Алексей Войтешик
Хватка

«Для меня способ хватки является даже более важной характеристикой, чем место хватки первой. Неслучайно в отечественной литературе вплоть до 80-х годов ХХ ст. рассматривались три вида хватки: 1). Слабая; 2). Крепкая; 3). «Мертвая». Причем «мертвая» хватка считалась порочной…

Книга «Собака сопровождения». В.Б. Высоцкий – главный эксперт УФРНСБ по охранным собакам.

Часть 1 Месяц черных вишен

Глава 1

Шел скорбный июль 1941 года. К Киеву, словно тень солнечного затмения, ползли немецкие армии. В «лоб» этот великий город взять не удалось, но это только добавило немцам азарта и выдумки. Они ослабили давление на столицу Украины с запада и яростно двинулись к ней с юга и севера. Советская оборона трещала по швам, но как ни старались немцы затянуть удавку вокруг вечного города, несмотря на все их усилия, к концу месяца черных вишен стало понятно, что провести намеченный на 8 августа парад германо-союзнических войск в захваченном Киеве не получится. А ведь на запланированные торжества ожидали приезда самого Фюрера в компании с Муссолини и Тиссо.

Командование Вермахта, не привыкшее менять планы своих парадов, не считаясь ни с чем все же нашло нужные слова и рычаги воздействия на солдат. В результате, в районе Умани обозленным фашистам удалось зажать в клещи и практически полностью уничтожить 6-ю и 12-ю армии Юго-Западного фронта под командованием генералов Музыченко и Понеделина. Справедливости ради нужно сказать, что эти измотанные постоянными боями части, с первого дня войны сдерживающие натиск врага, отступая от самой границы СССР, сделали все, что могли. Потеряв к этому моменту большую половину личного состава, под Уманью они попросту были раздавлены катящейся на них огненной лавиной.

Развивая успех наступления, германское командование приказало тридцати танкам бригады СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», а с ними двум батальонам отборной мотопехоты, полусотне орудий и шестидесяти минометам ударить по остаткам частей советских войск, рассеянным по лесисто-холмистому массиву на правобережье реки Синюха, в районах сел Подвысокое в Новоархангельском районе Кировоградщины и Легедзино Тальновского района Черкащины…

Глядя в звенящие от зноя небеса, да вслушиваясь в гром близкой канонады, легедзинские крестьяне, да вошедшие утром в их село бойцы Красной армии лишь хмурились, суетясь на окраине села, да у приземистых, глинобитных хат.

Быстро же докатилась сюда война. В первые дни селянам не верилось, что где-то идут бои, кто-то лишился крова, родных, здоровья, а то и самой жизни. Только когда прошла мобилизация, стало ощущаться, что жизнь в селе изменилась. По радио все время говорили о тяжелых потерях, об оставленных немцам городах, но люди были уверены в том, что их крепких, молодых хлопцев, еще вчера трудившиеся рядом со всеми в полях и на мехдворах, минует горькая чаша. Пока еще никто не знал, что такое похоронка, может быть потому, что почта, призванная их доставлять, откровенно скажем, работала в это время как попало.

Селяне, уверенные в силе советской армии, ждали скорого окончания войны, но в какой-то день вдруг стала слышна канонада. Народ в селе сразу притих. Даже дети понимали, что это не гроза. Уже назавтра гром орудий порой заглушал вывешенный над новенькой колхозной конторой, рассказывающий невеселые новости черный радиорупор, и люди занервничали – вот она, война! К вечеру сельский рупор и вовсе умолк.

Анатолий Мефодьевич, местный монтер, ответственный за радиовещание, поутру собрался и пошел по линии, чтобы найти обрыв… Вернулся он только назавтра, перепуганный, с разбитыми губами и весь в синяках. Что да как с ним приключилось, монтер никому не говорил, а рассказал все только на закрытом, быстро собравшемся по этому поводу, заседании правления колхоза. В конторе, выслушав и тихо обмозговав его рассказ, вышли к людям и сообщили, что радио в селе заговорит не скоро, потому, как провода обрезаны километров за восемь-десять от Легедзино и одному Мефодьевичу этого не отремонтировать, нужна бригада из города.

В толпе собравшихся селян тут же отыскался человек, который только что приехал из райцентра. Он под честное слово клялся, что и в городе радио по проводам не идет. Люди на рынке ему рассказывали, что вокруг, по лесам, шастают какие-то солдаты в пятнистой форме, видать, немцы, и никого не подпускают к оборванным проводам. Вот тут-то и Анатолий Мефодьевич не утерпел перед людьми и сознался, что идя вчера по линии, он как раз и угодил к таким «пятнистым. Пожалели вороги его седины, убивать не стали, так, слегка намяли бока, да на ломанном русском сказали, чтобы шел домой, монтер, и донес людям такую весть – скоро народ Украины будет слушать другое радио.

Пошептались селяне, да и разошлись по домам, косясь на мертвый рупор. Но начиная с этого дня ни за новостями, ни за покупками в райцентр уже никто не ездил, боялись «пятнистых».

Вокруг гремело уже без перерыва. Ночами то тут, то там вспыхнет зарево, потянет дымом. С восхода и до темна, словно косяки перелетных птиц, гудят шмелями самолеты с крестами, да, слава богу, пока летят высоко над Легедзино. Только стали люди и к этому привыкать – на тебе! Тридцатого июля с утра в село вошли советские войска.

Вначале даже страшно стало, где их столько-то уместится? Ближе к полудню местные жители, которых в этот день уже никак не волновали хозяйские дела, заметили, что в правлении их колхоза собрались красные командиры. Что-то около часа заседали, что-то там судили-рядили, а как вышли, то сразу же после того бóльшая часть родного и сильно потрепанного войска двинулась дальше. В Легедзино остались лишь невесть откуда взявшиеся пограничники, коих, как видно, с самой советской межи гнали своими пушками свирепые немцы.

– Гля, Каленик, – заворачивая темный самосад в пожелтевшую газету, кивнул в сторону околицы старик Гончарук, – и шо за вояки? Кинули этих, с зелеными шапками, а сами во-на, в шаломах залезных, и чегой-то тикають.

– Не грамотный ты, дед Фока, – подсаживаясь к нему на скамейку, тоже решил перекурить Чайка, – это ж так надо. Шурина маво сын служил на границе. Говорил, что на меже железная шапка казаку не положена. У них, вишь, устав то запрещает, потому, как задача погранвойск – охранять границу!

Сам подумай, что они для большой войны? Их все одно первыми стопчут, хоть ты в каске, хоть без нее. Главное дело для пограничника – пошуметь хорошенько, чтобы другие услышали да стали обороняться. Дивно, шо уцелело их столько? Потертые все, видать, драпали. Хотя, може и не драпали, раз им столько всего тут оставили. …Вон, – Чайка глубоко затянулся и махнул рукой, – за моим сараем, артиллерия! Аж две пушки! А во всем селе, может и боле того. Махонькие правда, как ими и воевать-то?

