Савелий Новодачный
Домашний рай

Кто-то высмотрел плод, что неспел, неспел,

Потрусили за ствол – он упал, упал…

Вот вам песня о том, кто не спел,

И что голос имел – не узнал, не узнал.

Может, были с судьбой нелады, нелады,

И со случаем плохи дела, дела,

А тугая струна на лады, на лады

С незаметным изъяном легла…

В. Высоцкий

Часть 1

Когда ты был мал, ты знал все, что знал

И собаки не брали твой след.

БГ

Глава 1

Велика Россия, а поступать некуда.

Из физтеховского фольклора

Мы на физтех собрались все

Постигнуть физики мир трудный,

Чтоб засиял науки свет

По всей земле из Долгопрудной.

Из гимна физтеха

Долгопрудный ничем бы не отличался от других провинциальных городков Советского Союза, если бы не пара жирных обстоятельств, делающих его уникальным. Во-первых, располагается он возле столицы – города-героя Москвы, а, во-вторых, здесь находится знаменитый физико-технический институт.

Конец апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года в Подмосковье выдался столь же капризным, как характер самовлюбленной красотки. Еще двадцать четвертого стояла по-настоящему теплая погода с температурой двадцать градусов, а вот уже двадцать седьмого ртутный столбик едва дотягивал до девяти. Впрочем, в студенческом городке физтеха все проходило, как всегда. Был обычный день из шести счастливых лет, как написано в проспекте института, – эти замечательные слова, придуманные не то романтиком с кафедры теоретической физики, не то англичанкой с кафедры иностранных языков, преподаватели которой, как правило, проверяют на вступительных экзаменах сочинения, а, скорее всего, скромной лаборанткой, с восхищением взирающей на красивых энергичных мужчин с отточенным умом и быстрой реакцией, отпечатаны крупным шрифтом в памяти всякого, для кого слово «физтех» звучит гордо.

Прохладный, но солнечный денек вытащил на корты и площадки никак не сопротивляющихся мягкой силе студентов. Шесть счастливых лет именно этих ребят пришлись на восьмидесятые – эпоху тотальной смены лозунгов. В домах и на улицах мертвенной Москвы, где на крышах домов, казалось бы, навсегда останутся лозунги «Коммунизм победит!» и «Партия – бессмертие нашего дела!», началось смутное, еще не ясное брожение. Великая страна, словно проснувшаяся медведица в берлоге, начала поворачивать неправдоподобно огромное тело, в своем пробуждении еще не замечая, что ненароком рушит стенки непрочного, как на поверку выяснилось, жилища.

Но о дальнейшем ходе истории ни эти ребята в голове с Сивухиным, кто помладше, а кто постарше – с Ландафшицем, в абсолютном большинстве своем не знали и, вряд ли, догадывались. Ландафшиц, а точнее Ландау и Лифшиц, по чьему учебнику на старших курсах студенты учат квантовую механику да теорию поля, уже прошли свой земной путь до конца, вытащив из неизведанного для человечества пространства гору знаний и формул, а Сивухин, автор учебника для студентов первого и второго курсов, хотя и профессорствовал сейчас, но и для него события последующих лет наверняка оказались космической катастрофой.

Больше всего здесь любили футбол, и слышны были крики, а зачастую и матерки, не на жизнь, а на смерть рубящихся между собой игроков. Использование мата, кстати, являлось следствием мизерного количества слабого пола, и, подобно испанской чуме, распространялось в бурсацкой среде физтехов мгновенно. Вчера, допустим, ты был маменькиным сынком, гонимым индивидуалистом, победителем физических и математических олимпиад от школьной до международной, а через неделю-другую, да еще если провел их на сельхозработах в колхозе «Большевик» соседнего Серпуховского района с вечно неубранной морковью да капустой, превратился в почти настоящего физтеха, острого на матерный язык, как волжский бурлак со знаменитой картины Репина.

Скромные традиционные общежития без малейших архитектурных изысков располагались ближе к железной дороге, отделяющей студгородок от дачных домиков, укрывающихся в смешанном подмосковном лесу с черно-белыми, как старые фотографии, березами, соснами с шелушащейся под ладонью золотистой корой да стройными тополями и плакучими ивами. Лес разрастался без стыда и совести, и с его ползучим и неспешным нашествием постоянно боролись. Особенно туго приходилось долгопрудненским дачникам, прячущимся от жаркого солнца в тени своего зеленого друга-врага. Только железная дорога, ведущая от города Лобни, жители которого большей частью работают в аэропорту Шереметьево, до Савеловского вокзала, на пути своего продвижения раз и навсегда положила конец скрытым поползновениям березок да лип, хотя та же осока да борщевик не желали расставаться с братским запахом шпал и углеродистой сталью рельсов. Как раз в этот момент точно по расписанию на юг, в сторону Москвы, двигалась электричка.

Впрочем, шума ее практически не было слышно, поскольку вязы, тополя да березы по эту сторону железнодорожных путей принимали и прятали где-то в себе излишнюю мощь колесных децибелов.

Больше шума создавали сами обитатели студенческого городка.

Из одних распахнутых весеннему солнцу окон доносилась визжащая виолончель Севы Гаккеля, солирующего в «Прекрасном дилетанте» культовой группы «Аквариум» («Того ли ты ждал, того ли ты ждал, о, пата йо, йее, того ли ты ждал…Я не знал, что это моя вина, я просто хотел быть любим), из других – «Я получил эту роль, мне выпал счастливый билет» ДДТ, из третьих – «Hey, Teacher, leave those kids alone» Pink Floyd. Где-то, споря о рецепте, варили борщ (это девушки, в виду требующейся кропотливости и некоторой сложности изготовляемого блюда), где-то жарили картошку, иногда, кстати, стыренную, называя вещи своими именами, ушлыми студентами в осеннюю пору сборки урожая в упомянутом колхозе «Большевик» и чудом уцелевшую после долгой зимы. Теперь дурманящий и вкусный запах картошки сводил с ума среднестатистического изголодавшегося студента, изнуренного длительными пытками какого-нибудь методически свирепого и нарочито кровожадного препа, наподобие Гоги Борачинского. Впрочем, за неимением свободного времени, студенты предпочитали обедать в студенческой столовой через дорогу, ближе к учебным корпусам альма-матер, и на домашние кулинарные изыски шли тогда, когда не оставалось денег на казенную еду или же когда вкус ее приедался до степени отвращения.

Именно сейчас из распахнутых дверей столовой, многострадальная стена которой несла на себе груз объявлений различной формы и расцветки, вышли трое студентов.

Все они были шестикурсниками ФРТК, факультета радиотехники и кибернетики. В центре шла эффектная красивая девушка в белой блузке и черной юбке, с сумочкой в руке. Слева от нее находился высокий симпатичный юноша спортивного телосложения со светло-русыми волосами, с закатанными по локоть рукавами темно-синей рубашки. Он, сняв большие роговые очки, что-то доказывал, апеллируя к своему конкуренту. Действительно, кем может быть другой мужчина в компании, где идет девушка, а в особенности такая красавица, спортсменка и комсомолка? Конкурент отличался плотной комплекцией, мощным плечевым поясом, носил пышные черные усы и вид имел самый независимый и залихватский. Он неторопливо извлек из дорогущей для простого студента пачки «ВТ» сигарету, которую не преминул тут же закурить после сытного, судя по всему, обеда.

Между тем мимо них в противоположных направлениях двигался студенческо-преподавательский народ. Те, кто шел в столовую, обычно страшно торопились, в особенности в перерывах между парами. Мгновенно набиралась изрядная очередь, вооруженная подносами, вилками да ложками. Запыхавшиеся раздатчицы не успевали разливать по тарелкам красноватую жижу борща с брошенной туда ложкой вялой сметаны, да шмякнуть в изголовье чересчур разваренной котлеты горку аппетитного сливочно-желтого картофельного пюре, извлекаемого из огромной алюминиевой кастрюли.

Для принятия дозы витаминов можно добавить в рацион тарелку винегрета, а если не жалко еще восемнадцати копеек, принять на грудь сто граммов вкусной густой сметаны, заполировать стаканчиком, а то и двумя, компота из сухофруктов за четырнадцать, извлечь чайной ложечкой сладкие абрикосины, пососать темно-вишневые дольки яблок, аккуратно разжевать или выплюнуть косточки, и вуаля – жизнь снова прекрасна и удивительна всего за один рублик, а если остались талоны на питание, то и того меньше.

Все это уже троица и проделала в зависимости от своих вкусов и пристрастий. Черноусый хотел было проявить инициативу, угостив красавицу трубочкой с заварным кремом из буфета на первом этаже, но девушка категорически отказалась, по-видимому, переживая, не отразится ли на ее талии это гастрономическое излишество.

Они постояли возле доски объявлений. Девушка со смехом прочитала объявление «Мужик, который взял в умывальнике мои золотые часы! Имей совесть, зайди, обменяй на простые в 1-202».

Именно туда, в первый корпус, где жили студенты факультета радиотехники и кибернетики, направлялась троица, двигаясь по тротуару, давшему изрядные трещины за долгий срок существования.

Но Наташе, так звали красивую девушку, нужно было занести что-то в «четверку», где уже пару лет, покинув корпус номер шесть факультета общей и прикладной физики, проживали представительницы прекрасного пола. Встречные студенты и преподаватели смотрели на нее, как голодные львы на случайно выскочившую перед ними сочную антилопу.

По общему мнению, наука и девушки не совместимы, поскольку бездушные формулы и цифры по причине своей сухости стремятся извлечь все соки у своих адептов, что плохо сказывается на цвете и даже форме лица.

А вот с Наташей все было в полном порядке: она уж точно не являлась беззащитной жертвой царей природы, напротив, сама повелевала ими в полный рост. Мечтательные взгляды самцов явно льстили ей и, видимо, наполняли юное сердце сладкими иллюзиями о безоблачном будущем.

Черноусый, Евгений Бирюков, снисходительно поглядывал на парней, взгляды которых, словно магнитом, притягивала стройная фигура спутницы.

А третий, Семен Весник, никого не замечал, увлеченно объясняя Наталье суть метастимуляторов американского ученого Дональда Кнута. В его пакете, кроме пухлой общей тетради, находился и увесистый зеленый томик «Искусство программирования».

– Кстати, вы знаете, что он боготворит Андрея Ершова? Его книгу «Программирование для БЭСМ» перевели в Америке, и этот самый Кнут убедил преподавателя русского языка включить ее в курс для изучения научной лексики!

– Прикольно, – оживился Бирюков, – мы на английском Кнута читаем, а они нашего Ершова. My name is Eugene, I am from the Soviet Union. Moscow is the capital of our country. There is a monument to Pushkin in the middle of the square.

Все трое засмеялись. Бирюков не был силен в языках, хотя являлся москвичом, и вполне мог с репетиторами подтянуть пробелы, но почему-то именно с лингвистикой у него имелись большие проблемы. На первом курсе он сдавал зачет по английскому, где встреченное им слово Pushkin прочел, к неподдельному изумлению молоденькой «англичанки», как Писькин, что потом было поводом для смеха все последующие годы совместного обучения. А то, как он произнес невинное, на первый взгляд, слово available в предложении «All the necessary books are available in the library», и вовсе вогнало ее в краску.

Между тем они подошли к корпусу за номером четыре, где жили девушки. Еще пару лет назад здесь обитали студенты факультета управления и прикладной математики, но поскольку им отвели новенький девятиэтажный корпус номер восемь, то всех девушек перевели именно сюда. Парадную дверь накрывал небольшой навес, спасающий от дождя студентов, застигнутых непогодой и пришедших слишком поздно с вечернего спектакля Таганки, концерта симфонической музыки в зале имени Чайковского или безбашенной дискотеки в московском баре «Метелица», что на проспекте Калинина. Наташа вошла в общежитие, но пробыла там совсем немного, и они, по обоюдному согласию, решили еще немного прогуляться по студгородку, разгоняя излишние калории сытного обеда.

Семен, как видно, знал обо всем. Сейчас он растолковывал Бирюкову сущность моста Эйнштейна-Розена.

– Изучение черных дыр, Евгений, – уверял он, – сулит человечеству огромные перспективы. Ты только представь, что через этот самый мост можно путешествовать из одной вселенной в другую. Когда Эйнштейн узнал о полученном решении, то изумился и не поверил в его правильность, но ошибок в них не нашел. Жаль, что сам Карл Шварцшильд ушел из жизни так рано…

Спутники зачарованно слушали его. Видно было, что Весник обладал не только огромными знаниями и эрудицией, но и доходчивостью изложения сложных тем. Но когда они проходили профилакторий, место, где есть возможность единовременно поправить здоровье, подорванное лекциями, семинарами да коллоквиумами, случилось из ряда вон выходящее происшествие.

Семен Весник внезапно прервал свою речь на полуслове, остановился, хотел что-то произнести, но не смог и рухнул в страшных конвульсиях прямо на тротуар. Зрачки его сузились, Ему словно хотелось вырвать, он силился дышать, но не получалось, широко открытый, словно у извлеченной из воды рыбы рот судорожно дергался.

Так продолжалось несколько секунд, а затем по всему сильному мускулистому телу прошли спазмы, тело дернулось раз, другой, и все внезапно закончилось. Весник перестал дышать.

Наташа закричала.

– Надо что-то делать, срочно зови скорую!

Не верящий своим глазам Бирюков, наконец вышел из оцепенения, выплюнул сигарету изо рта и побежал в профилакторий, едва не споткнувшись о выкрашенный белой известью бордюр.

Вход в профилакторий охраняла вахтерша баба Маша в вязаном свитере и серой пушистой шали. Она разговаривала по телефону и, увидев ворвавшегося студента, даже привстала со своего стула.

– Куда ты бежишь, оглашенный?! Ты же вроде не в профилактории сейчас или направление получил? Документы хоть есть-то?

– Какие документы, баба Маша?! Я врачей кликну, а вы скорую наберите, Веснику плохо, не дышит уже!

– Ах ты, Господи, слышь, Валька, я тебе потом перезвоню, потом, говорю!

Она нажала на рычажки, подслеповато глядя, начала набирать номер, не попадая заскорузлыми пальцами в круглые отверстия.

Бирюков выругался, подбежал к бедной бабульке, вырвал из ее рук телефон и лихорадочно набрал «ноль три», велев вахтерше найти кого-нибудь из медперсонала.

Баба Маша, шаркая ногами, поторопилась в кабинет со стеклянной дверью и надписью «Терапевт», где, судя по всему, присутствовал кто-то из врачей, но, привлеченная шумом, из него уже выходила высокая грузная женщина в белом халате. Бирюков, продолжающий кричать в трубку скорой о сути дела, судорожно махнул ей в сторону двери, и та в хлюпающих тапочках на босу ногу побежала на улицу.

– Да-да, Семен Весник, 22 года, упал в обморок, а теперь не дышит! Первомайская улица, студгородок МФТИ, возле профилактория лежит.

Он бросил трубку и тоже побежал вслед за врачом.

Баба Маша крикнула ему вслед:

– Да какая Первомайская-то? Мы же по Московскому шоссе числимся.

Бирюков махнул рукой.

– Да найдут, что они, физтех не знают, где находится?!

Когда приехала скорая помощь, все уже было кончено. Искусственное дыхание, которое делали терапевт, Наташа и сам Бирюков, не помогло…

***

Проректор Николай Петрович Фомин сидел в кабинете в главном корпусе МФТИ и задумчиво вертел в руке тонко очищенный карандаш. Воскресный день. Надо отдыхать на даче, а не сидеть в душном помещении. Только причина выхода на работу ясна и понятна. Это уже третья громкая смерть за последнее время! Первым было самоубийство первокурсника, ну там дело понятное, перетрудился парень, его и перед этим в «двадцатку» забирали. И соответствующее врачебное заключение есть. А со вторым было похуже, конечно. Тогда осенним утром в шестом корпусе студгородка произошло не что-нибудь, а убийство. Третьекурсника зарубили. Фомин нутром чуял, что нечто подобное могло случиться. Буйные физтехи, подобно бурсакам, пускались во все тяжкие. Одурманенные тяжелыми волнами молекулярной да квантовой физики, матанализа и аналитической геометрии, они словно искали отдохновения в простых человеческих радостях, порой напиваясь вдребезги и творя затем всяческие непотребства. Плюс близость столичного мегаполиса накладывала свой веский отпечаток. Сел на электричку с умиротворяющей надписью «Лобня – Москва», и через двадцать минут ты уже на Савеловском. А там – раззудись, плечо! Разные скандалы устраивали физтехи: и пьянки, и мордобои, и другие непотребства.

Но вот то, памятное человекоубийство, топором по голове, на его памяти случилось в первый раз. Фомин перекрестился и по привычке посмотрел по сторонам, никто не заметил? За это по головке не гладили. Списки преподавателей, аспирантов и студентов, посетивших, даже ненароком, церковь, тут же направлялись в первый, секретный, отдел… Но он был один в своем большом роскошном кабинете с длинным полированным столом и стульями по бокам. Да, нервишки пошаливают… Как же тут не перекреститься, когда можно запросто лишиться такого теплого кресла, о котором мечтают многие в его окружении. Разные случаи происходили, уж столько лет на проректорской должности. Всякое бывало. Линия партии, она линией партии, но, самое главное, чуйку иметь, чтобы не оплошать и впросак не попасть.

Нет, чтобы на каникулах, тогда с тебя взятки гладки… И такое тоже бывало: тонули физтехи да от какого-нибудь белокровия умирали. Но вот если во время учебы, тогда совсем другой коленкор… Проректор вспомнил тот трагический случай, после которого факультет общей и прикладной физики стали называть «зарубежным». Он даже передернул плечами, представив, как несчастному сносят череп тяжелым топором. И врагу не пожелаешь такой смерти. Шестой корпус. Только здесь и могло подобное случиться. Во-первых, фопфы (Фомин всегда испытывал к ним смешанные чувства: вечно с амбициями, свысока смотрят, в эмпиреях, что ли, витают), а, во-вторых, тут девушки раньше жили. В этом и разгадка. То ли дело, первый корпус с ФРТК. Тишь, да гладь, да божья благодать. А где девушки, там всегда страсти да поножовщина. Но тот случай замяли, проехали, убитый похоронен, а убийца осужден. Что было, то было, да быльем поросло… Дали указание следить за моральной и психологической подготовкой студентов, да этим дело по большому счету и ограничилось.

Теперь на тебе подарок на день рожденья, и именно с ФРТК. С чего это здоровый парень, спортсмен, внезапно умер? Врачи недоумевают, у них в практике впервые такое. Фомин задумался. Умершего Весника он знал очень хорошо и сам следил за всем его, как оказалось, недолгим жизненным путем на физтехе.

Шесть лет назад секретная директива пришла – не пускать в студенты молодежь еврейской национальности, больше это, конечно, юношей касалось. Здесь-то статистика простая: в группе из пятнадцати-шестнадцати человек девушек раз-два и обчелся. Николай Петрович разделял эту самую директивную линию до самых ее извилистых изгибов. Сами посудите, государство тратится на студента, бесплатно обучает, общежитие – сущие копейки, да льготы разные создает. А тут выучится какой-нибудь Эйнштейн и шасть в этот самый Израиль или еще того хуже – в Америку. Что же получится? Мы сами себе на свою голову потенциального врага выкормили да обучили? Да пусть он хоть двадцать баллов из двадцати наберет, а, хоть тресни, пускать такого нельзя.

Фомин почесал голову. Нет, двадцать баллов тогда этому самому Веснику набрать не позволили. На письменной по физике и математике он свои пятерки, конечно, получил. Тут ему их поставили, чтоб он бумажные доказательства в разные «Голоса Америки» не смог направить. А вот на устных завалить пробовали. Дали ему задачу о расходе воды из кипящего чайника. Сам Фомин даже и близко не знал, как к ней подступиться, а этот Весник расчухал ее за две секунды и еще предъявил преподавателям, что условие некорректно. Да сам и параметры нужные добавил. Профессора, конечно, очумели, да виду не показали. В глубине души те, как пить дать, зауважали вундеркинда, но указание выполнять надо. Самый наглый из них, доцент Виров, и завопил: дескать, ты сюда не учить, а учиться пришел. Вкатили ему трояк от всей души. И на математике должны были тоже вот так измучить и, если не двойку, то такую же тройку всучить, да высшие силы вмешались.

Сам отец-основатель Семенов позвонил, разорался, что вы с ума там посходили все… Пришлось принять чудо-мальчика. Да… Фомина потом в антисемиты и человеконенавистники записали. А за что? Сколько других случаев было, когда способным абитуриентам помогал, да и студентов в обиду не давал. Забывается хорошее, забывается…

В двери показалось миловидное, но, в знак скорбности произошедших событий и еще от того, что выйти на работу пришлось в неурочное время, хмурое лицо секретарши.

– Николай Петрович, пришли они.

– Хорошо, – махнул рукой проректор. – Пусть заходят. Да, Людочка, чайку нам организуй, печенье, конфеты, как обычно.

В кабинет вошли все, кого он счел нужным позвать: непосредственные свидетели случившегося красавица Наташа Донченко, Евгений Бирюков (хахаль ее или нет, задумался Фомин), Аркадий Сергеевич Туманов, доцент кафедры общей физики, чрезвычайно плотного телосложения, с уже намечающимся брюшком, бывший начальником курса Семена Весника да земляк умершего первокурсник Александр Нахимов.

– Товарищи, располагайтесь, присаживайтесь к столу, сейчас чайку попьем, печенье у нас вкусное, «Юбилейное», а конфеты, по случаю праздника, «Мишка на севере».

Все почему-то посмотрели на большой портрет нового генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза Михаила Сергеевича Горбачева, но ничего не сказали.

Проректор по-своему пытался быть гостеприимным, но разговор не складывался, даже хваленый чай не оживил атмосферу.

Сидели понуро и тупо глядели на полированную поверхность огромного стола проректора.

Сам Фомин, сидящий под портретом генсека, тоже не находил слов.

Кричать и воспитывать никого было не надо. Наконец произнес:

– К вам претензий, товарищи, нет, я просто хотел для себя выяснить, как это могло произойти, что такое стряслось. Ведь это уму непостижимо, прекрасный студент, подающий надежды, победитель международных олимпиад, ленинский стипендиат, в конце концов, и тут на тебе.

Начальник курса Туманов тихонько поставил на стол маленькую чайную чашку на блюдце, где лежала откусанная конфета, и сказал:

– Судьба, видно, такая. Но нелепо, очень нелепо… Вы говорите, что Семен надежды подавал, а я вам больше скажу, он мог горы свернуть, гениальнейшим ученым стать. Ведь он уже и сейчас так много сделал, что мало кому дано в столь юном возрасте. Вы знаете, на первый курс много одаренных ребят приходят, победителей всесоюзных олимпиад, международных, межнаров, по-простому. И, представьте, многие не доучиваются. Думаю, что от потери мотивации. Оказывается, чтобы оставаться наверху, надо пахать и напрягаться. Не у всех это получается. Я же тоже физтех, лично сам все прошел, на своей шкуре. Знал я, например, одного олимпиадника-звездника с уникальным мозгом. При равных знаниях и представлениях решал задачи раза в три быстрее остальных. До третьего курса на занятия вообще не ходил, а преподаватели кафедр с ним отдельно за руку здоровались. Задачу на три доски в уме решал! Так посидит, побарабанит пальцами по столу, – и ответ готов. Однако он отвык учить и понимать новое. И обломал зубы на квантах… А другого победителя международной олимпиады по физике отчислили еще на третьем курсе…

Фомин возмутился и вступился за честь своих студентов.

– Что вы такое говорите, Аркадий Сергеевич, таких случаев раз-два и обчелся. Просто заметные они, межнары эти, от того и кажется, что много.

Туманов переполошился:

– Да-да, Николай Петрович, разве ж я спорю. Просто хотел подчеркнуть особенность Весника.

Фомин выдержал мхатовскую паузу:

– Судьба, говоришь. Ладно бы, война, стихийное бедствие, а тут раз, и нет человека.

Еще немного помедлив, проректор потянулся к стопке газет и журналов, лежащих на краю стола, и с гордостью продемонстрировал собравшимся февральский номер «Писем в Журнал экспериментальной и теоретической физики».

– Американским физикам из Пенсильванского университета показали, где раки зимуют, студенты с ФОПФа.

Туманов оживился.

– Вы про работу трех студентов? С идеей о икосаэдрических жидких кристаллах? Не побоюсь этого слова, гениальное открытие! Я всех троих отлично знаю. Мои студенты. У них квазикристалл представляет собой трехмерный скол регулярного кубического кристалла в шестимерном пространстве. А элементарная ячейка такого кристалла при проекции на наше трехмерное пространство как раз образует икосаэдр. Кстати, вы знаете, что сейчас появилась теория, что мы живем в четырехмерной проекции двадцатишестимерного пространства? Если ребята разовьют теорию, они могут до таких глубин докопаться, что все просто ахнут!

Фомин молча выслушал разглагольствования Туманова, севшего, похоже, на свой любимый конек.

– Вот настоящие межнары, как вы говорите, Аркадий Сергеевич! Эти ребята еще впишут своими имена золотыми буквами в историю. С Весника пример берут!

При этих словах Николай Петрович разом потускнел. Мысль о смерти Семена словно выпала на мгновение из сознания, перебитая достижениями питомцев альма-матер…

Он отложил в сторону журнал и посмотрел на Бирюкова и Донченко.

– Вы что скажете?

Наташа, одетая в черную юбку и темную кофту, прикусила губы, словно готовая разрыдаться, и только махнула рукой.

Бирюков выдохнул:

– Николай Петрович, я вот слышал, что есть такие гипнотизеры, которые могут на расстоянии воздействовать на человека. Поработают с ним предварительно, а потом раз, какой-нибудь сигнал подадут и отключают…

Фомин побагровел.

– Ты что, Бирюков, насмехаешься надо мной? Лекций Иноземцева по аномальным явлениям наслушался? А еще физтех, в мистику веришь! Постыдись. Запрещу этому дураку профессору в институте выступать, нечего мозги студентам пудрить.

Он хотел еще что-то добавить, но сдержался.

– Ладно, забудем. Кстати, товарищи, переговорите с мамой Семена, возможно, от него остались ценные для нашей науки записи. Понятно, что большая часть его работ или уже опубликована, или осталось на базовой кафедре. Но все-таки…

При этих словах четвертый из приглашенных, Александр Нахимов, дернулся, сжав. полиэтиленовый пакет с изображением Москва-реки и Кремля. Чай перед ним так и стоял нетронутый. Фомин повернулся к нему, внимательно посмотрел, но студент ничего не сказал.

– Нахимов, ты же знаком с матерью Весника. Останься-ка сейчас, хочу вместе с тобой письмо ей написать. Вроде никто и не обязывает, да сердце просит, как будто виноват я в чем-то.

– Так ведь, это, – вырвалось у первокурсника, – она здесь уже. Вчера и прилетела, как услышала про смерть Семена. Зачем письмо-то?

Фомин замахал руками.

– Уезжаю я срочно, не будет меня, поэтому и письмо, понятно? Ладно, можете идти, вас я больше не задерживаю.

Нахимов молча сидел, все так же глядя перед собой. Начальник курса легонько потрепал его по плечу, и все трое медленно вышли из кабинета.

Фомин уселся в кресло, опять взял в руки отточенный карандаш, изучающе глянул на чуть сгорбленную фигуру высокого парня.

Темноволосого Нахимова с глазами то ли темно-зелеными, то ли светло-карими, крупным породистым носом, хорошо сложенной фигурой, можно было, пожалуй, назвать даже красивым. От тонкого и изящного изгиба бровей, каковыми обладал он, не отказались бы и самые придирчивые девушки. Но парень вовсе не выглядел при этом маменькиным сынком.

– Вы ведь земляки с Весником, так? Оба с Кургана?

Нахимов кивнул.

– Опекал, значит, он тебя, ты уже здесь с ним познакомился или еще раньше знал?

– Раньше… Он ведь мне и посоветовал на физтех поступать, на каникулах приезжал, задачки со мной решал, по физике, математике натаскивал. Даст задачи из прошлых вступительных, сам рядом садится, время засекает и говорит: «Ну, давай, Сашка, время пошло!» Всяким тонкостям обучал.

Александр замолчал, насупился. Именно сидящий перед ним сейчас важный проректор и портил жизнь Веснику, все время палки в колеса вставлял, на вступительных валил, на третьем курсе велел декану факультета лишить стипендии с надуманным предлогом, что на всех не хватило. Только на старших курсах, после его побед на всевозможных олимпиадах, научных работ, участии в конференциях, отстал. Много что еще можно было вспомнить, да зачем? Семена уже не вернуть.

Фомин угрюмо глядел на ссутулившегося студента, прекрасно понимая, что тот о нем думает. Сказать бы этому юнцу, что жизнь сложная штука, нельзя смотреть на нее через розовые очки, есть в ней такие моменты, когда приходится поступаться всем: и принципами, и убеждениями, да все равно не поймет. В таком возрасте у них только два цвета: черный да белый, как в допотопном кино…

– У него же только мать была, а с отцом что случилось, ушел?

– Нет, отец умер, когда он ребенком был.

– Один в семье?

– Да, один.

Нахимов замолчал, не хотелось ничего рассказывать больше этому горе-служаке, всеми силами цепляющемуся за свое кресло. Да и письмо хочет тот написать для того, чтоб хвастать потом перед начальством, какой он заботливый, мудрый руководитель.

Неожиданно для студента Фомин в сердцах воскликнул:

– Надо было просто национальность поменять и фамилию взять поскромнее! Тогда все шито-крыто было бы. Учить вас некому. Умные люди все так делают, а они что за шишки такие?! Эх, да что уж тут говорить, поздно…

Нахимов удивленно глянул на Николая Петровича: какими еще житейскими приемами тот поделится?

Но тот вдруг хлопнул себя по лбу, просиял лицом, перешел зачем-то на «вы».

– Послушайте, Нахимов, не в службу, а в дружбу, напишите, прошу вас, письмо, потом мне принесете, я отредактирую и отошлем. Очень меня вы выручите, очень! Сами понимаете, у меня были когда-то трения с его матерью, неудобно все это бездушно и канцелярски пустить на самотек, надо бы как-то по-человечески.

Нахимову так сильно хотелось побыстрее покинуть душный кабинет, словно пронизанный как раз этой атмосферой казенности, что он поспешно согласился и поторопился уйти.

Попрощался с секретаршей, гневно стучащей по пишущей машинке, толкнул тяжелую дверь кабинета проректора и вдруг неожиданно для себя увидел в коридоре тучную фигуру Туманова.

Тот стоял в некотором недоумении.

– Не знаете, что с Бирюковым стряслось? – тут же спросил доцент Нахимова. – На встрече с проректором какую-то ахинею нес. Понятно, чтоб Фомина позлить, все знают, как тому с Весником пришлось в свое время обойтись. Но в такой день зачем? А Николай Петрович – нормальный мужик, просто подневольный, опять же ответственность на нем… А этот фрукт уважаемого человека обидеть решил и на Донченко сейчас огрызнулся, да так, что та обиделась и умчалась, как скорый поезд. А ведь они вроде друзья?

Аркадий Сергеевич вопросительно взглянул на Александра, ожидая от него пикантных подробностей, к которым, по всей видимости, был охоч. Но Нахимов промолчал.

– Что это, кстати, у вас в пакете? – неожиданно поинтересовался Туманов. – Конспекты лекций?

– Тетрадь Семена, он же с ней никогда не расставался, и вчера с ним была, – ответил Нахимов.

– Пойдемте пообедаем вместе, Саша, – не дождавшись подробностей о взаимоотношениях Бирюкова, Наташи и Весника, предложил Туманов, и Нахимову пришлось последовать вместе с ним. Отказать показалось неудобным, а во время прогулки к студенческой столовой Нахимов, неожиданно для себя, разговорился.

– Я вчера после третьей пары, в два часа, с Семеном договорился встретить. В час сорок пять у меня лабы по физике закончились, и я поспешил в общагу. Когда до Первомайской дошел, увидел мчащуюся Скорую, и что-то в груди екнуло, предчувствие нехорошее охватило. Побежал за ней, а там возле профилака Семена на носилки уже укладывают. Наташе плохо стало, врач ей нашатырного спирта дал понюхать, Бирюков, вместо того, чтобы Семеном заниматься, возле нее с ваткой крутится, в чувство приводит. А я в Скорую рядом с водителем прыгнул как сопровождающий.

Нахимов замолчал, вчерашние события опять промелькнули в его голове. Туманов сочувственно пожал ему руку. Они уже подходили к столовой.

– Вечером тетя Надя, мама Весника, прилетела. Я ее встретил, в комнате Семена она сейчас, так вот, пришли к ней Бирюков с Донченко. Она вдруг на Наташу взглянула мрачно и говорит: «Ты в смерти сына виновна». Не знаю, что на тетю Надю нашло. Наташка побледнела, ничего не ответила и выбежала из комнаты…

Они прошли мимо трепещущих листков объявлений на двери столовой и начали подниматься на второй этаж.

Здесь, в преподавательском зале, было почище, и раздатчицы повежливее. Впрочем, демократизм физтеха распространялся и на то, что здесь обедали все, кто пожелает, а не только доценты с профессорами. В основном, это были первокурсники или второкурсники, еще продолжающие ходить на лекции. Как воскликнул любимец физтеха Кондратьев в своей репризе «Я не хожу на лекции, я боюсь этих огромных пустых аудиторий!» Но пока младшекурсники исправно ходили на лекции, а в перерывах также аккуратно заполняли залы физтеховской столовой.

В воскресный день зал столовой практически пустовал. Они не спеша взяли еду и уселись за столик, расположенный возле окна.

Туманов обладал изрядным аппетитом. В его сегодняшний обед вошли винегрет с идеально нарезанными кубиками свеклы, лапша с плавающим куриным мясом, увесистая продолговатая котлета, прикрытая гречкой, обильно политой темно-вишневым соусом, стакан густой сметаны, компот, да еще светло-желтый сочник с хрустящей корочкой. Аркадий Сергеевич явно любил покушать, о чем свидетельствовали и незаметно для него самого растущий животик, и тот пищевой ассортимент, что перед ним располагался сейчас на столе.

Туманов деловито расправлялся с едой, а Нахимов вяло ковырял вилкой картофельное пюре.

– Аркадий Сергеевич, я плохо разбираюсь в медицине, но возможно ли такое, чтобы человек ни с того ни с сего вдруг потерял сознание и умер?

– Видишь ли, Александр, – доцент маленькой ложкой уже начал отведывать сметану и понемногу отъедать от сочника. – Учеба на физтехе сложная штука, нагрузки огромные, напряжение, как бы это сказать, интегрально накапливается. Особенно у Семена. Ведь он постоянно думал о работе. Да ты и сам знаешь, каково это быть настоящим физтехом. В голове только формулы, опыты, теоремы…

Нахимов отложил вилку в сторону.

– Да, Аркадий Сергеевич, я прекрасно знаю о всех трудностях, но Семен всегда отличался исключительным здоровьем, плавал, в футбол и волейбол играл, а тут раз, и сердечная недостаточность. Врачи ведь сами разводят руками.

– К чему ты клонишь, Саша? – насторожился Туманов. – Ты думаешь, что смерть Семена не была естественной? Может, детективов начитался? Брось, кому может выгодно это? Мы же не в какой-нибудь Америке, где убийства на каждом шагу. Маму Весника лично я готов понять, она теперь в каждом или каждой готова видеть убийцу, но ты-то должен рассуждать логически и не впадать в истерику.

От волнения доцент даже отложил в сторону аппетитный сочник, так его шокировал ход мыслей первокурсника. Они помолчали.

Внезапно в открытое окно с Первомайской раздался зычный разнобойный хор студентов:

«Я променял девичий смех

На голос лектора занудный,

На этот епанный физтех,

На плядский город Долгопрудный!»

– Пятикурсники, на сборы собираются, маршируют. Плохо поют, а маршируют еще хуже, видать, за это и в воскресенье отрабатывают, – издевательски произнес Туманов. Он не любил мата, поэтому при каждом выкрикнутом нецензурном слове его передергивало.

Но тут донесся голос капитана Дорохова, рявкнувшего на студентов, затянувших неподобающую песню, и запевала начал другое, разрешенное:

«У солдата выходной,

Пуговицы в ряд,

Ярче солнечного дня

Пуговицы в ряд!»

– И эту песню испортили, ну что ты будешь делать, – нарочито грустно вздохнул Туманов и взглянул отеческим взглядом на Александра. – Ты эти криминальные мысли бросай, Саша, у тебя сессия на носу сложная, матан сдавать, физику, анальгин, аналитическую геометрию, то есть. Ты же на отлично идешь, тебе ни тройки, ни четверки ни к чему.

– Почему все-таки не открыли дело, Аркадий Сергеевич, а? Заявление тети Нади так и осталось без дела.

– Там у них своя кухня. Экспертное заключение патологоанатома показало, что смерть наступила естественным путем, и тут ничего не попишешь. Жалко безумно Сеню, да ведь его уже не вернешь…

– Так-то оно так, Аркадий Сергеевич, но, если я не выясню все до конца, то не смогу жить спокойно.

Туманов забросил в рот последний кусочек сочника, не спеша допил компот и тщательно вытер полные, чуть замаслившиеся губы салфеткой, затем строгим, преподавательским голосом произнес:

– Об учебе думай, Нахимов, об учебе! Я понимаю, что Семен был твоим близким другом, тебе трудно представить, как это так: человека, который еще вчера разговаривал с тобой, обсуждал проблемы, играл, наконец, вместе в футбол, уже нет рядом. И смерть его выглядит странной, со всем этим я абсолютно согласен. Но жизнь есть жизнь. В ней бывает всякое. Дай мне, пожалуйста, взглянуть на тетрадь Семена.

«Туманов и сам-то еще не старик, а разглагольствует не хуже записного пенсионера», – промелькнуло в голове Нахимова, но он решил не возражать доценту. Вытащил из пакета с Кремлем общую темно-коричневую тетрадь с небольшой подпалиной на обложке. Ее совсем недавно в пылу спора прожег все тот же Бирюков, когда сидел в комнате Весника и нещадно дымил в открытое окно.

Аркадий Сергеевич с благоговением взял тетрадь и начал листать. Глаза его загорелись лихорадочным блеском. Александр почувствовал, что доцент дорого бы отдал за такое сокровище. В напряженном молчании прошло несколько минут. Наконец Туманов оторвался от чтения и нехотя вернул тетрадь студенту.

– Послушайте, Нахимов, то, что там написано, нахрапом не возьмешь. Эту тетрадь надо месяцами изучать. Все конспективно, одни выводы, многие выкладки он пропускал. Надо расшифровывать. Я понимаю, что теперь все имущество Семена принадлежит родственникам. Вы ведь близко знаете его маму, прошу вас, поговорите с ней, постарайтесь убедить, что эта тетрадь имеет для всех нас чрезвычайно важное значение.

Александр кивнул и бережно засунул тетрадь в свой уже слегка потрепанный пакет.

