее сыном, и с соседями, с ее двоюродной внучкой, посмотрел фотографии, изучил – с помощью семейного врача – медицинскую карту. Все, что я узнал, соответствовало ее возрасту: пятьдесят четыре года и три месяца. Ее видели десятка два человек в парке еще тогда, когда она не мчалась, подобно гепарду, а бежала, как обычно, трусцой. Ее знали, она бегала каждое утро. И в то утро – так утверждают все – выглядела так же, как обычно. Бег продолжался минуту или немногим больше. В конце забега миссис Роверо превратилась в старуху. И сердце остановилось.

Как потом оказалось – после аутопсии – состояние ее внутренних органов соответствовало возрасту более восьмидесяти лет. Но – без каких бы то ни было патологий. Просто старый организм.

Дело о возможном криминальном вмешательстве поручили, конечно, мне. Криминалисты – после множества тестов – утверждали, что никаких препаратов в организме женщины обнаружить не удалось. Естественной смерть тоже нельзя было назвать.

В конце концов, я сдался и закрыл дело за отсутствием объекта преступления. Пусть медики изучают этот поразительный случай.

Слышал, что «случай Р.» был описан в медицинском журнале. Возможно, даже в «Ланцете».

* * *

Прошло несколько недель. После утомительного допроса я возвращался домой пешком, вечер был теплый, воздух, на удивление, свеж. Недавно прошел дождь, и городская пыль прилегла на землю отдохнуть… Шел я медленно и обратил внимание: женщина, шедшая навстречу, поравнявшись со мной, остановилась и посмотрела в мою сторону. Именно так: не на меня посмотрела, а в мою сторону. Я прошел мимо, но почувствовал неодолимое желание обернуться. Знаете, как это бывает. Будто кто-то подталкивает в спину. Определенно, в человеческом взгляде есть некое физическое давление. Вы, как бывший физик, можете утверждать обратное… Нет? И с вами такое бывало? Вот видите. Наука это не объясняет, а ведь эффект чисто физический.

Так я о чем… Естественно, обернулся. Женщина стояла и смотрела уже не в мою сторону, а именно на меня, будто узнала и не решалась заговорить. Тогда и я узнал ее, хотя видел единственный раз – на похоронах миссис Роверо. Она стояла там в отдалении, одна, никаких эмоций на ее лице я не заметил, а потому зафиксировал взглядом и перестал о ней думать.

Несколько секунд мы друг на друга смотрели, а потом она смущенно спросила:

– Вы детектив Златкин?

– Да, – кивнул я. – А вы…

– Луиза Кронгауз. – Она говорила тихо, в уличном шуме ее трудно было услышать, и я подошел ближе – пожалуй, слишком близко. Недавно закончился очередной карантин, и не знакомые люди обычно старались держаться друг от друга на расстоянии вытянутой руки.

– Вы были на похоронах… – Я не закончил фразу намеренно, чтобы услышать ее ответ, подтверждавший мою память.

– Да, тети Мелиссы.

– Вы ее родственница?

– Дальняя.

Она огляделась, будто что-то искала. Увидела.

– На той стороне, – сказала она, – кафе, видите? Мы могли бы…

– У вас есть что мне сообщить?

Да, служака, что поделаешь.

– Н-не знаю. – Мне показалось, она была озадачена. Ждала от меня другого?

Торопиться мне было некуда, и я сказал:

– Пойдемте.

Таким тоном патрульный предлагает подозреваемому пройти в участок для проверки личности. Она посмотрела на меня… Я и сейчас не могу описать словами ее взгляд. Наверно, таких слов нет или я их не знаю. Возможно, на земле есть языки, в которых существуют слова… Впрочем, вряд ли. Чувства человека много сложнее любого языка. Я могу, конечно, очень приблизительно и банально сравнить ее тогдашний взгляд с… Знаете, конечно, выражение: «Если долго вглядываешься в пропасть, то пропасть начинает вглядываться в тебя». Но это скорее мое ощущение, а не описание взгляда. И продолжалось оно секунду, а то и меньше. Взглянула – и пошла. Я – за ней. Уже не такой, каким был секунду назад.

Это я понял определенно, когда открыл перед ней дверь, она вошла, не глядя в мою сторону, а я последовал за ней, как лакей за придворной дамой. Мир, я бы сказал, упростился, будто еще секунду назад меня интересовала пропасть мироздания, а сейчас только то, за какой столик сесть. В кафе было десять столиков, девять – свободные, за десятым, в дальнем углу, сидела парочка. Не молодые, но именно парочка. Лет по шестьдесят плюс. Но все равно парочка, это видно было с одного взгляда.

Она уверенно прошла к столику у стены, чтобы можно было сесть на скамью и видеть через окно улицу, людей, машины… Жизнь.

Мы сели – не то чтобы совсем рядом друг с другом, но на расстоянии, которое можно было назвать социально допустимым. Сели бы чуть дальше – двое не знакомых пьют кофе с круассанами. Чуть ближе – двое близких людей выясняют отношения, а кофе – для вида, чтобы нейтрализовать слишком яркие эмоции.

Кофе и круассаны нам принесли, как только мы сели. Может, так у них было принято, а может, она сделала предварительный заказ – тогда я этого не знал. Тогда я много, как потом выяснилось, не знал, не понимал, не предчувствовал своим полицейским чутьем.

Кофе, кстати, был великолепным.

Нужно было начать разговор, и я спросил:

– Как мне к вам обращаться? Мисс… Миссис…

– Луиза, – ответила она. – Или Мария. Видите ли, меня назвали Мария-Луиза. Выбирайте, какая часть имени вам больше нравится.

Я хотел сказать «никакая», потому что оба имени у меня ассоциировались с не очень приятными воспоминаниями.

– Мери, – сказал я. – Годится?

– Ме-ери, – протянула она. – Меня никто так не называл. Почему Мери?

– Так звали русскую княжну, – объяснил я, – из старого рассказа писателя Лермонтова.

Она посмотрела на меня взглядом, который на этот раз я могу легко описать: взгляд женщины, понявшей вдруг, что я не так прост, как ей казалось. Ну да, полицейский, служака, и вдруг – знаток литературы, да еще русской. Знатоком я, конечно, не был – в высшей школе читал беспорядочно и многое запомнил.

– Мери, – повторила она, будто запоминая. – Хорошо.

На мой, косвенно заданный, вопрос о замужестве она не ответила.

– Вы… – Я хотел задать вопрос, но получил ответ, не успев закончить фразу.

– Я работаю в университете, гуманитарный факультет. Доктор филологии, преподаю историю европейской литературы.

Вот как. А я со своим «знанием» Лермонтова… Русская литература относится к европейской? Спрашивать не стал – как-нибудь посмотрю в интернете.

– Красивое здание, – сказал я. – Плющ до самой крыши.

– Да, – улыбнулась Мери. – Очень приятное место, и Мичиган близко. Люблю между лекциями сидеть на берегу и смотреть, как плещется вода.

Помолчали.

– Вы хотели рассказать о тетушке Мелиссе, – напомнил я.

– Не совсем… Или совсем не… Зависит от того, как посмотреть. Просто… Мне показалось, вас это заинтересует. Видела вас на похоронах и подумала…

Ее рассказ о тетушке мне был не интересен. Пусть говорит о чем хочет. Возможно, я узнаю из ее рассказа что-то полезное, возможно – нет. Это не имело значения.

Я молчал и пил кофе, не дотронувшись до круассана, хотя у меня несколько часов во рту не было макового зернышка. Невозможно было пить такой кофе, чем-то заедая и уничтожая вкус напитка.

– Когда вокруг вас происходят странные события, – сказала она, – то не знаешь, с чего начать.

– Начните с начала, – произнес я самую банальную фразу, какая существует на свете. Я говорил это сотни раз на любом допросе, и то, что произнес ее сейчас, сразу лишило разговор таинственности. Я услышу рассказ о тяжелом детстве – все с этого начинают, хотя начало, которое обычно меня интересовало, к детству не имело никакого отношения, штучки старика Фрейда ни к чему в полицейской работе.

– Вы когда-нибудь разговаривали с покойниками?

Она хотела меня озадачить? У нее это получилось.

– Нет, – ответил я, ожидая продолжения. Неужели она скажет, что тетушка явилась ей после смерти во плоти и дала ценный жизненный совет?

Она поставила на стол чашку, в которой кофе осталось на самом донышке, покачала, как делают гадальщицы на кофейной гуще, что-то, возможно, разглядела, а может, просто полюбовалась на кофейную кляксу Роршаха.