– Не две, – тихо заметил дед Фока и завертел головой, будто с этого места мог рассмотреть сарай соседа. – Я по утру видел, всех три!

– На свой сарайчик пялься, – попрекнул его Каленик, – все одно отсюда ничего не видать. Однако ж, я гляжу, у тебя во дворе тоже полно солдат. Кухню вон под яблонями дымоварят…

– Шо там кухня? – Огладил пышные усы старик Гончарук. – Тут, за селом, танкетка стоит! Слева, за моим тыном. Старую колхозную комору знаишь? Так там пилимет обосновался. Здорове-е-енный, туды ево в дышло, видал?

– Видал, как тут не увидишь? – Закивал Чайка. – И танкетку, и… Да только то ни пилимет, дед, а зенитка! Сурьезная штука, хоть и невелика кажется…

– Ух ты, – с уважением проскрипел старик, – так воны, що, по самолетам пуляють?

– Ага.

– А-ну, глянь, – дед привстал, и указал вдаль коричневым от табака пальцем, – во-о-о-н над лесом мотается, ни самолет случаем?

Чайка тоже поднялся:

– Он, – подтвердил сосед, – вот же… Помяни беса, так он и объявится.

– Можеть, наш, раз сюда не летит?

– Да кто его отсюда разберет? – Приглядываясь, пожал плечами Каленик. – Больно маленький, как стрекоза. А во, поворачивает. Давай, дед, еще подымим, посмотрим, чего будет…

Черное пятнышко самолета спустилось ниже и вскоре скрылось за деревьями. Слышался только приближающийся гул его мотора. И вдруг! …Оба соседа от неожиданности пригнулись. Со стороны старой колхозной каморы так оглушительно захлопало, что со всех деревьев вспорхнули птицы. Казалось бы, с эдаким грохотом самолету никак не уцелеть, а он, размалеванный гадючьим узором, выскочил над колхозным правлением и, качая крыльями с крестами, целехонький, спокойно потянул в сторону Умани.

– Эх, зря отпустили, – едко заметил дед, впечатленный стрельбой зенитной пушки, – махнет зараз к своим, нажалуется. Прилетят те, здоровые, что высоко ходют, закидають нас бомбами.

– Это да, – не стал спорить Каленик и тихо добавил, – грех, конечно, такое говорить, но ежели останутся тут военные, наверняка перепадет всему Легедзино. Самолет тот, видать, разведчик был. Правду говоришь. Зараз слетает, сукин сын, и позовет сюда немцев.

Ты, дед, это…, ежели что, тикай в погреб к Бараненкам. Хоть и не глубоко, а все не в хате сидеть. Подпола-то у тебя нет? Ваши калитки напротив, добежать успеете с бабой Евдохой. Знаешь же, как схлестнутся те и эти, нашим мазанкам несдобровать. Глинобитке и гранаты хватит, не то что бомбы.

– Да как же? – Заволновался старик Фока. – Пойти к ним? Проситься? Так вроде еще и не погорельцы, хата ж пока есть. Чего зарань бежать? Соромно как-то…

– Потом поздно будет, дед, а не соромно, – резонно заметил Чайка. – Ни хаты, ни вас не останется. А вон, эй! Петрок! – Замахал рукой Каленик. – Беги сюда, хлопче…

Из соседского огорода поднялся и послушно побрел на зов соседей нескладный паренек, коему лишь пару годков не хватило, чтобы попасть под мобилизацию. Про таких говорят: «телом уж мужик, а силы в жилах – пшик!»

– Чего, дядька Каленик? – Таким же несуразным, как сам, неустоявшимся баритоном спросил он.

– Мать-то дома? – Поинтересовался Чайка.

– Дома, – ответил Петрок, – и баба, и дед дома.

– О, то дело, – поднялся добровольный проситель за деда Фоку и его супругу, – пойду. Поговорить с ними надо. А ты, Петруха, чего огородами лазишь?

– Да там, – замялся хлопец, – у леса солдаты загонов наколотили из тонкого осинника. Ходил смотреть.

– Загонов? – Удивился Каленик. – А на кой?

– Для собак?

– Для наших собак? – Выпучил глаза Чайка. – Что они, сдурели рекруты эти?

– Да не, дядько, – вздохнул оголец, – там их собаки. Худые они, голодные…, и красивые. Даже овчарки есть.

– Овчарки? – С уважением повторил Чайка. – А ты знаешь хоть, какие они, овчарки?

– Знаю, – понуро ответил Петрок. – В кино видел…

– Видел он, слышь, дед? Овчарки, и худые… Хотя, чему тут дивиться? Ты на самих вояк погляди. Во-о-он один под моей вишней топчется, шея не толще ружья. Все утро там торчит, и куда в него столько ягод лезет? С косточкой жрет, будто никогда вишен не видел.

– Овчарок этим не нако-о-ормишь, – задумчиво протянул парнишка, которому, как видно, очень уж жалко было красивых, ученых собак, про которых он столько слышал, – помрут без еды.

– Не помрут, раз до этого часу живы, – успокоил его Чайка и пошел к хате соседей Бараненок…

На следующее утро снова прилетел тот самый, размалеванный немецкий самолет. Не стал, как накануне, кружить вдалеке, а сразу направился к колхозной каморе, с крыши которой его вчера «приветили» зенитчики. Дал газ, пошел вниз и тут как ударит двумя очередями! Гулко застукало в землю пулями, посекло ветки деревьев и, наконец, забарабанило по бревнам самой каморы.

По всему видать, зенитчики видели и вели этого наглого немца издалека, и только терпеливо наблюдали за ним в прицел своего орудия. Дождавшись, когда вражеская пташка «выругается» и пойдет на разворот, советская пушка зло загрохотала ему вслед. Летучий немец вдруг словно споткнулся, сбавил ход и, выпустив черный шлейф, начал снижаться за село. Через миг где-то за колхозными садами так смачно ухнуло, что в домах зазвенели стекла.

Само собой, и атаку этого немца, и его падение видело все село. Дети и взрослые тут же побежали прямиком через сады, посмотреть на сбитый самолет, коих вблизи никто из них пока еще не видел. Не удалось селянам сделать этого и сейчас. Горящие обломки оцепили красноармейцы и никого не подпускали к месту падения, терпеливо объясняя людям, что в огне оказался боезапас, коего у этого летуна было неведомо сколько. Приближаться, де, граждане, опасно, в любой миг что-то может взорваться. А ведь и не врали красноармейцы. Едва только в остатках дымящей машины пару раз хлопнуло так, что даже глухие бабки присели от страха, легедзинцы повернулись, и дружно побрели по домам, доделывать то, от чего оторвали их эти события – кто завтракать, а кто уже и работать.

Петрок так же, как и прочие бегал на то место, где упал и взорвался немец. Вернулся он раньше матери. Сегодня у Бараненок на завтрак были бабины блины на жиру, с кисляком.