***

Он попрощался с доцентом, вышел из столовой, двинулся по дороге, ведущей к общежитиям, слушая песни марширующих пятикурсников, и внезапно заметил идущую навстречу стройную девичью фигуру в светлом плаще и темно-синих туфлях. Та тоже увидела его, улыбнулась, поправила прическу и остановилась.

– Привет, Вика!

– Привет!

Они учились на одном курсе, в одной и той же группе. Ладно скроенная, с темно-русыми волосами и глазами цвета спелой вишни, красивыми чувственными губами и милыми ямочками на щеках, она безоговорочно слыла красавицей на первом курсе. Да и с мозгами все оказалось в порядке. Как сказал известный ловелас Сережа Федин, «чува абсолютно при всем». При поступлении она набрала восемнадцать баллов из двадцати, что для физтеха являлось отличным результатом. Двадцать из двадцати, как правило, набирали победители международных олимпиад да выпускники физико-математических школ Москвы, Киева, Минска, Баку, Алма-Аты или Вильнюса, короче говоря, крупных индустриальных центров плюс избранные самородки вроде Семена. Но и сама Вика была из миллионного города Горького, где в это самое время еще пребывал в изгнании академик Сахаров. Руководство партии, видно, отличалось своеобразным чувством юмора. Можно представить себе Леонида Ильича, разговаривающего с Андроповым.

– А может, Юрий Владимирович, того…

– Что того, Леонид Ильич?

Генсек делает неопределенное движение густыми, почти сросшимися бровями, как бы на что-то намекая.

Андропов, не меняя выражения каменного лица, будто разбитого параличом или зацементированного гримом, с интонацией взрослого, разговаривающего с неразумным младенцем:

– Ну, что вы, Леонид Ильич, во-первых, времена уже не те, надо с оглядкой на Запад, развоняются так, что хоть нос затыкай, слишком известная фигура, и так Афганистан нам простить не могут.

– Так из-за Афганистана мы туда ведь его и …

Главный чекист отлично понимал, что «Бровеносец в потемках» проверяет его, так сказать, на вшивость, нисколько не был кровожаден Леонид Ильич. Народ говорил про него: «Живет сам и другим дает жить», хотя с этой сентенцией тот же Сахаров явно бы не согласился. Поэтому и в этот раз не поддался на явную провокацию.

– Все так, но уже не пройдет, больше хлопот от этого выйдет, чем пользы, да и перед родиной заслуги имеются, трижды Герой Социалистического Труда, как никак…Да и не тридцатые годы и даже не пятидесятые.

Видно было, что самому Андропову не слишком нравились вегетарианские времена. В памяти всплыл 1956 год, когда буйных венгров методом славного предтечи Аттилы укрощали, 1968, когда чехам их хваленое пиво в горло силой заливали. И новая веха, 1980… Что делать, империя – это тигр или медведь, которому всегда приходится огрызаться, не то другие хищники залезут на территорию. Тут разговор ясен. Да и с внутренними врагами никогда не церемонились. На этой земле от Карпат до Енисея всегда так было. Хоть при Аттиле, хоть при Чингисхане, Батые или Иване Грозном. С горами черепов здесь проблем никогда не существовало. Кого надо, того и в Мексике доставали. Ледорубы все острее и качественнее, людишки, способные их держать, не переводятся, только воздух стал другой, тошнотворный, слабительный, от него то насморк, то поноc. Кровь и есть тот живительный напиток, которым питается империя. Чекист представлял Советский Союз в виде некоей хрустальной вазы, которую нынешний генсек выхватил из рук зарвавшегося «Кукурузника», прославившегося не только свержением культа Сталина, но и своим безграничным своеволием, взбалмошностью и заклейменным партией волюнтаризмом. Вот такие старческие руки, как у Брежнева, лучше всего подходят для этой ноши: не будет резких рывков и движений. Но кто же следующий? Не дай Бог своими глазами увидеть, как эта ваза выскользнет из рук очередного генсека и разобьется на множество неравных сверкающих осколков…

Леонид Ильич поморщился.

– Знаю, знаю, Юрий Владимирович, уже и пошутить нельзя, что ли. Давайте тогда откомандируем нашего академика в город Горький. А то фамилия слишком уж сладкая…

Довольный своей шуткой, Брежнев приятным хриплым голосом засмеялся, покопался в столе и вдруг извлек оттуда помятую пачку сигарет «Новость», торопливо поднес тоненькую импортную зажигалку, высек пламя и жадно затянулся.

– Леонид Ильич, нельзя вам.

Генсек помахал в воздухе руками, разгоняя дым, затушил сигарету и покорно отложил пачку в сторону.

Андропов помолчал и произнес:

– Хорошо, Леонид Ильич, были еще у нас варианты, но можно и сюда. От Москвы не так близко, и город закрытый, иностранцы туда не смогут попасть.

Город Горький, где жила Виктория, действительно был закрытый, в многочисленных «ящиках» трудился секретный народ, зачастую из тех же физтехов, так что образовывались целые научные и инженерные династии.

Восемнадцать баллов, набранные Викой, составили две четверки за письменные по математике с физикой и две пятерки за устные. Пятый экзамен, сочинение, проверяли преподаватели кафедры английского языка и, особенно не придираясь, влепили пятерку.

Однако было одно «но». Внушительная сумма баллов еще не означала автоматического зачисления, поскольку такого понятия, как проходной балл, на физтехе не существовало. Можно было не поступить и с восемнадцатью баллами, а с тринадцатью – да. Все зависело от финального собеседования. Это был не случай с Семеном Весником, которого, не будь заступничества свыше в лице нобелевского лауреата, не спасли бы набранные баллы по физике и математике. У Вики с родословной все было в порядке, в родне только русские, татары да, может, еще мордвины. Только с евреями, из-за появления государства Израиль и общей антисемитской направленности Политбюро, доставшейся по наследству от Иосифа Грозного, разговор был особый. Для остальных национальностей могучего Советского Союза все проходило вполне демократично, с отдельными нюансами, конечно, но дух интернационализма, сознательно поощряемый партией и правительством, все-таки присутствовал.

Вопросы, задаваемые на собеседовании, могли оказаться самыми необычными: от десятого знака в числе Пи до вопроса, который любил задавать своим аспирантам Ландау. Например, «Видите графин с водой на подоконнике, объясните, почему та сторона, которая к солнцу – холодная, а та, которая в комнату, – теплая??? – ….. – А мы до вашего прихода развернули его на 180 градусов».

Так вот Викторию председатель экзаменационной комиссии спросил, если оставить открытой дверцу холодильника, то в кабинете станет теплее или холоднее? Вика не задумываясь ответила: «Так нельзя же открывать, холодильник может испортиться». Члены комиссии посмеялись, а, отсмеявшись, приняли ее не студентом, а кандидатом. Видимо, не поверили, что такая красивая девушка сможет выдержать сложности обучения, как-то не вписывалась ее внешность в привычный образ «синего чулка».

Так что первый семестр девушка стипендию не получала, а она была довольно солидной – целых пятьдесят пять рублей. В то время студенты большинства других вузов довольствовались лишь сорока. Впрочем, родители подбрасывали денег, так что все оказалось приемлемо…

Нахимов не знал, почему ему нравилась Вика, не мог себе объяснить, но, когда видел ее, в груди поднималась теплая волна, перехватывающая горло.

– Как мама Семена? – сразу спросила она.

Александр только махнул рукой. Что может чувствовать женщина, потерявшая единственного сына?

– Вчера прилетела, удалось билеты на самолет по телеграмме достать, хотя и с пересадками. Сейчас у него в комнате, вещи собирает. Тело в Курган увезет. А ты куда?

– Как куда? В читалку, завтра задание по матану сдавать, забыл?

Но Нахимову явно было не до рядов, сходящихся или нет… Не мог представить себя сидящим в аудитории и решающим никому не нужные сейчас задачи. Одна только мысль о загадочной и странной смерти друга мучила и не давала покоя.

Да, умирать всегда страшно, а вот в такой весенний день, когда на березах да липах зазеленели листочки, видно, и вовсе ужасно. Нахимов шел по студгородку, знакомому ему, как свои пять пальцев. Три общежития: ФРТК, «единичка», где жили они с Семеном Весником, ФФКЭ и ФАКИ, располагались ближе к Первомайской. Чуть дальше и правее – ФМХФ и новый девятиэтажный корпус, в котором проживали студенты ФУПМ и ФПФЭ. Нахимов пошел дальше, где ближе к железной дороге рядком стояли четвертый «женский» корпус, профилакторий и шестой корпус ФОПФа.

Александр подошел к крылечку профилактория, возле которого и скончался неожиданно для всех Семен. Ему хотелось еще раз посмотреть на это место, словно рассчитывал найти здесь подсказку. Стандартная четырехэтажная коробка, выкрашенная в светло-желтый цвет, чисто подметенный асфальт, подбеленные деревца с торцевой стороны, заглядывающие в узенькие оконца. Знакомый до боли пейзаж. Также играют на кортах и площадках футболисты, издавая после забитого гола такие пронзительные вопли, что можно подумать: идет финал чемпионата мира Италия – ФРГ, и это Паоло Росси забил шестой по счету гол в турнире, обойдя самого Румменигге. Нет, ничего необычного он здесь не обнаружил…

Нахимов миновал профилакторий и направился к своему временному пристанищу, первому корпусу, невольно замедляя шаг. Войдя в общежитие, долго копался в деревянном ящике для писем, разбитом на маленькие секции в алфавитном порядке. Он перебрал письма: Нурбергенову, Неверову, Нестеренко…

По привычке заглянул и в секцию В. Раньше, когда имя Весника еще не гремело в научных кругах, здесь тоненькой стопкой лежали лишь письма из дома к нему, Владимирову да Веретенникову. А потом стала приходить почта отовсюду: приглашения на конференции, письма из научных журналов и от маститых ученых. Обычно он всегда заносил всю эту корреспонденцию и Семену. Сейчас тоже собрал письма и пошел к входу на этаж, мимо поста, бдительно охраняемому седенькой сгорбленной вахтершей.

–Вера Петровна, мама Семена там?

Нахимов мотнул головой в сторону угловой комнаты на первом этаже, где жил Весник.

Вахтерша кивнула и старческим дребезжащим голосом сказала:

– Беда какая, матери-то каково, а? Единственного сына потерять. Что же это такое, да как же это? Здоровый парень, в футбол же вы постоянно бегали, из его окна вылезали иногда ночью. Вы не думаете, что я ничего не знаю. Да я сквозь пальцы на это, после одиннадцати-то нельзя не входить не выходить, порядок должен быть. И ведь не жаловался ни на что, всегда вежливый, аккуратный, поздоровается, о здоровье спросит, о внуках.

Она в который раз за день приложила к глазам мятый клетчатый платочек и замолчала.

С замиранием сердца двинулся Нахимов в угловую комнату первого этажа, где Весник проживал один. Обычно студенты пятого и шестого курсов жили в пятнадцатиэтажном общежитии «Зюзино» в Москве на Керченской улице, недалеко от метро «Каховской», но Весник остался здесь. Правда, пришлось ему взять еще общественную нагрузку в студсовете, и комендант общежития пошла навстречу. Сам же Александр Нахимов обитал на третьем этаже в обычной комнате на четыре места.

В общежитиях МФТИ, флагмане советской науки, периодически и с временным успехом боролись с клопами. Иногда война затихала, иногда вспыхивала с новой силой. Ушлые студенты изобретали все новые и новые способы, ставили ножки кроватей в посудины с керосином, открывали зимой окна в надежде заморозить кровососущих тварей, мучили дихлофосом, но тщетно. Просыпаясь утром, находили на своих телах красноватые следы от ночного нашествия маленьких безжалостных созданий. Поэтому и запах стоял специфический: раздавленных клопов и химических средств борьбы с ними. Но молодые люди стоически переносили эти трудности, хотя родители, приезжающие к некоторым из студентов, всплескивали руками и надолго впадали в оцепенение.

Нахимов еле слышно стукнул в дверь комнаты Семена.

Никто не ответил, и он, подождав немного, тихонько приоткрыл дверь.

– Можно?

Опять нет ответа.

Он осторожно заглянул внутрь комнаты.

Все так же, как обычно: узенькая кровать, застеленная казенным покрывалом, на нем подушка с белой наволочкой, большой полотняный шкаф для одежды, стол, заваленный книгами и тетрадями, окно, задернутое шторами.

В полутьме на стуле сидела худенькая женщина в черном платье и отрешенно глядела в окно.

Тихонько позвал:

– Тетя Надя!

– Включи свет, Сашка, – попросила она.

Нахимов нащупал квадратик выключателя и включил свет.

Мать Весника взглянула на него.

Он поразился тому, как похож был Семен на свою маму. Такое же очертание скул, такие же светло-зеленые глаза.

И еще поразился тому, что глаза матери совершенно сухи.

Однако взгляд был напряжен и сосредоточен.

– На минутку присела, – словно извинялась она.

Только сейчас Нахимов заметил большой раскрытый чемодан, в который, по всей видимости, она укладывала вещи сына.

Он протянул ей пачку писем.

– Это из журналов да от ученых разных корреспонденция. Заберете?

Тетя Надя взяла письма, открыла одно из них, начала читать.

– Семен, твоя идея о квантовой ЭВМ с параллельным вычислением…Ой, Сашка. я в этой абракадабре ничего не понимаю. Знаешь что, оставь все себе, может, что ценное найдешь. А мне уже ни к чему…Да и это не повезу домой, – она показала взглядом на чемодан, – медвежонка плюшевого, талисман его, заберу, дипломы, фотографии да рубашку. В ней он в последний день ходил.

На ее коленях лежала темно-синяя рубашка, помятая, со следами грязи от падения на асфальт.

Нахимов показал ей общую тетрадь.

– Это тоже Семена. В нее он заносил свои мысли, вычисления разные делал.

Мать бросила взгляд на страницы, испещренные непонятными для нее значками.

– Оставь себе. Попробуй разобраться или ученым отдай. Им будет нужней.

– И это все, – она указала взглядом на одежду сына, книги, бумаги, – прошу тебя, Саша, разберись, раздай кому-нибудь, себе возьми. Ничего, что от мертвого, грехов на нем никаких не было, знаешь сам.

Она опять замерла, неподвижно глядя куда-то в стену с листами, закрепленными кнопками, на них были схемы, формулы.

– Конечно, конечно, тетя Надя, я разберусь со всем, можете не переживать, – поспешил успокоить несчастную женщину Нахимов.

И еще раз добавил:

– Можете не переживать…

– Вот тебе и шесть счастливых лет, – выходя из глубокого забытья, ни к кому не обращаясь, тяжело проговорила мать.

Помолчав, добавила:

– Семена я сама похороню. Обо мне не беспокойся, справлюсь.

Она обвела лихорадочным взглядом комнату и сказала:

– Сын всегда аккуратный был, а здесь, похоже, после его смерти кто-то копошился. Странно, очень странно все это…

Потом подошла к Нахимову, обняла за шею жесткими руками и, приблизив лицо к его лицу, хрипло сказала:

– Сашенька, найди убийцу…

Глава 2

Уравнение без начальных условий – это то же,

что и джентльмен без денег.

Оно представляет лишь теоретический интерес

и никакого практического.

Из физтеховского фольклора

Загруженный вещами Семена, Нахимов поднялся на третий этаж, полутемный и тихий, прошел мимо комнаты, где жил отличник Макс Лобанкин с третьего курса. Сидит сейчас, наверное, несмотря на воскресный день, за столом, откинувшись на стуле, ерошит жидкие рыжие усы и просекает очередную науку. Въедливый парень Макс, смышленый, родом из Перми. В любом предмете старается найти для себя логику, и, когда не сразу получается, выходит из себя, но попыток не оставляет.

Непонятные вещи Макс обычно спрашивал у Весника, с ходу объяснявшего особенно трудные места. Но из принципа и самолюбия отличник практиковал это редко, только, когда совсем уж приспичит.

Надо ли говорить, что Лобанкин, да и все другие студенты, безмерно уважали Весника, который стоял на порядок выше даже этого, так сказать, секаря.

Нахимов двинулся дальше по коридору мимо комнат, где обитали такие же Лобанкины, но жили и разгильдяи, подобные Бирюкову.

Нахимов поставил коробки на пол, упокоил на них плечики с вещами Семена, а рядом пристроил гитару, все норовившую упасть, отпер ключом дверь и вошел в комнату, где изначально они проживали вчетвером.

Стандартные койки, полинявшие занавески на окнах, шкаф для вещей, грубые полки для книг, желтая лампочка под потолком – все как обычно.

Кирилл Зорин, его одногруппник, покинул комнату совсем недавно. Умный парень из Свердловска не выдержал борьбы с преподавателями кафедры иностранных языков, не сумел выбраться из-под завалов лингафонных записей, заданий, контрольных, барахтался так последние два месяца и уехал. Нахимову больше всего было жаль его мать, красивую женщину, безумно любившую своего единственного сына и приезжавшую по каждым праздникам, привозя из дома пироги, заварные пирожные и прочие собственноручно изготовленные вкусности. Слабая воля оказалась у парня, может быть, как раз излишняя опека матери повредила.

Второй, москвич Егор Рыбин, сейчас уже практически не жил в общежитии, появлялся только на важных семинарах, где были контрольные или сдача заданий. Лекции не посещал принципиально, считая, что профессора читают слишком медленно и откровенно скучал на них. Он закончил восемнадцатую школу при МГУ, и учеба на физтехе давалась ему легко и практически без усилий.

Оставался Юрик Табарев, да и он на майские праздники решил уехать домой в Калинин, устроив себе длинные выходные. Прежде чем уехать, как обычно, пробежался по московским продуктовым магазинам, накупив колбасы, сыра, масла и других столичных деликатесов, поскольку в самом Калинине было хоть шаром покати. Все вкусности, да и просто продукты как таковые, мгновенно уходили по знакомым да нужным «ты-мне, я-тебе» людям. Тем более, волшебный по причине малодоступности и бешеной популярности торт «Птичье молоко», которых Юрию, отстоявшему длинную очередь, не без трудностей удалось купить целых три штуки. Трудности заключались в том, что давали лишь по два торта в руки, и номер в очереди был 580, который он благополучно пропустил. Однако Юрик путем сложных манипуляций с людьми из очереди сумел и вернуть свое место, и приобрести за счет одного парня с девушкой лишний торт, поскольку те планировали взять три. Четвертый ушел именно Юрику…

Отдал Юра парочке шесть рублей тридцать копеек за лишний торт плюс свои два на законных основаниях купил. В копеечку вышло, конечно, под двадцатку, но «Птичье молоко» дома на ура пойдет, поскольку «Чародейку» не хотят уже есть, надоела, говорят… Зажрались!

Счастливый тем, что все необходимое, включая дефицитнейший десерт, получилось достать, как называл Юрик, «затариться», он уехал электричками с пересадками в Калинин, бережно держа в одной руке заветные коробки с изысканным лакомством, а в другой – тяжелую сумку с остальными московскими продуктами. Табарев все время повторял расхожую фразу, что страна свозит в столицу товары и продукты, а потом народ едет туда и забирает обратно. Маршрут Юрий обкатал и чуть ли не наизусть знал расписание электричек, уходящих и приходящих на станцию Окружная, а далее пересадка на Петровско-Разумовскую, откуда он уже держал путь в Калинин-Тверь, родину купца Афанасия Никитина, во времена которого, возможно, с продуктами ситуация обстояла получше.

Как бы то ни было, с голоду никто не умирал, все выкручивались по-своему: кто-то налаживал связи с прожженными продавцами магазинов и завскладами, а кто-то вот так, как Юрик, ездил в сытую довольную Москву, где все, по личному указанию Леонида Ильича, имелось в изобилии. Не из каких-то особых гуманных соображений, а извлекая уроки из недавней истории Российской империи, когда в Петроград пару дней не завезли хлеб, и оголодавший народ взбунтовался. Столичных людей надо кормить и кормить хорошо, от пуза, чтобы флюиды их довольства проникали через зубцы Кремлевской стены и подбадривали порфироносных правителей.

Нахимов оглядел комнату. Относительный порядок здесь присутствовал. Он-то знал, какой бардак могут устроить молодые парни в отсутствие женского пригляда. В некоторые комнаты было невозможно войти из-за разбросанных вещей, разорванных листингов от программ, порванных перфокарт, валяющихся там и сям книжек и тетрадей. Самое большое бедствие представлял обычно стол, где смирились со своей антисанитарной участью немытые тарелки и остатки пиршества. Некоторые готовили прямо в комнате, но для этого необходимо было тщательно прятать плитку, поскольку комендантша общежития, резкая, голосистая Ольга Петровна лично делала обход и реквизировала запрещенный к использованию электроприбор.

Неистребимый запах клопов особенно чувствовался после свежего воздуха улицы. Нахимов открыл форточку, и явственно стал слышен шум, доносящийся с улицы. Слова тети Нади не выходили из головы. Она стопроцентно уверена, что Семен убит. На милицию у нее надежды нет. Что же это получается? Какой-то неопытный первокурсник сможет найти тех, кто, по ее мнению, убил сына?

Александр подошел к книжной полке и насторожился. Он вдруг увидел, что порядок книг изменился. Вчера утром, еще в мирной жизни, до смерти Семена, Нахимов читал Беклемишева, и именно эта книга должна была смотреть на него своей лицевой стороной. Теперь на него взирала «Термодинамика и молекулярная физика» Сивухина. Что там тетя Надя говорила про беспорядок в комнате сына? А здесь у него никакого беспорядка не наблюдалось, но то, что книги переставлены местами, в этом Нахимов мог поклясться. Что понадобилось неведомым ворам? Связано ли все это с убийством Весника? Нахимова пронзила мысль, что неизвестные охотились именно за общей тетрадью с мыслями и идеями Весника.

Нахимов извлек ее из пакета, который забрал после смерти Весника из больницы. Обычная, в девяносто шесть страниц, толстая тетрадь в коричневом переплете, исписанная почти до середины. Там имелись и формулы, и схемы. Заходя к Семену, он видел, что тот при первой же возможности записывал туда приходящие к нему идеи. А думал Весник постоянно, даже когда играл в футбол или на гитаре, или даже когда делился впечатлениями о прочитанной книге и просмотренном фильме. Мозг его работал двадцать четыре часа в сутки.

Семен рассказывал, что нашел кое-что новое в области квантовых вычислений, собирался для ускорения применять бозоны, говорил, что через совсем недолгое время человечество ожидает прорыв как в области телефонов, так и в области компьютерной техники. В лабораторном корпусе физтеха располагался зал с чудовищно огромной БЭСМ-6, где студенты прогоняли задачи по программированию на Алголе, Фортране да Ассемблере. Вводили данные с перфокарт, поэтому то, что иногда говорил Семен, вызывало у Нахимова изумление, но привыкший доверять другу во всем, он верил и в это, только не представлял себе маленький портативный компьютер на столе, который заменит огромную БЭСМ. Но и этого казалось мало Веснику, он смотрел еще дальше. Вычисления на транзисторах он предполагал заменить квантовыми. Проблема только в том, что понадобятся сверхнизкие температуры, кроме того, гелий, а где его взять в таких количествах, – необходимо другое. Похоже, это другое и отыскал Весник, в той тетради и были вещи, отмеченные восклицательными знаками и обведенные в кружок. Однако интересы Весника отнюдь не ограничивались лишь проблемами квантовых ЭВМ. Занимался он и теорией черных дыр…

Нахимову стало не по себе. Если раньше он лишь сомневался в случайности смерти Весника, то теперь почувствовал, что за этим кроется нечто смертельно опасное. В жизни его никогда не происходило таких странных событий. Все текло размеренным чередом, сплошные стабильность и спокойствие. Он жил в самой могучей и справедливой стране мира, что бы там не говорили голоса вражеских радиостанций. Конечно, у власти здесь бывали разные люди: и тиран Сталин, и кукурузный деятель Хрущев, и впавший в маразм в последние годы жизни Брежнев, теперь пришел молодой Горбачев, но в целом лично ему жилось нормально. Если отлично учиться, можно пойти по научной стезе, стать кандидатом, доктором и вполне себе преуспевать. Да и много ли надо? Рублей триста, а повезет, четыреста, за глаза хватит. Он как-то услышал, что декан их факультета получает столько, то ли четыреста, то ли пятьсот. Конечно, сто с небольшим рублей зарплаты, оставшиеся после вычета налогов и холостяцких (жениться сразу после института Нахимов не собирался), не слишком много, но это только начало. Да и не в деньгах дело. В этом он брал пример с Весника. Тот вообще являл собой пример типичного бессребреника. Мать иногда присылала из дома одежду, обувь. Он собирал все и отправлял обратно, отнеси, мол, обратно в магазин, не хотел сидеть у нее на шее. И людей, что случайным образом оказались рядом с ним на жизненном пути, невольно настраивал на такую же волну. Нахимову повезло, что рядом оказался такой человек. Благодаря Семену он поступил в лучший вуз страны, его окружают талантливые и даже гениальные люди, обучают светила физики и математики. И вот такое. Стоп, стоп, рано впадать в панику. В первый раз такая мистика приключилась, вот и поплыл. Что бы сделал Семен, окажись на его месте? Уж он бы не стал паниковать, а сел, подумал и мгновенно разложил все по полочкам…

Нахимов еще раз взглянул на общую тетрадь и решил с ней уже не расставаться. О ворах он подумает потом. Сейчас надо разобраться с вещами Семена.

Он достал из коробки и выложил на стол другие тетради. Но здесь ничего особенно ценного не было. Обычные тонкие ученические тетрадки с решенными заданиями по теории поля, почему-то не выкинутые Семеном. Весник всегда делал задания сам, сколько бы их ни было, никогда принципиально не списывал. Еще у него имелась отличительная особенность – вообще не заглядывал в ответ, не сверялся с ним. Говорил, если ход решения правильный, то зачем туда смотреть, время терять. Вообще, у Нахимова создавалось впечатление, что сама учеба для него лишнее, только занимала время, он и так все знал и умел. И умел то, что никто из обучающих его академиков и профессоров не сумел бы сделать. Когда Семен учился на втором курсе, профессор Синев, ведший математический анализ, дал всем, как бы в насмешку, дополнительную задачу, предварив словами, что вряд ли кто решит, поскольку само решение тянет на кандидатскую диссертацию. Семен за один вечер решил и принес ему на следующую лекцию, хотя специализировался вовсе не по математике. У Нахимова сложилось впечатление, что Весник сумел бы преуспеть в любом деле и в любой науке, какую бы ни выбрал. Хотелось зарыдать в голос от слепой несправедливости жизни. Как же так?!

***

…Воровство, как и клопы, имело место быть на физтехе. Отнюдь не только высокоинтеллектуальные и высокоморальные люди учились в флагмане советской науки. Нахимов припоминал, как в первом семестре, постирав спортивный костюм, трико да футболку, повесил их ничтоже сумняшесе в ванном отсеке, где наличествовали пара душевых кабинок и веревки, протянутые для сушки белья, в предбанной секции. На следующий день, полагая, что процесс испарения влаги полностью завершен, поспешил к своему отстиранному от футбольного пота инвентарю и… ничего не обнаружил. Как корова языком слизала. Да где ж их теперь искать? Не пойдешь же по всем четырем этажам и не будешь проводить обыск. С тех пор зарекся вешать белье в людном месте. В комнате протянул веревку, закрепив один ее конец на вертикальной трубе горячего отопления, а другой пришпандорив за ушко крепления книжной полки. Зимой еще проще – кинул на пышущую жаром гармошку батареи, и через каких-то два часа получай с пылу жару сухую одежду.

Но воры – это одно, а убийство человека – совсем другое…

Нахимов взглянул на вещи, оставшиеся после Семена: брюки, костюм, рубашки, футболки, туфли. Тетя Надя просила раздать все студентам, но Александр, поразмыслив, не решился. Мало ли как воспримут те такое подношение. У Нахимова отсутствовал подобный опыт, поэтому он уложил вещи в пустые коробки от печенья, купленные за двадцать копеек у продавщицы в кондитерской в Институтском переулке, и задвинул под кровать. Еще оставались библиотечные книги. Их надо вернуть в абонентский отдел. Гитару «Кремона», изготовленную чешскими мастерами, он отдаст Олегу Романову. Та всегда была предметом его восхищения. Нахимов вздохнул, вспомнив, как порой собирались они в комнате Семена за чашкой чая с тортиком и, обсудив дела насущные, пели песни. Паша Рябов любил исполнять «Корчит тело России от ударов тяжелых подков, непутевой мессии офицерских полков…», интеллигентный Языков – «Давайте восклицать, друг другом восхищаться, высокопарных слов не надо опасаться».

Олег Романов играл почти на всех музыкальных инструментах, имея абсолютный слух, любую мелодию подбирал в два счета. Поэтому, когда дилетанты лабали на гитарах, подчас морщился, слыша особенно фальшиво взятый аккорд или неверную ноту. Его мягкие и нежные руки скользили по струнам быстро и элегантно, извлекая чистейшие звуки. Он с благоговением брал «Кремону», заново настраивал под свой тончайший слух гитару и пел «Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди, под музыку Вивальди, под славный клавесин». А Леша Левченко любил играть песни современных рок-певцов: Гребенщикова, Шевчука, Цоя, Мамонова. Часто можно было услышать и «Машину Времени». «Мы себе давали слово не сходить с пути прямого, но так уж суждено…» Песню начали петь в 1980 году, и многие связали ее с вводом советских войск в Афганистан: «Вот новый поворот и мотор ревет, что он нам несет – пропасть или взлет, Омут или брод, и не разберешь, пока не повернешь».

Нахимов открыл дверь и выглянул наружу. Длинный коридор, покрытый узенькими плитками серого паркета, пустовал, выкрашенные темно-синей краской стены казались холодными и враждебными. «Если бы я умел смотреть сквозь стены!» – подумал Нахимов. Не зная еще, что предпримет в следующую минуту, он вышел и начал прогуливаться по коридору. Внезапно дверь одной из комнат открылась, и вышел среднего роста плотный парень с непослушным чубом и морщинистым угреватым лицом.

– Славик! – удивился Нахимов. – Ты что, в комнате сидишь?

Тот удивился в свою очередь:

– А ты че? В Курган не собираешься, Семена хоронить?

– Нет, дела у меня есть.

– У меня тоже дела, – Славик загадочно улыбнулся. Показал перебинтованную ладонь. Нагноение у меня тут, резали в двух местах, страшное дело.

Оказалось, что пока Нахимов занимался делами, связанными со смертью Семена, Славик Замазкин боролся с неожиданным бедствием в виде фурункула. Подцепил где-то инфекцию, и фурункул на правой ладони набухал и гнил, но Славик мужественно терпел боль, боясь идти в больницу, – все рассчитывал, что само собой рассосется, смазывал то зеленкой, то йодом, отмачивал в горячей воде, однако ничего не помогало.

Ночью организм взбунтовался, нервная система пришла в возбуждение, посылая своему хозяину острейшие приступы боли, ладонь так дергало и терзало, что Славик тут же побежал в долгопрудненскую больницу к хирургу.

– Забегаю, к нему. Дураком меня сразу обозвал, фурункул вырезал тут же, обработал и для страховки в палату положил, проверить, не загноится ли снова. Там, Сашок, я таких страхов натерпелся, если б ты только знал. Не дай бог попасть в больницу, врагу не пожелаю. Таких дураков, как я, немало оказывается: кто вырезать фурункул не успел, на заражение крови уже нарвался.

Нахимов продемонстрировал Славику шрам от такого же фурункула, полученного им во время сельхозработ в первом семестре. Замазкин внимательно осмотрел шрам.

– Надо же, мы с тобой, выходит, собратья по несчастью. Тоже в долгопской больнице вырезал?

Александр кивнул.

– Ну так вот. В палате с одним пенсионером лежал, тот раньше на электроламповом заводе пахал. И на, пошел мне уши полоскать. При Брежневе спекуляция развилась, мол, очень сильно, тащат все и тащат. У нас на заводе, говорит, поставили автомат-робот, а станки старые, не успевают, робот через определенное время отключается, а станок еще работает. Все, теперь надо чинить на корню.

– Удар, значит, по психике тебе, Славик, нанесли, – проговорил Нахимов, – то, чему тебя учили в школе и институте, оказывается, не совпало с реальностью.

Но Славик, решительно не замечая иронии одногруппника, стремился выговориться.

– Еще слесарь был с завода, тот на наши часы начал гнать. За шестьдесят пять рублей три раза часы покупал, сыну и себе. Ломаются, твою мать! Брак гонят, особенно в конце квартала, говорит. Я ему в ответ, хорошие, мол, часы, штампуют и штампуют. А он мне, собака, со знанием дела отвечает: у нас не штампуют, у нас анкерные механизмы, это в Германии штамповка, у нас ежели брак, на сборочном кто-то проглядел. И не поспоришь с ним. Этот слесарь добивает меня, везде у нас так. Я ему говорю, а как же ракеты наши? А он мне, как ты сейчас вот, с ехидцей, ну да, зато мы делаем ракеты, перекрываем Енисей, а также в области балета впереди планеты всей. И стало мне, Сашок, плохо. Это что получается, все наши семьдесят лет псу под хвост, если даже немцы, которых мы в войну и в хвост, и в гриву отметелили, часы лучше нас делают?!

Славик замолчал, видно встреча с обычной больницей и представителями рабочего класса, без обиняков режущих правду-матку, отрезвила его.

– Да и что тут сказать, Сашок, прав этот слесарь. Он мне говорит, был бы ты шишка, лежал бы в больнице министерской, а тут тебе помажут фурацилином за три копейки, и будь доволен. Хорошо еще, хоть уколы пенициллина делают, чтоб заражение не получить…

Нахимов не склонен был вступать в споры на счет преимущества систем, хотя такие разговоры все больше становились популярны в студенческой среде. Особенно после таких случаев, как у Славика. Тот баюкал свою ладонь, как ребенка, иногда морщась от боли.

– Там помрешь в больнице и глазом моргнуть не успеешь. Один мужик, рабочий, тоже с нагноением в пальце пришел, запустил процесс, отрезали палец, а нагноение опять полезло, теперь уже по локоть отхватили и скоблить начали… Но и смешных вещей тоже навидался, конечно, жизнь она такая, – начал философствовать Славик, – у одной девки чирей на попе вскочил, так она хирурга просит, чтобы немного срезали, для красоты. Врач послушал, а теперь у нее гноиться по новой начало. Вот дура, придумала, кто там будет ее смотреть?!

– Ну не скажи, Славик, у девушек все должно быть идеально. Это не мы, мужики, нам это до лампочки.

– И подумал я, Сашок, лучше я пару дней на койке поваляюсь, хоть и без сданного матана, да с целой рукой.

Нахимов помолчал, вот значит, где пропадал Замазкин.

– Послушай, Слава, ты не видел, кто-нибудь заходил в мою комнату? Понимаешь, кто-то у меня в книжках и тетрадках рылся. Возможно, тетрадь Семена искал…

Александр решил довериться Славику, рассказав о своих гипотезах.

– В тетрадках, говоришь? – в водянистых, страдальческих глазах Замазкина появился то ли страх, то ли смятение. – Про тетрадки ничего не знаю. А вот про гибель Семена ты у Синицына Андрюхи спроси, у него целая теория на этот счет имеется.

– У Синицына? – оторопел Нахимов. – Да он же псих конченый. По нему «двадцатка» плачет давно горькими слезами, не дождется пациента.

– Не псих, а экстрасенс. Помнишь на прошлой неделе во всей общаге свет вырубился?

– Помню, – усмехнулся Нахимов, – не хочешь ли сказать, что это Синицын сотворил?

– Он, – уверенно заявил Замазкин, – Синицын может всю планету испепелить, но не хочет, потому что сам…

Что «сам» Славик не договорил, из комнаты вдруг донесся женский голос, жеманный и призывный.

Одногруппник самодовольно ухмыльнулся. Нахимов понял, что вся комедия с больничными делами затеяна не в последнюю очередь и для возможности общения с прекрасной или не очень, но, во всяком случае, чрезвычайно доступной барышней, скучающей сейчас в тесной общежитской комнате.

Вопросы пола решались в физтеховской среде сложно и мучительно. У того же Славика имелся сосед по комнате по имени Руслан, отличавшийся экстравагантностью и независимостью, почерпнутой у старшекурсников, с которыми он общался. После каждой новой девушки, которую ему удавалось уломать и сподвигнуть на физическую близость, он вырезал на спинке кровати звездочку. Перипетии своих стремительных романов Руслан пересказывал за чашкой чая менее искушенным студентам, которые подобные пикантные сведения впитывали, как воду сухая губка.

Утопающий хватается за соломинку. Совершенно не зная, что предпринять, Нахимов, оставив Славика решать не менее сложные, чем исследования абсолютно сходящихся рядов, проблемы пола, решил последовать его совету. Он вернулся в комнату, взял пакетик с тетрадью Семена, запер дверь на ключ и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж в надежде застать на месте студента третьего курса Синицына.

Нахимов постучал в дверь комнаты, но ответа не дождался. Он с досадой дернул ручку, и, о чудо, дверь оказалась не заперта. Обрадованный Нахимов, еще раз деликатно постучавшись, просунул голову внутрь. В комнате была относительная чистота, пол аккуратно подметен и вымыт, на окне чистенькие занавески, не казенные коричневые, а какие-то нежные, бежевые, с цветочками. Плитка с чайником. На стуле толстая книжка и газета «Вечерняя Москва», на столе хлеб в целлофане и пустые баночки от сметаны, майонез, стаканы и кружки, змейкой вился кипятильник. На краю стола перед окном наличествовал небольшой черного цвета приемник, под койкой пылился освежитель для обуви. Слева от двери лежали кроссовки и ботинки, на полках теснились кассеты и пустые катушки от пленок, целый ряд разноформатных книг, тоскливо пустая коробка от торта «Москвичка» и экзотично смотрящаяся банка индийского кофе «майсор». На платяном шкафу виднелась кипа газет.

Три койки, аккуратно застеленные покрывалами, и с водруженными на них подушками в белых наволочках, пустовали, а в дальнем углу на кровати, прикрыв глаза, лежал сам Синицын в новеньком, как видно, дорогом спортивном костюме и слушал музыку из магнитофона «Астра».

«Они красят стены в коричневый цвет и пишут на крышах слова, имеют на завтрак имбирный лимон и рубль считают за два. Мне было бы лестно придти к ним домой и оказаться сильней, но, чтобы стоять, я должен держаться корней».

Чтобы не подпортить Синицыну настроение, Нахимов дождался, когда БГ с записи московского «квартирника» допоет песню, и только тогда постучался во второй раз, на этот раз намного громче.

Услышав стук, Синицын встрепенулся, словно выходя из транса, и убрал руку с глаз.

Русые волосы рассыпались по широкому лбу, маленькие синие глаза чуть виднелись из-за скул. Андрей флегматично глянул на вошедшего. Нахимов слегка стушевался. Какая-никакая, но разница в возрасте, давила на него. Вспомнил, как одного пятикура во время вступительных экзаменов в июле месяце не пускал в институт дежурящий у дверей второкурсник, не поехавший в стройотряд и помогающий вахтерам. Пятикурсник уламывал пропустить новоявленного стража, якобы для сдачи библиотечных книг. И, когда наглый второкур не послушал, исполняя свое предписание, физтех-старожил силой прошел внутрь, отмахнувшись от цербера, и процедил сквозь зубы: «Сначала получи столько печатей в студбилете, как у меня».