– У меня была подруга, – сказала Мери, разглядывая кляксу. – Мы дружили в школе. Потом наши пути разошлись, но мы продолжали встречаться, делились секретами, она знала все… почти все… обо мне, а я… надеюсь… о ней. Она вышла замуж за Генриха Шлюснуса, архитектора, замечательный был человек, умный, светлая голова, и Терезу любил безумно, это все видели. Жили мы неподалеку друг от друга, они на Штраус, а я на соседней Вольф-авеню. Как-то, это было два года назад, Тереза пожаловалась, что Генрих слишком много работает, устает, с каждым днем отдаляется от нее.

Неужели она скажет, что у мужа подруги появилась любовница?

– Работал он обычно дома, сейчас ведь все, что возможно, делается в режиме он-лайн. Генрих раньше занимался спортом, бодибилдингом, но работа так его увлекла, что он все забросил и сутками не отходил от компьютера. Обсуждения с сотрудниками по зуму. С Терезой почти перестал общаться, и она ничего не могла с этим поделать – муж смотрел на нее отсутствующим взглядом и продолжал в уме что-то рассчитывать. За год постарел лет на десять, и я сама была тому свидетельницей – иногда мы встречались с Терезой у них дома, хотя чаще предпочитали кафе, чтобы не мешать Генриху. И я видела, как с каждым месяцем он становился… не знаю, как сказать… роботом? Нет, он не стал бесчувственным, он просто… Работа отнимала у него все силы. Я как-то сказала ему: «Генрих, всех денег не заработаешь, ты загоняешь себя!» Он только плечами пожал. Мог ведь рассердиться и раньше непременно рассердился бы – не любил, когда ему делал замечание кто-то, кроме его любимой жены.

Однажды Тереза позвонила среди ночи, что-то кричала, повторяла «Генрих, Генрих», я ничего не поняла и пошла к ним – идти было минут пять, а я еще и бежала. Около дома стояла машина амбуланса, в квартире были люди, Генрих лежал на диване в гостиной, я подумала, что он спит, но… Он умер. По словам Терезы, он, как обычно, сидел за компьютером до позднего вечера и вдруг захрипел… Когда Тереза к нему подошла, Генрих был уже мертвый. Вот так. Как любят писать плохие журналисты: сгорел на работе. Врачи – потом уже, когда… ну, вы понимаете… – сказали, что не выдержало сердце. Просто остановилось. Похоронили. Я все время была с Терезой, она… не хочу вспоминать, да это и неважно… После похорон я, конечно, поехала к ней домой, она никого не хотела видеть, родственников – особенно, не очень-то они ей помогали при жизни Генриха, мы сидели на кухне, Тереза не плакала… Потом сказала: «Он звонил мне после смерти». «Кто?» – не поняла я. «Генрих, конечно». Я подумала, что муж ей приснился – так часто бывает, когда умирает близкий человек. «Он позвонил, когда все разошлись, а его… увезли…» «Он обычно звонил, когда задерживался на работе или на объекте»… Это я пересказываю Терезу, слово в слово, я запомнила… «Я была в таком состоянии, что даже не удивилась. Ответила на звонок. Генрих сказал, что вернется через час, только подпишет бумаги по проекту, и чтобы она подождала час-полтора, они вместе поужинают… Тереза не могла выдавить ни слова. А кто бы мог? Генриха час как увезли, умер он три часа назад. «Подожди меня» – сказал он. «Конечно!» – ответила Тереза, будто он был живой. «Целую тебя», – сказал он и отключился. А она упала в обморок. То есть ей так показалось. Когда пришла в себя, то стала… она была не в себе, понимаете… стала звонить Генриху, телефон, естественно, не отвечал. Очень ее огорчало, что она не поставила в телефоне программу автоматической записи звонков. Но след свой разговор оставил – отмечен звонок с неопределяемого номера именно в то время, когда… И время разговора – одна минута тридцать четыре секунды. «Может, кто-то…» – начала я, но Тереза посмотрела на меня, как на сумасшедшую, хотя сама выглядела не лучше. «Проверь по его телефону, – предложила я. – Если с него…» «Проверила, конечно, – перебила она, – тут же и проверила, телефон Генриха остался лежать около компьютера. Ничего». В сверхъестественное никогда не верила, и тогда не поверила тоже. Чего только мы не напридумывали в тот вечер, чтобы объяснить.

Мери замолчала и стала искать что-то в сумочке. Я решил было, что она хочет показать мне что-то – бумагу или… Нет, она просто старалась скрыть смущение – история выглядела неправдоподобной, и Мери не хотела встретить мой недоверчивый взгляд.

– Можно, я возьму тот телефон, покажу нашим криминалистам? – спросил я, заранее зная, что ничего они не найдут, и новый случай останется таким же странным и непонятным.

– Нет, – сказала она с сожалением. – Нет уже того телефона. Тереза его выбросила. На девятый день. Не могла… Вдруг Генрих позвонит… Боялась сойти с ума, и я ее понимаю.

Я не стал рассказывать о своем случае. Мы уже довольно долго сидели, я заказал себе пива, ей еще кофе, мы молчали, и я чувствовал себя… в общем, мне было хорошо, расставаться не хотелось, я понимал, что это неправильно, я коп, а эта женщина – свидетель чего-то, чему я теперь обязан найти объяснение. Не потому что я коп, я все еще не понимал, с чем имею дело, но она от меня ждала объяснения, а я был уверен, что она не все мне рассказала, так мне казалось. Я видел, как она не уверена, как напряжена, типичное поведение свидетеля, которому есть что сказать, но он не решается продолжить.

– Вы, – напомнил я, – говорили о вашей тетушке.

Она кивнула и, помолчав еще минуту, сказала:

– Тетя Мелисса звонила мне через полтора часа после… – Она сглотнула. – После того, как в больнице зафиксировали ее смерть.

Я молча ждал продолжения.

– Номер не определился, а я не люблю отвечать на звонки неизвестно от кого.

Молчание.

– Но все-таки ответили?

– На третий звонок, – извиняющимся тоном, будто сделала что-то неприличное, сказала Мери. – Голос Мелиссы я прекрасно знаю и ни с кем спутать не могла. «Милая, – сказала она, слышимость, кстати, была прекрасная, никаких помех или посторонних звуков. – Милая, ты не помнишь, погасила ли я огонь на плите?». У меня хватило духа только спросить: «Что?» «Если не погасила, то сделай это», – и, не дожидаясь моего ответа, добавила: «Ах, какая разница? Главное, чтобы ты была здорова!» И все. Связь прервалась.

– Записи разговора, конечно, не существует? – сказал я, вложив в вопрос больше сарказма, чем следовало. Мери бросила на меня настороженный взгляд, будто метнула теннисный мяч и попала в лоб.

– Я не верю в сверхъественное, – сказала она. – Я не о таинственном, необъяснимом, странном… Все объясняется естественными законами природы. Может, игрой случая. Но ведь и у случайных, казалось бы, событий, есть скрытые причины, о которых мы не знаем. Вы уже поняли, детектив, о чем я? Да? Но не понимаете, при чем тут вы, верно?

– Да, – сказал я, просто потому, что ей нужен был хоть какой-то сигнал к продолжению.

– Я вижу, мой рассказ начал вам надоедать.

Я покачал головой.

– Вы мне верите, правда? Очень важно, чтобы вы мне верили.

Не знаю – до сих пор не знаю – почему я наклонился к ней через стол, сжал ладонями ее холодные пальцы и сказал:

– Да.

– Со мной все в порядке, уверяю вас. Я советовалась с психологом. Аллисон его фамилия. Он, правда, на пенсии, но консультирует. Он сказал, что у меня здоровая психика. Вот… Вы же понимаете, что Мелиссу и Генриха, а, возможно, еще кого-то убили, и убийца на свободе!

Я все еще держал ее за руку. Я чувствовал, как она сжимает пальцы, я видел, что она на нервах, видел, что эмоции зашкаливают. Я понятия в тот момент не имел, что должен был сделать.

Как объяснить перепуганной женщине, что все, ею рассказанное (я тоже мог ей рассказать – о Пловере, например), не имеет отношения к криминалистике. Да, несколько человек погибли, доведя себя до состояния, когда не выдержало сердце. Да, произошли по крайней мере два необъяснимых события. Хорошего бы физика к нам в команду – и дать время и аппаратуру, чтобы он (или они, да хоть целая лаборатория) нашел научное объяснение тому, что только выглядит сверхъестественным. В конце концов, наука всему находит объяснение, иначе не бывает.

Я должен был это сказать, но еще крепче сжал ей пальцы и спросил:

– Как можно было это сделать? Наркотик, изменяющий поведение? Ничего подобного эксперты не обнаружили, так ведь?