Бабушка Мария оставалась дома, пока все домочадцы пошли смотреть на немца. Она всегда сторонилась деревенских свар и сходок. Петрок как-то спросил мать – почему? Та ему ответила, правда прежде предупредив, что бы сын об этом помалкивал: «Бабуля наша по рождению дворянка, и дворянка очень высокого рода. Она дочь знаменитого …не то графа, не то барона Васьковского…»

Так же мать рассказала почему бабу Марию Советы НК не трогали. Все потому, что она еще молодой сбежала от всех этих родственников-графьев и вышла замуж за простолюдина. Дед всю жизнь работал простым грабарем¹, и только под старость стал колхозником.

Про то, чтобы Петро помалкивал, мать сказала так, для порядка. Она знала, что ее дети ничего и нигде лишнего скажут. Но и они, в свою очередь, ничего от нее не скрывали, потому и маялся сейчас Петрок. Есть ему уже не хотелось, успел что-то со стола ухватить, прежде, чем сбегать к самолету, а вот взять у бабки сейчас пару блинов было нужно позарез! Семья-то не маленькая, каждый блин наперечет, а он с дедом остался старшим из мужиков, ведь батя и брат Алешка ушли на войну. Раз мужик – то и должон вести себя, как мужик, а тут …блины клянчить…

– Що ти придумав, Петро, – уперлась бабка в него взглядом, – говори, не муляй очи.

– Бабка Марья, – не стал вилять внук, – дозволь парі млинців узяти, на справу потрібно².

– Що ж це за справу таке – млинці з дому тягати?³ – Посмотрела исподлобья бабка, но, понимая, что малый не стал бы попусту просить – добавила, – але беривже, я малим ще нажарюватиму⁴…

– Дякую, – подскочил к столу Петрок, выбрал два самых маленьких блина и в один миг очутился за дверью.

Эх, знала бы бабка Марья на что ему были те блинцы – нипочем бы не дала. Побежал парень огородами и, напрямую, к роще, где стояли сколоченные наспех красноармейцами собачьи загоны. Где было Петрухе знать, как эта штука правильно называется? Это их деревенские псы могут сидеть в будке, конуре или просто обжиться в дырке сарайчика, а собака пограничника само собой должна жить иначе, тем более, если она овчарка.

Вот как ни проникнуться уважением к этаким красавцам? Деревенские Тузики, Жучки или Босые уже подняли бы шум до самого неба, если бы приближался к ним чужой, а эти – нет. Смотрят, молча, будто изучают, кто это к ним и зачем пришел, и только тихо и глухо рычат, словно предупреждают: «смотри, парень, не подходи, не то – худо будет».

Петрок и на самом деле стал побаиваться, собак-то тут больше сотни! Он подошел к ближней клетке, достал из-за пазухи первый из спрятанных там блинов, и бросил его прямо под ноги самому большому псу.

Худые, с подтянутыми животами, они все, как один сопровождали острыми носами полет еды к товарищу. Можно было не сомневаться, они с их-то нюхом, чуяли Петрухины блины еще в тот момент, когда он вышел из дома, но этот матерый, красивый пес, коему посчастливилось увидеть у своих лап такое изысканное даже для людей лакомство, только посмотрел вниз, после чего поднял морду и с подозрением посмотрел в глаза человека.

Петрок знал, что собакам трудно выдержать прямой взгляд, а этот здоровяк смотрел и не отрывался. Да все они смотрели! Над осиновыми клетками повисла мертвая тишина. Не было сомнений, псы изучали человека и ждали, что же будет дальше?

– Тебе чего, парень? – Вдруг услышал позади себя Петро, и чуть не упал от неожиданности. Обернувшись, он увидел, что в двух шагах от него стоял уже не молодой красноармеец с сильно оттопыренными от природы ушами, причем левое, как видно, было когда-то сильно разорвано и криво срослось.

– Ов… Овчарка? – Заикаясь от страха, только и спросил оголец.

– Овчарка⁵, – подтвердил солдат, – откуда знаешь?

– Я в кино видел. …Дядька солдат, а они правда все-все умеют делать?

– Ну уж, «все-все», – улыбнулся красноармеец, – и люди-то редко есть, что все умеют, но наши боевые товарищи то, что от них требуется делают справно. Ты что ж, вздумал нашего Дуная покормить?

– Я, – засуетился Петрок, и полез за пазуху, – вот, у меня еще один есть. Бабка больше не дала. Собаки…, они ж такие худые у вас, дядько.

– Худые, – согласился боец, – да где ж на них еды добыть? Сами удивляемся, как не помирают от голода. Как война началась, они все время с нами. Всякого, брат, мы с ними с июня повидали. Раз стало так худо, что командование корпуса приказало отпустить собак на волю. Да, где там …отпустить. Не уходят они, бегают вокруг нас. А в вольерах сейчас держим, чтоб ваших, местных не порвали. Вот такие, хлопче, дела. Командование поглядело, что наши боевые товарищи нас не бросают, и не стало ругаться, что приказ их не выполнили. Да они сами все и видели…

Ну что, хочешь подойти ближе к Дунаю? А? Боязно? Ну, не робей, брат.

– Страшно, дядька солдат, – дрогнул всем телом Петрок.

– Хы, «дядька солдат», – улыбаясь, повторил за ним боец, – меня Иваном зовут, а тебя как?

– Я Петрок.

– Да ну? – Обрадовался красноармеец, – у меня старший брат Петро, – он протянул руку, – будем знакомы.

– Дядька …Иван, – пожимая твердую пятерню, стал опасливо продвигаться вперед Петруха, – а чего она не ест? Голодная же.

– Еще какая голодная, и все они, брат, досыта ни разу не ели с первого дня войны. А есть все одно не будет.

– Хворая?

– Нет, – снова улыбнулся боец и, оставив парнишку на месте, сел к вольеру, – они не хворые, они ученые.

– Чего ж не ест? – Осторожно, вслед за солдатом шагнул к клетке и Петрок, однако пес, видя это, глухо зарычал.

– Ф-фу, Дунай, – строго приказал красноармеец и, взяв трясущегося парнишку за руку, протянул ее вместе со своей к носу насторожившегося Дуная. – Свои. Нюхай, Дуня, нюхай…

Пес старательно втягивал воздух, а солдат, тем временем, достал блин, что лежал на земле и, оторвав большую часть, вернул Дунаю только маленький кусочек. Умное животное только чуть опустило взгляд и снова замерло в выжидательной позе.

– Все одно не ест, – удивился Петрок, – даже из ваших рук.

– И не будет, – пояснил дядька Иван, – пока не разрешу я или те, кого он слушается.

– А зачем так?