Синицын смотрел на вошедшего первокурсника и ждал. Нахимов не знал, с чего начать. О хозяине комнаты рассказывали всякое, одни относились к нему насмешливо, даже презрительно, другие, как Замазкин, с уважением и скрытым опасением. Тот же, зная о своей репутации среди друзей-студентов и вел себя соответственно: глядел надменно и свысока, словно не осталось для него в бренной жизни ни малейших тайн.

Экстрасенс приехал из Самарканда, родины дервишей, магов и предсказателей. Видимо, повлиял на него каким-то образом восточный мистицизм, проникший в него то ли через пахучие желтобокие дыни, то ли черный кишмиш, то ли расписные минареты, воздвигнутые великим хромцом Тимуром, проткнувшим Евразию острым мечом завоевателя и удерживающим ее под своей властью несколько десятков лет. Ни одно модное поветрие не ускользало от цепких глаз Синицына: он тщательно изучал материалы о Лох-несском чудовище, выдавая свои оригинальные гипотезы, мог часами толковать о филиппинских хилерах, рассуждая о том, действительно ли они делают разрезы, проникая в человека или же все-таки это ловкий фокус. Надо отдать должное Синицыну, в этом случае он склонялся ко второму. Дело в том, что врач шахматного чемпиона Анатолия Карпова сам решил подвергнуться подобной операции, пожелав удалить варикозный узел на ноге. У хилера ничего не вышло. Пришлось несчастному любителю острых ощущений прооперировать ногу в Ленинграде. Синицын скрепя сердце поверил рассказам врача шахматиста, поскольку тот являлся родственником его родной тети, и так как всю информацию получил из первых рук, то не доверять ей не мог.

Но в других случаях Синицын оставался принципиальным, и тут уже никто сбить его с панталыка не имел ни малейшей возможности.

Экстрасенс начал первым:

– У меня три версии гибели Весника, ни одну из них я пока отбрасывать не могу, но тебе могу сказать лишь вот что.

Нахимов оторопел, он еще ни словом не заикнулся о цели прихода, а его ошарашивают прямо с порога.

– Андрей, откуда ты знаешь, зачем я пришел?

Синицын скривил тонкие губы в подобие улыбки.

– Мне не обязательно спрашивать, космос дает ответы сам.

Видать, жизненный опыт экстрасенса нес в себе память о жестоких ударах, когда происходили в его пророчествах фатальные ошибки, умерившие несколько самонадеянность, потому что теперь он не настаивал на одной, единственно правильной версии случившегося, а рассматривал широкое поле событий, как бы заранее подстраховываясь.

«На безрыбье и рак рыба», – подумал Нахимов и спросил, – Какую версию ты можешь мне сообщить?

Экстрасенс собрал в трубочку бледно-розовые губы и произнес:

– Ты ешь мясо, Александр?

У Нахимова отпала челюсть, так неожиданно прозвучал для него вопрос.

– Ем, да, в супе, в жарком, бефстрогановы разные.

– А я не ем…

Синицын опять надолго замолчал, закрыв глаза, словно войдя в глубокий транс.

Александр никак не мог понять, что все это значит, причем тут мясо.

– Я просто знаю, Саша, – прозвучало с кровати, причем говорящий по-прежнему держал глаза закрытыми, – то, что я сейчас скажу, для тебя покажется глупым, сумасбродным, а обо мне ты будешь думать как о потенциальном клиенте «двадцатки».

– Нет, нет, Андрей, – поспешил заверить его Нахимов, – ты же знаешь, как глубоко я тебя уважаю…

Экстрасенс поморщился.

– Только не надо этих штучек, я-то прекрасно знаю, как ко мне народ относится. Как к чокнутому. Да, я точно не такой, как все, ну и ладно. К делу давай.

Синицын еще промямлил что-то, кидая невразумительные фразы, из которых ничего невозможно было понять, затем сказал:

– Ты присядь, Саша, в ногах правды нет.

Нахимов осторожно прошел через всю комнату, ухватил за спинку стул, выдвинул его в центр и сел, неотрывно глядя на собеседника. Тот, в свою очередь, сел на кровать, вложил ноги в уютные мягкие тапочки, приглушил БГ, просящего положить его в воду, и начал:

– Мы все знаем прекрасно, чем занимался Весник. Его интеллект и мощь мысли поразительны. Думаю, такой человеческий экземпляр встречается крайне редко. Что мне тебе рассказывать, ты лучше меня знаешь.

Нахимову показалось странным, что Синицын уступил ему пальму первенства хотя бы в этом, но промолчал. Не понимал еще, к чему клонит безумный третьекур.

Тот словно читал у Александра в голове, поскольку опять презрительно усмехнулся.

– Мне по фигу, что обо мне думает масса. Но предвижу у тебя большие неприятности, поэтому и предупредить хочу. Думаешь, это ты сам ко мне пришел?

– Нет, – честно сознался Нахимов, – Замазкин посоветовал.

– Этот таракан? Что он может посоветовать? Я тебя через него усилием воли к себе пригласил.

«Странно, – промелькнуло в голове Александра, – сам пригласил, а когда я стучался, даже не услышал, пока я ему в ушах дыру не пробил».

– Ну хорошо, – решил не противоречить всемогущему всезнайке Нахимов, – не будем тянуть кота за яйца.

– Не будем, – согласился экстрасенс, – даже с котом Шредингера этот номер не проходит.

Он опять замолчал, видимо, чувствовал, что его слова упадут в сухую неподготовленную почву дилетанта и невежи, однако решил начать.

– Так вот, Александр, я повторюсь, ум Весника проделал такую эволюцию, что стал проникать в вещи, которые простым смертным узнавать рано. Все слышали, что в последнее время он занимался и черными дырами, и квантовыми ЭВМ. А ведь он и математик блестящий, и физик отличный. Знание двух этих наук, помноженное на врожденную или приобретенную гениальность, дало такой мощный синергетический эффект, что он просто не мог не подойти к открытиям вселенского масштаба. Улавливаешь, к чему я клоню, Саша?

– Нет, —признался тот, следя за ходом мыслей экстрасенса.

– Тогда слушай дальше. Возьмем Эвариста Галуа, физтехи прекрасно знают, кто он такой, о группах Галуа все наслышаны. Гений из гениев, такие открытия совершил, даже идею римановой поверхности открыл. А умер всего в двадцать лет.

– Так он вроде на дуэли как погиб? – припомнил Нахимов.

– То есть случайно, хочешь сказать? – прищурился Синицын. – Нет, милый мой, на таких великих людей случайности не распространяются. Если бы его хотели сохранить, то или от дуэли уберегли, или жребий так выпал, что Галуа стрелял бы первым. Вариантов множество! А теперь возьми Абеля. Умер, как Лермонтов, в двадцать шесть. Поэтов я сейчас не трогаю, хотя и с ними в принципе тот же расклад. Об Абеле Шарль Эрмит сказал: «Нильс Абель оставил математикам столь богатое наследие, что им будет чем заниматься в ближайшие сто пятьдесят лет». Умер Абель в 1829 году, прибавь 150. Сколько получится? 1979. То-то и оно. Видишь, на сколько лет опередил свою эпоху. А возьми Матвея Бронштейна. Работы в области релятивисткой квантовой теории, астрофизики, космологии и гравитации.

Голос Синицына приобрел лекторские интонации. Он словно стоял перед гигантской аудиторией, выдавая на-гора спорные тезисы, но Нахимов никак не мог понять, к чему тот клонит.

– К чему я клоню? – спросил Андрей, в который раз прочитав мысли собеседника.  – Я мог бы назвать тебе еще с десяток имен молодых гениев, погибших загадочной, а зачастую излишне даже правдоподобной смертью. Самолет тридцатитрехлетнего Виллема Якоба ван Стокума сбивает зенитка, двадцатитрехлетний Илья Усыскин погибает на стратостате, в тридцать один год величайший математик Ютака Танияма кончает жизнь самоубийством, двадцатишестилетний Павел Урысон, разрабатывавший теории дифференциальных уравнений в бесконечномерном пространстве, тонет во время купания. Если ты мне сейчас скажешь, что все эти и другие случаи преждевременной смерти случайны, то упадешь в моих глазах, Нахимов. Через несколько лет все будут говорить, что двадцатидвухлетний Семен Весник, подававший большие надежды, мог столько совершить, но погиб от сердечной недостаточности. А, может, его труды присвоят другие люди и выдадут за свои. Сколько таких случаев было в научном мире!

Синицын замолчал.

– Ты обратил внимание, что все эти смерти по-своему оригинальны, как будто тот, кто за ними стоит, тщательно избегает тавтологии, боясь обвинений в повторе?

– Так кто же это, по-твоему? – не выдержал Нахимов. – Можешь сказать без выкрутасов, конкретно?

Синицын выждал мхатовскую паузу и тихо произнес:

– Серые.

– Какие еще серые? – удивился Александр, сбитый с толку.

Экстрасенс вперил темно-синие глаза в пространство, глядя сквозь собеседника, словно бы что-то видя где-то в других измерениях, впал в транс и начал описывать:

– Существует бесконечное количество вселенных, но именно Серые, они с Квинтонии, на расстоянии шестидесяти восьми световых лет от Земли. Маленькие, рост около полутора метров, живут по два с половиной земного века. У них большие головы, тонкие, хлипкие тела, высокий лоб, черные глаза без зрачков, носа и ушей практически не видно, но пальцев на руках и ногах по пять, вселенная-то едина, числа Фибоначчи везде…Позвонков три, волос на коже нет нигде, а кожа зеленовато-серая. Оттого и Серые. Нам кажутся уродливыми из-за того, что смещены привычные пропорции, об этом хорошо знают художники. Например, если опустить перпендикуляр со зрачка, он должен упасть на краешек губ, тогда будет человеческая гармония и симметрия. У этих своя гармония и совершенство. Вероятно, что скорее всего, и мы для них выглядим неразвитыми уродцами. Жизнь для них понятие случайное, мораль другая, принципы жизни абсолютно отличаются от земных. Они считают, что мы не видим и не способны увидеть истину. Мы придумали свой мир, который абсолютно, с их точки зрения, иррационален. Перемещаются с помощью антигравитации, взлет кораблей практически вертикальный, бесшумный, к нам добираются за время одного школьного урока, минут за сорок пять. Корабли тоже частые визитеры Земли, могут запросто вторгаться в нашу жизнь и осуществлять коррекцию. Есть «хорошие» греи, а есть и «плохие». Я с этим еще не до конца разобрался. У них счет совсем другой, Саша. Например, какое-то открытие год назад сделать позволить рано, а уже через пару лет, например, – можно. Логику Серых мы никогда не поймем, потому что они – высшая раса. Некоторых забирают с собой, некоторых ликвидируют, между тем делятся с людьми той информацией, которую считает необходимой. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству, прыжок на месте – провокация. Мы для них, как рыбки в аквариуме, не более того. Когда какая-то рыбка, даже золотая, пропадает, рыбки лишь строят гипотезы, от чего этого произошло, но сути не видят.

– Ты это всерьез сейчас, Андрей? Или разыгрываешь? Скажи, что шутишь, – не выдержал Нахимов.

Но Синицын не ответил на вопрос, а лишь продолжил:

– Поэтому надо осторожней, Саша, не высовываться, тише травы, ниже травы. Залезешь на минное поле, и ищи-свищи потом тебя.

Нахимов ни секунды не верил в то, что мелет Синицын, но на всякий случай спросил:

– Ты их видел, Андрей?

Тот промолчал, не желая отвечать на вопрос, и сделал неопределенное движение рукой, как бы давая понять, что есть секреты.

Нахимов выждал, не скажет ли еще что неуемный экстрасенс. Затем спросил:

– Ты говорил, что еще две версии есть? Какие?

– Нет, Сашка, про них ничего не скажу, они мирские, и корни-то не в миру, а у Серых. А тебе советую забыть про все это и не рыть. Ты ничего не изменишь, а Серым можешь не угодить. Такой мой совет как старшего.

Синицын снова лег на кровать, словно выданный им монолог отнял у него много сил и закрыл глаза, показывая этим, что аудиенция закончена.

По неведомому, но точно существующему закону совпадения смыслов Вселенной БГ именно в этот момент начал петь «Видел ли ты летающую тарелку над домом своим, над крышей своей? Тарелка приносит в наш быт забвенье душевных обид, и темой для светских бесед мы обязаны ей…»

Нахимов, ошарашенный, покинул комнату экстрасенса. Он ожидал услышать от него все, что угодно, только не россказни про неких серых правителей мира, то ли прибывших с других планет, то ли все это время проживающих рядом с нами. Единственное, с чем согласился Нахимов, так это с тем, что мистический элемент в смерти Весника, несомненно, присутствовал.

Он вернулся в комнату, как будто чувствуя на спине чей-то взгляд. Нечто невидимое давило на него. Это Синицын своими флюидами действует, усмехнулся он. Умеет мозги запудрить, не зря Славик без ума от него.

На всякий случай глянул по сторонам, затем отпер дверь и вошел в комнату. Ключ не поможет, думал он. Дверь была заперта, между тем некто невидимый и ловкий проник в комнату и рылся в его вещах…

Нахимов задумался. По странной логике Синицына все выходило последовательно. Взять хоть обитателей его комнаты. Не совладавший с британским диалектом английского языка Кирилл Зорин отчислен, элитарный Егор Рыбин – москвич, и которую уже неделю не появляется в общежитии, энергичный Юрик Табарев отбыл с продовольственным грузом в Калинин. Сам он бегает по похоронным делам Весника. Каждый из них или в силу своего характера, или способностей, или же просто из-за места рождения идет, следуя свободной воле, по стезе, которую им уже кто-то заранее проложил. Зато теперь комната постоянно без присмотра, заходи, кто хочешь и бери что хочешь. Ключ дело не хитрое, дубликаты в мастерской на станции Долгопрудная делают отличные. Снял, пока вахтерша отвлеклась, с доски, быстренько сбегал на станцию и назад. Ключ-то один на всех, да и от кого секретность разводить, казалось бы. Опять же бриллиантов да алмазов ни у кого нет. Все бедные как церковные мыши. Серым надо отдать должное, планы строят основательно, не с бухты-барахты, а заранее, словно рассчитывая по календарю. В этой непонятной ситуации во что угодно поверишь, хотя бы и в Серых. Стоп, Синицын намекал, что у него имеется еще две версии. Их из него не выдавить, такой уж человек. Это Нахимов прекрасно понимал. Значит, надо до этих версий докопаться самому.

Пусть Синицын нес лютую, забористую пургу, но он единственный, кто дал хоть какое-то объяснение странной смерти Семена. На безрыбье и рак рыба. Ладно, Серых оставим Синицыну, пусть он выясняет оттенки их цветов и возможностей. Одна мысль о том, что за ним в это самое время следит неведомое фантастическое существо с огромной каплевидной головой вызывало зябкое ощущение, но и человек не лыком шит. Вполне может забыться и отринуть от себя липкие страшные мысли, оттягивая неизбежную развязку. «Капитализм судорожно оттягивал свой конец», – вспомнил он знаменитую фразу одного студента, делавшего доклад на семинаре по политэкономии.

Картины инопланетной морали Серых, развернутые Синицыным, ошеломили и обескуражили его, вызвали до некоторой степени отвращение. Почему-то после них особенно чудесной начала казаться окружающая обстановка, на то она и человеческая. Оказаться среди существ с огромной каплевидной головой, с перепончатыми пальцами ног, пусть даже их и пять, как у него, бр-р-р! Проклятый Синицын, задурил голову. Не зря Славик от него кипятком писается…

Одно понятно, надо действовать. Слова тети Нади «Найди убийцу» не выходили из головы. Материнское сердце не обманешь, в ее словах, конечно, зарыто горькое, но правдивое зерно. Нахимову надо найти убийцу. Это долг и перед памятью Семена, и перед матерью.

Глава 3

Зюзька – общежитие «Зюзино»,

Зюзя – житель общежития «Зюзино»,

Зюзенька – гостья общежития «Зюзино»,

Зюзюка – комендант общежития «Зюзино»,

Позюзюкать – приятно провести время в общежитии «Зюзино»,

Назюзюкаться – очень хорошо позюзюкать.

Из краткого Зюзинского толкового словаря

С чего начать? Непонятно. Кого спрашивать? Сказать, что кто-то проник в комнату и рылся в вещах? Что можно взять у бедных студентов со стипендией в пятьдесят пять рублей?! Будут крутить пальцем у виска, а даже если и не будут, то все равно без толку. Надо поговорить с Наташей Донченко, возможно, это что-нибудь да прояснит. Нахимов, конечно же, не верил, что девушка, как считала тетя Надя, причастна к смерти Семена, но утопающий хватается за соломинку. Честно сказать, Нахимов всегда робел при встрече с этой эффектной и умной красавицей. Она снисходила до разговоров лишь с гением Весником да наглым прожигателем жизни Евгением Бирюковым. Кроме того, Евгений являлся коренным москвичом, что наверняка в глазах провинциалки Донченко придавало тому дополнительный шарм. Москва притягивала, как магнит, всех, и девушек, и парней. Не зря в физтеховской песне со словами: «Настанет час, сказав «пока», и, уложив багаж свой скудный, разъедемся, взгрустнув слегка, по всей земле из Долгопрудной». Слова «по всей земле» меняли на «по всей Москве». Столица Советского Союза всегда манила энергичных и талантливых людей. Как говорили французы, гений рождается в провинции, а умирает в Париже. Физтехи умирать не торопились и жить предпочитали в Москве. Семен тоже наверняка остался бы в Москве, уже с четвертого курса за ним охотились базовые институты, но ему, в принципе, все равно было, где работать.

Семен Весник, Евгений Бирюков и Наташа Донченко учились в одной группе, но проживали в разных местах. Семен остался в Долгопрудном, москвич Бирюков в общежитии бывал наездами, а Наташа, как большинство пятикурсников и шестикурсников, жила в общежитии «Зюзино» у метро «Каховская». Нахимов пока не представлял, как он к ней подойдет, что спросит, но выходило так, что без разговора не обойтись. Робость робостью, на которую накладывалась разница в возрасте, а куда-то двигаться надо…

Чтобы доехать до «Зюзьки», как уменьшительно-ласкательно называли общежитие физтехи, надо проделать немалый путь. Нахимов накинул легкую курточку, потому что по вечерам становилось прохладно, сунул в пакет общую тетрадь Семена и двинулся в сторону платформы Новодачная по длинной извилистой тропинке, окруженной деревьями и кустами. Листочки только-только начали появляться, еще немного, и город Долгопрудный полностью утонет в зелени, станет тепло, и погода начнет нашептывать студентам прогуляться по улице, покупаться в Москва-реке или поиграть в футбол, а не сидеть по читалкам да комнатам в изучении различных наук, наук, в которых, если верить Синицыну, мы изрядно отстаем от той же цивилизации Серых.

В дальнем углу полупустого вагона сидел коренастый спартаковский фанат с красно-белым шарфом напротив долговязого мужика рабочего вида. Нахимов сел в центре неподалеку от матери с маленькой дочкой лет пяти. Девочка говорила звонко, и он невольно прислушался к разговору.

Дочка, поправляя платьице на говорящей кукле:

– Куда мы едем?

– Как, ты не знаешь, куда мы едем? К бабушке!

– Нет, к бабушке мы едем на большом поезде, – рассудительно заявляет малышка.

– И это большой.

– Ну там еще диваны есть, и люди спят.

– Здесь тоже спят, – мать, продолжая веселую игру с дочкой, указала на спящего студента, скрестившего руки и закрывшего глаза.

– Нет, там же постели дают и толстый проводник ходит.

– Ладно, победила, мы едем к папе. Кушать хочешь?

– Да.

Мама дала ей булочку, а потом они вышли на Лианозово, и вместо них подсели двое, судя по разговору, случайные попутчики, познакомившиеся на платформе в ожидании электрички. Один – типичный интеллигент, может, даже профессор, в очках, с умным взглядом, второй, видимо, слесарь или шофер, но видно, что из рабочего класса. Продолжают разговор. Сначала про очки. У рабочего минус один.

– Ну это немного, – успокаивает профессор.

– Да, может и так, но причиняет неудобства. Например, ляжешь почитать хорошую книжку, а не можешь.

– А вы, наверно, под вечер читаете, вот и засыпаете после страницы с непривычки.

– Да нет уж, привычка есть. Еще в детстве помню, на печке лежу с книгой. Мать мне, кончай читать, свет выключит, а я свечку зажигаю.

Интеллигент промолчал. Рабочий, не дождавшись ответа, продолжает:

– Вот воспитание! Захожу в вагон, там сидит детина. Рядом дряхлая старушка, еле дышит.

Интеллигент с положительным пафосом:

– Вы бы сказали ему!

– Да вот, сказал и только потом он зашевелился, то есть, пока не скажешь, не доходит до людей.

– Все зависит от воспитания.

– Не знаю, не знаю. У меня соседи плохие, какие-то, прямо, злые люди, и у них, представьте себе, очень хорошие дети.

– Да, может быть, это только со стороны кажется.

– Нет, – рабочий упорно отстаивал свой тезис, не желая уступать интеллигенту, – каждый день на глазах, нет, отличные ребята.

Он решил сменить тему.

– А что вы думаете, например, про собак? Они ведь продуктов много истребляют. Мне кажется, нецелесообразно. Ведро мяса в день!

–Ну, ведро мяса не так много. Какая разница, на что я свои заработанные деньги потрачу. На мясо иль на что другое.

– Нет, это не все равно. У некоторых, знаете ли, собака даже больше, чем член семьи, для нее отдельную миску надо и прочие излишества. Сосед у меня вот, каждый день собаку выгуливает!

– Получается, он и сам одновременно гуляет, может быть, один бы не гулял.

– Да ведь он, собака, я имею в виду соседа моего, жену бросил, а собаку завел!

Профессор тоже не сдавался:

– А, может быть, ему собака даже ближе чем жена? Знаете такую фразу «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак»?

– Так-то оно так, да ведь он прожил с женой двадцать лет, все у них было, дом полная чаша, трое детей.

– У каждого своя жизнь. Вы вот давеча сказали, что у вас семья пять человек. Кто знает, может быть, ему это в вас не нравится…

Нахимову почему-то был страшно интересен этот разговор, хотя ничего особенного в нем не звучало. Но внезапно в дальнем углу произошел инцидент.

Фанат с красно-белым шарфом начал задирать сидевшего через проход тщедушного паренька. И вроде бы сам не пьяный, но что-то не поделили. Ни с того ни с сего кричит на парня:

– Я тебя повешу!

Бедный паренек испугался, но долговязый мужик вступился за него.

– Ты кого повесишь, пацан?

Встал во весь рост. Его самоуверенное поведение попахивало театральностью.

– «Спартак» проиграл?

– Тебя епет, что ли? Я похож на ярого фанатика?

Однако видно было, что пыл фаната поостыл, никто уже не брал друг друга за грудки. «Профессор» и рабочий внимательно посмотрели на забияк, но, видя, что драки не предвидится, продолжили разговор.

А вскоре электричка подошла к Савеловскому вокзалу.

Нахимов вышел, думая о том, какое колоссальное количество людей живет в Москве. За двадцать минут поездки он узнал о профессоре и рабочем, об умненькой девочке, понимающей, что они с мамой едут не к бабушке, об агрессивном фанате, тратящем свое свободное время на боление за любимую команду. Меняются эпохи, цари, генсеки, а людей в первую очередь, как всегда, заботят их личные проблемы. В этом и есть сущность жизни…

Дальше нужно было дождаться автобус с номером пять, который довезет до ближайшего метро. Он запрыгнул в заднюю дверь, вытащил из кошелька свеженький золотисто-коричневый пятак 1983 года выпуска, только хотел закинуть в кассу, но стоящая возле нее элегантная женщина в светлом плаще попросила:

– Не кидайте, мне на сдачу надо.

Нахимов протянул ей пять копеек, оторвал белый прямоугольный билетик и отошел к окну задней площадки.

Вот и кишащая людьми станция «Новослободская», в толпе которой терялись и физтехи, спешащие в столицу. Студенты ездили в Москву по тысяче и одной причине.

Были физтехи, которые отправлялись сюда ранним-ранним утром с первой электричкой или вовсе оставались на ночь в Москве. Целью являлась покупка билетов на дефицитные спектакли Таганки, Большого театра или Театра Сатиры. Такие мероприятия назывались сносом, поскольку собиралась огромная толпа, подчиняющаяся своим законам и требующая порой грубой физической силы.

Если же не доставались билеты в элитные, физтехи отправлялись в театры поскромнее или же просто в кинотеатры. После жирной зарплаты в тысячу, а порой и в несколько тысяч рублей, выплаченной за работу в стройотряде, физтехи пропадали в шикарных ресторанах, да не одни, а в обществе красивых девушек.

А музеи, а выставочные залы с галереями, а футбольные матчи с участием команд Высшей лиги или, паче чаяния, сборных мира?

А продовольственные магазины, где можно найти пусть и не сто сортов сыра и колбасы, но, по крайней мере, два или три? А знаменитый Елисеевский магазин, где можно купить такие деликатесы, которые остальной стране могли присниться только в новогодних праздничных снах?!

Наконец, девушки, пусть и не знающие интегралов Лебега и ведать не ведающие про уравнение Дирака, но тем не менее обладающие другими, восхищающими глаза и тело, достоинствами.

Нет, хотя и шутили физтехи, что это Москва пригород Долгопрудного, а не наоборот, но ездили они туда с почтением и интересом. Тем более что старшекурсники после четырех лет жизни в Подмосковье перебирались в большинстве своем в столицу.

Нахимов зашел в метро, доехал до «Белорусской», и электропоезд быстро помчал по зеленой ветке. Станция «Горьковская», «Площадь Свердлова». На «Каширской», откуда тянулись две ветки метро, пришлось выйти, потому что металлический громкий голос объявил: «Поезд следует до станции «Красногвардейская».

Уже вечерело, люди возвращались домой, «час пик» входил в пике, поэтому Нахимов не стал ждать переполненный людьми троллейбус, а пошел пешком, сначала по улице Каховка, а потом, не доходя до Керченской, где ниже перекрестка и стояли впритык шесть пятнадцатиэтажных строений, образующих единый комплекс, свернул на пустырь и пошел напрямик к дальнему угловому зданию, где, собственно, и располагалось общежитие.

В плане благоустройства оно давало сто очков долгопрудненским стареньким послевоенным строениям. Тут тебе и цивильный фасад, и широкое фойе, где имелось место для просторной телевизионной, и небольшой закуток с диванчиком для гостей, ожидающих родственников или знакомых. У входа восседал вахтер, обычно пенсионного возраста старичок. В отличие от Долгопрудного, где вахтерами служили бабульки, здесь, в «Зюзьке», монополия на это теплое пенсионное местечко принадлежала мужчинам. У студентов, привыкших шастать от общежития к общежитию, имеется своя градация степени озверелости вахтеров: от полнейшего попустительства, когда вялый стражник, умирая от скуки, непонимающе глядит на проходящих и ласково пропускает всех подряд, до нулевой толерантности цербера по призванию, когда и на свое-то законное место под общежитской лампочкой с трудом пробьешься.

Цербер знает всех обитателей вверенного ему жилища, даже то, в какой комнате тот обитает и с кем. Если покопаться в его удивительной и глубокой памяти, то можно с изумлением вытащить и немало другой информации, непонятным образом там оказавшейся. Глаз цербера цепкий, чутье феноменальное. Он помнит все дни, когда ты вернулся пьяным, в комнату какой девушки ты стучался по этому случаю в два часа ночи, и сколькими окурками ты загрязнил изумрудную траву, растущую на газонах подле священной обители.

Вахтеры в «Зюзьке» все как на подбор являлись церберами. Все от того, что брал на работу их и муштровал комендант Константин Иванович Архаров, маленький, чрезвычайно подвижный мужчина неопределенного, но явно пенсионного возраста. Да и сейчас он перед уходом домой давал седовласому вахтеру последние инструкции. Чувствовалась в нем военная выправка, но комендант имел биографию не милитаристскую, а по части секретных служб. На пенсии скучно, душа просит надзора и дисциплины, вот и нашел себе местечко в общежитии. Здесь есть, где развернуться, есть, где проявить качества хладнокровного борца за дело социализма. Жаль только, средств подавления халатности, разболтанности и преступной антисанитарии маловато в арсенале. Вот если бы вывести какого-нибудь разгильдяя-студента, не убирающего комнату, курящего, мусорящего и совершающего прочие антиобщественные поступки, да и… Нет, не расстрелять, конечно, времена не те, испортились времена, а просто снять портки, да и выпороть. И этого, к сожалению, нельзя. Один раз подвел он уже так своего начальника, тоже из бывших, да только чином повыше и мозгами погуще, Павла Филипповича Буренина.

Балбес-шестикурсник подвел под цугундер. Шестикурсники вообще страшные бездельники, ни семинаров, ни лекций, только диплом пишут. А там есть такие перцы, что диплом еще на пятом курсе написали, а теперь, видите ли, переутомились и отдыхают. Некоторые мирно лежат себе на кровати, книжки читают, да чинно по Керченской туда-сюда прогуливаются, мыслишки в черепе образованном гоняют, может, в театр аккуратно ходят, да на выставки – культурный уровень свой провинциальный повышать. А этот балбес Симароков амуры начал крутить, кобелина. Вечером приводит этакую фиву без моральных устоев. Ну что ж, Петрович ее под студенческий билет, соответственно, пропускает. До одиннадцати часов дозволяется, наше вам здрасьте-пожалуйста. Часы бьют одиннадцать, Симарокова нет, и девки, естественно, тоже. Непорядок! Петрович отправляет дежурного студента постучаться в дверь и по-хорошему напомнить, что-времечко-то вышло, пора и честь знать. Ни в какую! На стук не открывает, забаррикадировался наглухо. Делать нечего, Петрович за сердце держится, утра ждет. Утром в семь часов Архаров прибегает, хотя рабочий день с девяти, но выдержка и закалка – железные, не о себе, а о работе думать надо. Петрович ему, так и так. В комнате 1205, а именно в двушке, поскольку в блоке имелась еще и трешка, полнейший хаос и разврат. Симароков на ночь оставил чужого человека, а точнее, девушку. У Константина Ивановича брови на взлет, адреналин зашкаливает, ноздри хищно раздуваются. Мыслит четко, быстро, по-военному.

Через пять минут Архаров уже на двенадцатом этаже, имея возле себя старосту группы, где числится Валентин Симароков, дюжего слесаря Николая, угрюмого молчаливого электрика Федора, и, для представительности делегации, кастеляншу, испуганно жмущуюся позади разгневанных мужчин. Константин Иванович трижды громко стучит в запертую дверь, внушительно поглядывая на сотоварищей. Ждет минуту, прислушивается к происходящему в комнате, ответа не дожидается. Симароков затаился, как мышь, под одеялом. Думает, переждет наступление Архарова. Не на того, парень, нарвался! Комендант дает сигнал похмельному слесарю Николаю, вяло, с ящиком инструментов ожидающему конца одностороннего диалога, и тот неторопливо принимается за дело. В силу того, что каждый здешний замок знаком Николаю, как его пять заскорузлых пальцев, дверь практически мгновенно открывается, и делегация во главе с грозным комендантом врывается в комнату совершаемого греха и разврата.

То, что предстало хищным взорам блюстителей нравов и порядка, удовлетворило их, но не полностью. Содом и Гоморра наличествовали, но как-то скромно и без размаха. Окна, задернутые занавесками, пропускали хлеставший наотмашь летний свет, падавший на казавшиеся теперь абсолютно неромантичными красные розы, стоявшие в бутылке из-под пива. Допитая до дна темно-зеленая бутылка Советского Шампанского стыдливо замерла на столе, потеряв таинство страстной ночи и жгучий напор воздушно-белой струи. Тарелки с легкой закуской, недоеденный торт, пара конфет.

В центре вздыбился Валентин Симароков, уже успевший натянуть брюки, но не успевший застегнуть рубашку, открывающую щедро покрытую волосами грудь ватерполиста. Своим телом он прикрывал сидящую на кровати красивую девушку с черными распущенными волосами. Она закрыла обнаженное, по всей видимости, тело казенной бело-серой простыней и недоуменно смотрела на ворвавшихся. Казалось, что она не верит собственным глазам.

Архаров торжествующе проткнул указательным пальцем наэлектризованный любовью и страстью воздух и, неотрывно глядя на бедную девицу, зловеще прошипел:

– Почему нарушаем?! Почему не исполняем распорядок и правила общежития?!

– Valya! What’s wrong? What does this man want from me? – пролепетала нарушительница порядка.

– It’s ok, Katrine, I’ll take care. This son of a bitch will get his award, – коряво, но доходчиво объяснил любитель знойных иностранок.

Комендант ошарашенно поглядел на красотку. Он ожидал любого коварства от Симарокова, но вот такое?! Нет, чтобы привести студентку МГПИ, из Первого или Второго медицинских, наконец, из института управления или культуры, мало ли женских учебных заведений в столице нашей родины. «Заморской плоти решил отведать, сукин сын!» – пронеслось в голове Архарова, не ведающего, что именно такими же бранными словами только что охарактеризовал его и виновник событий.

Противники молча глядели друг на друга. Однако коменданта не так-то просто выбить из седла. Подумаешь, иностранка!

– На каких это правах она пребывает в нашей стране? А вдруг шпионка или контрабандистка? Смотри, Симароков, не доучишься ты в своем физтехе.

– Во-первых, не в, а на. А во-вторых, она дочь посла Франции, и если вы не хотите международного скандала, то лучше оставьте нас в покое.

Но Архарову словно вожжа под зад попала. Взбешенный противодействием и потерявший над собой контроль, призвав на помощь дюжего Николая и такого же мощного Федора, решивших тоже размять свои косточки, он набросился на ватерполиста, и началась Бородинская битва. Рубашка, которую Валентин так и не успел до конца застегнуть, мгновенно затрещала по швам, в сторону, как осколки пуль, полетели маленькие черные пуговицы. Падая, Симароков ногой зацепил скатерть, и на пол посыпались тарелки; красные розы тоже рухнули вместе с бутылкой и плавали в маленькой луже. На все это с ужасом глядела дочь французского то ли посла, то ли дипломата…

Но все когда-нибудь заканчивается. Скрученный Симароков лежал на полу, руки его оказались прихвачены электропроводом, извлеченным из своих арсеналов все так же молчащим Федором. Катрин схватила вещи и, прикрывшись простыней, побежала в ванну.

Через десять минут поле боя оказалось пустым. Симароков и Катрин уехали, комендант вызвал уборщицу, и та деловито собрала веником осколки, крошки и прочий мусор.

Как в битве при Бородино не было победителей, так и в этом сражении все закончилось такой же невнятицей. Пока Архаров думал, какие кары обрушить на злодея Симарокова, деловая девушка Катрин настучала своему отцу на возмутительное поведение коменданта. Разгневанный дипломат вышел на руководство физтеха, и уже буквально через день проректор вызвал на ковер обоих местных царьков: и Павла Филипповича Буренина, и Константина Ивановича Архарова.

Беседа оказалась краткой, но содержательной. По ее итогам давление у обоих скакнуло до двухсот, но они были вне себя от радости, что устными выговорами лишь и отделались. Симарокова велено было не трогать и впредь таких эксцессов не допускать.

После этого случая оба присмирели, но нет-нет тяга к художественной резьбе студентов по дереву давала знать…Симароков же ходил гоголем до самой защиты, только не разговаривал со своим старостой, который вопреки студенческой солидарности не вступился за него, а предпочел индифферентно наблюдать за битвой…

Нахимов глянул на коменданта, заканчивающего давать инструкции вахтеру, легонько поворачивающемся на крутящемся стуле. Время от времени Архаров поднимал глаза и подозрительно озирался вокруг. От греха подальше Александр прошел к месту ожидания для гостей и уселся в холле, где ветер через открытую форточку трепал бежевые занавески, на коротенький диван перед овальным журнальным столиком. Возле стены рядком стояли красные стулья. В телевизионке людей в это время было еще немного, однако там явно что-то происходило. Практически ни у кого из студентов телевизора не было, поэтому уставшие от учебы и желающие как-то развлечься студенты спускались вниз. Нахимов ожидал, когда появится кто-нибудь знакомый, чтоб подняться с ним в охраняемое цербером общежитское царство.

По шуму голосов Александр понял, что мужская часть возроптала, требуя переключить на вторую программу, по которой транслировали футбольный матч «Торпедо» – «СКА». Однако, судя по тому, что пение продолжалось до тех пор, пока Людмила Гурченко не допела до конца «Что не сбылось, то сбудется, навеки не забудется, когда проходит молодость, еще сильнее помнится…», что-то у них не сложилось. Нахимов представил себе мужиков-физтехов, тупо глядящих на знаменитую актрису и больше всего ожидающих момента, когда прозвучит последний аккорд. Уф-ф, наконец это случилось, и, видимо, после слов «Можете переключать на свой дурацкий, никому не нужный, тупейший футбол», послышался шум стадиона и задиристый голос комментатора. После этого из телевизионки вышли две девушки.

Нахимов посмотрел на них и обмер. Одну из них он раньше встречал на физтехе, – шестикурсницу с ФОПФа, высокую с лицом уставшего физика-теоретика девушку в темно-синих джинсах, блузке в полоску и уютных домашних тапочках с пушистыми помпонами. Кажется, ее зовут Алена. А второй была Наташа Донченко собственной персоной. Эффектная, даже в этом легком ситцевом платьице, не скрывавшем красивые ноги. Каштановые волосы до плеч, зеленые живые глаза, чувственный рот и придающий шарм всему ее облику нос с еле заметной горбинкой. Не поступи она на физтех, вполне могла избрать и артистическую карьеру. Не зря Наташу в физтеховском театре всегда назначали на роли роковых красавиц.

Нахимов неловко и поспешно встал, привлекая к себе внимание девушек. Наташа, конечно, заметила его и намеревалась, по всей видимости, пройти мимо, не здороваясь, но теперь этого уже сделать было нельзя.

– Добрый вечер, Наташа! – выдохнул Нахимов, никак не ожидавший сразу ее найти. Ведь он-то думал, что ему придется заискивать перед вахтером, ища по списку жильцов номер ее комнаты или теребить знакомых студентов. Все вроде складывалось как нельзя лучше. В этой неожиданной встрече Александр, не страдающий особенными суевериями, вдруг увидел несомненный знак судьбы.

Наташа с каким-то недовольством, как показалось ему, остановилась.

– Добрый вечер, Саша! Виделись уже сегодня, что сто раз здороваться.

– Хотел поговорить с тобой, ну, насчет Семена.

Девушка смерила его с ног до головы оценивающим взглядом, взглядом настолько женским, что у Нахимова екнуло в груди. «Надо взять себя в руки! Нельзя пасовать».

– Ладно, Аленка, я пойду с молодым человеком потолкую.

– Иди, иди, я в буфет поднимусь.

Алена, видимо, для сохранения стройности фигуры, пешком пошла на четвертый этаж, где находился буфет. Александр направился вслед за Наташей.