Она покачала головой.

– Я не знаю. А вы можете узнать.

Я не мог, но как ей это объяснить?

– Послушайте, – сказала она. – Неужели вы не видите даже того, что перед вашими глазами?

Перед глазами я видел перепуганную женщину, смотревшую на меня с надеждой, оправдать которую было не в моих силах и не в моей компетенции.

– Статистика, – сказала она. – У вас же есть статистика подобных случаев. Должна быть. Я знаю: при каждом случае неожиданной смерти, пусть даже выясняется, в конце концов, что человек умер по естественной причине, обязательно вызывают полицию. У вас должны быть записаны все такие случаи. За много лет.

Наверняка. И что?

Я подумал это или спросил вслух?

– Вы можете посмотреть, когда это началось. Вы можете посмотреть, где это происходило. Вы увидите, что… Не знаю. Могу предположить. Но вы увидите. А еще, наверно, были случаи, о которых полиция не знает. Я расспрашивала людей. У меня много знакомых. Мне рассказывали. Может… даже наверное… что-то они придумали, что-то преувеличили… Я вам рассказала только то, в чем уверена. Что знаю сама, а вы можете…

Вообще-то идея была здравая. Не то чтобы Мери в чем-то меня убедила, но я мог, конечно, выполнить ее просьбу: из федеральной базы данных достаточно просто вытащить все подобные случаи. Мог я это сделать? Вообще-то мог, но не должен был. Потратить время на пустую, в принципе, работу, когда есть много реальных дел, которыми я должен был заниматься.

– Хорошо, – сказал я. – Погляжу, что можно сделать. Только…

– Если вы ничего не обнаружите… Я имею в виду – ничего странного… Я извинюсь и больше никогда…

Никогда – что?

Я не хотел, чтобы она сказала: «никогда больше вас не потревожу» или что бы то ни было в таком духе. Я хотел… Я знал, чего хотел, и это мне не нравилось. Это было неправильно.

– Хорошо, – повторил я. – Это займет время. Я позвоню вам.

Она кивнула. Я отпустил, наконец, ее ладони, и мы вдруг стали чужими. Будто физический контакт сцеплял нас на каком-то более высоком уровне. Она не смотрела на меня, я понял, что надо расплатиться и попрощаться. Любое слово сейчас было лишним. Любой взгляд.

Я подозвал официанта, расплатился – за себя, понимал: Мери не позволит мне за нее заплатить. Попрощался и ушел. У двери оглянулся – она сидела неподвижно, глядя перед собой. В мою сторону не обернулась.

* * *

Не могу сказать, что думал о Мери постоянно. Не могу даже сказать, что думал о ней часто. Изредка – да, вспоминал, и мне все меньше нравилось собственное обещание. После нашего разговора в кафе прошла неделя или чуть больше. Работы было много, работы у нас много всегда, одновременно приходится вести несколько – иногда до десяти – дел, обычно простых, рутинных, требовавших не «серых клеточек», а тупой прилежности. Мозги застывают, работаешь на автомате, даже когда ездишь на задержание и знаешь, что преступник вооружен, – все равно инстинкт и профессионализм заменяют работу мозга.

Вечерами или после ночных дежурств, приходя домой вымотанный, я вспоминал о Мери – о ней, а не о собственном обещании. Но через неделю или чуть позже, не помню точно, я зашел к криминалистам, нужно было забрать переданные на исследование вещественные доказательства.

– Детектив, – обратился ко мне молодой компьютерщик, я его видел впервые и не знал имени, – вы не хотите ли провести статистический анализ? Я могу. Случаи внезапной смерти от остановки сердца.

– Откуда вы…

– Ну как же, – он посмотрел на меня с удивлением. – Все протоколы поступают к нам, в том числе и ваши. Заносятся в полицейский архив. Как-то я обратил внимание на эти случаи. Они не криминальные, и мы их отсеиваем. Вы тоже? А ведь любопытно, наверно, посмотреть в системе.

Статистика. То, о чем говорила Мери. Все случаи действительно не криминальные, и потому с ежедневными отчетами и открытыми делами работать бессмысленно. Искать нужно по ключевым словам и… Программист меня перебил, заявив, что задача любопытная, он лучше меня разбирается, как за нее взяться, и, кстати, ключевые слова не помогут, потому что…

Лекцию, которую он мне закатил назидательным тоном, я слушать не стал, сослался на недостаток времени и ретировался, о чем впоследствии жалел, потому что мог, оказывается, избежать неприятностей и спасти, возможно, несколько жизней. Проблема в том, что, совершая или не совершая какие-то поступки, обычно не просчитываешь последствия, а если пытаешься просчитывать, то максимум на один-два хода вперед. И дело здесь не в том, что у тебя плохая интуиция или ты, в принципе, не умеешь анализировать. Напротив, обычно, чем больше ты анализируешь ситуацию, тем чаще ошибаешься. Потому что в жизни вообще нет ясно просчитываемых дорог, разве что самые примитивные одноходовки, которые тебе, конечно, удаются, и ты начинаешь считать себя гроссмейстером. В подавляющем же большинстве действительно интересных и важных случаев правильный (хотя даже понять, что называть правильным, удается не часто) анализ невозможен из-за того, что известны лишь три-четыре факта из десяти. Или три из ста. А бывает – только пять из тысячи. И большинство привходящих обстоятельств, даже если они известны (чаще – нет), выглядят несущественными, неважными или не относящимися к делу, хотя реально именно от них зависит исход.

Эти мысли и раньше иногда приходили в голову, когда я в, казалось бы, ясном деле натыкался на стену, которой не должно было быть. Но ум у меня практический, а не аналитический, и потому, когда недели через полторы после разговора с программистом, у которого я даже не спросил имени, он прислал мне электронное письмо с требованием – представьте, он требовал! – немедленно явиться в отдел криминалистики, я решил, что ничего у него не получилось (я ведь ожидал, что ничего у него не получится). Когда, выждав часа полтора, я спустился к криминалистам, парень встретил меня странными словами:

– А вы не боитесь, детектив, что и до вас доберутся?

– Кто? – спросил я просто потому, что вопрос напрашивался.

– Понятия не имею, – отрезал он. Кстати, только тогда я узнал, что зовут его Стенли Вакшанский. – Но, я вижу, окружность сужается, и вы находитесь близко к центру.

Я потребовал объяснений, и Вакшанский объяснил, перемежая нормальные слова с ненормальными – вроде «регрессии», «сигма-отклонение» и «фрактальности». Если убрать лишние слова (убрал ли я именно лишние слова – вот вопрос), то получилось вот что.

В последние полтора года (такой промежуток времени Вакшанский использовал для поиска корреляций) произошли двадцать три случая, подпадавших под мое описание в широком смысле. В широком, потому что все случаи содержали общие признаки, а некоторые отличались, казалось бы, принципиально, но, если включить признаки, выглядевшие не вторичными даже, а третичными или вообще не относящимися к делу, то и на эти случаи следовало бы обратить внимание.

Я запутался в объяснениях, но Вакшанский показал график, и все стало ясно.

Двадцать три человека за полтора года скончались в Эванстоне при обстоятельствах, которые в определенной (математически заданной) степени можно было назвать подобными. Возраст умерших – от семнадцати до девяноста трех лет. Юноша – сын Гертруды и Иммануила Грёндль, эмигрантов из Германии. А девяностотрехлетний старик – житель дома престарелых, одинокий, бывший актер, заработавший в свое время на пристойную старость в недешевом заведении.

Все выявленные, как выразился Вакшанский, «эвенты» проживали – постоянно или временно – внутри круга диаметром примерно в полторы мили.

– Неплохо, да? – спросил Вакшанский. – Для такой скудной информации…

Неплохо? В каком смысле? «В математическом». – объяснил он, и это слово показалось мне приговором. И еще Вакшанский сказал: «Плотность событий на квадратную единицу измерения падает до нуля почти линейно. Семь случаев произошли в зоне действия соседних полицейских участков – шестого и третьего, я связался с коллегами, это заняло некоторое время, но зато я получил относительно полную картину. И кстати…

Он помедлил, посмотрел на меня вприщур, будто соображал, правильно ли я пойму то, что он скажет, и стоит ли вообще говорить то, что он собирался сказать.

– Кстати, у вас, детектив, было два случая… э-э… послесмертных контактов, верно? На самом деле их было восемь, кроме этих двух. Два практически достоверных, четыре вполне вероятных и еще два сомнительных, но я их включил, поскольку сами по себе такие контакты – явление не широко распространенное, и даже сомнительная информация имеет значение.

– Послушайте, – прервал я молодого человека, – о чем вы говорите? Что значит – «явление, не широко распространенное»!? Вы допускаете, что, в принципе, возможна связь с тем светом?