– Ну, сам подумай. Ты-то хороший парень, оно сразу видно, а ведь сколько нынче вокруг нас ворогов ошивается? И они, сволочи, очень уж наших псов боятся. Вот тебе пример: стоит, допустим, у нас в темное время на посту часовой. Устал боец воевать, а ночью вокруг тихо, вроде, как и войны нет, глядишь и закемарит незаметно. Без собаки-то, немец подползет в нему и… Понимаешь? А, подползет гад к нашему бойцу, когда у того такой помощник?

– О-о-о-о, – только и ответил Петрок.

– То-то и оно, – подтверждая его догадку, поднялся красноармеец и тут же приказал собаке, – ешь, Дунай…

Пес медленно, словно нехотя, нагнулся и смахнул языком кусочек блина с такой быстротой, что только теперь стало понятно, как же это несчастное животное изголодалось. Секунда, и боевой друг пограничника снова замер на месте, выжидающе глядя на Петруху.

Дядька Иван взял у парнишки второй блин и неспешно обошел все клетки, деля и раздавая пищу всем собакам поровну, по крохотному, меньше ногтя, кусочку.

Возвращаясь от дальнего края, старый солдат, будто шутя, поднес к своему лицу пропахшие едой ладони и стал их нюхать, а дойдя до Петрухи, он вдруг не удержался и припал носом к его рубахе, на которой осталось жирное пятно.

Оголец выгнулся дугой, никак не ожидая подобного, но боец не отпускал его, жадно втягивая в себя воздух:

– Ой жеж как …сладко пахнет, братко ты мой! – Оторвавшись, наконец, с удовольствием выдохнул он, – що в том раю…

– Дядька Иван, – осмелел Петруха, – а ты сам-то, сколько уже досыта не ел?

– Не пытай, хлопче, – рассмеялся красноармеец, – то военная тайна…

С началом войны пограничники перешли в армейское подчинение. В селе Легедзино, урочище «зеленая Брама», для прикрытия отхода штабных частей командования Уманской армейской группировки, был оставлен батальон особого назначения Отдельной Коломийской пограничной комендатуры под командованием майора Родиона Филиппова. С ними остались кинологи Львовской пограншколы служебного собаководства и 150 собак, которых не имело смысла тащить с собой при отступлении. Плюс к этому – зенитный дивизион 99-ой краснознаменной стрелковой дивизии из семи 76-мм орудий под командованием капитана Касаткина, взвод противотанковых пушек, бронемашина БА-20 с 7,62-мм пулеметом, остатки саперной роты около 50 человек и взвод связистов. В общей сложности под командование майора Филиппова было определено около 500 человек, которым была поставлена невероятно сложная, можно сказать отчаянная задача – задержать врага и не допустить уничтожения штаба 8-го стрелкового корпуса генерал-майора Снегова. Отходящие войска, лишившись управления, попросту прекратили бы организованное сопротивление и вскоре были бы разбиты или сдались в плен.

31 июля, утром, вместе с прибывшими из соседнего села к окраине Легедзино двенадцатью старыми советскими танками БТ-5 и БТ-7, а также пулеметным Т-26 пришли недобрые вести – немцы наводнили все окрестности. Артиллеристы тут же перетащили к этой окраине две пушки и, едва только они окопались, как из рощи, наверняка ориентируясь по следам наших боевых машин, прямо на них выскочили три немецких танка.

Никто этого не ожидал, а потому все село, затыкая уши и пригибаясь к земле от громких хлопков артиллерии, стояло в своих огородах и словно в кино смотрело, как ловко советские «сорокапятки» зажгли два, и догнали снарядами у рощи третьего бронированного «крестоносца», который не успел от них укрыться в перелеске. Советские солдаты тоже были не готовы к внезапной встрече с противником, а потому часто и звучно орали «к бою!» и быстро снаряжаясь, тут же прыгали в окопы.

Из рощи к Легедзино выходили две дороги и все стволы красноармейцев направлялись на ту, по которой только что пришли немецкие танки, однако же внезапно со второй, что была метров на двести левее и упиралась прямо в околицу, на бешенной скорости, утопая, и ничего не видя в мелкой, горячей пыли, в село влетели около двадцати мотоциклов с гитлеровцами.

Они слишком поздно поняли, что сдуру угодили в самое сердце неприятельской обороны. Вертясь в облаках поднимаемой ими же пыли, нашпигованные свинцом немцы падали на землю, оставляя бойцам Филиппова свою трехколесную технику и пулеметы.

Последние пришлись пограничникам весьма кстати, да и мотоциклы, из которых пять были на ходу. Вдохновленные успехом, красноармейцы тут же снарядили пять экипажей и, по ходу обучаясь вождению, помчались контратаковать. Через несколько минут в роще завязался яростный, но короткий бой и вскоре мотоциклы вернулись.

– Плохо дело, – докладывал старшина Головко, помогая товарищу снимать с коляски немецкий пулемет, – едут, товарищ майор, много их – тьма! На машинах, слышно гудят и танки…

Глава 2

Нападение советских мотоциклистов на немецкую колонну задело самолюбие солдат вермахта. А как могло быть иначе? В первые месяцы войны они считали себя ни много, ни мало – властителями мира! «Воин великой Германии, ты – победитель, – кричали им идеологи, – ты покоришь и эту огромную страну. Смотри, ты уже готов дотянуться до одного из ее главных городов – Киев практически у твоих ног…». А тут, вдруг, в каком-то лесу несокрушимых и великих воинов нагло обстреляли из своих же, немецких пулеметов какие-то …недочеловеки.

Наверное, именно по этой причине гитлеровцы снова проявили горячность, и отправили без разведки по следам умчавшихся прочь советских мотоциклистов теперь уже квартет танков «Panzerbefehlswagen III». Вероятно, они думали, что этих железных доводов в деле усмирения недовольных аборигенов будет достаточно.

Экипажи Pz III хорошо знали и даже видели, как дымили их подбитые товарищи, попавшие под выстрелы негостеприимных хозяев, а потому въезд по второй дороге, той, по которой ранее ворвались в это село мотопатрули, был для танкистов, по сути, обходным маневром, с возможностью ударить оскалившейся обороне противника во фланг. Как ни крути, а дороги из этой рощи всего две. Соваться на ту из них, где уже горят твои товарищи, было глупо.

Но тут вступили в игру коварная местность и, как уже говорилось, отсутствие какой-либо разведки. Выползая на окраину села вдоль растущих у дороги толстых берез, гитлеровские танкисты резонно предполагали, что раз их собратьев пожгли чуть дальше, то, стало быть, противник и окопался где-то там. Однако вдохновленные своей недавней точной стрельбой советские артиллеристы, будучи совершенно незаметными для экипажей «Panzerbefehlswagen» уже давно вели их в оптике прицелов.

Возглавляющий колонну танк прибавил оборотов и собрался дернуть вправо, чтобы дать возможность своим товарищам развернуться в боевой строй, но в эту секунду первая советская сорокапятка метко ударила ему осколочным прямо под нижний срез башни. Поворотный механизм заклинило. Боевая машина резко изменила намерение поворачивать вправо и так, как делает человек с застуженной шеей, начала всем корпусом загибать влево. Второй выстрел этой же пушки ударил немца куда-то под задний каток. Pz III дернулся и замер, выпуская в знойное небо облако белого дыма.