Проклятый Архаров еще висел над вахтером, все также медленно кружащемся на своем пьедестале.

– Со мной, – властно произнесла она, и ни комендант, ни вахтер не посмели остановить их.

Наташа нажала круглую кнопку вызова лифта, подошла к доске приказов начальника общежития с кричащими «Приказываю», «Запрещаю» и другими глаголами повелительного наклонения, равнодушно скользнула по ним взглядом и, махнув рукой Нахимову, вошла внутрь лифта.

– Даже студбилет не попросили оставить! – с изумлением выдохнул Александр. – Ты и над Архаровым власть имеешь?

– Да кто он такой, чтоб над ним власть иметь? – махнула рукой девушка. – С ними жестко надо, а то на шею сядут. И тебе надо жестче быть, мужчиной становиться. У нас на физтехе с этим кое-какие проблемы есть.

Они уже доехали до седьмого этажа, где находилась комната Наташи. Угловая. Обычно такие угловые комнаты давали семейным студентам, остальные жили в блоках, состоящих из «двушек» и «трешек» с общими ванной и туалетом.

– Неплохо устроилась! – оценил степень предприимчивости девушки Нахимов.

– Да, по-свойски поговорила с Бурениным, общий язык быстро с ним нашли.

Нахимов не стал уточнять, как она нашла с начальником общий язык, но догадался, что без некоторых манипуляций, связанных с деньгами или прочими предметами, пользующимися повышенным спросом у людей, не обошлось.

Наташа подмигнула ему и сказала:

– Поселишься в «Зюзьке», научу, как и что надо будет сделать.

С этими словами ввела его в свою маленькую комнату с вкусным запахом дорогих (французских?) духов. Становилось темно, и она, нащупав выключатель, включила свет.

– Чувствуй себя как дома, Саша. Сейчас чай поставлю. Садись на кровать, не бойся.

– Не надо чай, я ведь ненадолго.

Та его не послушала и начала хозяйничать. Нахимов огляделся: небольшая комнатка, как всегда у девушек, уютная. Свежие розовые занавески, аккуратно заправленная светло-желтым покрывалом кровать, покрывало не казенное, свое. Книжные полки на стене, шкаф с одеждой, маленький холодильник, на котором красовалась оранжевая каска спелеолога. Вверху не просто лампочка, а легкая, но красивая блестящая люстра.

– Думала, квартиру снять, – заметила Наташа, – а потом поняла, что пока нет особой необходимости. На те сто рублей, что за аренду отдашь, лучше парфюмерии накупить.

Александр чувствовал себя неуверенно с этой наверняка опытной женщиной, старшей его на целых пять лет. В общении с Викой такого барьера никогда не возникало, как-то они понимали друг друга сразу и с полуслова, несмотря на все сложности. А здесь… Действительно, Донченко никак не вписывалась в простенький интерьер общежития. Впрочем, куда ее вписать, Нахимов не знал, поскольку не бывал в сановных квартирах министров, членов правительства или прославленных певцов и композиторов, жизнь и быт которых существенно возвышались над серым будничным бытием простого советского народа с мечтами, упиравшимися в планку трехэтажного кооператива или выстоянной в многолетних очередях типовой государственной квартиры. А чего не знаешь, о том и не жалеешь.

Наташа поставила на стол пару чашек, в вазочку налила клубничного варенья и выставила тарелку с печеньем да конфетами. Сама уселась на стул, напротив него.

– Я с пустыми руками, – сконфузился Александр.

– Ну и ладно, – улыбнулась Наташа. – В следующий раз будешь умнее. Говори.

Нахимов отпил из маленькой фарфоровой чашки терпкий красноватый чай и спросил:

– Наташа, я понимаю, что тебе тяжело об этом говорить, но расскажи о последних часах жизни Семена. Ничего необычного или странного не происходило?

Девушка внимательно взглянула на него, словно старалась прочитать что-то в голове собеседника, прищурилась, откинулась на спинку стула, нарочно или не нарочно вырисовываясь в особом, притягательном ракурсе.

– Ничего странного, все, как всегда. Сам ведь знаешь, что он двадцать четыре часа в сутки думал о науке, о том, как его открытия перевернут мир. Семен только этим и жил. У меня в субботу репетиция в театре была в главном корпусе, Женька, как обычно, по картежным делам разгильдяйничал, а Семен очередную программу на БЭСМ обсчитывал. Там возле Лабораторного корпуса я их встретила, а потом мы втроем уже в столовую пошли.

– Может, он съел там что-то не то? – пытался найти хоть какую-то зацепку Нахимов.

– Да мы все вместе одно и то же ели, и сам подумай, несколько сотен людей через задрипанную столовую проходят, и ничего!

Александра покоробили слова «задрипанную».

– А мне нравится наша столовая. Первое – хоть борщ, хоть лапша. второе – жаркое или котлета, гарниры разные, компотик, салаты там. Пирожные, хочешь «Наполеон», хочешь – сочник или кекс.

– Хоть борщ, хоть лапша, – передразнила его Наташа. – Что ты вообще знаешь о жизни? О чем вы, физтехи, вообще думаете? Возьми бедного Семена, гений, в любой другой стране он бы миллионы получал! Знаешь, как их там ценят?

– А у нас разве не так? Вон за Семеном сколько институтов да ящиков охотились? Квартиру обещали да оклад повышенный.

– Как же мне тебе объяснить, Александр? – задумалась Наташа. – Да нет, тебе не объяснишь. Ты всегда варился в этой похлебке, прокис и пропах ею. За границей не был, сведения о ней нулевые, как люди по-настоящему могут и должны жить, не знаешь. Да и Семен такой же, как все физтехи, глупец в этом смысле. Ты же тоже из Кургана, я знаю. Ну и как там жизнь? Тоже в магазинах шаром покати, а носите костюмы фабрики «Большевичка»?

– Да что ты заладила, шаром покати, «Большевичка»?! Какие-то меркантильные у тебя все интересы.

– Ладно, ладно, институт закончишь, будешь получать свою мизерную зарплату, семью заведешь, потом мои слова припомнишь.

Нахимов неожиданно для себя рассмеялся.

– Да я и сейчас это понимаю. У нас же какое государство? Рабоче-крестьянское, значит, в первую голову они и должны хорошо получать и, соответственно, жить. Насчет крестьян не знаю, а на золотых приисках, на нефтяных месторождениях и в угольных копях можно неплохие деньги заколачивать!

– Нашел рабоче-крестьянское государство! Те хоть в поте лица деньги зарабатывают. А есть и такие, кто особо не выкладываются, а как сыр в масле катаются.

– Ты это о ком сейчас? – осторожно спросил Нахимов.

– И о них тоже. Партия и правительство послало меня на ХVII, на семнадцатый съезд, написанный римскими буквами. Есть еще писатели, властители душ соцреализма, композиторы и песенники с «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!»

Нахимову совершенно перестал нравиться разговор, вертящийся возле денег и роскошной жизни.

– Значит, ничего странного ты вчера не заметила?

Он помедлил немного, не решаясь спросить, но затем произнес:

– Ведь он тебя… ты ему нравилась, правда?

Задавая вопрос и глядя на ее красивое лицо, стройную фигуру, гибкую талию, крепкую, вздымающуюся от волнения грудь, он понимал, что можно было и не спрашивать. Как можно было не влюбиться в такую девушку?! А еще и умницу в придачу.

Она вдруг посерьезнела, задумалась и, как-то глядя в сторону, сказала:

– Иногда смотришь на парня, мужчину. Все вроде при нем: и симпатичный, и умный, и с будущим, и чувство юмора есть, а душа не лежит. И хочешь его полюбить, а не выходит. А другой разгильдяй, выпивоха, авантюрист, а поманит, и как собачонка за ним. Но это все не про меня. Я сегодня одна, завтра другая.

Наташа вдруг поднялась со стула и подсела к Александру, у которого от неожиданности застыла рука с чашкой чая.

– Поставь чашку, глупышок, – ласково сказала она и вдруг прильнула к его губам своими сочными, вкусными губами и прижалась к нему упругой грудью.

Нахимов замер, не зная, что делать.

«А ведь еще и тело Семена не остыло», – пронеслось у него в голове. Он резко встал со стула, лицо его стало сосредоточенным и решительным.

– Мне тебя жалко, Нахимов, – произнесла она. – Забудь про смерть Семена. Хватит. Я сама стараюсь об этом позабыть и тебе советую. У американцев есть хорошее выражение to move on, что значит двигаться дальше, с английским-то как у тебя? Move on, Александр, Семена не вернешь. Думаешь, я не страдаю?

Глядя в ее нахмуренное лицо, глаза, тщательно подведенные и подернутые черной печатью страдания, Нахимову в это легко верилось, но это только разум, а плоть его бунтовала, близость разгоряченной соблазнительной девушки пьянила, странные ощущения охватывали его.

– Хотела на похороны его поехать, да видел сам, как мать его на меня разъярилась. Забыться мне надо, Саша, плохо мне, вот что…

– Помнишь, у Сени тетрадка коричневая была, толстая такая? Туда он свои мысли и формулы выписывал? – спросил он внезапно, словно смена темы разговора могла потушить разгорающиеся в нем первобытные животные инстинкты самца, когда наплевать уже на дружбу, честь, благородство, а сам дядюшка Фрейд, снисходительно и понимающе кивая головой, благословляет на постыдные в его понимании действия.

– Ну и? – спросила девушка.

Нахимов извлек из пакета драгоценную тетрадь и показал девушке.

– Представь, сегодня прихожу в комнату и вижу, что кто-то рылся в моих вещах, наверняка ее и искали. Вот чудеса! Даже не знаю, кому она могла понадобиться. И в комнате Семена кто-то побывал.

– Крысы, они везде есть, – помолчав, сказала Наташа. – Поспрашивай соседей, может, видел кто чего.

– Да я уже поспрашивал. Кстати, ты знаешь Синицына?

– Кто ж его не знает? – прищурилась Наташа. – Тот еще придурок.

– Не скажи, – протянул Нахимов. – Он таких страстей наговорил, что я даже на мгновение поверил. Про Серых что-нибудь слышала, может доходили такие разговоры до твоих ушей? Он считает, что к смерти Семена причастны именно они.

Наташа взглянула на него, сделала вид, что слюнявит палец, и приложила его ко лбу юноши.

– Пш-ш-ш, – подобно воде, попавшей на раскаленную плиту, зашипела она и фыркнула. – Говорю же, конченый он придурок. «Двадцатка» – вот это место для него. А Семен, кстати, уважал его не знаю за что. Светлый ум, про него говорил, и все такое. Да ведь ты знал Сеню, он такой, ни о ком плохого слова никогда не скажет, во всех только хорошее искал.

Наташа вела себя так, как будто ничего не произошло. А что должно было произойти? Внезапно она резко выпрямилась, посерьезнев, произнесла:

– Не напоминай мне больше про Семена, хорошо? Тяжело мне. Я ведь тебя в фойе сразу увидела, решила пройти мимо, так и знала, что рану бередить начнешь. Сказать мне тебе нечего. Лучше перестань копать, послушай моего доброго совета. И ко мне не приходи больше, ладно?

Нахимов легонько кивнул, не желая нервировать вспыльчивую девушку. Да и не поспоришь с такой, сам дураком и останешься.

– У тебя диплом на какую тему? – спросил он, как бы давая понять, что он паинька-мальчик и хорошо воспринимает информацию.

– Новая тема появилась, мне ее Семен посоветовал, распознавание образов. В Японии ее раскручивают для вертолетов, но потом это везде будет.

Она вдруг загорелась, видно, тема, и правда, захватила ее.

– Представь, идут люди по улице, а их камера снимает и на ЭВМ изображение передает. Потом, подобно тому, как по отпечаткам пальцам узнают преступника, программа распознает лицо и выдаст всю информацию о человеке.

– Милиционеры будут рады, – меланхолично заметил Нахимов.

– Но для этого мощнейшее оборудование нужно будет, Семен поэтому и занимался поиском в этой области. Чем он только не занимался! Да что я тебе буду врать, большую часть диплома мне он и написал буквально за два часа, на коленке, можно сказать, набросал. Да и с вычислениями помог. Мне осталось только плакаты подготовить, а теперь просто отдыхать буду…

– Звучит неплохо, – согласился Нахимов. – Ученье свет, как говорится…

– А неученье – чуть свет и на работу, – закончила она.

– Ладно, Наташа, пойду я, извини, если что не так. Понимаешь, мне практически не с кем поговорить на эту тему. Раньше, чуть что не так, хоть трудности по учебе, хоть житейская проблема, всегда бежал к Семену. Ведь он и земляк мой, и товарищ. Эх, что говорить, – Нахимов махнул рукой и замолчал.

Наташа сочувственно смотрела на него. В уголках ее глаз блеснули слезы.

Нахимов пожал ей руку, еще раз попрощался и поспешил выйти. Чувствовал он себя странно. Затея с посещением Наташи уже не выглядела в его глазах остроумной, более того, он чувствовал себя измочаленным и обессиленным. Пора домой, в домашний рай, пора укатывать в Долгопу.

Спустился на лифте до первого этажа. Седой вахтер, нацепив очки, читал «Вечерку». Когда хлопала дверь, поверх них строго взирал на входящих. Узнав Нахимова, он индифферентно глянул на него, как бы намекая взглядом, что в следующий раз, братец, такой халявы тебе не будет, спрошу документы по всей строгости предписаний.

Александр улыбнулся и пожелал ему спокойного дежурства. Вахтер с достоинством поблагодарил и опять углубился во вдумчивое чтение.

Нахимов вышел из общежития и тем же путем быстрым шагом двинулся к метро. Поезда следовали быстро, не прошло и двух минут, как пришел поезд. «Белорусская», затем по кольцу на «Новослободскую», чудом успел запрыгнуть на уже уходящий автобус под номером пять и вот он, Савеловский вокзал, который помнит все поколения физтехов, талантливых, гениальных, удачливых, энергичных, флегматичных, спортивных, музыкальных, вспыльчивых, патриотичных, космополитичных, но таких дорогих его сердцу. Для него воплощением истинного физтеха всегда был Семен Весник. Теперь его нет, но он-то еще жив, он сам должен оставить на этой земле какой-то след, хотя бы в память о своем гениальном друге…

Поезд с Савеловского вокзала следовал до станции Новодачная, поэтому он вместе с остальными физтехами, которых он мог, наверное, узнать даже в многотысячной толпе, прошел в голову состава, но не в первый вагон, который обычно всегда был набит под завязку, а во второй.

Здесь было не так многолюдно. Волна подмосковных жителей отштурмовала столицу и уже нашла приют в уютных квартирах где-нибудь в Лианозово или Лобне. Несколько физтехов, сидевших в центре вагона, обсуждали деловые игры Щедровицкого.

Колеса мерно стучали. Окружная, Дегунино, Бескудниково, Лианозово, Марк. Все, скоро можно будет вставать, приближается Новодачная.

Электропоезд, зашипев, остановился и, отворив двери, выдавил из себя вечерних пассажиров. Группа физтехов быстро побежала перед поездом, стараясь сэкономить секунды, пока стоит электричка. Нахимов решил не торопиться, подождал, когда состав тронется, и не спеша перешел пути. Он был совершенно один на пустынной тропинке, ведущей к общежитиям, думал о Семене, о Наташе, о Женьке Бирюкове, о непонятном и загадочном Синицыне. Внезапно сзади раздались шаги, кто-то неожиданно приблизился к нему. Александр инстинктивно оглянулся, но от удара защититься не успел. Падая, он увидел лишь кружащиеся над ним ветви березок.

Глава 4

Если бы я вчера поступил на физтех, то стал бы прилежным студентом.

Я бы вставал в 7 часов, делал зарядку, готовил себе завтрак и шел учиться.

Я не пропустил бы ни одного занятия. Все задания делал бы сам, и не в

последний момент, а заранее. Спать я ложился бы в 22.30. Со второго

курса я бы занялся научной работой, а к третьему курсу имел бы статью в

научном журнале. Но я пока не сделал ничего из этого и нисколько об этом

не жалею.

Из физтеховского фольклора

Когда Нахимов пришел в сознание, увидел, что над ним участливо склонились два лица, показавшиеся Нахимову смутно знакомыми. Так и есть, оба они были философы с кафедры марксистко-ленинской философии, доценты Сергей Васильевич Ларин и Петр Михайлович Четвертаков.

О них Нахимов знал из рассказов Семена, относившегося к обоим с огромным уважением. Ларин, сам бывший физтех, тоже учился на ФРТК, факультете радиотехники и кибернетики, студентов коего ласково называют «паяльниками», занимался принципами симметрии в физике элементарных частиц, квантово-полевой исследовательской программой и революцией в физике, словом работал на стыке физики и философии. Философы без фундаментального физико-математического образования не могли и рта раскрыть, когда он делал доклады, а как возразишь-то? Да и что они могли понять в уравнениях Максвелла, с которыми Ларин что хотел, то и делал на черной доске? Как все физтехи, в политику не лез, справедливо полагая, что и без этого в физике и философии дел хватает, но, когда надо, мог одернуть даже заведующего кафедрой марксистко-ленинской философии, буде тот слишком уж невыносимо догматичен и демагогичен.

Преподаватели вдвоем подняли на ноги Нахимова, постепенно приходящего в себя. На затылке его запеклась кровь.

– Молодой человек, можете идти или нам сюда скорую вызвать? – осведомился Четвертаков.

Нахимову стало страшно неудобно, что он отвлек столь глубокоуважаемых людей, видимо, спешащих на одну из последних электричек в Москву.

Он что-то промычал, мол, спасибо большое, я сам добегу до общаги, мне недалеко.

– Добежать-то вы добежите, – заявил Четвертаков, – только мы с Сергеем Васильевичем опасаемся, что хулиган, ударивший вас по голове, может опять появиться. Знаете что, мы вас отведем в общежитие, там и скорую помощь вызовем.

Делать нечего, пришлось смириться. Петра Михайловича Четвертакова Александр знал очень хорошо заочным образом, о нем особенно много и восторженно рассказывал Семен, слушавший лекции доцента по диалектическому материализму.

Как выяснилось из разговора, доценты отпраздновали защиту кандидатской одного из коллег и по этому случаю шли в веселом расположении духа.

– Воспользовался темнотой и скрылся, аки тать в нощи, – заметил Ларин, на ходу закуривая папиросу. Нахимов обратил внимание, что он курит простой «Беломорканал».

– Похоже, надо обратиться в милицию, – сказал Четвертаков.

– Думаете, есть смысл, Петр Михайлович? – с сомнением произнес Ларин. – Ни свидетелей, никого. Вряд ли они даже примутся за поиски.

– Есть в этом странность. Молодой человек, простите, как вас зовут?

– Нахимов. Александр Нахимов.

– Вы с какого курса?

– С первого.

– Есть какие-нибудь предположения, кто мог напасть на вас?

– Не знаю, Петр Михайлович, долгоп какой-нибудь.

– Но с какой целью? Неужели просто ненависть к физтеху или студенчеству?

– Такие обычно стремятся поглумиться, позадираться, выставить себя доминирующим, им важно донести свое отношение к жертве.

– Да, что-то не состыковывается. Выходит, некто выбегает из-за кустов, бьет первого попавшегося физтеха по голове и убегает.

– Если бы он не услышал нашего приближения и того, как вы засвистели, Петр Михайлович, возможно, Александр так легко бы не отделался.

– Да, неприятная ситуация. Но, судя по всему, сотрясения нет, это радует. Голову перебинтуют, и до свадьбы все доживет.

Между делом они приблизились к «единичке». Несмотря на поздний час, слышались отдаленные крики студентов, при свете фонарей играющих в футбол на баскетбольной площадке. Окна, открытые по случаю теплой погоды, светились желтым светом лампочек, и из них доносились порой совершенно непарламентские выражения.

Ларин заметил:

– Лет тридцать тому назад я жил именно в корпусе номер один. Много воды утекло.

Четвертаков с интересом огляделся вокруг, видно, что он не часто посещал физтеховские общежития. Вахтерша Вера Ивановна, увидев внушительную делегацию, всплеснула руками.

– Батюшки, что случилось-то с ним?

Ларин при свете лампы внимательно осмотрел голову Нахимова.

– Кровь уже почти остановилась, но еще не полностью запеклась.

Неожиданно для них, кряхтя, поднялась со своего стула Вера Ивановна, водрузила на нос большие черные очки и попросила Нахимова наклониться.

– А, ерунда, сейчас я йодом обработаю, а потом повязку сделаю, вспомню молодость. Я ведь в войну санитаркой работала, так что для меня это – как два пальца об асфальт. Эх, чего я только там не навидалась.

Она вернулась к своему вахтерскому пьедесталу, извлекла из тумбочки хранимые там медицинские причиндалы.

Затем усадила Нахимова на стул, прогнала парой крепкой слов заслонявших свет доцентов, со словами «терпи, казак, профессором будешь» обильно прижгла йодом рану и в мгновение ока забинтовала. Похоже было, что дай Вере Ивановне автомат, она с такой же быстротой и мастерством разберет и соберет его, а нужно будет, и метко выстрелит по врагу.

Худощавый Ларин с усами и бородкой удивительно напоминал Дон Кихота. Он весело глядел на Веру Петровну. Куда и старческая немощь подевалась да сгорбленная спина, в глазах ее сверкала удаль, она вернулась в роковые сороковые, когда под осиным жужжанием пуль да медвежьим рыканьем снарядов перебинтовывала раненых солдат.

Рослый плотный Четвертаков тоже улыбался, и матерные прибаутки фронтовой медсестры нисколько не коробили его.

Для Нахимова же обычно спокойная, флегматичная Вера Петровна также раскрылась в новом свете. Он только переживал, что доставил столько хлопот уважаемым людям. Двери общежития постоянно хлопали. Кто-то выходил, но по случаю позднего времени входящих было побольше. Все с изумлением смотрели на философов, волею случая оказавшихся в общежитии, почтительно с ними здороваясь, спрашивали у Александра, что стряслось.

Невысокий лобастый паренек, кудрявый, с умными карими глазами, вошел в фойе и разинул рот. Кого не ожидал увидеть, так не ожидал!

– Сергей Васильевич, добрый вечер!

Ларин обернулся и поприветствовал студента, обнажив прокуренные крепкие зубы:

– Здравствуйте, Рябов!

Тот замолчал, осмысливая факт присутствия целых двух доцентов в их немудреном общежитии. Только потом заметил раненого Нахимова и подошел к нему.

– Что произошло?

– Извечный антагонизм пролетария и интеллигента…– ответил за студента преподаватель. – Особенно когда первый берется за свое излюбленное оружие – булыжник. А может, дело намного запутаннее. Кстати, Рябов, я прочел реферат, ваша теория о природе света и роли в нем фотона настолько же феерична, сколь ошибочна. Там в ваши рассуждения вкралась одна фундаментальная ошибка, и я бы хотел, чтобы вы отыскали ее сами.

– Не может быть, Сергей Васильевич, – на лице юноши, совершенно не умеющего скрывать эмоции, можно было прочесть горечь и вселенскую обиду. Похоже, он рассчитывал своей теорией перевернуть мир, и только нелепый пустяк помешал ему в этом.

– Может, может, Паша. В физике на одну истинную гипотезу, как правило, приходится девять ложных, но это вовсе не значит, что им нет места в жизни. Они служат навозом для будущих крепких ростков.

– Ну вот, нашли с чем сравнить, Сергей Васильевич, – то ли обиделся, то ли решил отшутиться посрамленный студент. – Я докажу вам, что я прав.

– Хорошо, хорошо, – согласился Ларин, – завтра у меня в Лабораторном корпусе по расписанию вторая пара, после нее и заглянете.

– Договорились, – просиял Рябов и ушел, еще раз с сочувствием взглянув на перевязанного Нахимова. Но видно было, что уже через секунду он забудет и о Нахимове, и о его ране и углубится опять в свои изыскания по фотону, бороздящему Вселенную. Кроме того, Паша, как случайно узнал Нахимов, влюбился, так что жизнь студента мчалась стремительно, подобно тому же фотону, одиноко блуждающему в Космосе и стремящемуся поделиться с кем-либо своим теплом.

Философы еще чуток постояли, посмотрели на уверенные действия вахтерши и Ларин спросил:

– Александр, что вы решили насчет вызова милиции?

От этого обращения как к равному у Нахимова стало тепло в груди. Возле двоих уважаемых философов, которые, кажется, знают все о мире, науке, человеческой жизни он чувствовал себя уверенно и в полной безопасности.

От них исходило сияние мудрости и спокойствия.

Ему не хотелось втягивать их в опасные дела, касающиеся лишь его одного.

– Большое спасибо вам, но, наверное, не буду звонить.

Преподаватели переглянулись между собой, как бы взвешивая слова студента, но ничего не сказали. Это не семинар и не экзамен, где решающий вывод принадлежит им.

Четвертаков сказал:

– Просто для профилактики. Пусть милиция будет в курсе, что здесь происходят такие эксцессы.

Неожиданно в разговор вступила Вера Петровна. Она уже проверила крепость повязки и осталась довольна своей работой.

– Да знают они, но поделать ничего не могут. Хулиганы! Воспитания нет, вместо того, чтобы в кружки ходить, задачки решать, вечерами слоняются, балду гоняют. Прямо зла не хватает! Такие парни, как Семен, умирают, а эти…Милицию зови не зови, толку не будет, только время зря потеряешь. Они еще отругают, мол, мы думали, тут убийство, а здесь обычная драка, кто по молодости не дрался.

– Да, не Германия мы и не Америка, – заметил Ларин. – Страх перед правоохранительными органами у нас в крови. Лишний раз боимся с ними столкнуться. Только в крайнем случае, когда уж вовсе припрет.

– Есть такое, – согласился Четвертаков. – А все-таки надо позвонить.

Вера Петровна с готовностью согласилась, видно, несмотря на всю ее видимую браваду, она чувствовала, что надо вызывать наряд.

– Алло, милиция?! Срочно приезжайте в общежитие МФТИ, корпус первый. Адрес знаете, ну и молодец. Что случилось? Студента избили до полусмерти. Кто избил? Да откуда ж я знаю, знала бы, не звонила!

Нахимов посмотрел на нее, но та прижала палец к губам.

– До полусмерти, говорю, избили, срочно выезжайте!

Она положила трубку.

– А что я им еще скажу? Так шевелиться хотя бы будут.

Нахимов же чувствовал себя уже прекрасно, только было чувство, что чего-то не хватало. Во время кратковременной потери сознания, в пылу треволнений и последующей суматохи он совсем забыл про пакет с тетрадью. Его не было! Одно из двух: либо он обронил во время драки, либо это хулиган забрал. Странно, кошелек с десятью рублями не забрал, а десятикопеечный пакет с общей тетрадью почему-то ему приглянулся.

– Мне нужно срочно вернуться на место происшествия, – тут же заявил он своим спасителям. – Там у меня важная тетрадь пропала.

Вера Петровна вскинулась:

– Да Бог с ней, с тетрадью! Новую купишь, главное, голова цела!

– Нет, бабуля, такую тетрадь нигде не купишь, – возразил Нахимов.

– Сейчас милиция приедет, потом и сходишь вместе с ними, надежнее будет.

Пришлось согласиться со здравыми соображениями бабушки-ветерана.

Философы сидели на темно-коричневых стульях для гостей и тихо переговаривались. Нахимов переживал о том, что по пустяку вызвал милицию. Вспомнилось ему, как в феврале шел по улице, а там на зябком ветру продавщица продавала с лотка яблоки. Одна старушка, получив взвешенный пакетик, засомневалась в истинности веса. Ну а как иначе, опыт-то стояния в очередях и битв с продавцами огромный. А вот продавщица молоденькая оказалась, была бы постарше, скумекала бы сразу, что с такой прожженной покупательницей иллюзионистский номер не пройдет. Ведь в арсенале продавцов имеются разные трюки: тут тебе и гирьки, высверленные изнутри и залитые гудроном, или же стограммовые магнитики, обшитые для бесшумности тканью и прикрепляемые снизу к чашке весов, а не хочешь заморачиваться с хитроумными фокусами, просто прикладываешь палец к чашке весов, и не слишком нужные покупателю пять-десять копеек остаются у тебя. Тогда не понимал еще Нахимов, что у продавцов своя железная логика, ведь идут они на обвес не из-за жадности, не от хорошей жизни, а из-за жестокой необходимости. Иначе сам сработаешь в убыток.

Прямо к лотку вызвали милиционера, и пришел усталый лейтенант, видать, не в первый раз за день столкнувшийся с мелкими расхитителями социалистической собственности. Вот тогда-то Нахимов, воспитанный в духе непримиримой борьбы за идеалы коммунизма, увидел внезапно в толпе сочувствие к несчастной молоденькой продавщице, виновато глядящей на блюстителя порядка.

Под крики смертельно обиженной старушки милиционер начал заполнять протокол, а какой-то пожилой мужчина в драповом пальто и шапке, с завязанными наверху тесемками, плюнул в сторону и, уходя, в сердцах сказал: «Хай подняли из-за нескольких граммов! Тут сопли на морозе замерзают. Да я б за пятерку не согласился продавать!»

Но у старушки свои убийственные аргументы: «У вас дачи, машины, а я пенсионерка, но тоже яблоки хочу пожевать!»

Тогда и закралась мысль в голову Нахимова, что прав мужичок, и юную продавщицу, зябнущую на морозе, с красными негнущимися пальцами, стало жалко.

Там несколько граммов, а здесь какая-то шишка на голове, которая через пару дней заживет без следа…

За окнами общежития раздался вой милицейской сирены. Патрульная машина шумно ворвалась в студенческий городок и лихо остановилась возле «единички».

Через мгновение дверь распахнулась, и на пороге возникли двое сержантов. Похоже, они думали, что будут разнимать дерущихся студентов, но увидев перебинтованную голову Нахимова, сразу все поняли.

Один из них, невысокий плотный парень с короткой стрижкой и хмурым въедливым взглядом, подошел к нему.

– Старший сержант Макаров. Что случилось? Милицию вы вызывали? Кого тут до полусмерти избили?

Вера Петровна хладнокровно стояла и не отводила взгляд от милиционеров, однако ничего не сказала.

– Я приехал из Москвы на электричке. Когда шел в сторону общежития, из-за кустов на меня кто-то набросился сзади, ударил по голове. В это время они, – Нахимов кивнул на преподавателей, – шли навстречу и напугали его. Незнакомец тут же убежал.

– Так просто и ударил? – сержант недоверчиво поглядел на Нахимова. Он был в форме, которая явно была ему тесновата, наверняка спортсмен, гиревик или бывший борец.

– Да.

– Что-нибудь пропало?

– Тетрадь общая пропала.

– Тьфу ты, я про что-нибудь ценное спрашиваю, деньги там, часы.

– Нет, кошелек при мне, возможно, Сергея Васильевича и Петра Михайловича испугался и не успел забрать.

– А вы кто, товарищи, друзья или просто посторонние?

– Преподаватели.

– Скорую вызывали?

– Нет, Вера Петровна перебинтовала.

– Картина ясная. Ну что, студент, заявление писать будем?

– А можем на место происшествия проехать?

– Зачем это? Слава богу, убийства не произошло. Твоего обидчика уже и след простыл давно. Ты точно ни с кем не ругался до этого? Может, в электричке кому на ногу наступил, а он тебе отомстить решил, а, может, в институте списать не дал и тебя двоечник какой-нибудь разукрасил?

При этих словах высокий черноволосый сержант с тоненькими усиками, оставшийся стоять у двери, загоготал и, решив добавить пикантности в перечень возможных участников нападения, пророкотал:

– Еще по любовному делу бывают случаи, чужой огород не ходил топтать?

Он снова хотел от души посмеяться, но, поймав на себе строгие взгляды философов, тут же присмирел и заскучал.

– В общем так, студент, слава богу, живой остался. Сейчас мы в порядке исключения и из уважения к профессорам проедем на место. Заявление можешь завтра в отделение подать и там все подробно описать. Но как бы тебе сказать… Дело гнилое…

Высокий сержант открыл дверь и пошел к «Уазику», за ними Макаров и Александр. Не торопясь, покинули общежитие и философы. Подошли к желтому «Бобику», в народе прозываемому также «Канарейкой».

– Товарищ старший сержант, мы, с вашего разрешения, тоже проедем.

– Давайте, – Макаров хохотнул, – только придется вас сзади разместить, там, где у нас задержанных сажают. Хотя один из вас и здесь поместится, но там вдвоем веселее будет ехать.

«Канарейка» взревела и, пугая одиноких студентов, возвращающихся из читалки, полетела на Первомайскую. Домчались быстро, но дальше дороги не было. Все, кроме водителя, вылезли и быстро пошли в сторону злополучного места.

Вблизи Первомайской фонари дружно горели, но ближе к станции Новодачная становилось темнее.

– Миша, в рапорте надо будет написать, чтоб фонари починили возле Новодачной, – деловито скомандовал Макаров. – Темно, хоть глаз выколи. Здесь, что ли?

Небо, затянутое темными облаками, не давало осветить Луне асфальт, на котором стояли милиционеры, философы и студент. По бокам мрачно теснились деревья и кусты.

Макаров включил мощный фонарь и поводил желтым лучом из стороны в сторону.

– Здесь вот капли крови твоей, студент. Пошарьте, может, где пакет с тетрадью завалялся. Зачем она хулигану?

– Что за тетрадь? – поинтересовался Четвертаков. – Лекции? По какому предмету?

– Записи Семена Весника, – ответил Александр.

Ларин и Четвертаков переглянулись.

– Откуда она у вас?

– Я дружил с ним.

– Понятно.

– Что в ней было?

– Очень много всего, формулы разные, расчеты, схемы, алгоритмы. Я там, если честно, почти ничего не понял.

Ларин щелкнул длинными пальцами, достал пачку Беломора, тщательно закурил и произнес:

– Очень жаль юношу, светлого ума был, помню на четвертом курсе из уравнений квантовой механики такие любопытные философские вещи извлек, вся кафедра диву давалась… Надо поразмыслить, очень странная смерть.

Топая ногами, из кустов вышел Макаров.

– Да где тут найдешь! Завтра, как станет светло, приходи и ищи свое сокровище. А мы свое дело сделали. Профессора, как я понял, на электричку идут. Кстати, поторопитесь, пять минут до ее прибытия. Тебя, студент, мы, от греха подальше, обратно в общагу твою подкинем. А дальше думай сам.

Нахимов попрощался с преподавателями, которых пропавшая тетрадь Весника, похоже, сбила с толку.

Четвертаков сказал:

– Александр, будут трудности, обращайся к нам. По мере сил поможем тебе. Договорились?

– Хорошо, Петр Михайлович!

Нахимов пошел с сержантами к «Бобику», и водитель, также резво рванув, мигом домчал его до «единички».

– Пока, студент, – по-отечески попрощался с ним Макаров, хотя старше его был совсем ненамного. – Учись хорошо! Я хоть и не философ, а скажу тебе, бери, что жизнь тебе дает, радуйся этому, понял? А, самое главное, гляди в оба и под удар не подставляйся. Ну давай!

И «Канарейка», грозно чирикнув, полетела по Первомайской.

Глава 5

Первокурсник идет на экзамен,

А в глазах – любопытство и страх,

И стоят теоремы рядами

В перепутанных напрочь мозгах.

Пятикурсник идет на экзамен,

А в глазах – любопытство и поиск,

И стоят теоремы рядами

В умных книгах, заткнутых за пояс…

Из физтеховского фольклора

С утра пораньше, часов в пять, Нахимов побежал на место своего вчерашнего избиения. Когда просыпался, за окном увидел непроглядную темень, но знал, что совсем немного, и станет светло. Быстро натянул спортивные штаны, достал с полки шкафа красную футболку с длинными рукавами потеплее, сбежал вниз.

Вера Петровна не спала, – включив настольную лампу с большим зеленым абажуром, читала толстенную книгу страниц этак в шестьсот. Устроилась уютно, на плечах оренбургская пуховая шаль, на глазах очки в шероховатой роговой оправе.

– Доброе утро! – поприветствовал Нахимов, поправляя повязку. Как ни старался спать аккуратно, но она начала потихоньку сползать.

– А ну-ка, стоять, – вахтерша положила на столик книгу с потеками от пролитого то ли чая, то ли кофе, и Нахимов прочел название. «Анжелика». Судя по потрепанности, роман прошел не через одну пару рук.

– Про любовь? – поинтересовался Александр.

– Ка-нешно, – с нарочитым акцентом ответила бабушка, – а про что еще читать-то? Да стой ты смирно, сейчас немного больно будет.

Она осторожно потянула чуть окрасившийся бинт и удовлетворенно сказала:

– Больше шума, чем крови. Ты видать, когда он тебя стукнул, подался вперед, вот удар по касательной и прошел. Ничего, до свадьбы заживет. Бинт я уберу и еще вот что сделаю.

Не успел Нахимов опомниться, как его усадили на стул, остригли ножницами возле раны, опять обработали йодом и наложили темно-зеленый, пахнущий лекарством, пластырь.

– Ох, Вера Петровна, ну и видок у меня, наверное, сзади, – пробормотал Нахимов.

– Зато никакие микробы не попадут, – втолковывала ему бывшая медсестра. – Я за свою жизнь знаешь, сколько таких ран видела, не чета твоей. На войне бы вообще на это наплевали, подумаешь, ссадина. Да сейчас не военное время-то. Когда кругом тишина и спокойствие, раны долго заживают. Еще и природу замордовали. У меня Нюрка, племянница внучатая, живет прямо в сосновом бору, так, представляешь, Сашок, любой порез или ранка мгновенно исцеляются, как будто заговорил кто. Вот что воздух целебный творит. Эх, Семена надо было туда отправить…Ты куда с утра пораньше собрался-то?

– Пойду тетрадку искать.

– Далась тебе тетрадка эта!

– Для очистки совести, Вера Ивановна, а вдруг найдется?

– Ну ладно, беги давай. Дверь открыта.

Она убрала стул, на котором восседал Нахимов, спрятала в ящичек ножницы и опять принялась за приключения бедовой Анжелики, маркизы ангелов.

Нахимов вышел из корпуса и с наслаждением, всей грудью, вдохнул воздух. Несмотря на ранний час, бодрствовали не только соловьи, раскатывающие трели в лесу, юркие, как ртуть, воробьи, по-хозяйски обшаривающие все закоулки в поисках съестного да белобокие сороки, нахально отсвечивающие черно-фиолетовыми крыльями. В сторону Москвы прогрохотала электричка, то появляясь, то скрываясь, в набирающей силу листве деревьев.

На спортивной площадке играли в футбол студенты, похоже, еще не ложившиеся вовсе спать и высыпавшие гурьбой на утреннюю разминку. Присмотревшись, Нахимов узнал в них студентов ФФКЭ, «квантов». Двухметрового гиганта Бочкарева, прославленного исполнителя песен собственного сочинения трудно было не узнать. Он выглядел, как всегда, Гулливером среди остальных игроков. Смешно поднимая ноги, Бочкарев пытался преградить дорогу, но все-таки его стихией наверняка являлся воздушный баскетбол, а не по-пластунски ползущий, вкрадчивый землекоп футбол.