– Детектив, – в свою очередь перебил меня молодой человек, – я не интерпретирую явления, я лишь регистрирую – по вашей просьбе – их присутствие. Два случая я нашел в ваших протоколах. Еще восемь обнаружил в ходе статистического исследования, и об их степени надежности сказал. Меня заинтересовал эффект – повторяю, не интерпретация, здесь могут быть самые разные варианты. Если говорить о вере, то скажу сразу – я, естественно, в загробный мир не верю. Но явление по-видимому существует, и я, понятно, заинтересовался, насколько оно распространено – вне того класса данных, с которыми мне пришлось работать. Я провел, скажем так, расследование – не в детективном, разумеется, а в математическом смысле, – и обнаружил сообщения о множестве подобных «фактов» в самое разное время и в самых разных странах. Во всех случаях оценка надежности очень низка. Я посчитал это фоновым шумом – надо было установить уровень статистической погрешности, от которого отталкиваться. Так вот, «наши» десять случаев значительно «выбиваются» из фона. Если среднее статистическое отклонение определяется на уровне одной сигма, то «наши» имеют значимость от двух с половиной до четырех сигма.

– Стенли, – в очередной раз перебил его я. – Извините, ваши сигмы для меня темный лес и китайская грамота. Вы можете по-человечески?

– Могу. – Вакшанский посмотрел на меня с презрением, а может, мне так показалось. – В десяти случаях – именно в наших и ни в каких других – достоверность «посмертных сообщений» выше девяноста девяти процентов, а в трех случаях – в частности, и тех, на которые указали вы, – больше девяноста девяти и девяноста девяти сотых процента…

– Иными словам, вы даете голову на отсечение…

Вакшанский смерил меня взглядом.

– Голова мне еще пригодится, детектив. А эти эвенты действительно существуют на приличном статистическом уровне. Хотя признаю – выборка невелика.

– Если есть круг, – глубокомысленно высказал я очевидную мысль, – то должен быть и его центр.

– Безусловно. – Вакшанский посмотрел на меня, как на шимпанзе, у которого, к изумлению экспериментатора, обнаружились зачатки разума. – Но и местоположение центра из-за скудости статистики определяется с точностью около полумили. Собственно, вот.

И мне был показан на экране компьютера, куда была выведена спутниковая карта Эванстона, круг, внутри которого находились улицы от бульвара Мак-Кормака на западе до парка Эллиота и Мичиганских пляжей на востоке, а центр… там была не точка, как мне бы хотелось, но круг поменьше – в районе Ридж-авеню. Там, где жил я, где находился наш полицейский участок, где были три больших супермаркета, торговый центр, театр кабуки (о нем я слышал, но никогда не был) и несколько десятков жилых домов.

– Вы хотите сказать… – медленно выговорил я. – Все перечисленные… ээ… эвенты… ээ… вызваны действием некоего… ээ… центра… некой причины…

– Это очевидно, – хмыкнул Вакшанский. – Физический агент, расположенный внутри окружности диаметром примерно полторы мили.

– То есть, кто-то или что-то…

Я хотел, чтобы Вакшанский закончил за меня фразу, а он, напротив, хотел, чтобы выводы сделал я. Вот, мол, тебе карта, а дальше – думай.

– Спасибо, – сказал я, – вы мне очень помогли.

– Кстати, – небрежно бросил Вакшанский, – отчет я отправил на ваш мейл и на мейл технической службы, поскольку для работы использовал рабочее время и компьютерные мощности криминалистической лаборатории. Надеюсь, вашему расследованию это не помешает.

– Нет, – вяло отозвался я, думая, что мне с этим делать и как теперь с этим жить.

* * *

Собственно, мне следовало умыть руки и заняться ловлей воров, бандитов и убийц, которые ни в Эванстоне, ни везде на земном шаре не собирались бросать воровать, грабить и убивать. Вакшанский распечатал карту с кругами, посмотрев на меня, как на питекантропа, не способного понять, с какой стороны держать каменный топор. Он хотел записать файл на флешку, но мне удобнее была бумажная картинка – ему-то какая разница?

Когда я сложил лист и положил в карман, немного помяв, что вызвало у Вакшанского усмешку и пожатие плеч, позвонил дежурный и попросил, чтобы кто-то из нас – я или Джон – выехал в магазин Шекмана, где в драке ранили молодого мужчину.

«Патрульные на месте, криминалисты выехали…»

В общем, через три дня я вытащил из кармана сильно помятый лист бумаги и сначала не понял, что это за абракадабра. Вспомнил, конечно, и уже за полночь, когда освободился от текучки и вернулся домой, разложил на столе лист, точнее – листы, их оказалось пять, – на которых было написано, какие случаи связаны с обозначенными на карте номерами.

К тому времени у меня пропало желание копаться в историях – необычных, загадочных, но не криминальных. И тогда я вспомнил слова, которые сказал Вакшанский и о которых я забыл во время разговора. «Вы не боитесь, детектив, что и до вас доберутся?» Я тогда переспросил «Кто?», не получил ответа, и мы заговорили о фактах, а не о предположениях.

Почему он задал этот вопрос? Почему и кого я должен был… точнее – мог бы – бояться? Какое ко мне отношение могли иметь нелепые, странные смерти и невообразимые звонки с того света, которого, как известно, не существует?

Пока я не вспомнил слова Вакшанского, я, разумеется, не боялся – с чего бы? Но вспомнив… Да, в центральном круге находились сотни домов, жили десятки тысяч человек. Там же находился и наш полицейский участок, и мой дом – моя крепость. Вообще-то из этого ровно ничего не следовало. Я просто поменял причину и следствие, что легко было сделать в такой неопределенной ситуации. Не круг оказался в той части Эванстона, где находятся полицейский участок и мой дом, а наоборот: я обратил внимание на «эвенты», потому, что по воле случая оказался в круге, где эти события происходили.

Эмоции требовали карту порвать и заниматься тем, за что я получал зарплату. А логика возмущалась: перед тобой загадка, и ты все это оставишь? И даже не станешь интересоваться – вдруг завтра где-то в пределах большого круга кто-то еще умрет? И кому-то позвонит умерший друг?

А если «кем-то» буду я сам?

Если явление существует, и я нахожусь внутри круга, то какая разница, интересуюсь я фактами или нет? Я – внутри, и умереть у меня, наверно, такая же вероятность, как у любого из ста тысяч – такая же, как у Джона, у капитана Берроуза, у продавцов супермаркета «Гудвин», хозяина закусочной «Роше»… Любой из них завтра или в любой другой день может взять, например, стул и начать крушить мебель, или… не знаю что… и умереть от внезапной остановки сердца, а потом, когда его тело уже перевезут в морг, он позвонит жене и расскажет о погоде или о том, что вечером задержится, или… да какая разница – позвонит и поговорит, как ни в чем не бывало.

Я мог набрать номер Вакшанского и спросить: что он имел в виду, когда спрашивал, боюсь ли я. И я не мог набрать этот номер, потому что Вакшанский догадается, что да, боюсь и ничего не могу с этим поделать.

Я набрал номер и, когда Мери ответила, не сразу нашелся, что сказать, потому что позвонил, не представив заранее разговор. Вдруг. Такие поступки были мне не свойственны, и, когда еще звучал звук вызова, я хотел разговор отменить, но не успел.

– Добрый день, детектив Златкин, – сказала Мери. – Рада вас слышать.

Вообще-то я еще не сказал ни слова, так что она скорее рада была видеть номер моего телефона.

– Нужно встретиться. – Я даже не поздоровался и понял это не сразу, а после того, как Мери испуганно сказала:

– Что-то случилось? Кто-то еще…

Да, кто-то еще. Мери верно меня поняла, и я не стал вести лишние разговоры.

Встретились мы в том же кафе, сели за тот же столик, заказали те же кофе и круассаны – возникло ощущение, что мы и не расставались. Я обратил внимание: на Мери было то же платье и те же серьги. А какая у нее была в прошлый раз прическа, я не запомнил, и это меня смутило: я обязан запоминать и такие мелочи. Как же я был увлечен разговором (или этой женщиной?), что упустил из вида, возможно, и не существенное, но почему-то, как мне показалось, важное обстоятельство.

Я не стал ждать, пока принесут кофе и мы его в молчании и ожидании выпьем, – положил перед Мери на стол карту и сказал:

– Здесь «кто-то еще». А мы с вами тут. – Я ткнул пальцем в значок «Кафе». Мы были внутри круга – внешнего, все-таки, а не внутреннего.