Артиллеристы ликовали, поскольку и второе советское орудие как раз в это время «разуло» замыкающую немецкую колонну бронемашину. Лишившись гусеницы, та все же смогла повернуть башню и огрызнуться в ответ. Взрыв раздался где-то далеко за селом, в садах, где еще дымили обломки немецкого самолета-разведчика.

Место танкового затора было уже пристрелянным. Первый Pz III горел открытым пламенем, а через минуту задымил и замыкающий. Две оставшихся машины, застряв между ними, не могли выбраться, ревели, толкали терпящих бедствие собратьев, наползали на их, но все это было безрезультатно, они оказались в западне. Стрелять по позициям советских пушек они тоже не могли, поскольку поворачивать и целиться своими 37 миллиметровыми «жалами» им мешали деревья.

Теперь пришло время пожалеть о своей горячности и советским артиллеристам. На два орудия у них осталось всего по пять осколочных снарядов. Филиппов, узнав об этом, приказал командиру связистов лейтенанту Мещерякову послать бойцов, чтобы те незаметно пробрались к практически закопавшимся в лесную землю танкам противника, и забросали две оставшиеся машины гранатами. Что-то около десятка взрывных хлопков навеки успокоили грозные немецкие машины, практически успевшие к тому времени повалить мешающие их передвижению деревья.

Черный дым заволок половину неба, но, к счастью, ветер сносил его в сторону от села. Наступила какая-то странная тишина. Казалось, что все, война кончилась. Люди выбрались из погребов и смотрели на горящие немецкие танки, словно говоря: «и это то, чем нас пугали? «Тю! Это во и е то, шо вероломно напало и добралось до самого Киева?»»

Майор Филиппов, в отличие от сельчан, прекрасно знал, что противник, оставаясь для них невидимым, сейчас просто перераспределяет свои силы. Немцы, захватив соседнее село, как видно рассчитывали и здесь пройти, не закрывая люков, словно на марше, но получив такой болезненный щелчок по носу, они задержатся в Легедзино, в этом можно было не сомневаться, а уж насколько задержатся, зависит только от него и его сводного батальона.

Так или иначе, а первая схватка осталась за его бойцами. Что ни говори, а, не потеряв ни одного солдата, сжечь всего за пару часов семь вражеских танков и уничтожить около двадцати мотоциклов – дорогого стоит. Противник понес потери, а боевое подразделение, оставшееся прикрывать отход наших частей, мало того, что осталось целехонько, так еще и сохранило нетронутыми дюжину пусть и старых, но все же танков и зенитки, у которых, правда, со снарядами было не лучше, чем у сорокапяток. А ведь они и кинологи, по сути, сейчас были резервом Филиппова. Мог ли они еще вчера на это рассчитывать?

Броневые машины, зенитки и клетки с собаками стояли с другого края села, прямо у пшеничного поля, окаймляющего рощу. Правда вольеры были сколочены еще накануне и расставлены у самых деревьев, а вот БТ-шки и Т-26 ютились за крайними хатами, грозно выставив меж ними в широкое, желтеющее поле, свои 45-мм пушки. Семь 76-мм орудий капитана Касаткина стояли замаскированными по всему селу.

Филиппов был доволен. Пользуясь моментом затишья, он высунулся из окопа:

– Лопатин! – Крикнул комбат в сторону дальнего расчета. – Эй, кто там, где Лопатин?

– Товарищ майо-о-ор! – Позвали в дальних окопах. – Филиппов к орудиям зовет.

Заместитель начальника штаба Коломийского погранотряда не рискнул бежать по открытой местности и, почему-то, пробирался кустами.

– Ты чего крадешься? – Выражая нетерпение, строго встретил его комбат.

– Кра-адусь, – запыхавшись, ответил Лопатин, снимая фуражку и утирая пот рукавом. – И тебе, Родион, советую.

– А что так?

– У меня на дальнем расчете двоих убило.

– Как двоих? – Побелел Филиппов. – Когда?

– Да как начали этих, – Лопатин кивнул в сторону горящего немецкого квартета, – приглаживать, свалился один, а через минуту и второй. Первому пуля в горло, второму в висок. А еще… Касаткина, возле сада, в лоб! Ребята говорят, что вроде как из третьего танка немцы выползали через нижние люки, а может и снайпер.

– Да как же? – Засомневался комбат. – Какой снайпер? Он бы и раньше тут наших настрелял, сколько хотел! Ходили тут по селу, некоторые, чуть ли не в исподнем. Постирушки устроили. Постой, какие люки? Я, когда был во Львове, на занятиях нам говорили, что у Pz. III нижних люков нет …

– Есть, Родион, – вздохнул Лопатин, – у Pz. III есть модификация Ausf. E. На курсах начсостава нам показывали рисунок этой «брони», эти были с люками для эвакуации…

– Рисунок, – зло сжал губы комбат, – что ж ты не сказал бойцам про это?

– Сейчас уж сказа-ал, – щурясь на солнце, протянул заместитель начальника штаба, – да тем, двоим, уж без надобности, и капитану Касаткину. Война, брат, тут без потерь не бывает. Ты чего звал-то?

Филиппов глубоко вздохнул:

– Что-то у меня, Саня, сердце не на месте, – признался он. – Думаю зря мы с тобой в одном месте сидим. Целых два майора, а там, на том краю села, танки, часть связистов, зенитчики без командира и кинологи. Что, если немцы с той стороны обойдут? Поле – не лес. Чем для них не вариант нас смять? Дадут крюка, в поле развернут строй и атакуй во всю ширь! Пусть по расстоянию идти в обход им дальше, но зато никто как эти коптилки меж деревьев не зажмет и не зажарит. Понимаешь, о чем говорю?

– Понимаю, – натянул фуражку Лопатин, – хочешь, чтобы я пошел к танкам и там покомандовал? Ух, молодец! Вы, значит, будете тут воевать, а я там только из-за брони выглядывать и прохлаждаться в тенечке под яблонькой?

– Не заводись, Саш, – по-дружески хлопнул его по плечу Филиппов, – знаешь же, что попереть могут с любой стороны, или даже со всех сторон разом. …Жара-то какая стоит. Как бы наши бойцы в резерве не потеряли бдительности. Им приказано не высовываться из-за хат, вот и дадут слабину – под солнышком в окопах да танках.

Надо бы их взбодрить, а заодно прикажи Ермакову или Хазикову, чтобы собак поили чаще. Жрать хвостатым нечего, так пусть хоть пьют сколько им влезет. Да и по войсковым методикам, – комбат улыбнулся, – ты же помнишь: «солдат при изучении военных дисциплин во время самоподготовки, видя своего командира, обретает требуемую твердость духа и усердие…».