Нахимов, оглядываясь на возбужденно кричащих футболистов, такой же легкой рысцой выбежал на Первомайскую, и здесь его ожидал сюрприз в виде совершающего пробежку почтенного, уже изрядно полысевшего, с заметным брюшком, профессора общей физики Алексея Вениаминовича Баронова.

Баронов среди студентов слыл классным преподавателем, а, значит, и был таким, потому что народ, как говорится, не обманешь. Он прекрасно знал свой предмет, и, к восторгу слушателей, принадлежал именно к тому сорту лекторов, которым вовсе не безразлично, понимают ли его науку студенты или безвольно и механически внимают степенным разглагольствованиям. Профессор буквально пытался вбуравить суть физики в девственные, как ему всегда казалось, головы присутствующих в аудитории слушателей. Но сейчас во время пробежки им обуревали вопросы не физики и методики ее преподавания, а касающиеся личной жизни.

«Самое главное – понизить давление. Сто шестьдесят на сто – это некоторый повод для беспокойства, – думал вслух Баронов, ритмично размахивая маленькими ручками, ибо и сам он был небольшого росточка. – Несомненно, что занятия спортом – панацея от всех болезней. Повысилось давление – принял получасовую таблетку бега, и все в порядке. Да и для мужского дела крайне полезно».

А мужское дело для Алексея Вениаминовича Баронова было, как никогда, важно. Он жил в пятиэтажном доме в Долгопрудном, недалеко от института. А всего пару месяцев назад своим домом считал огромную четырехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте, которую еще совсем недавно делил со своей первой, и, как казалось, единственной половиной Полиной Гавриловной. Но не тут-то было. Физико-математический ум шестидесятилетнего профессора не удовольствовался четким делением единицы на два, что давало округлое рациональное число. И он пустился во все тяжкие, соорудив извечный треугольник, где в одной из вершин находилась отринутая им Полина Гавриловна. Та приняла измену мужа хладнокровно, но отрезала все пути к отступлению. Воззвав к его лучшим человеческим качествам, отписала и квартиру, и дачу, и новенькую «Волгу» себе. Баронов, плывший последние полгода на волнах счастья и молодецкого разврата, махнув рукой, согласился. Прелести юной аспирантки Марины Петренко, писавшей под его руководством диссертацию на тему сверхтекучих жидкостей, затмевали все понесенные им материальные потери.

С удвоенной силой принялся профессор за занятия физкультурой, с интересом читал статьи Амосова да искал интервью разных долгожителей, подобных знаменитому художнику Борису Ефимову, разменявшему девятый десяток и явно не собирающемуся останавливаться на недоступном для большинства людей рубеже.

Баронов знал, что давление поднимается по разным причинам и вел войну против него по всем фронтам. Следуя заветам кардиологов и долгожителей, бегал и ездил на велосипеде, разгоняя кровь по жилам, добиваясь того, чтобы сердце стучало быстро и доносило до внутренних органов необходимые вещества. С утра же он занимался тем, что разжижал кровь. Для этого, наплевав на прописанные строгим доктором Владимиром Петровичем Ветровым лекарства, действовал по старинному рецепту: размельчал острейшей бритвой дольку чеснока и, не разжевывая, кидал в рот, быстро запивая стаканом воды. Баронов с удовольствием бы разжевал и самую плоть чесночка, поскольку любил пряный, дерзкий, ни с чем не сравнимый вкус ядреного овоща. Но имелось одно очень большое «но». Специфичный запах в нашем обществе, начиная от какой-нибудь субтильной первокурсницы, сидящей на первой парте лекционного зала, кончая его любимой Мариной, подвергается непонятному и даже вредному остракизму. Что ж, Алексей Вениаминович умеет бороться с препятствиями и находить различные варианты…

Нахимов проводил взглядом сладострастно похрюкивающего от полноты ощущений профессора в новеньком спортивном костюме и дорогих, крайне удобных для передвижения, импортных чешских кроссовках. Он вспомнил, что именно такой же костюмчик видел вчера на Синицыне. Тогда ему не пришло в голову, откуда у бедного студента деньги на пятидесятирублевую, в размер стипендии, обновку. Деньги за стройотряд давно проедены и прокучены, от родителей Синицын помощи вроде не получает. Однако долго на эту тему Александр решил не раздумывать и принялся обшаривать место вчерашней схватки. При утреннем свете все выглядело чрезвычайно буколически, особенно красиво смотрелись березки с молоденькими клейкими, только распустившимися листочками. Из студгородка потихоньку тянулись на электричку студенты. Куда это они в такую рань? Нахимов прошел взад-вперед по тротуару, подобно сержанту Макарову порыскал по сторонам, вызывая удивление у проходящих физтехов. Ничего. Нахимов нахмурился. В нем еще теплилась надежда на удачу, но теперь с ней придется распроститься. Еще один звоночек, да не звоночек, а целый колокол! Надо быть крайне осторожным.

К обеду ему предстояло поехать на базу Семена «Гранит» на станции метро «Сокол» и с помощью руководителя Весника решить организационные вопросы, связанные со смертью Семена. Он толком не знал, что нужно будет сделать. Возможно, забрать трудовую книжку, поскольку Весник работал там на полставки, а, может, и другие бумаги или документы. Кроме того, Александру просто хотелось пообщаться с человеком, близко знавшим друга, поскольку большую часть своего времени Семен проводил на «базе».

До обеда время оставалось, поэтому он решил еще раз поговорить со Славиком Замазкиным, поспрашивать о таинственном Синицыне с его Серыми, а также по случаю узнать, откуда у всегда скромно одевающегося «экстрасенса» дорогой по студенческим меркам костюмчик…

***

Однако в комнате Славика он не застал. Сегодня был, вообще-то, день самостоятельной работы, предназначенный для работы студентов в читалках или общежитиях. Никаких семинаров или лекций. Но Нахимов помнил о неординарном случае, произошедшем на последней лекции профессора Линькова по математическому анализу.

Дело заключалось в том, что тогда лектор допустил ошибку и, развивая тему, пошел по ложному пути. Только в конце лекции Линьков спохватился, и чувство педантичной аккуратности и въедливости заставило пойти его на непредсказуемое. Экстравагантный профессор велел вырвать страницы лекции из тетрадей и уничтожить, разорвав на мелкие кусочки. Лектор лично пошел по рядам и опустошал тетради студентов, подобно пернатому ястребу, расправляющемуся с бессильно лежащей курицей. В результате он объявил, что в понедельник проведет внеплановую лекцию. Случай экстраординарный! Можно представить, что Линьков всю ночь не спал, ужасаясь тому, что кто-нибудь из коллег обнаружит его досадный промах и обсмеет, как последнего приготовишку.

В лабораторном корпусе было малолюдно. На радость Нахимова в Большой Химической аудитории он сразу же увидел Славика Замазкина. Тот сидел за последней партой и прятался от всевидящих грозных очей лектора, поскольку тот любил еще и поднять студента, хоть с первых рядов, хоть с Камчатки, и заставить отвечать на каверзный вопрос. Правда, сам лектор в настоящий момент также пребывал в щекотливой ситуации, но Славик все равно чувствовал себя неуверенно. Матан такое дело, что пропустишь пару лекций и вот уже плывешь толстопузым карасем вверх брюхом. Ну а что? Если маститый профессор ошибается, то что взять с несчастных студентов? На всякий случай он выставил вперед перебинтованную правую ладонь, дабы придирчивый Линьков не напустился на него, заметив игнорацию студентом его многострадальной лекции.

Нахимов, пригнувшись, зашел, стараясь не привлечь внимание Линькова, и сел рядом со Славиком. На него неодобрительно посмотрел головастый очкарик Потапов, тщательно записывающий каждое слово профессора. Но Нахимов не обращал на него внимания, справедливо полагая, что вопросы жизни и смерти важнее абсолютной и условной сходимости рядов. Внизу, на третьем ряду, он заметил Вику, тоже конспектирующую лекцию. Ее чуткий слух уловил какое-то шевеление на «Камчатке», и она, обернувшись, взглянула на него. Он помахал ей рукой, и тут же пригнул голову, застигнутый гипнотическим взором бравого профессора Линькова. Но, к счастью, тот не сделал замечания.

Профессор завершил доказательство длинной, на несколько досок, теоремы, таящей в себе, как оказалось, смертоносные подводные камни.

В аудитории по причине дня самостоятельной работы и надвигающихся майских праздников народу было еще меньше, чем обычно. Многие, как Юра Табарев, решили ими воспользоваться и сделать праздники подлиннее. Поэтому явление Славика Замазкина на лекцию показалось Нахимову таким же сверхординарным событием.

– Славик, у тебя же справка, ты что сюда приперся? – спросил Нахимов, внимательно следя за перемещениями по лекционному залу профессора. Тот, громко стуча мелом по доске, выписывал новую тему «Равномерная сходимость функциональных последовательностей и рядов».

Замазкин ответил не сразу, притворился, что записывает слова лектора в черную тетрадь, хотя никак бы не смог этого сделать в виду временной недееспособности, затем нехотя произнес:

– Матан как-никак, надо ходить, помелькать перед глазами Линькова. А то у нас есть кадры, которые лекторов только на экзамене в первый раз видят. Ты-то что сам, ни тетради, ни ручки?

Напоминание о тетради кольнуло Нахимова. Конечно, Славик не имел в виду той, заветной тетради Семена, но он попал прямо в точку, словно в больное место остро заточенным ножом. Одногруппник, не сводивший до этого глаз с Линькова, в первый раз внимательно взглянул на Нахимова и оторопел.

– Что с башкой случилось?

– Долгоп ударил, – Нахимов помедлил, – а может, и не долгоп. Долго рассказывать, Славик. Слушай, вчера я зашел к Синицыну, он мне такую пургу начал нести про Серых. Ты не в курсе?

Замазкин следил за ходом мыслей профессора, поэтому ответил не сразу. Дождался, когда тот сделает паузу и начнет стирать тряпкой с доски.

– Все-таки путано объясняет, – в сердцах бросил Славик. – Книгу придется читать. Тебе везет. Весник, поди, еще год назад весь матан разжевал тебе, а мне такую просеку надо рубить, если б ты только знал!

– Мне Семен говорил, всегда задавай вопрос «почему» и пока на него не ответишь, дальше не продвигайся. Матан хорош тем, что в нем все логично. Полюби его, и он ответит тебе взаимностью, Славик.

Тот же явно считал такую любовь противоестественной и только хмыкнул. Затем оглядел внимательно рану на затылке Нахимова, хотел потрогать пластырь, но в последний момент отдернул руку.

– Серые, говоришь? Понимаешь, когда Синицын про них говорит, верить начинаю, как живые перед глазами стоят. А вот сейчас сижу, матан слушаю, думаю, какие, на фиг, инопланетяне? Кому мы нужны, кроме нас самих? А вот Синицына послушаешь, так выходит, будто он вместе с ними чаи каждый день распивает…

– Ладно, Славик, последний вопрос.

– Давай, – Славик сменил тактику и теперь уже уставился на Линькова, буравя того своим взглядом, словно стараясь, чтоб тот запомнил его лицо, если вдруг попадется на экзамене.

– Откуда у Синицына новый спортивный костюм?

Славик задумался.

– Клянусь, Сашок, не знаю, я сам, когда увидел, прифигел, он же прибедняется, вечерами по комнатам чай пить ходит, график у него даже есть, чтобы шиздюлей не дали за слишком частые визиты. Надо спросить у него.

– А, может, он специально прибедняется так? – спросил Нахимов.

Славик пожал плечами.

Потапов опять сделал недовольное лицо, да и лектора начало что-то смущать в обыкновенно тихой атмосфере аудитории, но Нахимов и сам уже собирался уходить.

Он пошел к выходу, поднимаясь вверх по ступенькам, обернулся и увидел Вику, глядящую на него с первого ряда. Нахимов улыбнулся ей и вышел.

Серые. Да, тут во всякую мистику и инопланетян поверишь, когда такие странности окружают. А у нас не то воспитание. В нашей науке даже какую-нибудь теорему Чебышева о простых числах трактуют как яркое доказательство правильности учения диалектического материализма о связи случайности и необходимости…

У нас нет места мистике и инопланетянам. Нахимов торопливо спустился вниз и покинул Лабораторный корпус. На площадке, отведенной для автомобилей, стояли машины. Многие преподаватели, впрочем, предпочитали передвигаться на электричке, а дальше на метро. Те же, которые жили в Долгопрудном, и вовсе приходили пешком, разве только если не жили на другом конце города.

Возле новенького, кажется, еще даже в масле, спортивного велосипеда, стоящего возле дерева, он заметил профессора Баронова. Раньше, как помнил Нахимов, тот ездил на роскошной белоснежной «Волге». В основном об этом судачили преподаватели в свободное от лекций и семинаров время, но беззлобно, мол, у великих свои причуды, поскольку никто не мог отрицать заслуг почтенного ученого в области физики. Даже если бы он заявился босиком и в футболке, в порванных трениках, и то, любой доцент снял бы с головы невидимую кепку и грянул ею оземь, потому что корпел в молодости Баронов, вставал в четыре часа утра, ловя то драгоценное время, когда напрямую разговариваешь с богами науки.

А сейчас, в уже солидном возрасте, он может спокойненько пожинать плоды усердия, прилежания и терпения. Что, впрочем, профессор явно не собирался делать. Любовь любовью, а наука наукой. Все-таки, именно наука была единственной страстью Баронова, о ней, наверное, он думал даже в самые сладостные секунды соития с юной аспиранткой.

Внезапно профессор повернулся к дверям лабораторного корпуса и уставил взгляд черных, глубоко посаженных глаз на Нахимова. Тот замер, как кролик перед удавом. Между тем Баронов вовсе не походил на удава, поскольку рост имел невеликий, а телосложение слегка раздутое. Голову его украшал огромный лоб, к запотевшей поверхности которого прилипли редкие прядки изрядно поседевших волос. Нос также был крупный, а вот тонкие губы выдавали щепетильность и педантичность их обладателя. Мужественность интеллигентному облику придавал неожиданно квадратный волевой подбородок, объясняющий успехи профессора на нелегком поприще науки.

Площадка перед Лабораторным корпусом, как всегда в это время, оказалась заставлена немногочисленными преподавательскими «Жигулями» да «Москвичами», но людей было мало, только вдоль Главного корпуса шел преподаватель с толстым портфелем в руке. Нахимов узнал сына Никольского, автора знаменитого учебника по математическому анализу. По словам студентов, очень хорошим человеком вырос, что значит правильное воспитание! И больше никого. Лишь в колокольном, синем небе парили птицы, высматривая что-то в притихшем городе.

– Молодой человек, подойдите-ка сюда, – властно произнес Баронов, и Нахимов покорно поплелся к нему.

Профессор смерил его ястребиным взглядом сверху до низу, задержался на крестообразном паучке пластыря, украшавшего голову студента.

– Вы ведь с первого курса?

– С первого.

– Как вас зовут?

– Александр Нахимов.

– На лицо вас помню, зачет принимал у вашей группы, а вот фамилию забыл. Почему же не на лекции? – Похоже, о промахе Линькова слышал даже далекий от мелких склок Баронов. – Не вас ли видел я сегодня рано утром на Первомайской? Или обознался?  – чеканным голосом лектора допрашивал Баронов.

– Меня, – выдохнул, словно пойманный с поличным, Нахимов.

– И…? – профессор замолчал, ожидая дальнейших объяснений, и в его глазах Александр не прочитал никакой враждебности или угрозы, а наоборот, сурового доктора наук, действительно, всерьез заинтересовало, почему студент вместо того, чтобы пребывать на важной для его будущей жизни лекции шляется, как парижский Гаврош, бездельничая, по улицам.

– Я сейчас не могу быть на лекции, у меня неотложные дела.

Баронов нарочито широко открыл рот и выпучил глаза, словно демонстрируя свое безмерное удивление, что у студента могут быть более неотложные дела, чем присутствие на лекции.

– Молодой человек, сейчас вас должны интересовать только лекции и семинары. Посмотрите на эти простые здания, они ничем не отличаются от тысячи других, – такие же кирпичи, окна, кое-где обвалившаяся штукатурка. Не это делает физтех физтехом, а те люди, которые сюда приходят и делятся с вами знаниями. Понимаете, учебный процесс построен по принципу пирамиды, если не заложите основание, то до вершины рискуете и вовсе не добраться, а съехать со скользких граней легче легкого. У воина-самурая главное оружие – меч, он всегда держит его наточенным, а у ученого оружие – мозги, они тоже должны быть всегда острыми и готовыми к бою, нельзя атрофировать то, чем вас наградила природа.

Нахимову стало неудобно, что такой многоуважаемый человек тратит на него свое драгоценное время и решил оправдаться.

– Понимаете, у меня есть дела, связанные со смертью товарища.

– Мои соболезнования, а что с ним случилось, сколько ему было лет? – Баронов тут же смягчил тон, в его голосе прозвучало явное сочувствие.

– Да вы, конечно, знаете про этот случай, это у нас на физтехе произошло.

– Постойте, вы про Семена Весника говорите? Так он был, выходит, вашим товарищем?

– Да, мы из одного города, давно друг друга знали.

Баронов нахмурился, наморщил лоб, в задумчивости поводил рукой по светло-коричневому кожаному сиденью велосипеда, затем сказал:

– Расскажите-ка поподробней. Видите ли, смерть Семена мне тоже показалась очень странной. Я немного знаком с его работами, поскольку сфера его интересов в некоторой степени затрагивала физику низких температур, и твердо был уверен, что в недалеком будущем имя Весника прогремело бы на весь мир. И вот такая досадная, нелепая и необъяснимая смерть. За этим, действительно, что-то кроется.

Нахимов рассказал все профессору Баронову, и об обстоятельствах гибели, и о том, кто был с Семеном в момент смерти, и о пропавшей тетради, и о нападении, даже о Синицыне с его Серыми счел нужным рассказать, хотя до последней секунды колебался, боясь, что его рассказ об инопланетянах встретят с изрядной долей насмешки.

Однако Баронов слушал внимательно и ни разу не усмехнулся.

В это время из огромных дверей Лабораторного корпуса, представляющего собой пятиэтажное здание, сверху напоминающее букву «Е», торопясь, высыпали студенты. Закончилась лекция, и они отправились, кто налево, в сторону главного корпуса, кто направо, к Институтскому переулку. Светло-желтое сталинских времен здание за многие годы претерпело изменения. Студенты спускались по широкой, в пять ступенек, лестнице. Среди них он различил Славика, бережно отставившего перебинтованную руку, старосту их группы черноусого парня Богдана Молокова, извлекающего из помятой пачки «Столичных» сигарету. Следом шла и Виктория в черной юбке и белой блузке под бежевой легкой курточкой.

Они издали заметили Нахимова и стоящего рядом с ним, опершись на велосипед, Баронова, но подойти не решились. Все первокурсники побаивались грозного профессора и предпочли не будить лиха.

Староста Богдан Молоков, очень толковый парень, выпускник восемнадцатой школы-интерната МГУ, несмотря на недюжинные способности, попал под жернова Баронова, сдавая в первом семестре задание по физике. Алексей Вениаминович по своей демократической и отзывчивой натуре согласился подменить приболевшего доцента Каверина, который весь семестр вел у их группы курс общей физики. Надо сказать, что Баронов любил таким образом инспектировать знания новоприбывших студентов. Он даже эмпирически вывел формулу способностей и интеллектуального потенциала учащихся по годам. Из его опыта следовало, что, например, восьмые группы (на физтехе номера групп начинались с последней цифры года поступления, вторая – соответствовала номеру факультета. Например, 853 означала третью группу факультета физической и квантовой электроники, а год поступления – 1978) были суперсильными, следующие девятые – чуть послабее, а нулевые – еще слабей. Затем цикл начинался снова, но с общей тенденцией ослабления потенциала. Причин постепенной деградации способностей и знаний студентов было множество, но главной Баронов считал общую потерю в стране интереса к науке. Какие-то новые вещи и ориентиры привлекали молодежь все больше и больше.

Молокова подвело его высокомерие. Он прекрасно знал весь материал механики, сам решил все задачи из так называемого «задавальника», поэтому настроен был агрессивно и нахально. Пришедшего вместо заболевшего преподавателя скромного невысокого человека он не знал, поэтому сразу же начал демонстрировать свое блестящее знание предмета. Это ужасно не понравилось Баронову, считавшего, что истинного ученого в первую очередь должна отличать скромность. Не желая делать поправку на молодость Молокова, он решил его хорошенько проучить. Дал ему для начала пару стандартных задач, которыми и планировал тестировать знания группы. Богдан небрежно расправился с ними все с тем же гордым и независимым видом. Баронов дал задачку посложнее. Молоков задумался, но решил и ее. Что ж, с хитрым видом Алексей Вениаминович написал на листке студента коротенькое, но, как оказалось, коварное условие задачи. И Молоков завис до конца вечера.

Тем временем остальные студенты с переменным успехом сдали задание. Дольше всех потратил времени Славик Замазкин, у которого ход решения одной из задач остался на черновике.

– Где решение? – поинтересовался Баронов.

– Да вот же, в черновике.

– Как сказал бы уважаемый профессор Тер-Крикоров, вы еще не Пушкин, чтобы я рылся в ваших черновиках.

Но, наконец, и Славик сдал задание. А Молоков пыхтел и пыхтел, то так подбираясь к задаче, то этак.

Теперь уже снисходительно на него поглядывал сам Баронов.

– Никак?

Молоков нехотя сдался.

Баронов со скучающим видом набросал у него на листке пару строк.

– Дальше понятно?

У Богдана отвисла челюсть.

– А разве так можно? Никогда таких трюков раньше не видел.

– Это не трюк, молодой человек, это физика.

Молоков выглядел ошарашенным и пристыженным.

– Ладно, ставлю вам задание. И по-человечески прошу, не будьте фертом. Голова у вас светлая, сечете, по-студенчески говоря.

В аудитории их было лишь двое. На доске остались, как индивидуальные личные памятники, законы Кенига и Кеплера, преобразования Лоренца и эффект Доплера.

– Чем раньше вы поймете, что физику никогда полностью познать нельзя, тем лучше. Это касается любой другой науки. Так уж вселенная устроена.

Молоков нехотя кивнул.

На том и распрощались.

Студенты издалека поприветствовали Нахимова, почтительно поздоровались с Бароновым. Александр проводил взглядом товарищей. Нечто трагичное и страшное, а именно смерть Весника, словно невидимой стеной разделила их. Взгляд Нахимова задержался на худенькой фигурке Вики, следующей наверняка в читальный зал Главного корпуса. Профессор проследил траекторию, по-физически выражаясь, луча, проходящего через глаз студента.

– Красивая девушка, – заметил он. – В женщинах есть тайна, молодой человек. Они ближе к естеству, чем мы. Мужчины для природы – это расходный материал, биохимическое вещество для опытных исследований. Вы знаете, что к младенцам-мальчикам и младенцам-девочкам всегда относятся по-разному? Девочек лелеют, тетешкают, а мальчик растет, как, простите за выражение, сорная трава. Ему ничего не страшно, он везде выживет, в большинстве случаев. Я, конечно, утрирую, но некоторая правда в этих словах имеется. Все-таки иногда я жалею, что физтехам делают такое плотное расписание. Наука наукой, а ведь хочется порой прогуляться, побегать, сходить с девушкой в кино. Но так, видно, повелось еще с тех времен.

Баронов кивнул на Лабораторный корпус.

– Одно из самых первых зданий. Может быть, вы слышали, что Капица специально выбрал для института Долгопрудный. Привлекла его некоторая удаленность города от Москвы. Великий отец-основатель считал, что это не будет отвлекать ученых и студентов от непосредственных занятий наукой, по примеру Кембриджского университетского городка. Он там ведь работал в Кавендишской лаборатории Резерфорда. Так что, не будь Капицы, не было бы и физтеха. Там еще и другие титаны были: Семенов и Ландау. От них на физтехе вольный дух и пошел. Ведь они, черти, никого и ничего не боялись. Только физика – соль, остальное все ноль, от них это тоже. У Ландау даже такая классификация наук была: науки бывают естественные, неестественные и противоестественные. Семенов получил Нобелевскую премию за создание цепных химических реакций. Его теория сыграла грандиозную роль при осуществлении ядерной реакции распада ядер урана. Капица был и великий физик, и великий инженер. Нобелевку он получил за фундаментальные открытия и изобретения в области низких температур, а еще придумал замечательный способ получения кислорода, который до сих пор лежит в основе всей кислородной промышленности. А сделанное Ландау было в Советском Союзе не под силу больше никому. Уникальность его в том, что он знал буквально все разделы физики. Американцы жалели, что в их атомном проекте не было такого человека, который знал бы и ядерную физику, и газодинамику, и гидродинамику. Совсем молодым человеком Ландау внес вклад и в квантовую механику, создав так называемую матрицу плотности, разработал теорию фазовых переходов. Широта его научных взглядов позволила ему придумать замечательный метод, который еще до эпохи ЭВМ произвел революцию в численных методах интегрирования уравнений в частных производных, которые необходимо было сделать для расчета термоядерной «слойки» Сахарова. На логарифмических линейках все расчеты произвели!

– Сахарова? Того самого?

– Да, того самого, – коротко ответил профессор и продолжил:

– Кстати, Капица вызволил Ландау из тюрьмы, но это уже другая история. Уверен, что именно здесь, на физтехе, им рано или поздно поставят памятник…

Баронов помолчал, что-то припоминая, затем продолжил свой невольный экскурс в историю:

– После войны физико-техническому факультету МГУ передали общежитие и учебный корпус, кого бы вы думали? Московского авиационного технологического института. Здесь дирижабли проектировали одно время, но много неудачных исходов было… Бывшее общежитие стало теперь Аудиторным корпусом, учебный – Лабораторным, перед которым мы с вами сейчас и стоим. Война только закончилась, голод, разруха, перед корпусом сорная трава растет, как на пустыре, асфальта нет, весной и осенью все грязь месят. Только в 1958 году асфальт положили. И понемногу пошел расти физтех. Главный корпус, Новый корпус, общежития построили. И это еще не предел, уверяю вас. Я к чему это говорю? Все будет продолжаться, белых пятен в науке хватит и нашим детям, и внукам, и правнукам. А физтех все также будет стоять в авангарде науки. Почему, спросите, физтех? А потому что больше-то и некому. Поэтому я, Нахимов, когда вижу, что студент лодырничает, бездельничает, у меня сердце начинает болеть. Оттого и на лекциях выкладываюсь, а мог бы просто отчитать и домой, своих дел ведь хватает. Нет, ответственность чувствую.

Профессор нисколько не смущался некоторой высокопарности, а говорил с Нахимовым, как с равным, будущим коллегой.

– Я это не к вам отношу, у вас уважительная причина. Мне надо обдумать ваши слова. Держите, прошу вас, со мною связь. Договорились?

Нахимов уже слышал эти слова «договорились?» Но поддержка профессора очень его обрадовала. Значит, он не сошел с ума, не впал в паранойю. О его проблеме теперь знают Ларин, Четвертаков и вот теперь Баронов. Они наверняка что-нибудь придумают.

– Алексей Вениаминович, спасибо за поддержку, я очень вам благодарен.

Баронов улыбнулся.

– Не за что, не за что. Держите со мной связь. Сейчас мне нужно на кафедру. А вы теперь куда?

– Мне надо заехать на базу Семена, забрать документы, вещи, поговорить с его руководителем… Бывшим руководителем…

– Хорошо, до встречи!

– До встречи, Алексей Вениаминович!

Окрыленный Нахимов побежал вдоль Главного корпуса. Не одно поколение физтехов совершило за все время существования института этот путь между учебными корпусами и общежитиями. У всех разные складывались судьбы: кто-то стал доктором, кто-то член-корреспондентом, кто-то академиком, кто-то инженером, конструктором или электронщиком. Были и лауреаты всевозможных премий, и космонавты, и первооткрыватели, даже поэты. Не зря говорили «Если в работе ты используешь мозги, значит, не зря закончил физтех».

Весник мог бы запросто стать даже нобелевским лауреатом. Теперь в Нахимове все больше крепла уверенность, что смерть его отнюдь не была случайной. Но за что зацепиться, где искать причину?

Глава 6

Изучая метод Гамильтона-Якоби-Беллмана, трудно

удержаться от сожаления, что придумал его не ты.

Из лекции на физтехе

Через пару часов на утренней электричке, время от времени прикасаясь к пластырю, проверяя, не сполз ли, ехал Нахимов в Москву со станции Новодачная. И по дороге на станцию и, уже находясь в переполненном, пахнущем одеколоном «Шипр» вагоне, где в отличие от вчерашней поездки, все места оказались заняты, и пассажиры стояли в проходах, встречая знакомых, здоровался, уклоняясь от подробных разъяснений, что стряслось с головой.

Путь его лежал на станцию метро «Сокол», на предприятие «Гранит», «базу» Семена, где он работал наравне с другими сотрудниками и проходил преддипломную практику. Научным руководителем его был Максим Андреевич Колосов, знаменитый в узких кругах, потому что работал в секретном ящике, да и публиковался часто под псевдонимом. Колосов был удивительно разносторонним ученым. Имелись у него труды и в области дифракции волновых полей, и по моделированию физических процессов. Интересы Максима Андреевича затрагивали и смежные области, касающиеся теории информации, математического моделирования и тому подобных вещей. Короче говоря, чем только не занимался талантливый ученый, заставляя формулы и алгоритмы служить делу охраны социалистической родины. Доводилось Нахимову слышать разговоры об отставании советской техники от зарубежной. Совсем уж злые языки говорили и так: «У нас сделали секретные ящики, чтоб американцы не видели, как мы копируем их приборы».

Однако Нахимов знал, что это не так, видя сколько светлых голов работает и на физтехе, и в других столичных предприятиях и организациях. Москва всегда славилась своими кадрами. Может быть, большим упущением являлось то, что такая концентрация умов и сил имелась исключительно в крупных городах: Ленинград, Новосибирск, Красноярск да столицы союзных республик. Все лучшее шло на военные нужды, а вот простому населению доставались крохи с барского стола оборонки, оттого и складывалось впечатление об отставании советской науки и техники. Нахимов помнил, как на лекции по политэкономии зашла об этом речь, и старый профессор воскликнул: «Если бы нашим машиностроением занимались такие ребята, как физтехи, тогда весь мир ездил бы на советских автомобилях, а не на немецких и японских!»

После Окружной стало посвободней, и Нахимов устроился возле окна, по ходу движения, напротив худощавого профессора с оранжевым объемным портфелем на коленях. Профессор, не обращая ни на кого внимания, испещрял формулами лист бумаги, помещенный на темно-синюю твердую папку. Преимущество студентов перед преподавателями в том, что первые знают, как правило, их всех по именам, а последние – нет. Доктор физико-математических наук, профессор Иванков сидящего перед ним юношу совершенно не знал, поскольку лекции и семинары по его предмету, системному анализу, проходили только на четвертом курсе, и не на ФРТК, а на ФУПМ.

Несколько лет назад Павел Юрьевич Иванков являлся деканом факультета управления и прикладной математики. Однако после скандального интервью 1979 года в газете «За науку», органа ректората, парткома, профкома и комитета ВЛКСМ Московского ордена Трудового Красного Знамени физико-технического института, был очень быстро удален с этого поста. Павел Юрьевич имел среди студентов неоднозначную репутацию из-за своих радикальных и совершенно неконформистских взглядов, всегда говорил то, что думал и ни перед кем шапку не ломал. Все отдавали должное его незаурядному таланту и всесторонней эрудиции. На лекциях он иногда отвлекался от основной темы и пускался в исторические, социологические и культурные изыски, чем поражал слушающих его студентов. Многие речи казались крамольными и непривычными, взгляд и на экономику, и на политику был дерзким и несколько даже революционным. Но в достопамятном интервью он не сказал даже сотой доли того, что думал и говорил в приватных беседах, но все равно подвергся остракизму.

Тут Иванков внезапно поднял голову и посмотрел на Нахимова. Красивые синие, и, что поразило Александра больше всего, удивительно добрые глаза, смотрели на него задумчиво. Нет, Павел Юрьевич, видимо, просто задумался и отвлекся, ища вдохновения в атмосфере вагона электрички, наверное, одной из самых интеллектуальных из всех электричек, бороздящих просторы Советского Союза. Иванков снова углубился в записи, продолжив быстро писать крупным угловатым почерком.

Номер «За науку» стоимостью в одну копейку разлетелся мгновенно. Рассказывали, что особо жаждущие готовы были отдать за раритет чуть ли не двадцать пять рублей, такой вызвало ажиотаж интервью. Весник объяснил Нахимову, что руководство института испугал критический настрой высказанного профессором, потому что критика никоим образом не приветствовалась, упрекали за вынос сора из избы. Иванков сокрушенно поведал корреспонденту газеты, пятикурснику, так как номер делали студенты и аспиранты, что энтузиазм времен Капицы и Ландау потерялся, и то, что теперь называется наукой, все более и более превращается в род инженерной деятельности. А ведь наука по определению – это познание ради познания, без прагматического смысла и применения, осуществляемое на конкретном материале. Также ученый указал на случайность подбора преподавательских кадров. Раньше, в былые времена, профессор долго и тщательно растил учеников, выбирая из десятка одного-двух. А теперь вынуждены брать случайных людей, неспособных ни к научной, ни к педагогической практике.

Апофеозом же критически заостренной направленности интервью оказалось то, что Иванков как бы посетовал на недостаточность средств для проживания среднестатистическому ученому, вынужденному для того чтобы иметь возможность «выжить», заниматься хоздоговорными работами. Они, конечно, идут на пользу советскому производству, однако ради них приходится жертвовать наукой как таковой…

Вряд ли Иванков ожидал, что его интервью будет иметь такой оглушительный резонанс. Однако это случилось. Теперь он просто служил профессором на кафедре системного анализа, одновременно работая в Вычислительном Центре АН СССР.

Так что Нахимов во все время поездки поглядывал на свободолюбивого и гордого профессора, ни перед кем не кривящего душой.

Электропоезд фыркнул, подъезжая к Савеловскому вокзалу. Павел Юрьевич энергично собрал листки бумаги, уложил их в пузатый портфель и двинулся к выходу. Чуть помедлив, вслед за ним двинулся и Александр.

Профессор сделал несколько шагов по перрону и затерялся в толпе москвичей…

***

Станция метро «Сокол», куда ехал Нахимов, располагалась на той же зеленой ветке, что и «Каховская», где жили физтехи, только на другом, северном, конце Москвы.

В метро он сел напротив девушки, читающей двадцатый том Золя, «Четвероевангелие». И вдруг, бросив взгляд налево, увидел бывшего студента второго курса Гошу Шеломова. Нахимов был знаком с ним шапочно, знал только, что тот пьянствовал, бегал за девушками и, как результат, оказался отчислен и ушел в армию. Нахимов тут же встал и подошел к нему. Шеломов тоже узнал первокурсника. Вид его переменился, он похудел, осунулся, только римский нос так же горделиво выступал на продолговатом умном лице.

– Какими судьбами, Гоша? – живо поинтересовался Нахимов, никак не ожидавший встретить его именно здесь.

– Да я на побывку, вот к корешу еду на метро «Войковская».

– Как армия?

Шеломов задумался.

– Армия, спору нет, хорошая школа, но лучше ее проходить заочно. Что-то она во мне изменила. В той же оболочке сделался другой человек. Я считаю: каждый должен пройти армию, но все же я не решился бы снова, точнее, не хотел бы снова ее пройти. Я там по технической части, антенны настраивал, новую систему в войсках связи внедряли, поэтому каждый день – экскурсии, майоры с полканами приезжают. Я в Люберцах служу, в Подмосковье. Троим нам за ударный труд дали побывку, мы не хотели оставаться, но майор оставил ночевать, а мы же почти отпускные. Утром медленно встаем: бриться, зубки чистить, старший прапорщик рядом, но ничего не говорит. А потом вызывает командир роты: вас буду готовить на губу! – За что? – Вы были на общем утреннем построении? – Нет. – Вот и пойдете на десять суток. – Так нас же на побывку! – Ничего не знаю! Отправили нас в историческое место на Котельнической набережной. Меня в камеру семнадцать определили, а в тринадцатой, говорят, сидел Гагарин (еще до полета), в двадцать первой – Крупская. К вечеру первого дня думал, не выдержу, до того показалось погано. Нам еще трое суток добавил местный, когда мы слишком медленно вынимали из карманов вещи.

Прикинь, Сашок, в камере – семнадцать человек! Нары без ничего. В центре стол (вот с мой рюкзак). Окошечко микроразмеров с толстыми прутьями, пол деревянный, стены – камень. Надзиратели издеваются по своей же инициативе, служба-то надоедает, и их к тому же поощряет непосредственный начальник. У него простая логика: попал на губу – виноват. Строит по стойке «смирно» и бьет, сваливает иногда с ног физически слабых, а то заставляет строиться «смирно», вися на балке. Или на столе приказывает строиться всем семнадцати. Днем работа с девяти до шести. Однажды повезли на проспект Вернадского, я там договорился с конвойным, позвонил Витьку, он же возле метро «Фрунзенская» живет. Тот подогнал денег на курево, я попросил позвонить домой, сказать, что на выезде. Назад с проспекта ехали – смешно было. Шофёр – дебил, спутал метро «Пролетарская» с Пролетарским районом, два часа кружил. Полчаса над шофером смеялся, полчаса над собой, потом не до смеха стало. Я в армии пить бросил. Можно сказать, переломный момент. Тогда и лычки младшего сержанта снял. Сейчас такое настроение, можно назвать близким к счастью. Вот если б мне дали два месяца так пожить, и, если б это не отразилось на дальнейшем, я б сказал – счастье. Но, когда слишком долго хорошо, – значит, надо беды ждать. Это я знаю. Расслабляться нельзя. В армии бывает целая полоса удач, где должны были наказать, не наказывают, вожжи отпустишь – и сразу беда.

– Ты стал верить в судьбу?

– Нет. Я ни во что не стал верить. Я верю только в то, что через полтора года я должен быть дома. Самое трудное, говорят – последние дни. Иногда слышишь: дали пять лет. Кажется мало, а ведь в армии даже два года кажутся кошмаром. Все это ужасный сон. Ведь и армия тюрьма, в том смысле, что не свободен, собой не распоряжаешься. Такие вот дела, Сашка.

– Мне выходить, – сказал Нахимов, они приближались к станции «Сокол».

– А я на следующей, – флегматично произнес Гоша, и, по-доброму улыбнувшись неожиданному встретившемуся товарищу, попрощался, пожав руку.

Рассказанное Гошей шокировало Нахимова. До своих семнадцати лет он никогда не сталкивался с таким откровенным насилием государства. Ни в семье, ни в школе, ни тем более на физтехе. А вот здесь попавший в лапы озверевших сержантов бедный Шеломов сполна испытал на себе прелести военного быта и гауптвахты. Уж на нем-то розовых очков точно не было. Может, это единичный случай? Он представил, как усмехнулся бы тонко Шеломов при этих словах, и в его умных зеленых глазах появилась бы легкая грусть от такого непонимания жестоких реалий. Островков цивилизации в обществе воистину оставалось все меньше и меньше. На одном полюсе – такой институт, как физтех, в котором тоже, если верить Иванкову, далеко не все гладко, а на другом – жестокие казармы, тюрьмы, где мучают и калечат людей.