– Не понимаю… – пробормотала Мери. – Я не сильна в схемах и картах. Я даже машину не могу вести по навигатору. Слушаю голос, который говорит, когда и куда сворачивать, а на экран не смотрю никогда. Сбивает с толку, и я поворачиваю не там и не туда.

Она улыбнулась, и я понял, что длинная эта и не очень нужная фраза нужна была, чтобы преодолеть взаимную скованность.

Я все объяснил. Принесли кофе. Точнее, наверно, принесли. Когда я отвлекся от объяснений, оказалось, что чашки наши пусты, а от круассанов осталась половинка последнего, мы оба не знали – чья это половинка, а потому оставили лежать на тарелочке.

Вывод Мери сделала такой же, какой пришел в голову мне – а может, я ей подсказал, не помню.

– Значит, что-то есть тут, в круге? – сказала она без испуга, но с любопытством. – Разве можно на расстоянии заставить человека поступать так, как никогда раньше? Можно вызвать остановку сердца? Лучи какие-то, да? Серийный убийца, притаившийся…

Вот и началась конспирология. Чего я терпеть не могу в дилетантах – они прежде всего высказывают самые нелепые и нелогичные объяснения.

– И с того света тоже звонит таинственный серийный убийца? – Я старался скрыть сарказм, но Мери уловила, конечно, и внимательно на меня посмотрела. Внимательно и осуждающе.

– Полиция этим занимается? – спросила она, отведя взгляд. – Что-то удалось выяснить?

Правильные вопросы. И правильный акцент. Она будто отделила меня от полиции.

– Нет. Это не криминальные случаи. В полицию сообщили потому, что существует правило: сообщать о любой неожиданной смерти. Мало ли что… В большинстве случаев – и в этих тоже – патрульные только мешают врачам делать свое дело. Для патрульных – лишняя работа, для врачей – ненужная бюрократия. И довольно часто о таких смертях врачи не сообщают – если, например, внезапно умерла старушка, и нет резона привлекать полицию к очевидному случаю.

– То есть это, возможно, не все случаи? – спросила Мери.

– Наверняка не все.

– А можно ли…

Я понял ее мысль.

– Теоретически – да. Поднять медицинские документы во всех больницах в пределах большого круга. Желательно – и вне. Но…

– Заниматься этим никто не будет. И вы тоже.

– У меня нет времени на такую работу. Тем более, что она не входит…

Я замялся.

– В круг ваших обязанностей, – закончила за меня Мери. – А звонки?

– Видите красные крестики?

– Господи! Это кроме Мелиссы и Генриха? – Если раньше Мери рассматривала карту довольно спокойно и, я бы сказал, с любопытством, то теперь в ее голосе появился испуг – такой же, как у меня, когда я услышал вопрос «а вы не боитесь?»

– Вы… – спросила она, помолчав и не поднимая на меня взгляда. – Вы… слушали? Смотрели?

Я покачал головой.

– Не было возможности. Это не криминальные случаи, и я не мог ни позвонить, ни, тем более, явиться без позволения и попросить показать не предназначенные для постороннего уха записи, если они вообще сохранились. Не мог сказать: «Я из полиции, позвольте мне…» Более того, поскольку я все же из полиции и об этом мне придется сказать сразу, отношение ко мне будет, мягко говоря, смешанным, и, скорее всего, ничего толком узнать не удастся.

– У вас нет полномочий, понимаю, – сказала Мери. – А если… То есть я хочу сказать… Мы могли бы вместе… Если это не покажется вам…

– Пожалуй, – решительно сказал я, отрезая себе путь к отступлению, и в это время зазвонил служебный телефон.

– Ник, – спросил Джон, – где тебя черти носят? Прислали, во-первых, данные экспертизы по делу Сторски. Во-вторых, привели двух задержанных, они ждут в камере, когда мы их допросим, это по делу нападения на инкассатора. В-третьих…

– Еду, – прервал я перечисление, которое могло затянуться надолго. – Прошу прощения, – сказал я Мери.

– Но вы, в конце концов, освободитесь, – улыбнулась она. – Или у вас совсем нет времени, которое вы могли бы потратить… – Она сделала паузу, выбирая правильное слово. – На себя?

– Сегодня, – рассчитал я, – буду занят до полуночи. Завтра у меня выходной… теоретически… если не произойдет ничего неожиданного, вы понимаете.

– Вы не можете даже в выходной выключить телефон и отдохнуть?

– Нет, – коротко ответил я.

Мне показалось, что я прочитал ее мысли, и они были далеко не в пользу продолжения… Впрочем, мысль я прервал на середине, если такое вообще возможно.

– А вы? – сказал я. – Вы завтра свободны?

Можно было подумать, что я предлагал свидание. Впрочем, так оно и было, Мери правильно поняла – во всяком случае, я на это надеялся.

– Да, – сказала она. – Весь день. Завтра нет ни лекций, ни семинаров. И даже если бы была занята, сумела бы освободить время. Потому что… – Она замялась, и фразу я закончил за нее.

– Потому что вам, как и мне, интересно. И вдвоем мы могли бы…

– Сделать то, что в одиночку не получилось бы ни у вас, ни у меня.

Мы почему-то в который уже раз заканчивали начатые другим фразы.

– Можно сначала поехать к Викиргам, – я показал на карте красный крестик. – Это муж и жена, пенсионеры, ей семьдесят, ему шестьдесят девять. Три недели назад у них умер сын, сорок один год, инженер в строительной компании. Как и в других случаях – внезапная остановка сердца. Звонил родителям через сорок минут после того, как его нашли мертвым на рабочем месте.

– Боже мой… – пробормотала Мери.

– Что говорил покойный, неизвестно. Они только сказали, что были в шоке, когда к ним приехал офицер с официальным сообщением. Больше полиция их не беспокоила, и потому в компьютере дополнительных данных нет.

– Хорошо. – Мери посмотрела на часы. – Вам надо возвращаться на работу, у меня тоже дела. Завтра…

– Если не возражаете, в девять утра я за вами заеду.

Похоже, для Мери это было слишком рано, она нахмурилась, но решительно произнесла:

– Договорились. Выйду в девять.

Так началось наше негласное расследование, самое странное из всех, что я когда-либо вел. И самое, честно говоря, страшное, хотя простое, казалось бы, слово «страх» можно здесь понимать по-разному.

Или не понимать вообще.

3

– Викирги, – пробормотал старик и, приоткрыв один глаз, дал понять, что слушал собеседника. Внимательно или нет – кто знает. – Знакомая фамилия. Я должен их знать?

– Разве я сказал, что должны? – удивился Златкин.

– Тогда… Интересно рассказываете, детектив. Не скажу, что все понимаю, говорите вы загадками. Но слушаю. Извините, что перебил, фамилия показалась знакомой. Продолжайте. Вы остановились на том, что отправились с молодой женщиной к двум старикам… таким, как я сейчас, наверно… – Он оборвал фразу, зевнул и прикрыл глаза. – Продолжайте, я слушаю, хотя вы думаете, что я сплю и вижу сны.

Златкин хотел ответить, но подумал, что вступать в дискуссию рановато, не все нужные слова сказаны, не все рассказаны истории, до сути и смысла еще добираться и добираться.

А разговор могут прервать в любую минуту – капитан Берроуз выяснит, в конце концов, куда и зачем отправился детектив Златкин. Возможно, даже скорее всего – бывший детектив. Это вопрос времени, и нужно торопиться.

– Да, – сказал Златкин, – мы договорились поехать к Викиргам.

* * *

Но не поехали – утро мне пришлось провести в комнате для допросов: ночью взяли группу торговцев наркотиками, публика не просто неприятная, но неадекватная. Доказательств и улик было столько, что отпираться могли только идиоты, так они идиотами и оказались – отпирались даже тогда, когда мы с Джоном предъявляли результаты генетических экспертиз. Освободился я часам к восьми вечера, извинился перед Мери, извинения были приняты, и я, неожиданно для себя (впрочем, надо бы спросить у подсознания, вряд ли для него это было неожиданностью) пригласил Мери посидеть в кафе – том же самом. Хорошо, когда выбор сделан и не надо над этим задумываться. Мери сначала отказалась, но передумала, и полчаса спустя мы сидели за дальним столиком, ждали заказ и тихо говорили о том, как, все-таки, можно понять «звонки с того света».

Гипотез у нас было всего две. Первая: в состоянии шока человек воспринимает реальность неадекватно и может перепутать время. Идея сомнительная, но вторая еще хуже.