Лопатин, наконец, отпустил застывшие на его лице складки напряжения и улыбнулся:

– Черт, Родион, давай я еще им и почитаю там что-нибудь из довоенных методик: о боевых караулах на заставе, а особенно о нормах рациона для собак. Ладно уж, – наконец, согласился он, – ты – комбат, ты – командир, твои приказы не обсуждаются.

Все верно. И я чую, что сейчас попрут эти с-суки. Знать бы только откуда. Ну, – подмигнул Лопатин, – тогда не поминай лихом. Родя, в случае чего – жмись задницей к тому краю, к броне, или зови на помощь. А я сейчас как пойду, да как взбодрю там личный состав резерва, как вдарим мы потом по фашисту танками…

– Иди, – хлопнул его по побелевшей от соли спине Филиппов, – вдарит он. На всех и осталось-то всего по три-четыре снаряда. Зенитки вообще – ветер в стволах гуляет.

Лопатин взобрался не бруствер окопа и, пригибаясь к земле, засеменил вдоль кустов к ближайшей мазанке…

Комбат, тем временем, поднял лицо к прожаренному солнцем небу. «Сейчас бы в речку, – думалось ему, – с берега или нет, лучше с мостков. Стать спиной и, расставив руки в стороны, свалиться назад, плашмя. Чтобы перехватило дыхание, чтобы ледяная вода сошлась над тобой, а ты падаешь камнем вниз, где еще холоднее от донных родников, а потом, чувствуя, что не хватает воздуху, судорожно гребешь наверх. И вот как только выскочишь на поверхность, тут же, не в силах больше сдерживать рвущийся наружу крик непременно заорать, что есть мочи…!»

Опуская лицо и, возвращаясь в знойную действительность, Родион открыл глаза, снял с ремня фляжку и жадно напился. Не успел он вернуть незаменимый армейский сосуд на место, как по спине и бокам неприятно потекли струйки пота. «Чтоб тебе провалиться, – с досадой выругался Филиппов, – куда ж ты сразу растекаешься, вода-водичка»? И не пить нельзя, а попьешь, так будто из кружки окатили…».

Он обтянул намокшую над ремнем форму и, пригибаясь, зашагал к ближнему орудию, но, не дойдя что-то около двадцати шагов, остановился и вслушался. Злой, протяжный свист наполнил окружающее пространство.

«Мины-ы-ы!!!» – Закричали бойцы, и все, как один бросились на дно окопов. Филиппов тоже присел на корточки. Опершись спиной на высохший под солнцем, словно кирпич земляной срез, он опустил голову и заткнул руками уши.

Часто и гулко застучало по земле. От тряски ноги Родиона поползли вперед, но отпускать уши, чтобы упереться руками, он не решился. Пришлось-таки ему помимо своей воли усесться прямо на пятую точку.

Выглядело это так, будто он испугался, а командиру негоже так выглядеть в глазах подчиненных. Хорошо хоть пока никто не видит этого, поднялась пыль. Мины ложились чуть дальше, на тот край села, где стояли советские зенитки и танки. В место, где у дороги окопались два расчета сорокапяток, ничего не попало.

Непроглядная пелена накрыла все вокруг. И вдруг ударило совсем рядом, в роще! Рухнули на дорогу, заворачивая вихрями неподвижный, знойный воздух несколько больших деревьев. Это уже начала работу дальнобойная немецкая артиллерия. Вот загремели, выбрасывая вверх лесную землю, снаряды второго залпа, что, как и первый, ложился туда же, в рощу. «Значит, – делал вывод комбат, – ориентиры заданы не точно, а корректировщик огня просто ничего не видит».

Но рано радовался Филиппов. Похоже, каждый в этом дьявольском немецком оркестре знал свою партию назубок и с присущей им педантичностью вступал в строго определенное время.

Третий залп вражеской артиллерии захлопал вокруг расчетов и стал сдвигаться к центру села, где навстречу этому валу огня наступал минный град. Было видно, как начали загораться строения. Где-то разбило сарай, поскольку к окраине неслись две ошалевшие от грохота коровы. За ними, наплевав на страх погибнуть, бежали люди, пытались их завернуть. Через минуту плотность огня только усилилась, значит, артподготовка подходила к концу.

Филиппов встал и опустил руки. С его фуражки и плеч осыпалась земля. В двухстах метрах правее еще раз пять грохнуло, и наступила долгожданная тишина.

– К бою!! – Хрипло выкрикнул комбат сорванной глоткой и вдруг понял, что сам того не помня кричал от страха, находясь под обстрелом в траншее. «Ну вот, – только и подумал Родион, окидывая кислым взглядом исковерканное снарядами и минами село, – вроде не первый день воюю, а чего-то …дал слабину».

Плотно дымили танки его козыря – резерва, горели дома, бегали по Легедзино люди, тушили что-то, кричали: «Хлопцы, за что ж нам такое? Мы не воюем немца? …То ж, воны тут свои танкы поставилы, а нас за то зпал’яць? Нехай бы там де, в поли воевалы, нас защо пожглы…?»

– Командир! – позвали Филиппова из соседнего окопа. – Глянь в биноклю, штось пылит со стороны поля…

Родион выбрался на бруствер, отряхнул футляр оптики, открыл его и припал к окулярам. Весь край большого пшеничного поля, что раскинулось с другой стороны села, дымил и пылил. К Легедзино шло не меньше двадцати немецких танков и пехота. Прав был Лопатин, обошли их, идут прямо на резерв, а что там осталось из целой техники после минной атаки – неведомо.

Вдруг за дымовой завесой пожаров захлопали выстрелы пушек! «Значит, что-то все же уцелело?» – Едва только успел подумать комбат, как за его спиной отчаянно затрещал трофейный пулемет. «Немцы!» – Кричали бойцы и, не дожидаясь приказа, открыли огонь по придорожным кустам.

В дальней траншее началась какая-то возня. Филиппов всматривался в спины своих солдат и только секунд через десять понял, что там идет рукопашная схватка. Выскочившие из леса немцы, похоже, и сами не ожидали, что попадут прямо на советские позиции. Красноармейцы оказались порасторопнее, быстро собравшись гуртом, они стащили в окопы растерявшихся фашистов и, пока одни бойцы кололи их штыками, другие начали палить по кустам и деревьям.

– Обложили, – вслух сокрушался Филиппов, – проспали, черт подери, про-спа-ли!

Он бросился к дальнему орудию, только что грохнувшему выстрелом, но над головой что-то оглушительно хлопнуло, и Родион упал, не добегая до него всего несколько шагов. Гимнастерка на боку была разорвана осколком и окрасилась бордовым…

– Не стрелять! – Хрипел Родион, доползая до окопа. – Беречь снаряды для танков!

– Что тут беречь? – Стаскивая раненого комбата с бруствера, указывал в сторону дороги командир расчета.

Филиппов, преодолевая боль, выпрямился. На окраине рощи «разулся» еще один «Panzerbefehlswagen», свеженький.