Думая о разговоре с Шеломовым, он двигался по Ленинградскому проспекту в сторону центрально-конструкторского бюро «Гранит».

У него появилось странное ощущение, что за ним следят. После случая возле станции Новодачная, где его ударили по голове, он не мог не прислушиваться к своим ощущениям страха и беспокойства. Какая-то невидимая тень витала над ним. Такого раньше никогда не было. Несколько раз он оборачивался, но ничего подозрительного за спиной не было. Совсем юная женщина в светлом плаще толкала перед собой коляску, в магазин «Дары океана» спешили измученные столичной суетой москвичи, в подземный переход метрополитена живой змейкой стекала людская толпа, словом, все, как всегда, все, как обычно. Но что-то начинало давить.

У выхода из метро «Сокол» Нахимов вынул из кошелька двухкопеечную монетку и позвонил на домашний телефон Максима Андреевича Колосова. Тот проживал недалеко от «Гранита». Многие москвичи идут на многоходовые комбинации обменов квартир, чтоб оказаться поближе к месту работы. Зато очень удобно. Не надо тратить уйму времени, пиля с одного конца огромного мегаполиса на другой. Договорились встретиться в кафе недалеко от метро. Максим Андреевич пояснил, что сейчас холостякует: жена уехала в длительную командировку. В кафе и поговорим, мол.

В ожидании Колосова Александр присел на скамейке возле парка и наблюдал за людьми. Пожилой мужчина в красных спортивных трусах и оранжевой футболке с черными полосами быстро прокатил на велосипеде. Прохожие медленно прогуливались, пользуясь благодатной весенней погодой. По-хозяйски ведущие себя упитанные голуби затевали брачные игры на зеленом треугольнике газона. К скамейке, где сидел Нахимов, еще не старая бабушка в легком плаще и зеленых босоножках подкатила шикарную большую коляску с подвешенной к изголовью гирляндой погремушек. Она извлекла плачущего младенца и осмотрела. Оказывается, тот описал ползунки. «Так вот зачем ты просился на руки! Что ты наделал, глупышок?!» – добродушно ворчала бабушка, ласково глядя в глаза недовольного малыша и меняя ему ползунки.

В редкой толпе проходящих москвичей Нахимов сразу узнал Колосова. Высокий мужчина в добротном темно-синем костюме, белой рубашке с гармонично подобранным галстуком, лакированных туфлях шел уверенно и неторопливо. Начавшие седеть волосы уложены в красивую прическу, на породистом крупном носу элегантные очки в серой оправе, волевой тяжелый подбородок указывал на лидерские качества его обладателя.

Нахимов поднялся со скамейки, и они поздоровались.

– Вообще-то у нас есть столовая, и не одна, даже несколько, на предприятии, но иногда я захожу сюда, просто для разнообразия, – на ходу пояснял Колосов. – Здесь, знаете ли, не так много народу, а готовят сносно.

Максим Андреевич учтиво придержал дверь перед Александром. Тот со смущением прошел вперед.

В это время, как и предполагал Колосов, в уютном кафе было не многолюдно. Возможно, москвичи предпочитали обедать дома, не имея особенной тяги к общественному питанию. Но вечерами, как правило, все рестораны, кафе обычно заполнялись. Нахимов вспомнил маленькую забегаловку на площади Ногина, возле памятника героям Плевны. Там всегда готовили изумительные пельмени. В очень демократичной обстановке рабочий люд мог заказать графинчик водки под пельмени во всевозможном исполнении: пельмени с бульоном, пельмени со сметаной, пельмени с уксусом.

В этом кафе пельменей не было, но ассортимент тоже баловал разнообразием. Оба взяли потемневшие от времени алюминиевые подносы и встали в общую очередь. С кухни раздавался стук поварешек о кастрюли, в ноздри бил запах горячего, только что сваренного борща.

Максим Андреевич борщ в качестве первого и взял, попросив добавить ложку густой сметаны, на второе – бефстроганов с аппетитно выглядящим картофельным пюре, ласково придавленным ложечкой и тоненькой веточкой зеленого укропа и еще стакан теплого компота, с плавающими на дне ранетками и свернувшимися от варки сухофруктами. Положившись на опыт Колосова, то же самое взял и Нахимов, но вместо бефстроганова попросил положить румяную, с хрустящей корочкой, котлету.

Выбрали свободное место у окна, сели, поглядывая на идущих по проспекту горожан. Максим Андреевич снял очки, привычным движением протер мягкой бархоткой стекла и аккуратно сложил в синий футляр.

– Понимаете, я относился к Семену как к сыну. Блестящий юноша, он очень многое обещал, не было задачи, которой он не мог решить, что в институте, что на базе. Колосов ведь из тех студентов, что все задания решают сами.

Нахимов кивнул в знак того, что понимает, о чем идет речь. На физтехе существует система заданий, которые все должны обязательно решать. Сборники задач ласково называют задавальниками. Особенно трудно приходится на первых двух курсах, когда наваливаются и математический анализ, и физика, и аналитическая геометрия, и теоретическая механика… В довесок к тому химия, история КПСС и дамоклов меч английского языка, по поводу чего сами физтехи шутят: «Маленькие долги по английскому могут обернуться одним большим долгом перед родиной…» Немногие могут решить все задачи сами, и уж если такое происходит, то, несомненно, студент обладает большим потенциалом. Весник решал.

– Как-то на математическом анализе лектор принес задачу и сказал студентам: «Эту задачу вряд ли кто решит. Ну просто вам подумать. Она стоит кандидатской». И что вы думаете? Семен решил. Посидел ночь и все-таки решил, хотя специализировался отнюдь не по математике. В нем азарт вспыхивал…

Нахимов много раз слышал эту историю и от студентов, и от преподавателей, всегда рассказываемую с пиететом и огромным уважением к Веснику. Но слова Колосова ему были особенно приятны, потому что тот слыл непререкаемым авторитетом в среде ученых.

Максим Андреевич приставил ложку к краю тарелки и задумался. На его высоком бледном лбу показалась капелька пота.

– Борщ горячий сильно, – усмехнулся он.

Нахимов выждал, не добавит ли его собеседник еще чего-нибудь, но тот замолчал, принявшись с аппетитом за бефстроганов с сочным картофельным пюре.

– Максим Андреевич, а вы верите, что смерть Семена произошла от естественных причин? – спросил он, отхлебнув из граненого стакана вкусный компот, прихватив языком терпкую ранетку.

Колосов удивленно поднял брови.

– Помилуйте, Саша, а что еще могло произойти? На дворе все-таки мирное время, никто на нас не нападает. Все тихо и спокойно. Мне и в голову не могло прийти что-нибудь подозрительное. У вас есть какая-то информация?

В голосе Максима Андреевича звучало благодушие и некая гипнотическая уверенность. Нахимов невольно оглянулся по сторонам. Действительно, атмосфера кафе не предполагала ужасов убийств и кровавых сцен. Москвичи мирно обедали, переговариваясь о своем насущном, жизненном. Никто не бегал и не размахивал остро заточенными топорами. Между тем студент шестого курса физико-технического института, флагмана советской науки, в ясный день свалился замертво прямо на пороге профилактория без всяких на это причин.

Колосов тоже отхлебнул из стакана, вытащил из кармана клетчатый платок и аккуратно промокнул рот.

– Вы знаете, на физтехе чего только не бывает, я ведь и сам в свое время закончил факультет радиотехники и кибернетики. Знаете же, как нас называют?

– Конечно. Паяльники, – хмыкнул Нахимов.

Колосов оживился.

– Совершенно верно! Сколько я видел случаев, когда переучившиеся студенты попадали в «двадцатку», в «дурку», проще говоря. Помните Танаева, у которого, видимо, крыша поехала? Лишил жизни однокурсника ни за что ни про что. И, как водится, шерше ля фам, французы не дураки, знают, где копать.

– А, может, и здесь тоже шерше ля фам? Рядом с ним как раз находился его, так сказать, соперник, Женька Бирюков.

Колосов широко улыбнулся.

– Ну это вряд ли, Саша. Ведь медицинская экспертиза показала, что никаких причин сомневаться в естественности смерти нет. Скорей всего то, о чем я говорил: перегрузки, стресс, связанный с ним. Семен все близко брал к сердцу, неравнодушный человек был. Видимо, все и наложилось. Я понимаю, вы не можете с этим смириться, но надо пережить. Бедная мать, представляю, что она сейчас испытывает. Если бы вы знали, Саша, как жаль мне его, сколько мы могли бы с ним наворотить!

– Максим Андреевич! Мне надо бы забрать вещи Семена, возможно, трудовую книжку из отдела кадров, другие документы.

– Конечно, конечно. Вы же с ФРТК тоже? На старших курсах у вас появится пропуск, а пока я выпишу разовый. Пойдемте со мной, заодно покажу место, где работал Семен.

Колосов неторопливо вытер рот салфеткой, вынул из футляра очки, снова надел их, положил футляр в боковой карман пиджака, и они, миновав обедающих, покинули кафе.

– Вы раньше были в «Граните»? – поинтересовался Максим Андреевич, когда они шли по Ленинградскому проспекту, по которому с шумом проезжали «Жигули» да «Волги».

– Еще нет, – ответил Нахимов. – На третьем курсе будем ездить в базовый день.

– Вот и отлично, заодно посмотрите свою вторую альма-матер.

Через пять минут они подходили к внушительному, темно-желтому, сталинской постройки, зданию. Оно казалось чудовищно большим, особенно на фоне пустынного бульвара, разбитого рядом. В обед сотрудники предприятия прогуливались по нему после сытного обеда, наблюдая за праздными гостями столицы да вечно выходными домохозяйками с малышами, что деловито вышагивали с лопатками или санками, в зависимости от времени года. И точно, весна сменяла зиму, в природе все менялось, но только не в секретном «ящике». «Гранит» был и в самом деле огромной конторой. Созданный после войны, он постепенно разрастался, превратившись в исполинскую махину. И работало здесь несколько тысяч людей.

На сером здании, шедшем кругом, не имелось ни одной вывески, хоть как-то намекающей о сути организации, и поэтому все москвичи знали, что это «ящик». Рано утром длинная человеческая гусеница заползала в здание, похожее на перевернутого бегемота с торчащими вверх лапками. Сходство придавали две пары башен, симметрично окаймляющих основной корпус.

Колосов предъявил охраннику в стеклянной будке пропуск с неожиданно красной корочкой, велев Нахимову ждать, пока он не выпишет бумагу.

Нахимов знал, что «Гранит» имеет сообщение и с метрополитеном, откуда напрямую идут различные грузы, вплоть до запчастей к ракетам и прочему военному оборудованию. Холодная война шла к своему апогею. Уже и бывший голливудский актер, а ныне любимый американцами президент Рейган обозвал Советский Союз империей зла, уже и наши генералы заговорили об асимметричном ответе, так что военные отрасли обеих держав-вершителей судеб трудились в поте лица в две, а то и в три смены. Ученые «ящика», кроме своей работы, где рассчитывали формулы, которые предназначались для стрельбы по потенциальному противнику – США, еще и преподавали физтехам. Нахимов помнил, как Семен говорил, что все преподаватели там тем и сильны, что совмещают обучение с практикой. Один из профессоров по фамилии Ронин, острейший ум, специалист в области цифровой обработки сигналов порой делился своими соображениями о текущей мировой ситуации и со слушателями. «Японцы, конечно, продвинутый народ, но своих мозгов у них не хватает, они берут заготовки запада… Рейган правильно сделал, что ударил по Ливии, я бы тоже отомстил…»

Семен сказал, что в этом профессоре говорила желчь из-за не реализовавшихся амбиций. Оказывается, сидя в «ящике», он открыл алгоритм быстрого преобразования Фурье, но нигде его не опубликовал и приоритет ушел к западным ученым. Так это или не так, проверить было нельзя, но с тем, что профессор знал свое дело туго, никто не спорил.

Такой вот он был человек, Ронин. Не заглядывая в конспекты, выводил мелом на доске километровые формулы, да и думал быстро. К пресловутой системе физтеха, где студентов загружали лекциями и семинарами с девяти до семи вечера относился отрицательно. «Эх, не надо так с молодыми, ведь им и погулять хочется. А вы на них все накидываете и накидываете. Так и крыша поехать может. По сыну своему сужу, поэтому и вас жалею…»

Наконец, появился Колосов с временным пропуском в руках. Александр протянул паспорт и прошел в святая святых. Они оказались на просторной площади, где имелись и другие здания, побольше и поменьше.

Колосов махнул рукой направо, сказав, что там располагается аспирантура и там же проходит обучение студентов. В дальнем углу – цех точной механики, где изготавливают детали для боевых ракет. Имеются и другие цеха да лаборатории, только туда не пустят.

– Давайте зайдем сначала в бухгалтерию. Семен ведь у меня в отделе на полставки работал. У нас здесь, знаете ли, ушлый народ. Такой случай был. Один физтех с пятого курса ушел по идейным причинам в армию, а деньги на его имя кто-то исправно продолжал получать. Но я проконтролирую, чтоб никаких махинаций с именем Семена не было.

Бухгалтерия располагалась в отдельном здании, там же, где и столовая. Колосов подошел к одной из женщин, сидящих в просторном кабинете. Та сказала профессору несколько слов, от которых тот поморщился, как от зубной боли. Потом что-то написала на листочке бумаги и протянула Колосову.

– Без доверенности от законного наследника получить никак нельзя, – вздохнул Максим Андреевич, вернувшись к Нахимову. – Но я кое-что придумал! Мне добрая бухгалтерша сообщила, сколько причитается Семену. Сто девятнадцать рублей тридцать две копейки. Мы так сейчас сделаем. У меня с собой, естественно, такой суммы нет, но я сейчас пройдусь по коллегам и одолжу у них искомую сумму. Отдам ее вам, а вы вернете деньги после того, как получите доверенность от матери Семена.

В отделе кадров дело обстояло ровно таким же образом. Там сидела симпатичная кадровичка. Максим Андреевич сделал ей комплимент, видно было, что он не из тех сухарей, которые видят перед собой только формулы. «Ничто человеческое ему не чуждо», – отметил про себя Нахимов. Та сухо улыбнулась, посетовала на преждевременный уход из жизни Семена Весника, но трудовую книжку выдавать без доверенности наотрез отказалась.

Колосов развел руками, считая, что трудовую книжку можно было бы выдать и без всякой бюрократии. Затем поспешил к коллегам и вернулся через некоторое время, имея в руках искомую сумму. Нахимов только восхитился такой проворности. Профессор отмел все возражения студента, страшно смущающегося того, что наделал столько хлопот занятому человеку, но Максим Андреевич даже слушать не стал.

– Пока мама Семена все документы оформит, времени много пройдет. А деньги ей сейчас очень даже понадобятся!

Нахимов робко взял деньги и сложил в кошелек. Там было четыре фиолетовые бумажки с портретом Ленина номиналом в двадцать пять рублей, один красный червонец, голубая пятерка, зеленый трояк и, наконец, два бежевых рубля. Все, что заработал Семен в «Граните».

– Это еще с учетом премии, – прокомментировал Колосов, – а то и вовсе гроши бы насчитали. Пойдемте в наш кабинет, посмотрите, где Семен работал, там и вещи его кое-какие остались.

Они поднялись на третий этаж, прошли мимо кабинета с надписью на двери «По общественным делам и пустякам не беспокоить!»

Колосов улыбнулся:

– Да, суровые люди здесь сидят. Но, что скрывать, хорошо работают. Тоже, практически все бывшие физтехи, держат марку заведения. Диплом физтеха, запомните, Саша, всегда будет цениться. Физтех – это звучит гордо. Физтех всегда поддержит другого физтеха, не даст в обиду. Мы все ведь из подмосковного городка Долгопрудного, дышали одним воздухом, слушали одних и тех же преподавателей, ели одну и ту же пищу, играли матчи века. В футбол играешь, Саша?

Нахимов кивнул.

– Играю, хотя больше шахматы люблю.

– Да разве ж это спорт?! И разряд имеется?

– Первый.

– А я играл и до сих пор иногда приезжаю, ностальгия какая-то в душе ощущается. Иду по Первомайской, захожу в корпуса, в столовую. Просто дышу воздухом альма-матер. С каждым годом что-то меняется, не стоит жизнь на месте.

– Да, мне сегодня как раз Алексей Вениаминович про пустырь возле Лабораторного корпуса рассказывал, как пешеходы грязь месили, асфальта ведь не было.

Колосов оживился:

– Баронов? Мощный мужик, он еще и нам преподавал, не голова, а счетная машина, весь курс лекций в башке у него записан, никогда не сбивался. На ходу гипотезы высказывает, не зря лауреат всевозможных премий и наград. Самое главное, что в себе не копит, со студентами знаниями делится, кандидатов и докторов, как пирожки, выпекает. Не зря говорят ведь, каждая собака похожа на своего хозяина, каждый аспирант на своего шефа. Они с него пример берут и тоже такими же становятся. Всех до своего уровня старается подтянуть. Способности способностями, а нужен человек, который бы подсказал. Это ведь, как в лесу густом, где тропинок нет, – без поводыря, без проводника не обойдешься. Баронов многим таким проводником стал, так сказать, сталкером через зону науки, где столько мин понатыкано, что чуть зазеваешься и пиши пропало.

Колосов прошел к своему рабочему месту. В просторном кабинете с широкими окнами находилось еще штук шесть столов. На трех из них стояли терминалы, где пульсировал курсор ввода.

В это время дверь отворилась, и в кабинет вошла девушка лет двадцати двух, чуть старше Нахимова, как он интуитивно понял.

– Оленька, как пообедали? Или опять на диете?

– Нет, не на диете, – ответила та.

– Ну, конечно, зачем вам она, на прошлой неделе, помню, воздерживались от еды, и совершенно напрасно, фигурка у вас точеная, как у модели, а наша жизнь и так не сахар, чтоб еще лишать себя удовольствий плоти.

Видно, отъезд жены в командировку подвигал Колосова к таким фривольным эскападам и флирту с представительницами слабого пола.

– Вот, познакомьтесь, Оля Петрова, подающая большие надежды шестикурсница физтеха. После окончания, надеюсь, продолжит работу у нас.

Девушка оказалась из той же группы, где учился Семен, но Нахимов в первый раз увидел ее.

Оля чуть засмущалась, слегка порозовела, подняла красивые глаза с длинными ресницами на студента.

– Александр Нахимов собственной персоной, студент первого курса МФТИ, друг Семена Весника.

Прозвучавшее имя мгновенно внесло диссонанс в атмосферу разговора. Ольга невольно бросила взгляд на место в углу, где в отличие от других столов с разбросанными листингами, книгами и тетрадями, царил порядок. Нахимов понял, что за этим столом и работал Семен Весник.

Колосов тоже посерьезнел, вздохнул, в который раз за день уже произнес:

– Да, жаль парня.

Нахимов обвел взглядом светлый кабинет, посмотрел в окно, где видны были ветки тоненьких высоких березок и сказал:

– Максим Андреевич, у меня ведь тетрадь Семена с записями была, да не сберег я ее.

– Да? – удивленно спросил Колосов. – Тетрадь? Я думал, что все записи он держит здесь, на рабочем месте.

– Нет, у него такая толстая общая тетрадь была, в коричневом переплете, которую он почти полностью исписал, схемы, выкладки, разные мысли. Я ее с собой носил, читал, разбирался, многого не понял. Какой-то хулиган, представляете, напал вчера, когда я возвращался домой с электрички, ударил по голове.

– Ах вот откуда ваша рана, а я все порывался спросить, но не хотел смущать, и так, думаю, надоели с расспросами.

Оля тоже с любопытством посмотрела на пластырь, украшавший затылок юноши, но ничего не добавила.

– Долгоп, наверное, какой-то, только одно не понятно, зачем ему сдалась тетрадь?! У меня ведь еще кошелек в кармане был. Правда, Ларин и Четвертаков помогли, они шли на электричку, собирались уехать в Москву, увидели издалека какую-то стычку, засвистели, закричали и хулиган ретировался.

– Удивительные вы вещи рассказываете, Александр, – вымолвил Колосов, посмотрел на него, затем перевел взгляд на Ольгу. – Вот здесь и было рабочее место Семена, подойдите к столу, посмотрите, может, что-нибудь матери или себе возьмете.

Нахимов подошел к угловому столу, где совсем недавно сидел и работал Весник. На столе стоял терминал, выделенный ему как одному из лучших работников, поскольку на всех не хватало. Стопкой лежали книги, среди них несколько томов Ландафшица, как физтехи называют курс теоретической физики Ландау и Лифшица, том Дональда Кнута, сувенир в виде кораблика, ручки, наградные вымпелы за победу в разных конкурсах и соревнованиях.

– Пусть здесь все остается, книги ведь его личные, вам будут нужнее.

– Хорошо, хорошо, – согласился Колосов, – вот Оленьке отдадим книжки. Ей еще большая карьера предстоит. Знаете, сколько инженер, только придя, получает на «Граните»? Минимум сто пятьдесят рублей, а вот ведущий инженер уже может претендовать на двести десять. Но это потолок. Если не защитил кандидатскую, то на этом и будет сидеть.

В это время вошли и остальные сотрудники отдела, в основном, лет тридцати. Только один мужчина выглядел на сорок, у него имелось довольно солидное брюшко, и он походил на подуставшего колобка.

– Максим Андреевич, вы о материальной составляющей нашей работы? – деловито поинтересовался «колобок». – Когда я был маленьким, я на ста тридцати рублях сидел, а машинники – на ста двадцати. Пять лет работал прежде, чем сто пятьдесят рублей назначили, а потом скачок, конечно, очень большой сделал после защиты кандидатской. А ведь мне предлагали начальником штаба в ВМФ. Представляете? Еще когда я в аспирантуре учился. Но я-то знал, как трудно в академию уйти и отказался. Меня через пять лет переаттестуют. Могут снять с начальников сектора. Но, впрочем, это формально, у нас один человек на место. Так что, – толстячок обратился к молодым людям, коллегам, – пашите, диссертацию защищайте, чтоб на сотне рублей не валандаться.

Видно, что тема денег, на которую неожиданно свернул разговор, интересовала всех, их нехватка подспудно влияла на настроение и активность работников.

– Семену, например, наплевать на деньги было, – горячо вступил в разговор высокий лохматый парень в синей рубашке и джинсах, с щеточкой жестких усов и красивой мужественной щетиной. – Он вообще бессребреник был, а вот у меня двое детей, так что поневоле о деньжатах постоянно думаешь.

Толстячок разъяснял Оле политику в области кадров:

– С улицы не выгодно кота в мешке брать. Вы уже ее не застали, а в соседнем отделе взяли женщину начальником сектора, а она принципиально не работает. Четыре года промаялись! А выгнать у нас невозможно.

– Но если пользы от нее нет?

– Поверишь ли, Оля, никак! Пока сама не ушла, тогда только мы перекрестились: «Слава тебе, Господи!»

Другой парень, в песочном костюме и темно-синих джинсах, интеллигентного вида:

– Деньги, деньги! Если бы я только за деньгами гнался, то давно бы репетитором стал. Вот у меня друг-физтех, плюнул на науку, пятнадцать рублей за час берет за урок физики или математики. К поступлению в вузы готовит. А ведь башковитый, учился на «отлично», но, как ни крути, все хотят жить хорошо, на кооператив да машину заработать. Прикиньте сами, если даже в день он один урок проведет, то в месяц четыреста пятьдесят, а сколько у нас начальники получают? Пятьсот, да и то со всеми докторскими регалиями да опытом работы. Игра не стоит свеч для моего друга.

– А у буржуев как? У буржуев потолка нет, там такой специалист, например, как Семен, десятки тысяч долларов, наверное, получал бы!

Сотрудники тяжело вздохнули при упоминании имени Весника.

– Как же так, – в какой уж раз за день произнес лохматый – Такой молодой парень, наша гордость. Эх. Не те люди уходят, совсем не те…

Все некоторое время помолчали.

– Ну да, у них все для прибыли. И плюсы есть, и минусы. – не выдержал, наконец, «интеллигент». – Один знакомый купил японский телевизор, а он, как ни странно, сломался. Скорее всего, неправильно эксплуатировали, а то с чего бы он сломался? Вызвал представителя фирмы, тот исправил. Мой знакомый мнется, думает: сколько дать? Хотел червонец сунуть, уже руку в кошелек запустил, как вдруг японец вынимает четвертной и отдает хлопающему глазами знакомому. Тот даже дверь за ним закрыть забыл, всего ожидал, но чтобы такое?! Совсем другой менталитет. Представьте нашего теперь ремонтника. Отказался бы он от червонца? А чтобы четвертной выдать? То-то и оно. И кто? Японцы! О них еще сто лет назад и знать никто не знал. Загадочно все это для меня.

– Да что тут загадочного? – вступила в разговор подошедшая стройная женщина лет сорока, с некрасивым, но удивительно добрым и каким-то моральным лицом. На ней были надеты черные штаны, белая блузка. – Трудолюбие – вот и весь секрет.

– Так-так, – усмехнулся «колобок», – а мы что, не трудолюбивые, по-твоему, Люда?

– Вот ты-то уж точно нет! Меня два дня не было, а ты не мог мне таблицу распечатать, балбеса гонял!

«Колобок» стушевался.

– Ладно, Люда, не заводись. Лучше скажи, когда ты мне «Отель погибшего альпиниста» вернешь?

– Верну, не бойся. Только страницы, извини, приклею. Сам знаешь, какое там качество, пинцетом приходится переворачивать.

– Ну вот, – нарочито огорчился толстяк. – Давай после этого книги.

Но в голосе его не слышалось сожаления, просто он хотел сбить напор упрямой Людмилы, которой он, судя по всему приходился начальником, но откровенно побаивался. Видимо, Люда слыла моральным авторитетом, неким неформальным лидером небольшого коллектива.

– Да прекратите вы! – не выдержал бородатый парень в очках, все это время не принимавший участия в разговоре. – Деньги, телевизоры, японцы! Разве об этом надо в такой день говорить?!

Все стушевались. Нахимов понял, что сотрудники никак не могли свыкнуться с известием о гибели Семена. Каждый думал об этом как о глупой неуместной шутке. Сейчас откроется дверь, и он войдет в кабинет, как всегда, энергичный, веселый, заряженный на работу, и любая проблема сразу решится, и дело пойдет как по маслу…

Бородач осекся. Все тоже хранили скорбное молчание. На глазах у Оли и Люды появились слезы.

– Значит, книги Семена здесь решил оставить? – нарушил тишину «колобок» мягким голосом.

– Да, матери они ни к чему, а ребятам будут нужней.

– Что ж, тебе видней, просто думали, что для матери все будет важно, любая вещь, оставшаяся от сына.

– Вот это ей передам, – Нахимов показал на грамоты и пару вымпелов.

– Все, что осталось…– в голосе толстяка звучали искренняя боль и сопереживание.

Остальные сотрудники тоже с сочувствием глядели на Александра, но все они были молоды, а молодость не умеет долго горевать, это чувство противно самой ее сущности. Жизнь берет свое, дергая за уздцы гормонов и тайные веревочки пышущих энергией желез. Тем более, когда в окна врывается сладкий запах весны, распускаются клейкие листочки березок и чистым голосом выводят соловьи любовные трели. Нет, скоро и нас спрячут на глубину двух метров, чтоб не мешали жизни, а пока будем общаться, работать, наслаждаться и дышать полной грудью. Да и не в землю нас спрячут, а сожгут в крематории, потому что Москва все растет и растет, а земли в ней все меньше и меньше.

К Нахимову подошла Оля и сказала:

– Вы ведь были другом Веснику?

– Да, несмотря на разницу в возрасте… Скорее, он был мне как старший брат, опекал, даже воспитывал иногда. Из-за него ведь я и на физтех поступил. Семен задачки со мной решал, доставал сборник, отмечал карандашом от сих до сих, а потом проверял. Если я не мог сам допереть до чего-нибудь, терпеливо объяснял. Сам-то он вундеркинд, с ним вот никто никогда не занимался, все сам…

– Понимаю, мы все любили Семена. Я ведь с ним из одной группы и на базе в одном отделе оказалась. Вокруг Весника, несмотря на его молодость, крутилась работа всего нашего отдела. Мы слывем передовыми на нашем предприятии, потому что у него идей хватало на всех, и совсем, как с тобой, если у кого-то что-то не получалось, сразу приходил на выручку, мгновенно отыскивал решение или давал совет, как его найти. Самое обидное то, Саша, что в последнее время он ходил особенно взволнованный, что-то сумел отыскать такое, обещавшее сделать переворот и в отечественной, и в мировой науке. И вот, внезапная смерть. Все в шоке, сегодня утром даже сам директор «Гранита» пришел, потому что и он знал про достижения Весника. Ты не думай, что коллеги не переживают, про деньги говорят, про телевизоры. Всем, на самом деле, тяжело…

Она замолчала. Нахимов тоже не мог произнести ни слова. Кто бы ни вспоминал Семена, всегда находил в нем какие-то новые, еще неведомые для него грани.

Нахимов почувствовал, что Оля сама явно выделяла Семена из остальной группы молодых ребят, уж очень неравнодушно говорила про него, и, похоже, знала обо всех интересах, и научных, и личных. Хотя Семен не выглядел на свои двадцать два года, и Александр всегда поражался этому. Возможно, эффект взрослости создавали умные, умудренные неким опытом, грустные глаза. Нет, почему грустные, разве Весник хандрил когда-нибудь? Всегда он заражал окружающих оптимизмом, энергией, радостью жизни, но нет-нет, проглядывала в его взгляде такое таинственное ощущение скрытого знания, не доступного другим. А во многой мудрости много печали.

Колосов, отойдя к окну, разговаривал с «колобком». Другие сотрудники расселись по столам и принялись за работу. Кто-то писал формулы на листке бумаги, интеллигент с двумя детьми набирал на терминале программу. В кабинете стало тихо, только слышалось равномерное жужжание вентилятора. Люда сидела перед терминалом и что-то тоже набирала. Лишь один бородач все никак не мог приняться за работу и бормотал что-то невнятное.

– Только раз я видела, как Семен вышел из себя, но не сильно, – донесся до него голос Ольги. – Из-за Наташи Донченко. Знаешь ее? Подружка моя, в другом отделе практику проходит. Они к нему вместе с этим, Бирюковым Женькой, пришли. Он в другом корпусе, в отделе Разломова работает. Кстати, жуткий лодырь, на работе почти не появляется, приедет в обед, отметится на листочке, якобы на работе был, а сам домой уезжает или еще куда. Сколько раз слышала, как Семен его отчитывал, по-дружески, конечно, а тот за свое. Разломов вообще хотел его куда-то сплавить, но кто-то заступился. Здесь ведь и сотрудника трудно уволить, слышал же, что Сергей Иванович рассказывал?

«Колобок» словно почувствовал, что речь идет о нем, оглянулся на Ольгу и Нахимова. Девушка улыбнулась ему и продолжала:

– Там, говорю, штатный сотрудник, а здесь студент. Плюнул на него Разломов, перестал его замечать.

– Как же он диплом-то защитит теперь?

– Не знаю, да наверняка выкрутится. Если до шестого курса добрался, значит, уже как-то приспособился. Что-нибудь придумает. Так вот, Женя что-то Наташе сказал, такое обидное, я не расслышала, но слышу, голоса стали громче, и Семен даже схватил за грудки Бирюкова, а потом дал пощечину.

– Ничего себе! – изумился Нахимов, – но потом-то они, наверное, помирились, потому что я не замечал между ними враждебности.

– Может, и помирились, – согласилась девушка, – но такой инцидент был. А Бирюков, по-моему, не такой человек, который забывает обиды.

– Постой, постой, – спохватился Нахимов, – что ты этим хочешь сказать? Что Евгений может быть причиной смерти Семена?

– Каким-то боком, – подумав, сказала Ольга, – все наши ребята, да и я сама, просто не могут поверить, что Семен взял и умер от сердечного приступа. С чего бы это? Ему не пятьдесят и даже не шестьдесят лет, чтобы взять и умереть. Хоть убей, не поверю. А когда узнала, что в момент смерти с ним рядом находился Бирюков, мне это показалось очень и очень подозрительным.

– А медицинская экспертиза? Она ведь ничего не показала, никто не бил Семена, никаких повреждений на теле не обнаружено, патологоанатомы вскрыли ведь труп, и официальная причина смерти – остановка сердца, – Нахимов говорил все это только для острастки, ведь он и сам не верил заключению врачей, но хотел, чтобы вязкие предположения подтвердил кто-нибудь другой, посторонний.

– Вот это для меня и самой загадка, – призналась Ольга.

Нахимов невольно залюбовался ею: настоящая красавица, с каштановыми волосами и темно-зелеными глазами, нежные щеки, коралловые губки. Работа на секретном предприятии еще не выпила из нее соки молодости, лишив очарования и привлекательности. Он даже сейчас замечал на себе ревнивые взгляды парней, нет-нет оборачивающихся на них и отвлекающихся от работы.

Девушка спохватилась.

– Ох, заболталась я, народ вовсю работает, а я лясы точу.

К ним подошел Колосов.

– Александр, все взяли, что хотели?

– Да, спасибо большое, Максим Андреевич, я, пожалуй, пойду.

– Хорошо, если что, обязательно звоните, чем смогу – помогу. Все произошло так неожиданно, даже портрет с траурным венком приготовить не успели. Если б я узнал чуть раньше, то хотя бы помог маме Семена отправить тело на родину…Мы еще соберем денег, обязательно поможем…Оленька, если вам не трудно, можете проводить Сашу?

– Конечно, заодно листинги возьму. Ребята, – она крикнула сотрудникам, – кто запускал программу? Кому листинги забрать?

– Мне, – радостно откликнулся толстый парень в теплой вязаной кофте.

– Вот тебе-то, Паша, не помешало бы и самому прогуляться лишний раз, – заявила Ольга. – Ну ладно, так уж и быть, пользуйся моей добротой. Пойдем, Саша.

Они вышли из кабинета, спустились по широкой, выкрашенной коричневой краской лестнице.

– Ольга, а можно попросить об одном одолжении?

– Конечно, – ответила девушка.

– Давай сходим в кабинет, где, хм-м, работает Бирюков.

– Это можно, только я уверена, что его нет. Неплохо устроился, – на бумажке, где отмечают время прихода сотрудники, он есть, а физически нет. Он ведь в последнее время даже сам не появляется на базе, просит кого-нибудь отметить его и все. Ушлый пройдоха, деньги у него куры не клюют.

– Ты и это знаешь? – присвистнул Нахимов.

– Разведка работает, – пошутила девушка.

Молодые люди поднялись по лестнице. Длинный коридор устилал узкий багровый ковер с темно-зелеными краями. Тихо, лишь изредка выходят из кабинетов сотрудники. Они подошли к кабинету 421. Ольга осторожно приоткрыла дверь, заглянула внутрь и позвала кого-то.

Вышла девушка с длинными русыми волосами и в очках с тонкой дужкой, совсем еще юная, видимо, только после института.

– Маша, привет, как дела?

– Хорошо, сама как?

– Тут парень один с физтеха, хотел с Женей Бирюковым поговорить. Он где сейчас?

Маша презрительно, как показалось Нахимову, мотнула головой.

– Да где ему еще быть, пьянствует где-то и в карты, наверное, рубится. Сюда уже третью неделю не заглядывает.

– Понятненько, слушай, Маша, хочешь я тебе абонент на одну книжку продам, я слышала, ты хотела ее купить.

– На «Спартака»?

– Да.

– А сама ты что?

– Представляешь, мне Гришка где-то откопал ее, то ли выменял у знакомых, то ли купил за сумасшедшие деньги, не колется. Так что я занесу тебе как-нибудь.

– Отлично, завтра давай, если что.

– Договорились!

Девушки попрощались, и Ольга многозначительно посмотрела на Нахимова, видал, какой тип этот Бирюков, третью неделю в загуле!

Молча спустились на первый этаж, вниз идти было гораздо проще.

Ольга озабоченно взглянула на его грамоты и вымпелы, которые он так и держал в руке.

– Знаешь, как наши сотрудники друг друга иногда называют?

– Нет, – ответил Нахимов.

– Животными, – усмехнулась Ольга.

– Животными? – удивился тот.

– А что, Семен не рассказывал?

– Никогда такого не слышал.

– Догадайся с одного раза, – развеселилась девушка. – Да ладно, не парься, у нас же на проходной охранники, так вот, они следят, чтоб чего лишнего за территорию не вынесли, а мы бумаги иногда домой берем, почитать на досуге или на субботу, воскресенье поработать, такие уж мы трудоголики. Ну и, чтоб у товарища офицера не возникло ненужных и лишних вопросов, пихаем все это хозяйство себе под блузку или рубашку. Ты тоже так сделай, а то объяснять долго придется. А оно тебе надо?

Нахимову это, конечно же, было не надо, и, несколько напуганный словами энергичной девушки, не выходя из здания, тут же последовал ее совету. Хорошо, что был в костюме, просто стал несколько упитаннее, и все. Впрочем, Нахимов чувствовал, что в последнее время на пару килограммов похудел, потому что ремень пришлось затягивать на одну дырочку правее, чем обычно.

Они подошли к проходной. Нахимов посмотрел в небо, там кружили то ли ласточки, то ли стрижи, для них не существовало ни границ, ни запретов, ни секретных документов, проносимых на животе сотрудниками «Гранита». Он еще раз взглянул на красивое грустное лицо девушки, и ему стало жаль ее. Наверняка и ей нравился Семен, а тот, возможно, ничего об этом не знал. Вполне вероятно, занятый наукой Весник даже не догадывался о том, что является предметом чьих-то невысказанных грез и ожиданий, и теперь уже никогда об этом и не узнает…

Стараясь не привлечь внимание охранника, пристально рассматривающего людей, выходящих из «Гранита», Нахимов быстро сдал временный пропуск и выскользнул на улицу.

Затем он двинулся обратным путем к метро «Сокол», но заходить внутрь не стал, а подошел к будке телефона-автомата, достал из кармана пиджака маленькую записную книжку и отыскал номер соседа по комнате Егора Рыбина.

– Здорово, Егор! Узнал?

– Привет, Саша, как дела, куда пропал?

– Пока не пропал, вопрос на сто рублей, где сейчас можно найти Женю Бирюкова?

В трубке Нахимов услышал сопение. Егор вообще не слыл коммуникабельным парнем, но был типичным физтехом-москвичом. За его плечами кружки шахмат, секция плавания и немного фехтования, физматшкола, да еще занятия с репетиторами, на которых родители, сами кандидаты наук, не скупились, понимая, что рано или поздно все денежные вложения себя окупят. Рыбин поступил на физтех во всеоружии, если что недопонимал, ему тут же объясняли родители. Нахимов помнил, как на первом задании по матану доцент Ветров вызвал его к доске. В задаче нужно было разделить многочлен на одночлен.

– Вы раньше это проделывали? – деликатно поинтересовался чрезвычайно тактичный преподаватель, не желая на самом старте травмировать душу юного первокурсника.