Вторая: разговор действительно происходил, когда один из абонентов был уже мертв, и здесь, возможно, наблюдался неизвестный физический эффект. Может, неизвестный нам, как не специалистам, а физикам известный – сдвиг времени, например. Почему, однако, если эффект физикам знаком, о нем никто никогда не упоминал, например, в научно-популярной передаче? Впрочем, это было объяснимо: возможно, эффект «посмертного контакта» и был описан, но в квазинаучных и паранаучных изданиях. Есть множество газет, журналов, интернет-порталов, телепередач и много чего еще, где описывают и не такое. Пришельцы рассказывают землянам, как обустраивать планету, гости из будущего или прошлого делятся впечатлениями о настоящем, астрологи предсказывают судьбу, а экстрасенсы взглядом передвигают с места на место детские игрушки. Ну, действительно. Умирает знакомый, друг, брат, сестра, кто-то близкий. И через час звонит как ни в чем не бывало. У вас шок. А может, вы еще не знаете о смерти и пытаетесь разговаривать как с живым. Куда вы пойдете со своим рассказом? Не в полицию же, верно? Знакомые станут крутить пальцем у виска. А если поговорите с бойким репортером, он о вас напишет в газете, и вас, может быть, позовут на ток-шоу. Разве мало таких? И кто знает (кто вообще хочет знать?), сколько на таких шоу реальных историй, а сколько – выдуманных. Реальное тонет в булькающей массе воображаемого, и нет возможности отличить зерна от плевел.

– Все так, – сказал я, – но наш случай… точнее, наши случаи отличаются.

– Чем? – Мери выглядела уставшей.

Я и сам задумался: действительно, чем? Как, вообще, часто людям кажется (хорошо, пусть не кажется, пусть они уверены), что с ними общаются с того света? Может, если бы такая статистика была, она мало отличалась бы от нашей? Результат статистического исследования зависит от вопроса, на который хочешь получить ответ. Сформулируешь вопрос одним способом – статистика будет одной. Другим способом – получишь другой результат.

– Просто… – начал я, а Мери подхватила:

– Когда нечто происходит с кем-то, можно отмахнуться, что обычно и делают. А когда – с тобой, то считаешь реальностью и начинаешь искать такие же случаи.

– Примерно так, – согласился я. – И еще. Не только статистический результат, но и отбор случаев для статистики – большая проблема. Выборка должна быть репрезентативной, чтобы результат правильно отражал реальность.

– Умные слова, – пробормотала Мери. – Все это умные слова. Имеют ли они значение сейчас?

– О, да! – воскликнул я. – Смотрите – вот карта. Два круга – внешний и внутренний. Насколько карта репрезентативна? Не учтены, например, случаи, когда произошли оба события – внезапная смерть и звонок с того света, – но о первом есть запись в протоколе, а о втором никто в полицию не сообщил. Сколько таких событий, и как они распределены в пространстве? Неизвестно, а эти сведения наверняка повлияли бы на статистический результат и изменили бы карту.

– И еще, наверно, есть случаи, – сказала Мери, – когда звонок произошел, но смерть не была неожиданной, и в полицейской базе этих данных нет. Человек долго болел, рак, например, умер в больнице или дома, их ведь нет в полицейской базе…

– Нет, конечно, – подтвердил я.

– Ну вот, – вздохнула Мери. – Человек умирает, а потом – звонок. Или приходит во сне. А иногда – наяву. И что-то говорит. Если кто-то об этом рассказывает, то обычно – в какой-нибудь передаче о странном. В глупом ток-шоу. Кто-то верит, большинство – нет. Сколько таких случаев? Где и когда они происходят? Есть статистика? Нет? Наверное, нет. И если их тоже включить…

– Мы слишком широко… – Я не закончил фразу, Мери поняла, что я хотел сказать и перебила меня:

– Если разбираться со всем, что говорят, то будет столько фейковых случаев! Наверно, и на этой карте есть, как вы думаете? Кому-то померещилось, что с того света явилось видение…

– Видения не считались, – быстро произнес я. – Наверно, были и такие заявления, но Вакшанский не принимал их в расчет. Каждому случаю он приписал статистический вес. По какой-то своей шкале оценивал, насколько можно доверять данным. Они все есть на карте. Надежные данные – зеленые точки. Очень ненадежные – красные. Между ними – видите – желтые, оранжевые…

– Оценки он ставил на глаз? – улыбнулась Мери.

– Есть у него какая-то система, – уклончиво сказал я.

– Все это так ненадежно, – вздохнула Мери, и мне показалось, что ей расхотелось идти к старикам Викиргам. Я редко – даже думал, что никогда – поддавался влиянию, особенно эмоциональному, но сейчас, сидя напротив этой женщины, я ощущал ее обаяние, ее настроение передавалось мне, это было плохо, и, чтобы выйти из не свойственного мне состояния, я сказал – видимо, слишком резко:

– Ненадежно, Мери? Вы передумали идти к…

– Конечно, нет! – Ответ был стремительным, взгляд – сердитым, она, видимо, решила, что «задний ход» даю я.

– Значит, завтра в десять, – твердо сказал я и добавил: – Они к этому времени успеют встать и позавтракать, но, возможно, не успеют выйти за покупками и на прогулку.

– Может, – с сомнением сказала Мери, – позвонить и предупредить?

– Нет, – не согласился я. – Я хочу видеть спонтанную реакцию.

* * *

Впустили нас, как только я нажал на кнопку домофона с номером квартиры. Не спросив – кто мы и зачем. Камеры видеонаблюдения я не увидел, да если бы она и была, какой вывод могли сделать двое стариков, глядя на молодую женщину и одетого в спортивную куртку мужчину?

Когда дверь распахнулась, я решил, что к Викиргам никто никогда не заглядывает, и хозяева рады любому гостю, даже если это страховой агент или, не приведи Господь, вооруженный грабитель.

Элиза оказалась хрупкой, похожей на старинную русскую статуэтку, которая в моем детстве стояла на верхней полке книжного шкафа, чтобы я не мог до нее дотянуться и скинуть на пол. Поэтому, естественно, оставшись однажды дома один, я притащил из кладовки стремянку, взобрался, взял статуэтку в руки и немедленно уронил, отчего она даже не треснула, поскольку оказалась высечена из прочного камня. Как мне потом объяснил отец – из гранита.

Патрик, муж Элизы, выглядел вышедшим на пенсию гренадером расформированного полка: выправка, усы, прямой открытый взгляд, лысина… Впрочем, лысина была не из гренадерского прошлого, а из унылого и постылого настоящего. В том же, что настоящее для стариков уныло и постыло, мы с Мери убедились, как только Викирги, даже не спросив имен и причины прихода, повели нас на кухню, где Элиза принялась готовить для гостей чай, а Патрик, усадив нас за стол, сказал, будто подготовился к нашему приходу заранее:

– Вы хотите поговорить о мальчике? Элиза приготовит чай, и мы вам все про него расскажем.

– О Патрике-младшем? – уточнил я, опасаясь, что мы все-таки явились не в ту квартиру и хозяева нас с кем-то спутали.

– Конечно! – воскликнул старик, и голова его затряслась, будто от разряда током. – Разве мы можем говорить о ком-то еще?

Элиза поставила перед нами чашки крепкого чая – больше ничего на столе не было, даже сахара, без которого я не пил чай всю сознательную жизнь, и мне пришлось, изображая удовольствие, пить мелкими глотками плохо заваренный кипяток. Рассказ о сыне начала Элиза, продолжил Патрик, говорили они долго, так и не спросив, кто мы такие и зачем явились. Мы услышали, как Патрик родился, ходил в детский сад при церкви святой Марии (в Эванстоне такой церкви не было, и я сделал вывод, что они здесь не так давно), потом в школу, где считался лучшим учеником, и архитектором стал по призванию, мог бы стать вторым Гауди или третьим Кантером (почему третьим – хотел спросить я, но решил не задавать глупых вопросов). Ничего для нас интересного старики не сообщили, ни слова не сказав о последних днях жизни сына, даже не упомянув, что умер он неожиданно и странно.

– Извините, – сказал я, улучив момент, когда Элиза замолчала и впервые за полчаса отпила, наконец, из чашки, где чай давно остыл, – мы, – я кивнул в сторону Мери, – слышали, что Патрик звонил вам уже после того, как…

Не найдя нужного эвфемизма и не желая произносить слово «смерть», я сделал паузу, надеясь, что старики догадаются, о чем я спрашиваю. Судя по уже выслушанному рассказу, я предполагал, что любые сведения о сыне для них одинаково святы и объективны.

– Да! – воскликнула Элиза. – Конечно, он нам позвонил! Он никогда бы не покинул этот мир, не поставив нас в известность. Он так нас любил!