– Откуда он тут взялся? – Опешил комбат. – Я его не видел…

– Никто не видел, – пояснил старшина, – а как начал смещаться огонь артобстрела, он и выполз откуда-то из-за деревьев. Я приказал кончить гада…

– Гада! – Повторил за ним Филиппов, чувствуя, как сбивает ему дыхание рана. – Верно, Вакуленко, верно! Серега, сшибайте им лапти, бейте под катки, раз уже и сюда пролезли суки…

Сорокапятка Вакуленко уже выцеливала следующий, ползущий по окраине рощи танк. Рисковать было нельзя, снаряды были на исходе, а эта Pz-шка шла к ним во фронт. Что ей в лоб эти 45 миллиметров? Только ежили удачно попасть.

Вдруг из засыпанного окопа, который уже заутюжил броней этот «Panzerbefehlswagen», прямо из земли поднялся на руках окровавленный боец с гранатой. Ноги его не двигались, то ли были сломаны, то ли придавлены, но он нашел в себе силы выдернуть кольцо, опереться одной рукой, а другой бросить боевую железку на «спину» отползающей немецкой бронемашине. Хлопнул взрыв, заставивший геройского бойца откинуться на спину. Оглушенный танк повело влево, он ввалился правой гусеницей в окоп, остановился и задымил, поливая из пулемета по позициям обороняющихся. У обстрелянного им орудия Вакуленко наступило смятение. Бойцы, кто успел, бросились врассыпную или скатились и траншеи.

Выручила вторая, дальняя пушка. Тремя снарядами она заставила и этот Pz. III умолкнуть, а вскоре и вспыхнуть открытым огнем.

Стрельба становилась тише. Тут же от дальнего орудия прибежал младший сержант Малашин:

– Товарищ майор, – принялся он докладывать, но сидящий, откинувшись спиной на земляную стенку траншеи, Филиппов не дал ему договорить:

– Молодчина! – Прохрипел комбат. – Вовремя ты его. Мы оценили и без доклада.

– Я не за тем, – опустил взгляд Малашин, – стрелять больше нечем, в ящиках пусто…

– И у меня только два снаряда, – добавил откуда-то слева Вакуленко. – Зенитки тоже молчат. Немцы отползли и притихли, товарищ майор, – продолжил он. – Может, пока есть время, отойдем к нашим танкам?

– Какой, к черту «отойдем»? – Стал с трудом подниматься комбат. – Смотри! Видишь дым до самого Киева? Что там у Лопатина осталось? Ты знаешь?

Вакуленко опустил взгляд.

– Вот и я не знаю, – добавил Филиппов. – Там тоже было не густо с боеприпасами. Малашин, оставляйте орудие, а сами в распоряжение Вакуленко.

– Есть…

– Стой, – придержал раненый комбат слабой рукой молодого командира, – пошли пару своих разведчиков из расчета…

– У меня только один остался, товарищ майор.

– Ну так добавь к нему кого-нибудь, порезвее и поглазастее. Отправь их к резерву. Нужно оценить обстановку, пока немцы взяли передышку. Пусть найдут Лопатина, посмотрят, посчитают, что осталось из техники, что из лошадей. Слышишь, бабы орут? Никому не отвлекаться ни на проклятия, ни на разговоры, все узнать и бегом сюда!

– Есть, – повторил Малашин и, пригнувшись, посеменил по окопу.

– Плохо дело, командир, – глядя ему вслед, заметил Вакуленко. – Ну придет его расчет ко мне, а снаряды? Их от этого больше не станет. Винтовки, гранаты есть, но надолго этого не хватит.

– А пулеметы немецкие? – Понимая горькую правоту старшины, заметил Филиппов.

– Да что там эти пулеметы? – Отмахнулся командир расчета. – Из них ленты вылетают на «раз-два», так что и с боеприпасами к «немцам» тоже уже не густо. Надо что-то решать. Сколько могли мы продержались…

– Тебе сколько лет, Сергей? – Вдруг спросил комбат.

– Тридцать восемь…

– Ну вот, – морщась от боли, утерся от пота рукавом Филиппов, – не мальчик, мы с тобой почти сверстники. Это им, таким, как Малашин я могу что-то объяснять, но не тебе. Думаю, ты понимаешь, что нас оставили здесь не для того, чтобы бы мы подняли бучу и тут же отошли. Я вбил это себе в голову и тебе советую принять, как должное. Если каждый из нас не станет до последнего вдоха вгрызаться в глотку немцам, как тот парень с гранатой, мы не только Киев врагу сдадим, понимаешь? Что это за мысли про «отходить»?

– Я не трус, командир.

– А я и не говорю, что ты трус.

– Но я – технарь, – продолжил, не сдаваясь Вакуленко, – моторист. Растолкуйте мне, товарищ майор, пока нас никто не слышит: у нас уже почти нет боеприпасов, нас самих осталось …немного; помощи не будет, это всем понятно, тогда какой смысл оставшимся здесь погибнуть? Всяко для нашего общего дела выгоднее отойти, собраться с силами, довооружиться, если не своим, то трофейным и снова крушить их, собак, пока патроны не кончатся. И так пять раз, десять, сто, пока не перебьем их или не найдет кого-то из нас шальная.

Сколько мы уже, часа четыре-пять бьемся? Ну пусть еще час, ну два и останутся только штыки, да дымовые шашки…

– Шкурку свою боишься попортить, – поджал губы комбат.

– Ничего я не боюсь, – вздохнул артиллерист. – Надо так хоть сейчас пойду вон в пшеницу, да под танк с гранатами кинусь. Жалко только пропадать попусту. Вот кончатся патроны и что? Будем сидеть, и ждать, пока нас всех танками не подавят. Что мы им штыками сделаем?

– Мы будем стоять здесь, старшина! – Надавил на связки комбат. – Ты хорошо меня услышал?

– Есть …стоять здесь, – выдохнул и отступил Вакуленко. – Тогда надо думать, как грамотно использовать два последних снаряда.

– Ты лучше сходи, посчитай, сколько нас боеспособных в твоих и Малашина окопах осталось, – стал успокаиваться и Филиппов. – И раненых посчитай, и убитых.

– А вас, товарищ майор, – улыбнулся вдруг артиллерист, – в раненых считать или нет?

– Иди, – сквозь боль отмахнулся комбат, – шалопай. Шевелись только. Что-то долго немцев не слыхать, видать не хотят до ночи с нами ковыряться, думают, как за один раз управиться…

Минут через десять-пятнадцать прибежали отправленные к Лопатину разведчики. С трудом отыскали сидящего в одиночестве и пребывающего в полубреду комбата, но, увидев его издалека, решили пока не беспокоить, дождались, пока появился Вакуленко:

– Чего прячетесь? – Спросил на ходу он, чем привел в чувства Филиппова.

– Мы …доложить, – начали переглядываться бойцы.