– Нет, – флегматично ответил Рыбин, и ни один мускул не дрогнул на его скуластом, словно выточенном лице спортсмена. Затем взял в руку кусочек мела и лизнул, вызвав смех в аудитории.

Доцент опешил, с таким редким человеческим экземпляром встретился в первый раз. Вместо уверенного шорканья мелом по доске или робкой заминки провинциала – невозмутимость спартанского воина.

При всем этом Рыбин проводил упомянутую алгебраическую операцию сотни раз, но вот такой уж человек. Выслушивал совет доцента и как бы бездумно воплощал его на доске.

Если ко всему прочему добавить квадратный, вздернутый высоко подбородок, маленькие, глубоко посаженные глаза бандитского авторитета, то можно представить, с каким чувством отпустил на место Егора ошеломленный доцент. Экзамены Рыбин сдавал на «отлично». На зимней сессии первого семестра профессор Уткин поставил пятерку Егору по аналитической геометрии, но тот настолько взбесил непредсказуемостью и независимостью поведения, что, глядя в спину отличника, завернувшего шею длинным шарфом, воскликнул: «Ну и фрукт!»

С шарфом вышла такая история. В ту зиму Рыбин решил закаляться и ездил на физтех даже в самые морозные дни, завернувшись тем самым шарфом, но без шапки. Кончилась бравада банальной простудой. Родители заставили Егора облачиться в теплую одежду, и тот вынужденно приезжал уже в светло-желтой дубленке. Между тем Рыбин несмотря на всю экстравагантность, был очень хорошим парнем. Нахимов убеждался в этом немало раз.

Так что и теперь рассчитывал на помощь москвича, имевшего величайшую ценность – городской телефон.

Нахимов знал, что Рыбин будет бурчать, но трубку не бросит, пока не дослушает просьбу.

– Ладно, через полчаса звякни, но не гарантирую ничего, я не сберегательный банк.

– Хорошо, – коротко ответил Нахимов, потому что Рыбин не любил рассусоливать и не признавал излишних разглагольствований.

Александр засек время, на часах ровно четыре. Значит, полпятого надо перезвонить. Рыбин такой, позвонишь минутой раньше или минутой позже, из себя не выйдет, но даст тебе понять, какой ты необязательный и непунктуальный.

Под рубашкой все еще топорщились вымпелы да грамоты. Так и помять все можно.

К счастью, совсем недалеко от метро располагался газетный киоск. Однако возле него подозрительно толпились люди, и Нахимов почувствовал: что-то случилось в размеренной жизни продавца газет. Так и вышло.

Несколько людей стояли перед закрытым окошком. К счастью Нахимова, продавец, молодой парень, пришел через пару минут и заявил:

– Спокойно, товарищи, всех обслужим. Без газеты никто не уйдет! Я провожал инкассатора.

Тут взъярился старичок с хрипящим голосом:

– Когда вы будете честно и благородно работать?! Распустились. И это уже не в первый раз, как я замечаю! Я напишу жалобу.

– Могу показать бюллетень, я болен, – жизнерадостно воскликнул парень и подмигнул Нахимову.

– Так болен или инкассатор? – начал ловить продавца на лжи вредный старикан.  – Тогда надо написать бумажку и на окно повесить!

Тут за киоскера вступился мужчина средних лет, в очках и с бородкой:

– Вот люди, лишь бы поорать, паразит.

У старика нашлась своя коалиция. Пожилая женщина с красиво седеющими волосами:

– Нет, зачем вы его так обзываете, ведь по сути он верно говорит.

– Да я знаю его, за водкой, наверно, стоять не устанет. Если так приспичило, мог бы до соседнего киоска прогуляться, для здоровья полезно. Пять минут подождать не может!

Интеллигент взял «Литературную газету», «Студенческий меридиан» и удалился.

Очередь дошла и до Нахимова. На мгновение он задумался, увидев красивую ручку. Продавец, довольный тем, что избавился от качающего права покупателя, весело спросил:

– Молодой человек, что-то хотели купить? Или делаете вид?

Нахимов рассмеялся:

– Мне пакет и ручку за рубль. Пишет хоть?

– Барахла не держим. Японцы не портачат. Ты ее хоть вверх ногами возьми, писать будет!

– Благодарю!

Отходя от разговорчивого киоскера, он услышал, как какой-то пенсионер в велюровой шляпе и сером плаще удивлялся:

– Ничего себе! Газета стоит один рубль одну копейку!

– Ну а что тут такого? Как есть, один рубль и копейка. Морока одна, столько сдачи приходится выгребать, а народ без копеек ходит.

– Да я не о том, – и видя, что киоскер все недопонимает, всплёскивает руками. – Надо же, рубль и одна копейка!

– Дедуля, это же не просто газета, а роман-газета. Там роман Василя Быкова. Возьми почитай, у тебя же времени много.

– Нет, сынок, это у тебя времени много, а у меня, как раз, наоборот, – прозвучал грустный ответ, и пенсионер пошел прочь, сжимая в руке «Футбол-хоккей» и тюбик зубной пасты «Фторцидент».

Нахимов взглянул на часы и увидел, что время уже четыре часа двадцать пять минут. Он побежал к телефону-автомату, на ходу нашаривая в кармане заветную «двушку».

Конечно, Рыбин не стал бы сильно ругать соседа по комнате за опоздание, но во избежание ворчаний позвонил вовремя. Тот словно сидел возле телефона и ожидал звонка:

– Гостиница «Молодежная», комната триста пятнадцать.

Нахимов не на шутку удивился.

– Ничего себе! Что ему там делать-то, а? Ты что-нибудь понимаешь, Егор?

В трубке раздался уверенный голос Рыбина:

– Да что тут понимать, «пульку» расписывает, вот и весь расклад.

– Спасибо тебе, Егор, thank you very much!

– Welcome, buddy, иди-иди, английский тебе там, возможно, пригодится.

И одногруппник положил трубку. Наверняка принялся за изучение очередной фундаментальной науки, которую обязан знать физтех. А, впрочем, кто его знает. Загадочный он человек, этот Егор Рыбин…

Глава 7

Похороны. Хоронят преферансиста, умершего от инфаркта после

паровоза на мизере. В первых рядах процессии – друзья в чёрном,

скорбная музыка, все молчат и смотрят под ноги. Один тихонько

трогает другого за рукав: «слушай, что я подумал, если бы мы

тогда зашли с червей, то он бы взял не четыре, а шесть взяток!»

Второй: «Да перестань ты, и так хорошо получилось…»

Анекдот про преферансистов

Ира предпочла бы, чтобы у нее муж был

знаменитым физиком, но… с моей «зарплатой»

В. Желязняков («Партизан»)

Не все физтехи, подобно Семену Веснику, видели себя в науке. С запада подули ветры, доносящие сладкий запах разрешенной травки, наркотиков потяжелее; дипломаты, артисты, моряки дальнего плавания привозили журналы с красотками и плейбоями, разряженными в красивые блузки, рубашки и, наконец, предмет вожделения многих советских юношей и девушек – фирменные джинсы.

Бывший второкурсник Виктор Мохов попался на этом. Подробности печальной истории рассказал ему всезнающий Славик Замазкин. Он же поведал, что Витю сбил с панталыка старшекурсник Батон.

«Это Брежнев во всем виноват. У него же принцип такой по жизни был «Живи сам и давай жить другим». Вот и додавался, развел спекуляцию. А корни – еще с фестиваля молодежи и студентов в 1957 году. Тогда ведь в СССР иностранцев запустили… Ну, так вот, Витька с Батоном сдружился на свою голову. Вместе ездили в «Молодежный», у иностранцев матрешки да ушанки на джинсы и футболки меняли, а потом в комиссионках и других людных местах продавали. В ГУМе мафия однажды их отловила, от наглости офигела, Витьке поджопников надавали. Но все равно, он довольный ходил, выеживался, смотрите, как жить надо. У них даже свой секс-клуб был. Но в один прекрасный, а точнее, совсем наоборот, день, опера их накрыли. Батон, гад, артистично так в обморок упал, на Скорой увезли, а Витек выкручивался один, но Батона не сдал. За связь с иностранцами Витька и выпиздели из института. Причем, они же совсем мелочами промышляли. Витек рассказывал, что в той же гостинице «Молодежная» простые официанты меняют черную икру на пальто, плащи, сапоги. И навар у них, сам представляешь, какой. У них там все прикормлены, а вот мелкая сошка за все отдувается, отчетность ведь надо показывать».

Вот в эту самую гостиницу «Молодежная», расположенную возле Останкинской телебашни и ВДНХ, где Витька Мохов, сейчас служащий в рядах Советской Армии, вступал в запрещенный контакт с иностранцами, покупая у них шмотки, сигареты и жвачку, и направлялся Нахимов. Он отлично понимал, почему Батон и Витька избрали для своих делишек именно гостиницу «Молодежная». Она располагалась недалеко от станции Окружная, куда легко можно добраться на электричке из Долгопрудного. Скорее всего, по той же причине избрал ее и Евгений Бирюков. Но он использовал гостиницу не для фарцовки, а для игры в карты.

Преферанс, он же «пулька», пользовался огромной популярностью в среде физтехов. Не зря и строчки такие появились «Все, что должен знать физтех – Метрополь, марьяж, теормех! Кто не знает, кто не понимает – пара!» Многие бессонные ночи проводили студенты, расписывая «пульку». В ней, как и в любой карточной игре, заложен элемент случайности, но тот, кто хорошо считает и обладает прекрасной зрительной памятью, имеет все шансы при любом раскладе побеждать. Евгений Бирюков был именно таким игроком. Ему везло, потому что он обладал феноменальной памятью. Что до счета, и в этом природа его не обделила. Бирюкову быстро надоела игра с собратьями-студентами, потому что игра здесь шла мелочная, по десяти копеек за взятку. Да и грешно ему казалось обдирать как липку физтехов. По этой причине со временем он начал искать денежных дяденек, любящих перекинуться в картишки.

Таким вот образом картежная судьба и закинула его в знаменитую гостиницу «Молодежная». Само здание, состоящее из трех двадцатичетырехэтажных зданий в форме трилистника, конечно, не могло соперничать по высоте с Останкинской башней, но тоже было заметно издалека. Архитектор задумал так, что с разных расстояний и сторон света оно воспринимается по-разному, и темно-синий цвет, по задумке, мягко переходил в цвета неба. Еще свежая в памяти советских людей Московская Олимпиада 1980 года нашла отражение в деревянной фигуре Мишки, улетевшего на воздушном шаре со стадиона «Лужники» в день ее закрытия. Зимой на госэкзамене по физике на физтехе в одном из вариантов фигурировала задачка именно про летающего медведя, что вызвало невольную улыбку студентов.

Нахимов раньше никогда не бывал в гостинице, знал только, что она недалеко от метро «ВДНХ», поэтому отправился туда на метро, держа пакет с аккуратно вложенными вымпелами и грамотами Семена, а оттуда уже добрался до места назначения.

На подходе к гостинице он увидел пару мальчиков, примерно, шестого класса. Они подбежали к солидному мужчине, судя по одежде и поведению, иностранцу. Вполне возможно, что это был инженер из немецкой или английской компании по изготовлению каких-нибудь кнопочных телефонов. Дети, издали показывая блестящие значки, начали знаками требовать жвачку. Бизнесмену явно стало весело. Он улыбался во весь рот, демонстрируя набор белых гладких зубов, в голубых глазах засверкали огоньки. «Бесплатный цирк, да и только, – такие мысли по всей видимости приходили ему в капиталистическую башку, – туземцы, в первый раз видящие чуингам!» Иностранец с интересом взял в руки значки и начал рассматривать. Нахимов знал, что с валютой никто не связывался, поскольку это была расстрельная статья. А вот такой бартер получил очень широкое хождение. Особенно в крупных и портовых городах, куда заезжали иностранцы. С негодованием он отверг пионерские значки стоимостью в десять копеек, все-таки, видать, был опытный бизнесмен, не в первый раз бывавший в стране победившего социализма. А вот значок «Вперед к победе коммунизма» с Лениным в анфас в центре его почему-то привлек. Вынув из кармана пару пакетиков жевательной резинки, иностранец протянул их мальчикам. Те быстро схватили жвачку и, оглядываясь по сторонам, – нет ли поблизости милиционера, – испарились.

По словам Витьки Мохова, прожженные иностранцы в свою очередь гонялись за фотоаппаратом «Зенит-Е». В советских магазинах он стоил сто рублей, а фарцовщики толкали его за пятьдесят долларов, то есть крайне дешево для зарубежных гостей. То же самое касалось и знаменитых «Командирских» часов, прямо таки вырываемых из рук фарцовщиков. Для иностранцев это были выгодные сделки, поскольку в отведенных для них валютных магазинах «Березка» все стоило гораздо дороже. В общем, торговали всем, что представляло интерес: от матрешек до водки «Столичная», от черной икры до картин художников, истинную стоимость которых могли оценить только специалисты, порой шокированные тем, что подлинниые шедевры уходят за ящик дешевого алкоголя…

Нахимов еще не знал, как он сумеет проникнуть в гостиницу. Пропускная система царила везде. Пропуск требовали в «Граните», в институте, хотя знакомые вахтеры пускали и без него, в общежитии, но и там тебя знали, как облупленного, и не заморачивались излишним формализмом. А вот для входа в гостиницу «Молодежная», в которой проживали иностранцы, проникнуть казалось очень сложным. Даже заселиться туда, имея московскую или подмосковную прописку выглядело проблематично. Конечно, фактор красной, а в худшем для посетителя случае, фиолетовой бумажки номиналом в двадцать пять рублей, срабатывал, но и в этом нужна была крайняя осторожность. Администраторы таких тепленьких местечек, как гостиница, предпочитали лишний раз не рисковать.

Он поднялся по ступенькам и нерешительно вошел в массивную дверь, невольно взглянув на веселую мордашку Олимпийского Мишки. Оглядевшись по сторонам в просторном холле, увидел стойку с администратором, сидящей под часами, показывающими время в столицах стран. Странно выглядели названия Лондон, Нью-Йорк, Париж, Берлин, – словно из неведомого, потустороннего мира.

Вестибюль смотрелся празднично, имел высокий потолок, а на стене располагалось огромное панно. Широкой толпой шли молодые люди разных национальностей, держась за руки, демонстрируя единение, интернационализм и солидарность трудящихся. Фасад любого здания или общества всегда такой вот, праздничный, а копнешь глубже, и найдешь мелкого фарцовщика, меняющего значки на жвачку, или еще того хуже. Такие мысли роились в мозгу Нахимова, потому что и сам он шел не на симпозиум молодых ученых, обсуждающих проблемы ускорения заряженных частиц в синхрофазотроне, а на картежную игру, не продвигающую, словно молодежь на панно, мир к идеалам добра, а, наоборот, подстегивающую самые низменные инстинкты, пришедшие из глубины веков, может быть, из первобытных пещер, когда люди, деля самый лакомый кусок добычи, бросали жребий. Есть грабители с большой дороги, отнимающие деньги и драгоценности у прохожих с помощью револьвера, дубинки или кулака. Но это самый низший пилотаж. Истинные виртуозы своего дела используют для отъема маленькие разрисованные лощенные кусочки бумаги, нарезанные типографскими станками. Разновидностей игр на этих бумажках сотни и сотни, это может быть покер, преферанс, «тысяча», бура или всем известный «дурак», только одним названием производящий впечатление простейшей игры, но таковой абсолютно не являющийся.

На входе гостиницы, как у каждого уважающего себя заведения, стоял высокий помпезный швейцар в красивом мундире с галунами. В глазах его читалось презрение, потому что перед ним предстал обыкновенный советский человек в непрезентабельной одежде, простейшее насекомое – студент. Александр вспомнил, как в этих случаях действовал третьекурсник Вася Тищенко. Когда они с товарищами решили погулять после получения стипендии, то избрали местом отдохновения «Метрополь». Вход им преградил такой же цербер. Вася вытащил из кармана деньги, вытянул из пачки банкнот мятый рубль, плюнул на него и прилепил ошеломленному швейцару на лоб. Цербер решил не связываться с таким наглецом, тем более что Вася обладал огромными габаритами и внушал опасение. Между тем сам сообразительный и быстро думающий Вася по части учебы числился на самом хорошем счету. Он единственный, кто зажигал на скучных комсомольских собраниях, своим баском подающий язвительные и остроумные реплики, от которых все валялись на полу.

К счастью, это был не ресторан, а гостиница, поэтому швейцар лишь просто посторонился и, повернувшись, проследил маршрут необычного гостя.

Администратором «Молодежной» являлась миловидная приветливая женщина лет тридцати пяти-сорока Людмила Ивановна Григорьева, с короткой прической и не бросающимся в глаза макияжем. Приветливость приятно поразила Нахимова, готового к резким словам типа: «Молодой человек, что вы здесь делаете, с какой целью пожаловали?!» Видимо, общение с иностранцами накладывало свой отпечаток даже на суровые лица важных администраторов.

Александр в пиджаке и брюках фабрики «Большевичка» и с пакетом из киоска явно не походил на сына богатенького иностранца, а тем паче на командировочного. Во-первых, не каждый командировочный сунется в такую гостиницу, тем более без соответствующей брони, а во-вторых, у него в руках не было никакого заветного чемоданчика с парой белья и зубной щеткой. Сколько бы раз судьба не заводила Нахимова в гостиницы, его всегда встречала надпись «Мест нет». Ну что ты будешь делать! Только опытные командировочные волки находили потайные лазейки во взяточно-бюрократическом частоколе.

Поэтому симпатичная женщина задала единственно правильный в данной ситуации вопрос:

– Молодой человек, вы к кому?

Нахимов улыбнулся во весь рот, пытаясь обаянием покорить строгую блюстительницу нравов и порядков «Молодежной».

– Я в триста пятнадцатую комнату.

При этих словах выражение лица женщины изменилось, словно из радио в одиннадцать часов вместо производственной гимнастики вдруг заиграли гимн Соединенных Штатов Америки. Она еще раз смерила взглядом студента, недоверчиво покачала головой, но сказала:

– В триста пятнадцатый номер? Давайте паспорт.

Хорошо, что он у него имелся. Вообще-то Нахимов никак не ожидал, что красный молоткастый и серпастый понадобится где-то еще, кроме отдела кадров или бухгалтерии, поэтому страшно довольный приятному совпадению, протянул его ей.

Людмила Ивановна тщательно изучила паспорт, несколько раз глядя на Нахимова и на фото, затем заглянула на последние страницы, отыскала место прописки.

– Значит, в настоящее время проживаете в Долгопрудном?

– Точно так.

– Ну что ж, Александр, проходите, – администратор записала в журнал время его прихода, одновременно показывая посетителю направление, по которому он должен двигаться.

«Не за фарцовщика ли она меня приняла случайно», – помнилось Нахимову, но сейчас было не до размышлений. Сердце его забилось чаще, потому что о нравах картежного мира, близкого к бандитскому, он был хорошо наслышан.

Александр вошел в новенький лифт, сверкающий чистотой, в выгодную сторону отличающийся от собратьев из московских многоэтажек, где шальные от безнаказанности школьники поджигают зажигалкой круглые кнопки с номерами этажей.

Нахимов отразился в зеркале лифта и машинально поправил воротничок рубашки, вылезшей за воротник пиджака. «Что ж, можно было выглядеть и импозантней». Не случись беда с Семеном, он так бы и ходил на лекции да семинары, где его облачение выглядело и благопристойно, и соответственно обстановке. Выйдя с лифтовой площадки, он прошел к длинному коридору, взглянул на прямоугольную надпись с указателем и двинулся к нужному номеру.

Чем ближе подходил, тем сильнее стучало сердце. «Надо успокоиться», – велел себе Нахимов. Тем более там знакомый, товарищ Семена, хотя странный и непредсказуемый. Он постучался. Никто не открыл. Нахимов постучал еще громче.

Наконец дверь приоткрылась, и в его ноздри ударил смешанный и незнакомый запах вина, табака и еще какой-то сладкий, возможно, «травки».

– Ты кто такой? – с мягким акцентом спросил хозяин, одетый по-домашнему, в цветастом халате и тапочках. Он улыбался, но черные глаза его смотрели пристально и оценивающе, и во всем облике читались основательность и степенность уважаемого людьми человека.

– Я к Евгению, – ответил Нахимов.

– А у нас здесь что, комната для свиданий или встреч, да? – нарочито удивился тот. Но затем засмеялся, хлопнул Александра по плечу и велел заходить.

Номер гостиницы сверкал непривычной роскошью и соответствовал всему антуражу гостиницы: новенькие шкафы, сверкающая люстра, в приоткрытой двери ванны блистали никелем краны рукомойника, на полу лежал коврик с простенькими цветочками, зато на стене висели картины в духе модного сюрреализма, – с зигзагами молний на фоне изломанных фигур. Но Нахимову некогда было изучать интерьер комнаты, его внимание привлекли обитатели. На Евгения Бирюкова он бросил мимолетный взгляд, хотя его удивило то, что тот вместо обычных джинсов и рубашки, одет в дорогой, блистающий новизной импортный костюм, который, впрочем, в пылу игры уже давно висел на спинке стула. Кроме того, Женя обзавелся щетиной, шедшей ему и делавшей похожей на бывалого шкипера, метающего карты в кубрике корабля.

Большее внимание Нахимова привлекли двое других. Один из них, тот, кто открыл дверь, явно претендовал на роль лидера компании, и по праву, по всей видимости, хозяина номера, и по властным поводкам уверенного в себе человека. Второй был совсем молодой человек лет тридцати с мощным торсом, мускулистыми руками, но неожиданно тоненькими усиками на красивом горбоносом лице.

Бирюков едва поздоровался с Нахимовым, нисколько не удивленный его появлением, но разговор начинать не торопился, полностью углубленный в карты, которые держал компактным веером, где одна карта практически накрывала другую, чтоб не дай Бог, не подсмотрели соперники. Сощурив глаза, он впился в свой драгоценный веер, просчитывая комбинации и ожидая очередного хода.

Затем, как будто вспомнив о приличиях, пробормотал:

– Дато, Гия, это… мой друг Александр.

Дато, хозяин номера, в начале с подозрением относившийся к новому человеку, успокоился и тут же налил в стакан вино из пузатой бутылки, оплетенной лозой.

– Сандро, попробуй домашнее вино. В Москве такого не найдешь, отвечаю! Слушай, что за пластырь у тебя на голове? Ударился, да? Ничего, ничего, шрамы украшают мужчину! Ты знаешь, у нас, грузин, друг моего друга мой друг, чувствуй себя как дома, бери, что хочешь, виноград есть, персики, чурчхела. Хочешь, в ресторан позвоню, шашлык-машлык принесут?

Нахимов испуганно замахал руками.

– Нет, что вы, Дато, ничего не надо.

Он опять взглянул на Бирюкова, но тот даже на миг боялся выпустить из рук карты и отвлечься.

Дато с виноватым видом сказал:

– У нас тут игра крупная идет, так что ты подожди, мы сейчас доиграем, потом разговаривать будем.

Нахимов отошел и сел на диванчик, симметрично окруженный двумя одинаковыми высокими торшерами с бежевыми абажурами. Через открытый проем он видел другую комнату, где имелась широкая кровать, аккуратно заправленная увесистым покрывалом, на котором возвышалась куча подушек в белоснежных наволочках.

Вино, фрукты, чурчхела стояли на низеньком круглом столике, а троица располагалась за другим, большим, полностью освобожденным от всего лишнего. На выглаженной чистой скатерти уже виднелись следы пепла от сигарет, окурки от которых покоились в пепельнице из мельхиора. В середине стола лежал лист бумаги, где игроки вели подсчет очков. Бирюков пробурчал что-то невразумительное, но Нахимов понял его слова, потому что тот воспроизвел старую фольклорную шутку «Если гора не идет к Дато, надо обложить его вистами».

Правила игры в преферанс Нахимов знал. Их показал ему еще в первом семестре сосед по комнате Кирилл Зорин, только вступающий на скользкую дорожку азарта и потрясений. Обучал он своих сожителей из корыстных целей, – ему требовалась практика для серьезной игры на деньги. Зорин любил анекдот про канделябры, и всегда, когда игра достигала апогея, подкручивал маленькие усики и весело кричал: «Я несу пичку, и покойничек несет пичку. Я несу пичку, и покойничек несет пичку… Да канделябром его за это!»

Причину необщительности Бирюкова Александр быстро понял. У него в горе оказалось записано больше всех, и вистов он набрал очень мало. Преферанс хоть и поддается теории вероятности, но иногда именно на тебе кривая распределения отыгрывается очень жестоко. Без фарта, как оказалось, и тут не обойтись.

Дато же благодушествовал, не торопил с ходом Евгения, обмениваясь незначительными репликами с Гией. По условиям кодекса игры по-грузински не говорили, во избежание обвинений в сговоре.

Гия тоже повеселел. Бирюков раздумывал, пасовать или сыграть «шесть пик». Александр слышал, как двое игроков спасовали, но Евгений все никак не мог определиться. Беда могла произойти от расклада, и у одного из вистующих могло оказаться сразу четыре козыря. Оттого и присказка возникла «Нет повести печальней в целом мире, чем козыри – четыре на четыре».

Наконец, Евгений решился и, по всей вероятности, бросив мысленно монету в качестве жребия, глухо промолвил: «Шесть пик!»

Дато с той же веселой ухмылкой спросил Нахимова:

– Слышал анекдот про Сталинград?

Александр вопросительно поднял брови.

– Приезжает турист на машине в Тбилиси. Правила нарушил. Ну, гаишник его останавливает, беседу заводит, уже подружились, считай. «А ты откуда приехал, дорогой?» «Из Волгограда». Гаишник достает дырокол «Сталинград! Сталинград! Сталинград!»

Гия, несколько красуясь, поправил элегантно уложенную прическу и удовлетворенно покивал головой: ему тоже явно нравился анекдот. Бирюков счел нужным пояснить младшему товарищу:

– «Сталинград» – такой термин. Когда обязательно вистуешь при шести пик.

Нахимов знал об этом правиле, только не слышал, чтоб Кирилл Зорин так его называл. Видимо, в этой игре имеется еще куча неизвестных для него терминов и ситуаций. Ну и ладно, подождем, вроде пока никто не выгоняет, посмотрим на происходящее.

Вскрыли две карты прикупа. Бирюков сидел спиной к Александру, и он увидел, как слегка дернулись и опустились его плечи. Похоже, Евгений чересчур понадеялся на эти две дополнительные карты, с помощью которых коварный бог карт играет со своими адептами. Там лежали семерка и восьмерка, и Александр увидел, что именно эти карты Бирюков и сбросил.

По всей видимости, пики легли у вистующих согласно печальной повести, где козыри четыре на четыре. То есть из восьми пик: туза, короля, дамы, валета, десятки, девятки, восьмерки и семерки Гие выпали четыре, и из них одна – не самая мелкая. Поэтому Гия, мелодично напевая, забрал инициативу в свои руки, и они на пару с Дато взяли не положенных четыре взятки, а все шесть. Таким образом, Евгений остался «без двух».

Ему еще добавили в гору, а Дато и Гия вписали на несчастного Бирюкова в «пулю» по три виста каждый. Евгений походил на таракана, раздавленного тапком безжалостной домохозяйки.

Они еще скинули по несколько раз, где Дато с Гией по очереди выиграли свои заказы, первый – семерную на крестях, а Гия – восьмерную на бубях.

Здесь Дато не забыл ввернуть извечную шутку: «Нет бубей, нет бубей… Нет бубей, хоть хером бей».

Игра неожиданно закончилась, все дошли до верха, и Гия начал подсчет. Дато разливал вино, а Бирюков меланхолично наблюдал за тем, как подводится плачевный итог его сегодняшней игры. Он проиграл двести вистов. Учитывая, что играли по два рубля за вист, то ему придется раскошелиться еще на четыреста рублей.

Евгений нехотя запустил руку во внутренний карман светло-коричневого костюма, так поразившего Нахимова, и вытащил пачку двадцатипятирублевых банкнот.

Если бы вождь мирового пролетариата, изображенный на них, вдруг узрел, что марксова формула «деньги-товар-деньги» небрежно заменена на «деньги-преферанс-деньги», то наверняка содрогнулся бы в своем гранитном Мавзолее.

Небрежным жестом Евгений засунул руку в другой карман, и выражение его лица переменилось, чуть быстрее рука нырнула в боковой карман. Пусто. Его счастье, что хватило денег, чтобы расплатиться за проигрыш. Нахимов не решался спросить, сколько же в итоге проиграл несчастный парень. Судя по количеству окурков и пустых бутылок вина, они расписали не одну пульку.

С одной стороны, Нахимов почувствовал некое облегчение. Наконец-то все закончилось, и теперь они с Бирюковым выйдут и смогут поговорить о Семене и его последнем дне.

– Вах, Женя, не повезло тебе, – поцокал языком Дато и, увидев, что вино закончилось, поднял трубку телефона и, дождавшись ответа, сказал:

– Слушай, дорогой, в триста пятнадцатый прошу штук пять бутылок вина «Киндзмараули», корзинку фруктов-мруктов и восемь шашлыков из баранины. Хорошо, жду!

Бирюков обреченно сидел.

– Дато, дай отыграться, а? По-человечески прошу.

Тот с жалостью взглянул на проигравшего.

– Мы же в долг не играем. Слушай, не уходи, сейчас вино будем пить, шашлык кушать, песни петь.

Вскоре в дверь постучали. Дато удивился:

– Быстро принесли!

Он открыл дверь вышколенному официанту в бабочке и белой рубашке, привезшему на тележке штук пять бутылок темно-красного вина и огромную корзину, наполненную спелыми яблоками, грушами, персиками, абрикосами. Венчала витаминный натюрморт увесистая кисть розового винограда, капельки воды на которой сверкали в свете лампы.

– Ай, молодец, – воскликнул Дато, и Нахимов увидел, как он извлек толстенную пачку банкнот, и, вытянув двух фиолетовых вождей, сунул притихшему официанту. – Саша, Гия, помогите мне.

Молодые люди дружно бросились на помощь гостеприимному Дато. Тот, подобно подгулявшему купцу из дореволюционного времени, бросил официанту:

– Сдачи не надо!

Александр понял, что большая часть тугой пачки, сплошь состоящей из четвертных, еще несколько часов назад оттягивала карман Бирюкову, согревая тому душу, и только вздохнул. «Тысяч пять рублей, а может, и того больше», – попробовал прикинуть он толщину пачки, которую Дато небрежно засунул в просторный карман цветастого халата.

Проходя мимо открытой двери ванны, тот посмотрел в зеркало, запустил пятерню и откинул роскошную шевелюру назад, старательно приглаживая непослушные волосы.

Неожиданно для самого себя Нахимов произнес:

– Позвольте и мне сыграть разок!

Все трое переглянулись. Бирюков с удивлением, поскольку знал, что Александр никогда не увлекался картежными делами, двое других – со скрытой радостью.

– Конечно, сыграем, дорогой! – радостно воскликнул Дато. – Денежки у тебя есть? Покажи на всякий случай.

Нахимов извлек деньги, полученные в «Граните», и показал их.

Хищный прицельный взгляд Дато сразу оценил количество и разом потускнел.

– Всего-то сто двадцать пять рублей? Ну, не серьезно.

Зато воспрянул духом уже совсем угасший Бирюков, никак не ожидавший, что первокурсник может иметь в кармане такие сумасшедшие для студента деньги, превышающую сумму двух стипендий.

Его глаза загорелись, он почувствовал, что сама судьба дает ему шанс.

– Послушай, Сашок, займи мне эти деньги, я тебе с лихвой верну, только отыграюсь!

Дато и Гия равнодушно слушали эскапады неудачника и не встревали в разговор. Им было любопытно, как развернутся дальше события.

– Не твой сегодня день, Евгений, – сказал он Бирюкову, и тот ссутулился, не стал настаивать, а просто сел на пузатый диван с ярко-красным покрывалом, где только что сидел сам Нахимов.

Тот же, вытащив деньги Семена, не чувствовал, что совершает нечто постыдное. «Если проиграю, то возьму из сберкассы лежащую там сотню, остальное займу у Егора, у ребят, обязательно верну», – думал он, даже не подозревая, сколько раз подобную фразу произносили канувшие в Лету растратчики казенных денег перед входом в игорные заведения, казино и прочие увеселительные заведения, уловляющие в жадные сети азартных и безрассудных людей.

– Играем по рублю за вист, – произнес Дато, даже не скрывая в интонации голоса, что рассчитывает быстро разделаться с юным студентом, элегантно вытянув из него жалкую сотню. Почему он решил играть? Что для него сто, даже сто двадцать пять рублей? Да видно такой же азарт, игра затягивает. Так думал Нахимов, глядя, как меланхоличный Гия начал сдавать карты, предварительно попросив сдвинуть колоду.

Нахимов так небрежно держал карты, еще не свыкнувшись с мыслью, что идет серьезная игра, а не простой картежный перепихон в общежитии на щелбаны, что отвел от груди на секунду карты. Это выглядело настолько непрофессионально, что Гия в сердцах воскликнул:

– Карты к орденам!

– Зачем подсказываешь? – попенял тому Дато. – Посмотри карты соседа, свои всегда успеешь. Шучу, шучу, студент. Ты не думай, раз против двух земляков играешь, то мы будем против тебя, хе-хе, коалицию строить. У нас все по-честному. Если люди скажут, что Дато как-то химичил, нечестно играл, я просто от позора сгорю. Играй, не бойся.

Гия усмехнулся. Он чем-то понравился Нахимову, своей неразговорчивостью, что ли, чувствовалось, что игра для него просто отвлечение от суеты жизни. В красивых глазах читалась грусть. Да, не одно девичье сердце разбил, видно, жгучий брюнет, а счастья все не нашел.

А вот Дато, тот посложнее мужик. Лет сорока, властный, с уверенным лицом победителя. Раньше, возможно, занимался борьбой или штангой, этакий крепыш. Сейчас, правда, отъел небольшое брюшко, но оно лишь придавало ему большую солидность. Видно было, что он любит жить, а еще лучше – жить красиво. А для того чтобы жить красиво, надо иметь деньги. Будут деньги, тогда к твоим услугам любой номер в самой лучшей гостинице Москвы, красивые женщины, почет и уважение. А нет денег? Нет денег, дорогой, ты даже в метро не проедешь! Везде они нужны. Везде! Время такое! Люди сейчас хорошо жить хотят. Не копить двадцать лет на квартиру, а раз – и купил, не ждать, пока твой лотерейный билет «Волгу» выиграет, а пошел в магазин, выбрал себе какую-нибудь черную ласточку и вперед по шоссе! Да даже джинсы! Это же с ума можно сойти, что штаны простые купить в магазине не можем. В ГУМе – и то нет! Как так можно… Такой монолог, неведомо для самого себя, произносил в голове Нахимова ничего не подозревающий любитель красивой жизни. Впрочем, Александр был уверен в том, что тот подписался бы с удовольствием под каждым словом. С точки зрения Дато, человек, закончивший лучший вуз страны и получающий сто двадцать пять рублей после окончания, да еще грязными, без учета подоходного и холостяцкого налога, это простое недоразумение. Конечно, ты умный, да, синус-минус знаешь, лемму-шлемму, но не зря, слушай, американцы говорят, если ты такой умный, почему такой бедный? Молчишь?

– Студент, что задумался? Вистуешь или нет?

Нахимов очнулся от мыслей. Гия зашел на семь червей.

– Вист.

– Пас.

– Ложимся.

Гия, по своему же выражению, прижал карты к орденам, а Нахимов и Дато положили на стол карты рубашками вниз.

Бирюков встал с дивана и пересел на стул за спиной Нахимова, потому что Гия нервничал, имея кого-то за спиной. Евгений бросил взгляд на карты, но ничего не сказал. Таковы неписаные и даже писаные правила игры в преферанс.

Гия бросил на стол червового туза.

– Берет он свои семь, законно берет! – уверенно произнес Дато. – Не будем терять время.

Нахимова захватила шальная волна азарта, и он рассмеялся:

– Дато, ты, конечно, слышал такой анекдот. Папа-джигит спрашивает сына: «Скажи мне, Гиви, дорогой, если ты пойдешь в горы, и там в лесу на тебя нападет медведь – что сделаешь?» «Достану кинжал и зарежу его», – отвечает сын. «А если у тебя нет кинжала?» «Тогда возьму камень и брошу в него!» «А если нет камня?» «Залезу на дерево, чтобы он меня не достал!» «А если нету дерева? Такой, понимаешь, лес – нету дерева…» Гиви медленно поднимает на отца глаза и говорит: «Папа, скажи мне, ты за кого – за меня или за медведя?»

Дато расхохотался, и даже Гия скривил губы наподобие улыбки. Бирюков просто хмыкнул.

– Садим мы его, дорогой Дато. И очень просто садим.

Пару взяток Гия забрал, но потом Нахимов, распоряжаясь и своими картами, и картами Дато, заставил отдать четыре взятки.

Дато восхищенно цокнул языком:

– Я думал, ты играть не умеешь, а ты вон какой орел! Обставил старого дурака.

Нахимов знал, что прожженный Дато видел и просчитал все варианты и хотел поскорей расправиться с ним и заняться своими делами. Что ж, впредь будет осторожней.

Через пару раздач Дато уже тихо говорил:

– Да, новичкам, говорят, везет, правду люди говорят, ох, правду.

Та же спешка опять подвела его и на мизере, когда Дато пошел на него, рассчитывая на прикуп. Нахимов с молчаливым участием Гии всучил ему две взятки.

Не успели оглянуться, как игра закончилась, и Дато с Гией оказались в проигрыше. С учетом имеющейся сотни с лишним рублей у Нахимова теперь было около двухсот пятидесяти.

Принесли дымящийся, покрытый белыми кружочками лука шашлык с зеленью. Гия разлил вино по бокалам. Бирюков молча присоединился.

Дато воскликнул:

– Вот ты говоришь, – и указал пальцем на Евгения, – знал бы прикуп, жил бы в Сочи, а у меня там уже и так домик есть!

Он захохотал:

– А мне что говорить, а? Может быть, знал бы прикуп, в Москве бы жил, да? Надо немного побегать, – закрытый город, документы, прописка. Но ничего. Как, студент, шашлык? Вкусный? Приезжай ко мне в гости, я тебе настоящий шашлык приготовлю. Из барашка, который горным воздухом дышал и чистую травку кушал. А этот шашлык разве шашлык? Это вино разве вино?

Впрочем, все с удовольствием пили вино и ели мясо. Нахимов слегка отпил из бокала чуть саднящий язык напиток, и оно, к его удивлению, понравилось. Вкус оказался терпкий, но приятный на вкус. Дато проглотил последний кусочек и, потирая руки, сказал:

– Я не из тех, кто проигрывает. Александр, давай еще одну пулю, но, – он хитро подмигнул ему, – по два рубля за вист? Мы же серьезные люди, а не гуляй-трамвай.

– Хорошо, – быстро согласился Нахимов.

Бирюков, не ожидавший этого от Саши, вздрогнул и даже поперхнулся вином.

Однако во всем его виде ощущалась подавленность и какая-то безнадежность. Он как будто на все махнул рукой.