Мери смотрела на стариков широко раскрытыми глазами. Викирги казались ей не живыми людьми, а картонными персонажами из плохой пьесы, автор которой не озаботился придать героям хотя бы видимость достоверности.

Я молчал, ожидая продолжения.

Старики смотрели друг на друга, то ли вспоминая, то ло молчаливо о чем-то договариваясь – нашего «нашествия» они не ждали, не подготовились (им нужно было готовиться?), молчать они умели и понимали друг друга без слов. Хотел бы и я понять их говорящее молчание, которое не мог ни прервать вопросом, ни вклиниться в разговор собственным молчаливым голосом.

– Понимаете… – сказала, наконец, Элиза, едва заметно кивнув старику – мол, договорились, так и будем действовать. – Патрик всегда звонил, когда заканчивал работу и садился за руль. Мол, выезжаю, буду через десять минут. Десять минут – столько времени нужно, чтобы доехать, – пояснила она, почему-то решив, что иначе мы не поймем, о чем речь.

– В тот день, – продолжала она уже уверенным голосом актрисы, произносившей отрепетированную роль, – сын позвонил на три минуты позже обычного.

Она сделала паузу, чтобы оценить эффект произнесенных слов. Элиза хотела донести мысль о том, что сын был точен, как хронометр, и звонок его раздавался всегда в одну и ту же минуту. Три минуты опоздания – представляю, как они волновались, глядя в телефоны и сверяя числа на экранах.

– «У меня все в порядке, мама. Я хорошо себя чувствую», – сказал Патрик, и мне послышалось, будто он произнес что-то в сторону, ну, знаете, когда в пьесе актер говорит реплику…

– Да-да, понимаю, – нетерпеливо сказала Мери, и я бросил на нее недовольный взгляд, который она поймала и отвернулась.

– «Ты не один?» – спросила я. «У меня все хорошо», – повторил Марк, будто не расслышал вопроса, и по тому, как он это сказал, я поняла, что сын меня обманывает. Он был не один, это точно. «Как прошел день?» – спросила я. Обычно сын говорил: «Прекрасно. Сделал все, что нужно было». А в тот день он сказал, причем слишком громко, будто хотел, чтобы его услышал кто-то еще, я даже отодвинула телефон от уха: «Я подготовил новый проект, ты будешь мной гордиться, ма, это новое слово в архитектуре, я предложил идею, шеф в восторге. Все хорошо, мама, целую тебя и папу». И он отключился. Я удивилась, он никогда так не говорил. Про «целую», я имею в виду. Хотела перезвонить, но Патрик, – кивок в сторону мужа, – сказал, что звонить не нужно, Патрик за рулем, не отвлекай.

Старик, сидевший прямо, будто проглотил палку, медленно кивнул: так, мол, все и было. И сказал, изрядно смутив Элизу, не ожидавшую, видимо, что муж откроет рот:

– Так и было. Слово в слово.

Элиза бросила на мужа испепеляющий взгляд.

– Но через десять минут Патрик не открыл дверь. Я, естественно, позвонила, – новый испепеляющий взгляд на мужа, – но Патрик не ответил, и я только собралась позвонить еще раз, как раздался звонок…

Она кивнула мужу, будто физически не могла воспроизвести то, что услышала, и Патрик, получив разрешение сказать слово, заговорил голосом командора из «Дон Жуана»:

– Звонил полицейский детектив, некий Жюль Перро…

Да, есть такой в седьмом участке.

– …И сообщил, что наш сын…

Тут и у него пропал голос, а на глазах выступили слезы, так что фразу все-таки пришлось заканчивать Элизе.

– Он сказал, что Патрик… умер… – Она все-таки нашла силы произнести ненавистное слово. – Час назад. И его отвезли в… – слово «морг» ей воспроизвести не удалось, и, пропустив его, он закончила фразу: – И сейчас за нами заедут, чтобы отвезти на…

Слово «опознание» тоже не хотело срываться с ее губ, и тогда, наконец, вступил я.

– Вы не проверили случайно: ваш сын звонил со своего телефона, или номер был не определяемым?

– Номер был не… – повторила Элиза и посмотрела на меня, как смотрят на фокусника, доставшего кролика из шляпы. – А откуда вы знаете?

Я поспешил задать следующий вопрос:

– То есть, когда ваш сын говорил, что скоро приедет, на самом деле он уже час как… мм… покинул этот мир? Я верно понимаю?

Старики посмотрели друг на друга, одновременно кивнули, протянули друг другу руки, сцепили пальцы и заплакали.

Мери пересела ближе к старикам – осторожно передвинула стул, и мне показалось, захотела взять старушку за руку, погладить. Старики плакали, а я им не верил. Я много раз видел, как плакали старые люди, когда я сообщал – приходилось – о гибели близкого человека: сына, дочери, внука… Нет у меня таланта описывать тонкости человеческих переживаний. Как ведут себя наедине – не знаю, не присутствовал. Но на людях, в официальной обстановке – видел сотни раз. Не так. Не могу описать – но не так. Что-то было в их поведении – чего-то они нам с Мери не рассказали, точнее – не досказали. Они были искренни – безусловно. Смерть сына их подкосила – слово банальное, но я не умею подбирать точные слова именно в таких случаях. Они были искренни, но не до конца. И я понятия не имел, какой задать вопрос и нужно ли задавать вообще. Чтобы они сказали то, о чем предпочитали умолчать.

Сейчас старик достанет из кармана платок, вложит в руку жене, она кончиком платка вытрет пару слезинок, и они будут готовы продолжать разговор.

Старик достал из кармана большой голубой платок, протянул жене, она поблагодарила его взглядом, и мне показалось (это, возможно, было уже моей фантазией), что благодарила она мужа не за платок, а за то, что он не проговорился. Вытерла слезы с уголков глаз и сказала:

– Вот и все. Вся наша жизнь.

Твердо сказала, поднялась и принялась собирать со стола чашки. Надо было уходить.

Мери смотрела не на меня, а в окно, она была мной недовольна. И я был недоволен собой – но поводы для недовольства у нас были разные.

– Отвезите меня домой, – сухо сказала Мери, когда мы вышли из квартиры. – Мне еще нужно подготовиться к семинару.

Не было смысла спорить. Что-то, происходившее между нами еще несколько минут назад, испарилось, и нам нужно было остаться самими с собой. Я позвоню ей завтра, и мы продолжим скорбный поиск. А если она не захочет, я продолжу сам. Мысль, возникшая у меня, когда я смотрел на плакавших стариков, была эфемерна, невысказываема и не вполне понятна мне самому. Нужно было дать мысли сконцентрироваться, чтобы сохранить ее в памяти.

* * *

Дел было много, пришлось сосредоточиться на текстах допросов, и возникшая было мысль тихо удалилась. Вечером, вернувшись домой, я даже не попытался вспомнить, это было бесполезно. На завтрашний день я наметил два посещения. Без Мери. Хотел ей позвонить, но знал, что не стану этого делать. Почему? Не знаю. То есть сейчас знаю, конечно, и понимаю свое состояние. Я был, можно сказать, классическим полицейским – и таким себе нравился.

На следующий день выкроил время после утренней «летучки» у капитана и отправился по двум адресам – оба находились в центральной части нарисованного на карте круга.

Первым, к кому я поехал, был Эндрю Гаррисон, брат умершего от неожиданной остановки сердца оперного певца Франца Гаррисона. Я не любитель оперы – не слушал и не понимал тех, кому нравилось длинное и печальное музыкальное занудство. Брат певца тоже занимался искусством – по крайней мере, мне понятным. Он был светорежиссером в театре «Бро», привлекавшем, говорят, немало зрителей постановками, где кровь лилась рекой, и трупы гуляли по сцене нагишом. Действительно, зачем трупам одежда, если они не воспринимают холода?

Эндрю, конечно, удивился моему визиту, но недовольства постарался не показывать. Я не сразу объяснил истинную цель прихода – сказал, что прежде, чем отправить дело в архив, в полиции обычно… В общем, чепуха, в которую он, может, поверил, а может, и нет. Я расспросил его о последних днях брата. Недоумевая, зачем это понадобилось детективу, Эндрю, тем не менее, терпеливо рассказал.

– Брат был сибаритом. Ничто, кроме собственного голоса, его не интересовало. Женщины? Конечно, это входило в имидж. Знаете, знаменитого Доминго, уже постаревшего, бывшие поклонницы обвиняли в сексуальных домогательствах. Это тоже имидж, но брату до старости было далеко, и женщины… Простите, я увлекся.

Похоже, женщины интересовали самого Эндрю, и мне пришлось выслушать пару историй из его собственной театральной жизни. Наконец он сказал то, что я хотел услышать.