Через пару раздач ошеломленный Дато, видно, посчитавший свой и Гии проигрыш чисто случайным невезением, в сердцах воскликнул:

– Да у тебя что, в башке счетчик, что ли?

Подозрительно огляделся, не подает ли заскучавший Бирюков тайных знаков, подсматривая расклад, но это выглядело лишь жестом отчаяния.

Преферанс – игра, где есть воля случая, теория вероятностей, но та же самая теория благоволит именно тем, кто умеет считать комбинации. Повезти может раз, другой, но не все время. Кирилл Зорин сетовал, что Нахимов не хочет играть профессионально. «С твоими способностями мы бы всех обули, даже Катина. Ты, знаешь, как он, собака играет?! По своим картам, прикупу и ходам соперника сразу в голове рассчитывает всевозможные комбинации и понимает, у кого какие карты. Как с таким играть? Его хоть через месяц спроси, какие расклады игрались на «пульке» у Коляна, он, не задумываясь, все воспроизведет, скажет, кто мизер играл, со сколькими взятками ушел и каким способом ловили. А ты еще пятизначные числа в уме перемножаешь, да и в степень возводить умеешь». Нахимов только усмехался в ответ, а Семен предупредил его строго, чтобы он даже не лез туда. Пример Бирюкова у всех был перед глазами. Парень катился по наклонной плоскости, сам того не сознавая.

Дато откровенно начал нервничать. Казалось бы, совершенно легкая добыча ускользала из рук, как нежная сладкомясая газель из лап прыгнувшего хищника. Нет, Нахимов вовсе не являлся ягненком для заклания. Дато попытался быстро отыграться и рисковал больше, чем следует опытному игроку, и раз за разом проигрывал. Гия, несмотря на молодость, хладнокровный и спокойный, совсем не суетился, но дела его тоже не шли в гору, хотя сама «гора» и увеличивалась.

Пухлая пачка, откуда Дато вытягивал деньги официанту, таяла на глазах. А в кармане Нахимова постепенно вырастало целое состояние. Теперь он в какой-то мере понимал и Бирюкова, подсевшего на азартную игру, и свое государство в лице института и коменданта общежития, пресекавшего картежные посиделки студентов. Человек, а в особенности студент, богатым быть не должен. Ну, если только ты не золотодобытчик или шахтер, выдающий стране угля сверх плана. Деньги, приходящие простым путем, государство воспринимало как преступление, а людей, увлекающихся постыдным занятием, отлавливало и водружало на законное место.

Когда Нахимов в очередной раз не дал сыграть мизер Дато, с легкостью загнав бедолагу в угол, лицо того посерело. Он подливал себе вина в бокал, но пил без всякого удовольствия. Гия с удивлением разглядывал Александра, не понимая, как так вышло, что простой студентик порвал их, как тузик грелку.

– Давай еще раз! – хмуро процедил Дато, и тогда Бирюков, неподвижно сидевший на диване и медленно пьющий из бокала вино, встал и, дернув Александра за рукав, сказал:

– Друзья, извините, мне тут надо с ним перетереть.

Дато недовольно ощерился, но ничего не сказал, жестом указав, что «тереть» следует не в коридоре, куда поначалу двинулся Нахимов, а на балконе.

Они вышли на балкон. Хотя дверь и стояла открытой, но свежий дурманящий воздух опьянил Нахимова больше вина. В домах зажглись огоньки, москвичи, вернувшись с работы, переодевались, готовили ужин, ели, читали, занимались уроками с детьми, смотрели «Международную панораму», где Генрих Боровик или Валентин Зорин, как могли, боролись с тлетворным западным влиянием. Телевизор в номере Дато, только сейчас понял Нахимов, был включен, но на нулевой громкости, поэтому вся пропаганда шла мимо ушей.

Бирюков помолчал, потом сказал Александру:

– Кончай выигрывать, Сашок, это тебе не игрушки. Они тебе не дадут уйти с такими деньгами. Выиграть не смогут, тогда начнут думать про другие варианты.

На верхнем этаже кто-то начал бурно отдыхать и развлекаться. Игорь Скляр зажигательно пел «На недельку до второго я уеду в Комарово». И какие-то подвыпившие девушки вразнобой подпевали и танцевали под песню.

Нахимов опешил.

– Подожди, Жека. Ты же сам сел с ними играть. Значит, не боялся?

– Сначала не боялся, потом понял, из какого они теста. А потом думаю, выиграю у них пару тысяч. Дадут уйти – уйду, нет – пусть делают, что хотят.

– Их же двое всего, Женя. Что они вдвоем могут сделать?

Бирюков усмехнулся.

– Это гастролеры, «налапники», ездят большой группой. Он сейчас поднимет трубку, скажет пару слов на своем языке, и конец. Здесь все прикормлены: и администраторы, и официанты, и милиционеры, которые детей с жвачками шугают. Я одного не пойму, как у тебя получается, а?

Нахимов рассмеялся:

– Да я пока у тебя за спиной сидел, их маяки успел запомнить. Дело нехитрое. Хочешь расскажу?

Евгений недоверчиво посмотрел на прыткого первокура.

– Надо же, какой, недооценивал я тебя, Сашка.

– А если бы ты выиграл? – спросил Нахимов.

– Я сейчас в таком состоянии, Сашка, что, поверишь, по фигу мне стало, – выдохнул Евгений. – Херовато мне очень.

– Почему? Из-за Семена?

Тот взглянул на Нахимова резко, в упор, так, как будто не вопрос задан ему, а крупной солью сыпанули на свежую рану.

– Потом расскажу, ладно?

Нахимов помолчал.

– Я ведь тебя выручить хотел, думал, ты из-за денег переживаешь.

Евгений безнадежно махнул рукой.

– Знаешь, есть такие моменты, когда упираешься в тупик. Некуда жить, понимаешь? Ни цели, ни смысла, ничего. Как будто все остановилось. И все кругом предают, и ты тоже – предатель.

Нахимов отшатнулся.

– Ты сейчас про что говорил, Женя, а?

В комнате, перекрывая пьяные рулады девушек, вразнобой затянувших «Симона, девушка моей мечты, Симона, королева красоты!», зазвучали голоса Дато и Гии. Те о чем-то громко спорили на грузинском.

Бирюков прислушался к их разговору и мотнул головой.

– Давай покинем эту обитель песен и криков. Потом скажу.

Высказался темно и высокопарно, хотя пьян не был, просто, действительно, пребывал в каком-то странном состоянии.

– Я ведь тебе хотел помочь, Женя.

– Да я понял, понял, – Бирюков безнадежно махнул рукой. – Только давай все взад, как ты умеешь, артистично, весело и без фальшивых нот. А я тебе за это обещаю кое-что рассказать. Меня это так замучило, что выговориться кому-то надо.

Страшно заинтригованный этими словами и почувствовавший, что они имеют самое непосредственное отношение к смерти Семена, Нахимов вернулся в комнату. Бирюков остался на балконе и закурил.

Дато и Гия замолчали, как только Александр зашел в комнату. Дато еще туже затянул поясок шелкового халата, а Гия не поднимал глаз, сделал вид, что сосредоточенно пьет из бокала темно-красное вино.

Нахимов успел обдумать слова Бирюкова, но еще не выбрал стратегию и тактику своего поведения. Надо сесть за стол, получить карты и отключить мозг. Но это оказалось трудно, он уже настроился на выигрыш и ничего с собой не мог поделать.

– Эх, как девушки веселятся, – недовольно буркнул Дато.

Если бы не этот худой «ботаник», наверняка бы он сунул Гие пару бутылок красного сладкого, корзину оставшихся фруктов и отправил бы на разведку, посмотреть, насколько солидны кавалеры этих бездумных бездельниц или стоит попытать шанс, а если они и вовсе в одиночестве коротают вечер, то это же однозначное приключение! А судя по голосам, девушки зажигали одни. Что для гостиницы «Молодежная» хоть и необычно, но объяснимо. Мало ли что произошло. Может, это члены сборной Украины по волейболу? Или ватерполистки Ленинграда прибыли на очередную встречу с москвичками. У Дато аж засвербило в чреслах, вспомнил про одну красивую волейболистку. Он давно знал, что все спортсменки, возможно, кроме непонятных и загадочных женщин, метающих молот или толкающих гири, очаровательны в силу одной своей стройности, гибкости и элегантности. А если еще добавить прелестную мордашку в виде нежных земляничных губ, длинных ресничек и носика с россыпью маленьких солнечных веснушек, то пиши пропало, Дато. Где твои двадцать пять лет?

Нахимов решил последовать совету Бирюкова и потихоньку начал ошибаться. Сначала он не добрал одного виста на шестерной Гии, и поймал на себе его удивленный взгляд. Затем он пошел на восьмерную, зная, что останется без двух, но мозг по инерции вывернулся из сложного положения и одну лишнюю взятку умудрился добрать без участия безвольного хозяина. В первой игре решил на этом остановиться. Здесь нельзя было переборщить. Не хотел показывать «налапникам», что испугался. Однако столько денег в руках Нахимов раньше никогда не держал и в принципе не знал, что с ними он сделал бы. И страшно интересовало загадочное обещание Бирюкова рассказать о своем предательстве. Эти мысли так овладели им, что и без всякой игры в поддавки, он начал делать неверные ходы. Проигрыш следовал за проигрышем. Но Нахимов продолжал считать варианты, чтобы игра вовсе не превратилась в клоунаду.

Дато повеселел. Он радостно налил в бокал вина и заел холодным кусочком шашлыка.

– Не всегда, студент, везет, не всегда! Ставку за вист не хочешь увеличить, а? Чтоб разом отыграться? В моей шкуре себя почувствуешь!

– Давайте увеличим, – согласился Нахимов.

– Не переживай, студент, ты еще молодой, у тебя все впереди. А мне позориться нельзя, что люди скажут? Дато проиграл какому-то юнцу?! Сам Бог на моей стороне!

Нахимов видел прекрасно все маяки, которыми сигнализировали друг другу два приятеля, не сложнее азбуки Морзе или числа Пи, которое «студент» знал до тысячного знака, по примеру Семена. Тот его сам заставил запомнить, объяснив, что это развивает память и вообще, может, не пригодится, но в знак уважения к этому космическому символу, следует знать. «Представь, Саша, – говорил Семен, – ты сделал гиперпрыжок на космическом корабле, прилетел в какое-нибудь созвездие Дельфина, и что ты думаешь, отношение окружности к диаметру у них будет не 3.1415, а другое? Ничего подобного!» Помнится, Нахимов только посмеялся: где они и где созвездие Дельфина, но число Пи выучил, и понадобилось ему оно во всем его тысячезнаковом величии только один раз, когда в перерыве лекции по математическому анализу в первом семестре хвастун Никита Кашин начал писать его и дописал до пятисотого знака. Если бы в лекционном зале не сидела Виктория, он бы проигнорировал это бахвальство. Но тогда он встал, взял другой кусочек мела и быстро исписал свободную часть доски, мелко-мелко… Вика, улыбнулась. Она за что-то не любила Кашина, хотя тот парень нормальный был, только задавался много. Тогда Нахимов подошел к ней и сказал: «Главное, никто ведь и не проверит! Может, я от балды все написал. И он заговорщически подмигнул ей». Она кивнула головой по направлению к доске. Там Никита в тетрадь списывал цифры, намалеванные Нахимовым. Домой придет, будет проверять. Кажется, тогда они и сблизились. А, может, на лабораторной по физике, когда им выпало одно задание на двоих, и они сидели вместе? Он делал опыт и диктовал ей замеры, а она заносила их в тетрадь. А, может, и наоборот. Виктория любила все делать сама. Тогда он почувствовал к ней влечение. Или на английском языке, когда они тоже оказались в одной группе? Почему-то они всегда оказывались рядом, словно кто-то невидимый собирал их вместе для какой-то своей цели. И была ли эта цель?

– Вист, – сказал Дато.

– Пас, – отозвался Гия.

Он заказал девятерную, и двое соперников, разложив карты, начали разрабатывать стратегию ходов. Они все ждали подвоха от Нахимова, до сих пор ждали, и он старался делать вид, что страшно переживает за свои промахи, и это мстительный бог карт отводит на нем душу за излишнее высокомерие и гордость.

– Все, студент, проиграл ты, – выдохнул Дато и с облегчением перевел дух. Пухлая пачка банкнот снова вернулась к нему, как будто вождь мирового пролетариата на фиолетовых бумажках выбрал именно Дато, предпочитая обретаться в его карманах. Словно это для него, Дато, в 1917 году, прибыв из Германии, крикнул «Рабочая и крестьянская революция, о которой все время говорили большевики, совершилась!» Получается, она совершилась ради таких людей, как Дато, раз вождь с банкнот любит именно их.

Гия тоже улыбнулся в первый раз за все время. Встал во весь рост, сладко потянулся и произнес:

– Я себя, как боксер после нокаута чувствую. Еле-еле в себя прихожу. Ты виноват, – он дружески пихнул кулаком в плечо Нахимова. – Не обижайся, давай выпьем, гулять будем.

Бирюков, время от времени приходивший смотреть на игру и снова уходивший на балкон, сказал:

– Хорошего понемногу. Домой, в общагу поедем. Загулялись.

Дато спорить не стал, видно, подвыпившие голоса девушек, – нет, вряд ли спортсменки, те нарушать режим не стали бы, – не давали покоя.

– Деньги будут, приходите. Дато, как пионер, всегда готов! – напутствовал он их, и Нахимов с Бирюковым собирались уже покинуть «налапников».

Внезапно Дато остановил первокурсника, с заговорщицким видом вытащил пухлую пачку банкнот, снял сверху с дюжину фиолетовых четвертных и молча сунул в нагрудный карман пиджака Нахимову. Александр остолбенел, настолько неожиданным явился для него этот жест. Он взглянул на Бирюкова, тот молча кивнул, как бы разрешая принять столь щедрый подарок.

Дато рассмеялся, хлопнул по плечу Нахимова и даже приобнял. Гия тоже обнажил белоснежные зубы в радостной улыбке.

Молча спустились на лифте. Движение в гостинице стало оживленнее. Пара иностранцев, импозантный мужчина и элегантная женщина в вечернем платье, двигалась в сторону ресторана, группа развязных туристов, говорящих на рэкающем английском, вернулась с экскурсии. Швейцар подобострастно открывал им двери, и некоторые совали ему в руку чаевые.

Вместо дневной администраторши сидела другая, такая же красивая, но строгая женщина. Впрочем, и она мило улыбалась всем входящим, что до сих пор было не привычно Нахимову. Он попросил свой паспорт, и та, взглянув на золотые часики, уютной змейкой обвивавшие тонкое запястье, записала точное время отбытия.

Бирюков зашел без всяких документов. Нахимов живо представил сцену их вхождения в гостиницу. Впереди жестикулирующий Дато, чуть сзади Гия и Бирюков.

Администратор упирается взглядом в неизвестного для нее Евгения и замирает, как охотничья собака перед дичью.

– Паспорт оставьте, пожалуйста, товарищ!

– Послушай, Люсенька, какой паспорт? Он почти брат мне! Сейчас войдет, сейчас выйдет! Поговорим немножко и по своим делам разойдемся, зачем формальности, дорогая моя?

Люсенька, по-видимому, давно уже знает Дато, поэтому мило улыбается, демонстрируя приятные взору ямочки и закрывает глаза на нарушение порядка.

А, может, все было по-другому. Да и какая разница. Александр ничего не говорил Бирюкову, ожидая, когда тот сам вспомнит о своем обещании рассказать о предательстве.

Покидали гостиницу с некоторым облегчением. Какой-то иностранец в длинном плаще, тросточкой и фетровой шляпе, увидев их, не стал торопиться, а придержал им дверь, дождавшись, когда те выйдут. Да еще и улыбнулся широко, чем чуть не вывел Бирюкова из себя.

– Пойдем такси поймаем, – велел он, оглядываясь по сторонам.

Уже совсем стемнело, все больше окон загорались желтыми прямоугольными картами на многоэтажных домах. Высоко в небе, если очень хорошо приглядеться, можно было разглядеть звезды, обычно совсем невидимые горожанам, в особенности москвичам, утопающим в море искусственных огней.

Их фигуры на фоне огромного комплекса гостиницы казались микроскопически маленькими. Два муравья в многомиллионном городе, чуть не раздавленные другими, более ушлыми, муравьями. Евгений усмехался, ему все еще казалось странным и даже смешным, что сопливому юнцу, каковым он всегда считал Александра, удалось обштопать двух «налапников». Но не эти мысли, видел Нахимов, занимали искателя приключений и терпеливо ждал, когда тот заговорит.

На стоянке они увидели несколько белых «Волг» с черными шашечками на бампере и на дверях. Таксисты толпились возле одной из машин, курили и трепались, покуда не появились клиенты. Элитная точка возле гостиницы принадлежала избранному кругу. Иностранцы считались выгодными клиентами, которых можно запросто отвезти по двойному, а то и по тройному тарифу, смотря по тому, кто сидит на пассажирском сиденье. Бирюков выглядел солидно в двубортном новеньком костюме, белой рубашке, итальянских туфлях. К ним навстречу выдвинулся рослый таксист лет тридцати, в синих джинсах и легкой курточке нараспашку, из-под которой выглядывала белая футболка с надписью «Masters of tennis», несомненно, полученная от какого-нибудь заморского гостя.

– Добрый вечер, ребята, куда поедем? – вежливо поинтересовался он у них, обращаясь большей частью к Бирюкову.

– Онастакиздел этот край, и заепало все до жопы, пора домой, в домашний рай, пора уепывать в Долгопу. Знаешь такой город?  – неожиданно съерничал тот.

– Долгопрудный, что ли? Как не знать, уже лет семь, как баранку в Москве кручу. Садитесь, доедем с ветерком.

Они уселись на заднее сиденье. Таксист лихо развернулся, посигналил товарищам и двинулся в сторону Дмитровского шоссе. В салоне было чисто, уютно, пахло незнакомым Нахимову, но очень приятным, каким-то иностранным, запахом.

– Чувствуете, как лавандой пахнет? – несомненно прочитав его мысли, поскольку все таксисты с течением времени приобретают способности к телепатии, спросил водитель.

Не дожидаясь ответа, продолжил:

– Голландец подарил, нефтяник, сюда за невестой приехал. Говорит, по переписке познакомился. Повезло дуре, поедет в Амстердам, или еще куда. У них там просто. Я вот до тридцати дожил, а за границей ни разу не побывал. А мечтаю, поэтому с иностранцами общаться стараюсь побольше.

Бирюков неодобрительно слушал, презрительно скривив губы. Боясь, чтоб тот не нагрубил ни в чем не повинному водиле, Нахимов поддержал вялую, одностороннюю беседу:

– А что с ними общаться? Разве не такие же они люди, как и мы?

– Вот и не такие. На себя вон посмотрите, не улыбнуться, ни слова вежливого сказать. А у них всегда улыбочки, вечно «пужалуйста», «булшое спасыбо». Язык сломают, но пытаются хоть что-нибудь по-нашему сказать.

Таксист замолчал, видно, перебирая в голове, какими еще словами о Западе и иностранцах поразить этих зеленых юнцов.

– Василий, тезка мой, да вы его видели, он с нами стоял, когда подошли. Он – Вася большой, я, стало быть, Вася маленький. Так вот в феврале Вася большой в ФРГ съездил. Как попал, отдельная история. Жена у него из поволжских немок, а ей двоюродный брат из Франкфурта-на-Майне вызов в гости прислал, еще и денег на дорогу выделил. Мороки с документами, конечно, много на его башку выпало. Но – сумел! На неделю съездил туда, и как будто подменили человека. Вылитый немец приехал. И нам, представляете, что запел? Не могу здесь жить. Богатство ихнее его мировоззрение поколебало. В каждом магазине, даже самом маленьком, выбор такой, что бери не хочу. Колбасы, сыры, окорочка, трюфеля разные. А пиво как попробовал, так сразу себя в бюргеры и записал. Теперь мечтает и вовсе туда на место жительства перебраться. Сами посудите, какая таксисту разница? Здесь баранку крутишь или там. Только там цивилизация, а у нас… Он говорит: то, что Гитлер танками не сумел завоевать, они без всякой пальбы и выстрелов своими «Мерседесами» сделали. Что ни говори, а машины у них классные.

Вася маленький восхищенно цокнул языком и провел рукой по чуть взъерошенным русым волосам. Другой рукой уверенно держал руль и внимательно следил за дорогой.

Затем вдруг сказал:

– Ну что, алкоголем затарились?

В ответ была недоуменная тишина.

Вася расхохотался.

– Это только министры да таксисты знают. Указ Горбачев готовит о запрете вина и водки. Заботится о таксистах. Теперь мы такие деньги будем делать, что ого-го! Я уже багажник освободил. Поставлю ящики и буду тихонько продавать, а по ночам еще и по тройной таксе, и ездить на вызовы не надо. Бабка моя говорит, плохие приметы все чаще и чаще появляются.

– Какие еще приметы? – неожиданно вступил в разговор Бирюков. Видимо, сообщение о сухом законе потрясло его до глубины души. – Ты про сухой закон серьезно, что ли, или треплешь, что на язык попало?

Вася обиделся, но старался не показать вида. Таксист должен быть совершенно ангельским, с точки зрения выдержки, существом, иначе нервов не напасешься и долго не продержишься.

– Зря ты так, парень. У того же Васи большого знакомый кума в органах работает. А кум ему баньку в Лобне топит, там у него домик свой и баня классная, своими руками все построил. Под пивко и веничек березовый да дубовый и запах пихты, – умеет зверюга париться, – тот и рассказал. Так что информация верная.

– Когда?

– В середине мая, точно не знаю.

Водитель помолчал, подумав, не выдал ли он ненароком первым встречным-поперечным государственную тайну, и, решив, что нет, продолжил:

– Бабка моя Мария Васильевна, меня, кстати, в честь отца ее назвали, говорит, последние времена приходят. Самолично мне место из Библии показала, где говорится, что царство Вила семьдесят лет только продлится. Клянусь, своими глазами видел. А теперь, если такие умные, скажите, кто такой Вил?

Бирюков пожевал губами, но промолчал.

В полной тишине Вася торжественно провозгласил:

– Владимир Ильич Ленин. Первые буквы составьте, что выйдет?

Вздохнул:

– Вил и выйдет. Мария Васильевна говорит, что Михаил меченый по Библии самый настоящий Антихрист. А что, я извиняюсь, у нашего Горбачева на лбу? Он-то и есть меченый Михаил.

– Твоя Марья Васильевна прямо дом Советов какой-то, – заметил Бирюков, которому начинал наскучивать бессвязный доклад таксиста на политические и религиозные темы. – Ты тут клерикализмом не занимайся, парню еще научный коммунизм на пятом курсе сдавать.

– Ничем я не занимаюсь, я женатый человек, у меня двое детей, – все-таки обиделся таксист и замолчал.

Между тем за разговорами доехали незаметно до Долгопрудного. На счетчике натикало три рубля с копейками. На улице Первомайской они попросили остановить возле восьмого корпуса. Нахимов протянул Васе маленькому пятерку, уцелевшую в битве с «налапниками» (Дато деньги ниже четвертной не признавал) и сказал:

– Сдачи не надо.

Вася не ожидал такой щедрости от простых, как оказалось, студентов, просиял лицом и ответил:

– Спасибо, ребята, извините, если что лишнего сболтнул.

– А ты все-таки за языком следи, Вася, – назидательно посоветовал Бирюков, – мало на кого напороться можешь. За Михаила меченого и принять могут.

– Да бросьте вы, не те уже времена, – неуверенно сказал таксист. – Волков бояться, в Долгопрудный не ездить.

Он рассмеялся и, дав по газам, развернулся на узкой дороге, демонстрируя мастерство московского таксиста.

– Я с этими «налапниками» в ресторане вчера встретился, – начал Бирюков, когда они медленно прогуливались по Первомайской.

Шел одиннадцатый час вечера или, скорее, ночи. Но для физтехов – самый разгар студенческой жизни. Кто-то возвращался из читалки, где, обложившись толстыми учебниками, усиленно готовился к зачетам и контрольным, кто-то совершал вечернюю пробежку. Кроме того, в КЗ, концертном зале, закончилось мероприятие, и со стороны учебных корпусов повалила куча народа. Нахимов услышал голоса студентов. Так и есть. В Долгопрудный приехала очередная знаменитость. Кто только не бывал в знаменитом Концертном зале. У Семена сохранилась пленка с записью концерта Высоцкого, и он давал ее послушать Нахимову. И сам любил иногда спеть под гитару «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее, не указчики вам кнут и плеть…» Да, и для него песня тоже оказалась пророческой.

Видно, он напел вслух пару строк, потому что Бирюков услышал и добавил «Но что-то кони мне достались привередливые, и дожить не успел, мне допеть не успеть».

Опять пошли молча. Теплая апрельская ночь брала под крыло жителей славного города Долгопрудного, о котором мало бы кто и знал, если бы не росчерк пера высокого начальства об образовании нового вуза.

– Я ее с первого курса полюбил, – неожиданно начал Бирюков, и Александр внутренне собрался, насторожился. «Вот оно, признание, только в чем?»

Евгений продолжил:

– Красивая, умная, стройная, чувство юмора, даже одевается хорошо. Как не влюбиться? Мы же тут, на физтехе, девушек мало видим, хоть и приезжают к нам на дискотеки студентки из разных институтов, культуры, медицинского, педагогического, не то это все. А она все время рядом, на лекции, на семинаре, на дне рождения у одногруппника, даже на картошке. Вот и втюрился неожиданно для самого себя, а вот день вспомнить не могу. Так ведь не бывает, вчера не любил, а сегодня уже любишь, понемногу в процесс вплываешь. Словно кто-то на крючок тебя мягко, исподволь насаживает, пока не заглотишь весь. А потом можно голыми руками, без сачка брать, не сорвешься. На третьем курсе пошел в читалку, урматы подучить, в библиотеке книг набрал, уселся в первом ряду, справа, на крайнее место у окна, в оазисе из декоративных деревьев, читаю, задачки решаю. Потом вдруг посмотрел налево, и она там сидит, в том же первом ряду, только с другой стороны, через проход, тоже возле окна. На улице весна, листочки распустились, птицы поют. А мы сидим, как дураки, к зачету готовимся.

Бирюков замолчал. Они стояли возле корпуса номер три, где жили студенты ФАКИ. Во всех окнах горел свет. Кто-то решал задачи, кто-то играл на гитаре, а в некоторых комнатах, подобно заговорщикам, запирали двери и расписывали «пульку».

– А дальше? Ты подошел к ней? – все-таки не выдержал Нахимов.

– Нет, не подошел. Видел же, что она смотрит на меня, а не подошел. Встал, собрал книги, молча кивнул ей и пошел на выход. Книги сдал и сел на первом этаже напротив стенда с членами Политбюро, на один из стульев. А в Концертном зале хор репетирует, и так красиво поют. И вдруг смотрю, она со второго этажа тоже спускается и ко мне подходит. А я сижу. «Позанимался?» – спрашивает. «Да», – говорю. Она еще постояла немного, и ушла, грустная.

– А ты?

– Так и остался сидеть.

– Женя, мне кажется, она тебя любила тогда.

Бирюков зло махнул рукой.

– В том-то и дело, что нет! Кто я такой, чтоб меня любить?! На мне уже тогда клеймо разгвоздяя висело. А я ведь олимпиады выигрывал, такие задачки решал, что только одному Семену под силу были. Будь проклят тот день, когда меня в преферанс научили играть. Моя б воля, я б выкинул его из жизни. Как там у Хайяма «Если б я властелином судьбы своей стал, я бы всю ее заново перелистал, и безжалостно вычеркнув скорбные строки, головою от радости небо достал!» Сашка, будешь Хайяма читать, бери перевод только Германа Плисецкого. Остальные не вштыривают. А в читалку я пошел не учиться даже, как я теперь понимаю, а на нее лишний раз взглянуть, подсознательно влекло. Каждый день так случайно встречались, но заговорить с ней о своих чувствах не мог. Потому что уже тогда погибал. Нет, Сашка, Семена она всегда любила и хотела. А вот здесь облом и произошел.

– В чем же облом?

– Да ты и сам знаешь. Самая любимая женщина Семена – наука, и он ей никогда не изменял, даже с красивыми девушками, наподобие Наташки.

Нахимов слушал и никак не мог понять, о каком предательстве говорил Бирюков. Сейчас он производил впечатление несчастного, запутавшегося человека. Такой человек не мог причинить зла другу и товарищу, такому же физтеху, как он. Тем более Бирюков лучше многих понимал, что не простой физтех Семен Весник, такие люди рождаются редко, может, раз в столетие. Нет, не мог он предать Семена… Тогда что?

Из открытого окна четвертого этажа вылетела тарелка и со звоном разбилась на черном тротуаре. За ней последовала и другая. Товарищи отошли в сторону. От подгулявших студентов ожидать можно чего угодно. Нахимов знал, что все тот же общий любимец Вася Тищенко порой напивался до такой степени, что друзья несли его вчетвером в общежитие, если пьянка происходила не в общежитской комнате, а где-нибудь в ресторане, а на следующий день тот абсолютно ничего не помнил о вчерашнем загуле, о том, как приставал к незнакомым девушкам или пытался разбить зеркало в гардеробе, приняв свое отражение за корчащего рожи алкаша и о других постыдных вещах. А трезвый – просто паинька-мальчик с доски отличников в средней школе…

Снова раздался бой посуды, на этот раз уже в комнате, затем все затихло. Видно, соседи утихомирили буяна.

– Да, не зря французы говорят, шерше ля фам, – все никак не мог подступиться к заветному Бирюков, – где преступление, всегда ищи женщину.

Он опять замолк, поднял голову и посмотрел на четвертый этаж. Окно захлопнули, оборвав фразу «Уймись, Колян, заи…!» на самой задушевной ноте.

– А Семен словно не замечал ее любви. И вот он всегдашний парадокс, про который еще классик писал. Чем меньше женщину мы больше, тем меньше больше она нам. Нет, не то, – несмотря на подавленное состояние духа, Бирюков не мог обойтись без извечных шуточек. – Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.

– Легче, вроде, – ввернул Нахимов, смутно припоминая далекий урок литературы, на котором учительница читала отрывки из «Онегина».

– Не легче, а труднее, – вроде как не понял его замечания Бирюков.

Нахимов промолчал, и Евгений рассмеялся:

– Да это я сам тебя, Сашка, проверял, знаешь ты Александра Сергеевича или нет. Молодец, знаешь, – потом добавил тихо, – И тем ее вернее губим средь обольстительных сетей. Да нет, такую не погубишь. Такая сама, кого хочешь, в могилу сведет.

В студгородке постепенно становилось тише. Как ни удивительно, в некоторых окнах гас свет. Это значит, что в комнате собрались студенты, собирающиеся дружно пойти утром на первую лекцию. Более-менее хаотически комнаты составлялись только на первом курсе, а затем каждый подыскивал соседей, биоритм которых совпадает с твоим собственным.

По совершенно пустой Первомайской с горящими желтым фонарями проехала одинокая машина.

– Отцы-основатели знали, где физтеху располагаться. Ни машин, ни горожан, тишь да благодать. Люди стоят, а мозги работают. Ничего не отвлекает. В том же МГУ – уже не то. В гуще города заботы земные отвлекают. Как-то был в общаге у физиков. Там у них комнаты – как монашеские кельи. И названия чудные: зона А, зона Б. Потом мне кто-то сказал, что зэки строили. От них и осталось.

Бирюков постоял, достал пачку «Мальборо», закурил было сигарету, выкинул спичку на асфальт. Но потом резким движением вытащил сигарету изо рта и отправил ее щелчком в бреющий полет.

– Ладно, хватит тянуть кота за хвост.

Он оглянулся по сторонам и, понизив голос, произнес:

«В тот день мы все трое случайно или не случайно встретились. Семен, Наташка и я. Наташка шла с репетиции театральной студии. Семен в Лабораторном корпусе программу отладил и в общагу направлялся. А я без всяких дел в Долгопе оказался. Нет, вру, на нее просто хотел посмотреть. Подстроил так, будто случайно встретились. Как первокурсник какой-нибудь прыщавый. Она же на первом курсе в «шестерке» жила, на втором этаже. Так я вечером стоял и смотрел издалека на нее. Можешь себе такое представить? Значит, встретились мы втроем как бы случайно. Любовный треугольник произвольной формы строим, где моя сторона – самая безнадежная. Я люблю Наташку, она Семена, а Семен – науку. Но при этом все друзья, хорошо общаемся, подкалываем друг друга. И, самое главное, все друг про друга знаем, но только вслух не озвучиваем.

Бирюков заволновался, вытащил снова сигарету из помятой пачки, но теперь сигарету выбрасывать не стал.

– Сигареты «Мальборо», американские! Видел рекламу с участием красавчика ковбоя? Нет? Я видел в журналах разных иностранных. Дато пачку подарил. А мне все равно что курить, я хоть «Шипку» могу. Разницы нет, лишь бы дымом вдохнуть. Дато прознал, что у меня с собой пять тысяч и всячески обихаживал. Потом я только понял, что «налапники» они. Когда пять кусков поднял, можно пару-другую сотен отсегнуть, не жалко… Мне то что, а ты бы ни за понюх табака пропал… Отвлекся я… Извини…Так вот, все голодные были, с утра не жрали. Семен вообще есть всегда забывал, одним святым духом питался. Так поклюет что-нибудь и сыт весь белый день. Я в физтеховской столовой давно не обедал, все дома или по кабакам. Наташка тоже предпочитает сама готовить. А тут решили вспомнить молодость, младшие курсы. Поднялись на третий этаж. Ну там обычный галдеж, кастрюли громыхают, студенты между собой обсуждают мировые проблемы. И мы втроем в очередь встали.

У каждого поднос. Наташка впереди, за ней Семен, я замыкаю троицу. Как всегда, без очереди студенты лезут. Один из группы займет, и все потом перед ним подстраиваются. Один мужик, видно, аспирант, усатый бровастый мужик, орать даже начал. «Сколько вас там? Двести? Ах, всего лишь пять? У меня каждая минута дорога». А он с девушкой был. Та поспокойней. «Что ты такой агрессивный? Компот будешь или чай?» Аспирант понемногу остыл, вот счастье для мужика, когда спокойная женщина рядом есть. «Чай, но потом налью. А то будет, как ослиная моча». Успокоился, значит, даже метафорами заговорил. А один студент пересказывал перлы со вчерашнего концерта с Тяжловым и Кондратьевым. «Буржуазная наука все правеет. А наша как стояла здесь, так и стоит и будет стоять! Ну и что, что у них приборов в десять раз больше, зато у нас они в десять раз больше! Задача Капицы: в Японии не слышно голос Лондона. Найти длину руки Москвы». И еще что-то в этом духе. Мы тоже послушали и посмеялись…Наконец очередь рассосалась, и до кассы мы доковыляли. Наташка сама хотела заплатить, но Сема, конечно, не позволил. А я, как всегда, хотел «Плачу, мол, за всех». Для меня сущая мелочь. Там ведь на всех около трешника выходило. Но ты знаешь Семена, – принципиальный, как тибетский монах. Не поощрял моих картежных заработков и не хотел лично участвовать в их трате. У меня на рубль семь копеек насчитали, как сейчас, помню. Дурацкая привычка из преферанса все цифры запоминать. Взял борщ, салат винегрет, сто грамм сметаны, картошку с рыбой, чай и три кусочка хлеба. Остальные – примерно то же самое. Молочный суп никто не захотел, а борщ с плавающим в нем комочком густой сметаны выглядел крайне аппетитно.

Наташка первая пошла в дальний конец столовой, свободное место отыскала и оттуда помахала нам. И вот мы все три подноса взгромоздили на стол.

Тут Наташа села на стол и, всплеснув руками, говорит:

– Столько лет сладкого ничего не ела, хотела же кекс взять и забыла.

Семен, как джентльмен, отодвинул стул и пошел за кексом. Там они и, правда, вкусные. По четырнадцать копеек которые. Особенно если еще сверху сметанки положить…Так, что я совсем не удивился, что Наташа захотела именно их. И сам бы не отказался, да неудобно перед девушкой сластеной выглядеть. А Семен никогда сладкого не ел, поэтому такой сухой, как футболист, всегда был. Поджарый. Таким и должен быть мужчина. А я вот из-за преферанса и вина да разных закусок жирок нагулял.

Бирюков с отвращением ткнул себя в живот, где, действительно, ремень туго обтягивал намечающееся брюшко.

– Семен, значит, за кексиком пошел, а Наташа за большой ложкой потянулась, хотела протереть и вдруг на пол уронила. До сих пор ее звон в ушах стоит…

Тут уж я джентльмена из себя строить начинаю.

– Сейчас я, Таша, ложку тебе чистую принесу, а ты, если хочешь, мою пока возьми. Я еще не прикасался к ней.

Она сидит, улыбается, но ложку мою не берет, ждет всех, чтобы вместе трапезу, так сказать, начать.

Все столики уже заняты, за ними по четыре, по три студента сидят и едят красный наваристый борщ, бефстроганов или рыбу, салат из винегрета или белокочанной капусты с красной морковью. Короче, набивают брюхо для дальнейшей борьбы с гранитом науки.

Усатый аспирант с девушкой своей уже первое блюдо доедают. Он совсем успокоился, по руке ее гладит и обиды на первокурсников, заставивших лишние десять минут голодать желудок, забыл как страшный сон. Ты, кстати, знаешь, Саша, какой физтехам чаще всего сон снится? Как сидишь на экзамене, а сдать не можешь. Даже сам Ларин признался на семинаре, что и его такой сон донимает, и он в холодном поту просыпается. А мне еще дополнительное наказание Морфей насылает: иногда снится, что я во второй раз на физтех поступил, и уже ни одной лекции, ни одного семинара не пропускаю, хочу на красный диплом вытянуть. Потом просыпаюсь и думаю, лучше красная рожа и синий диплом, чем наоборот. На том и успокаиваюсь…Первокуры тоже шумно едят, гормоны так и играют, кое-кто оборачивается, на Наташу поглядывает. А то! Красивая девушка на физтехе никогда не бывает одинокой, она как яркий огонек для мотыльков. Тут, главное, крылышки не обжечь, а то больно падать будет.

Иду я за чистой ложкой, вижу Семена, доставшего из кошелька мелочь, чтобы без очереди сунуть четырнадцать копеек и уйти со сладкой добычей. Ну что, обычное дело, даже усатик не возмутился бы и не посчитал данное проникновение без очереди беспределом. А я ложку почище да поровнее выбираю, и вдруг какой-то крик от стола первокурсников доносится. Оглянулся, но ничего особенного не стряслось. Это древний инстинкт у нас – реагировать на всякую мелочь. От первобытного человека досталось. Скрипнет ветка, у него сразу сердце в пятки. Думает, тигр или медведь на его нежную плоть нацеливается, сожрать готовится. Пращур прыгает в сторону, бежит что есть мочи, а оглянется, – это ушастый зайчик владения свои обегает… Так и я… Обернулся словно на опасность какую, а это юнцы о чем-то громко дебатируют. Но юнец-то сразу из моего поля зрения выпал по очень простой причине…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.