– За последние примерно полгода до смерти брат сильно изменился. Сначала я этого не замечал – мы, вообще говоря, не так уж часто общались. Как-то он сказал, что репетирует Отелло в опере Верди, и меня это удивило. Он никогда не брался за драматические партии, а Отелло – самая, пожалуй, тяжелая из всех теноровых. Обычно вокалист за нее берется годам к сорока, а брату было всего двадцать девять, и среди его ролей были только две роли первого плана: Герцог в «Риголетто» и Энцо в «Джоконде». Он пел партии второго плана – в том же «Отелло» выступал в роли Кассио, например. И не стремился к большему. Знал свои возможности. И вдруг… Я пробовал его отговорить. Собственно, я был уверен, что спеть Отелло ему все равно никто не даст. Но его было не сбить. И тогда же он стал ходить в секцию карате, чего я вообще от него не ожидал. Он в жизни никогда не дрался и был человеком мирным до нелепости. Есть ситуации – в театре особенно – когда необходимо дать кому-то в морду. Он таких ситуаций избегал. Не просто избегал – он от них буквально бегал. И вдруг… Встрял в какую-то историю, подрался. Это уже после того, как стал заниматься карате, так что противнику, похоже, досталось. Отелло давался ему тяжело. Так он, вместо того, чтобы дать себе послабление, начал еще и писать. Он, который никогда прежде не писал даже писем или постов в социальных сетях! Предпочитал разговоры по телефону. А тут объявил, что пишет роман. Роман, представляете? Кстати, после его смерти я никаких следов романа не обнаружил. Ни слова. Зато, оказывается, брат вел дневник. Ничего особенного, обычные записи – где был, кого видел, когда репетиции, занятия в спортзале. И вдруг запись… Точно не скажу, а смысл такой: нужно каждый день делать больше, чем вчера, а потом еще больше, неважно что, нужно просто прилагать больше усилий, и опять же – неважно каких, физических или умственных. Через не могу. И мне кажется, детектив, он так и поступал, и довел себя до… Ну, сердце не выдержало. Хотя врачи ничего не обнаружили – здоровое было у него сердце, и вообще он был здоров, как бык, извините за сравнение.

Я не стал ему говорить, что читал свидетельство о смерти. Диагноз таким и был: внезапная остановка сердца, никаких других болезней. Причем была все-таки проведена аутопсия – умер здоровый молодой мужчина, ни разу к врачам не обращавшийся. Поразительно. Однако никаких причин для того, чтобы сердце вдруг сдало, патологоанатом не обнаружил. Дело закрыли.

– А потом… – Эндрю помедлил, ему очень не хотелось говорить, но он понимал, что я именно это хотел услышать. – Звонок по телефону. Номер не установлен. Голос брата. «Я тебе звоню… – Голос приглушенный, недовольный, но это был он, у меня и сомнений не возникло. – Когда придет… не знаю кто придет… Наверно, из полиции. Или позвонит. В общем, не рассказывай про мой роман. Им это не нужно, а для меня важно». – «Ничего не понял, – говорю. – Какая полиция? Ты с кем-то подрался?» – Почему-то в голову пришло именно это. «Не говори про роман, хорошо?» – «Да ты где? – спрашиваю. – Что случилось?» – «Запомни: про роман ни слова». Он говорил, будто не слышал меня. – «Ты приедешь, – говорю, – или созвонимся?» – «Ладно, пока».

И все. Я положил телефон и продолжил заниматься делом, размышляя, что имел в виду брат, когда говорил о романе. А минут через десять позвонил Берски, баритон, они с Францем обычно пели в одних спектаклях, и печальным голосом сообщил, что Франц… к сожалению… и все такое… «Как? – поразился я. Подумал сначала, что это дурацкая шутка, а что бы вы подумали на моем месте? – Когда?» Помню, что не он первым назвал время, а я спросил «когда?», не очень понимая смысл того, о чем спрашивал. «Два часа назад», – сказал Берски, и я решил, что это точно дурацкая шутка. И десяти минут не прошло, как звонил брат. Я так и сказал: «Что за дурацкая шутка? Постыдились бы» – и закрыл связь. Вскоре – через полчаса примерно – Берски явился сам, и с ним полицейский офицер. Тогда… В общем, такая история. Пришлось ехать на опознание. Пока я брата не увидел, не поверил. А про телефонный звонок не поверил офицер. Наверно, нигде у себя и не отметил даже. Мало ли что, мало ли кто скажет в таком состоянии…

– Отметил, – сказал я. – Собственно, потому я к вам и пришел.

Эндрю долго смотрел на меня, думал, потом сказал:

– Не могу понять, что это было. Но было же. И время разговора в телефоне, конечно, отмечено. Сорок три секунды. В пятнадцать тридцать две. Франц умер примерно в час.

– Жаль, – сказал я, – что разговор не записали.

– Мне и в голову не пришло…

И вдруг он спросил:

– Вы верите?

– В то, что вы говорите правду? – ответил я вопросом на вопрос.

Он поморщился.

– Естественно, я говорю правду. Я спрашиваю: верите ли вы в загробный мир и звонки с того света?

– Нет, – сказал я. – Но мало ли во что я не верю…

– Тогда что же это было? – сказал он с тоской.

Ответить мне было нечего, и я попрощался. По-моему, он хотел сказать: «Сообщите, если что-нибудь узнаете», но не сказал. Я на его месте сказал бы.

И я ушел. Поехал по второму адресу. Выруливал со стоянки, когда позвонила Мери.

– Я всю ночь думала об этой мистике, – сказала она. Я представил, как она только что проснулась, хотя было уже близко к полудню, спала, может быть, действительно плохо, стоит сейчас растрепанная и не накрашенная перед зеркалом в ванной, смотрит на себя и видит… Я почему-то представил Мери в зеркале, зеркало в узкой металлической раме на стене, на уровне глаз, моих глаз, и я должен был видеть себя, а вижу ее, и это тоже мистика, мистика воображаемого, как и разговоры с покойниками. Конечно, это из области все той же неврастенической фантазии. Наверняка свидетели «вспомнили» звонки уже потом, зная, что близкого человека нет в живых. Это своеобразная защитная реакция сознания или подсознания, только доказать невозможно. Сколько человек «вспоминает» такие звонки или даже появления «живых» мертвых и разговоры с ними?

– Алло! – сказала Мери. – Вы меня слышите?

– Да, конечно.

Я не слышал, что она сказала. Неожиданные и нелепые мысли отвлекли, но признаваться в этом я не хотел и попытался восстановить сказанное по продолжению.

– Иначе не объяснить, – сказала она.

Не объяснить без мистики? В общем-то, и я пришел к такому выводу. Так, наверно, люди и приходят к вере в высшие силы, Бога, инопланетян, посмертное существование души. Разум, естественно, сопротивлялся. Придуманные разговоры, надо же…

– Вы меня слушаете?

Опять я что-то прослушал.

– Извините, – сказал я, выведя, наконец, машину в правый ряд и остановившись перед светофором. – В мистику я поверить не готов, хотя, согласен, иного объяснения тоже не вижу.

Помолчав (я увидел в зеркале, как Мери красит губы, даже ощутил движения ее пальцев, сжимающих тюбик помады), она сказала:

– Так люди и начинают верить в высшие силы.

Возразить мне было нечего.

– Сегодня, – сказала она, – у вас есть время поговорить?

– Конечно. – Я быстро рассчитал. Вторая поездка могла занять час, и тогда в полдень мы могли бы встретиться в «нашем» кафе, а потом я бы поехал на работу. Если, конечно, меня не вызовут раньше. – В полдень мы могли бы…

– Я не о том. Я имела в виду – вы собирались сегодня…

– Ах, да. – Неприятное чувство, будто укол под сердцем. – Вы имеете в виду… Я уже поговорил с Гаррисоном, это один из списка.

– А меня не взяли! – Голос был не столько обиженным, сколько возмущенным.

– Я не подумал, что вы хотите…

– Хочу. Обязательно.

– Я за вами заеду. Сколько времени вам нужно, чтобы…

– Сколько времени вам нужно, чтобы…

Мы поняли друг друга.

– Минут пять, – сказал я. – Вообще-то я недалеко…

– Спущусь через семь минут.

Она спустилась через девять.

Я не узнал Мери, когда она подошла к машине. Естественно, я ждал женщину, с которой в кафе рассуждал о превратностях жизни. Женщина, постучавшая в стекло машины, была лет на десять старше, у нее были морщинки вокруг глаз, и только та же, что вчера, одежда, и тот же, что вчера, голос помогли мне сохранить душевное равновесие и не воскликнуть, как кисейная барышня при виде призрака: «Ой, да что это такое!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.