– Не шуми, Сергей, – стал подниматься комбат, но сам не смог, пришлось ему помогать, – видишь, какой я… поворотливый. Пожалели меня хлопцы, не ругай их. Ну что, братцы? Как там Лопатин?

– Жив он, товарищ майор, – начали по очереди рассказывать разведчики, – из танков целыми остались только три БТ-7 и еще как-то спаслась Т-16. Она только и на ходу, а танки все, привязаны к месту, могут только стрелять. У одного всю правую сторону вывернуло, – продолжил второй боец, – у другого гусеницу с катками разбросало возле хат, а третьему что-то в движке перебило, не заводится. Остальные все горят.

Хазикова и Ермакова убили, …много у них ребят полегло. Спросили у Лопатина чем помочь, так он к вам отправил. У него рука вся раздроблена, снарядом отбросило и ударило о дерево. Говорим: «ранены, может с нами пойдете?», так он сказал, что еще посмотрит, кто дольше продержится, а будем надоедать, обещал собак по следу пустить, чтобы быстрее до комбата добежали. Да, – вспомнил первый боец, – Лопатин просил передать, что пришлет нам Т-16…

– Ложись! – Вдруг скомандовал Вакуленко и прикрыл собой командира. Со стороны пшеничного поля с противным шелестом, прямо в центр села пролетел и взорвался снаряд.

– Сейчас попрут, – корчась от боли, разогнулся комбат, – спасибо, Сергей, не прикрывай больше командира. Себя тоже беречь надо. Посчитал, сколько и чего у нас осталось?

– Да не много в наличии-то, товарищ майор, – доложил тот, – раза три пересчитали оба наши снаряда, чего-то больше их не становится.

– Хватит балаболить, – осек Филиппов его однонаправленные шутки, – давай по делу.

– Тех, кто может воевать, человек с восемьдесят наберется, а по оружию и боеприпасам сами знаете.

– Знаю…, что там? – Заметив, что начальник расчета смотрит куда-то в сторону, спросил комбат.

– А вон, – кивнул Вакуленко, – Т-шка Лопатинская ползет…

С горки, объезжая глубокие воронки в самом деле медленно спускалась Т-16. Ее пулеметный огонь придется весьма кстати оставшимся у Филиппова бойцам. Нужно было подумать, где ее посподручнее поставить?

– Черт! – Сорвался с места Вакуленко, и побежал в сторону орудия.

Комбат и разведчики насторожились, вглядываясь в задымленный край рощи. Опять, неведомо откуда взявшись, вдоль нее полз немецкий танк. «Где-то они все же нащупали себе тропку в этом березняке», – недовольно процедил сквозь зубы Филиппов.

Немец, двинулся сначала прямо, но затем, будто опомнившись, повернул башню в сторону орудий и резко двинулся вправо, скрываясь от них за пригорком. Едва не зацепив стволом поросшую сухим быльником насыпь, он стал, прикрываясь ей, и навел пушку в сторону почти добравшейся до места Т-шки.

Ей хватило одного снаряда, который легко прошил лобовую броню и взорвался, ударившись в двигатель. Старая техника, …бензин. Т-шка выплюнула наружу свои потроха и полыхнула, словно факел. Горел Т-16, горело все село, …загорелся и подстреливший Т-шку немец. Это расчет Вакуленко отомстил за товарищей и израсходовал на него последние снаряды. Теперь остаткам батальона оставалось лишь одно – залечь в окопах и дожидаться «гостей».

Те не заставили себя долго ждать. Медленно подползающие к Легедзино танки уже даже не стреляли. Наверное, попросту не видели куда. Въезжали на окраину и, если обнаруживали в смотровые щели окопы, утюжили их гусеницами и днищами, заставляя красноармейцев перебегать с места на место, и расстреливали их из пулеметов.

Часть немецких машин осталась в поле и не входила в село. Наверное, гитлеровцы решили, что и те танки, что уже ползали в границах пылающего поселения, вполне справятся с остатками русских, но еще около трех часов с начала их заключительной атаки то тут, то там хлопали советские винтовки. Изредка в танки летели гранаты или бутылки с зажигательной смесью, а пехота, постоянно натыкаясь на спрятавшихся, по сути уже безоружных красноармейцев, постоянно вступала в рукопашные схватки.

За раскуроченным взрывом картофельным копачом лежал майор Лопатин, и достреливал последнюю обойму своего ТТ. Из густых зарослей смородиновых кустов позади него подполз Долдашев:

– Все, командир, – вытирая лицо от затекающей в глаза крови, выдохнул он, – переставай воевать. От Филиппова к тибе пиришли шеловек двадцать. Камбата убили, танк задавил. На той старане нашх совсем уж нет. Мы тольк и остались. Шьто делаим?

Заместитель начальника штаба опустил пистолет:

– Все, Каирболат, – прохрипел он, – труба дело. Как мы не трепыхались, а пришел наш последний час. Страшно?

– Нет, камандир, – ответил проводник-кинолог, – тольк сабак нашх жалко. Хороший был в этот раз, луший сабак. Все как адын! Золото, а не сабак. Слыш тиха? Сидят, не гавкают. Видят все. …Нас подавят танком, их перстриляют. Жалко

– Не доехал еще сюда ни мой, ни твой танк, – горько улыбнулся Лопатин, – кто нас подавит? Зае…ся они гонять за каждым, а, Долдашев? Так чтоль?

– Так, камандир.

– Ну вот. Ты давай-ка, собери там, за хатой, в окопчике, всех, кто остался, и отправь Соловьянова, пусть открывает вольеры. Слышь? Вы, все уцелевшие проводники, распределите собак меж собой. Кого будем ими травить – сам знаешь. Сейчас и я, …как-то поднимусь и приду к вам. Присмотрюсь только, как бы нам получше ударить …по этим чертовым танкам, …штыками да собаками. Не кисни, Долдашев, ща мы устроим им «барыню с выходом».

– Камандир, – собрался было идти и выполнять приказ Каирболат, но вдруг остановился, – есть же у нас шашк с дымом. Сматры, ветр в поле тянет, вишь? Давай пошлем дым в танки? Много будит дыму, а станет, как туман, немц нас не видеть будет…

– Умно, Долдашев, молодец, – щурясь на далекое, усеянное танками поле, похвалил проводника Лопатин, – так и сделаем, собирай людей.

Глава 3

В приемном пункте для больных и раненых стояла невыносимая жара. В окнах всего огромного здания практически не было стекол, но и это мало спасало от зноя. Хенрик Вильгельм Мюнх, как другие, доставленные в Ровно из разных концов Украины, был просто вне себя от злости, но, в отличие от своего соседа, предпочитал отмалчиваться.

– На кой черт всех нас было сюда тащить? – Возмущался говорливый вояка, обосновавшийся на кровати справа. – Можно же было меня оставить в перевязочном пункте прямо там, под…, как же называется эта дыра? Нет, вы подумайте! Одного они оставляют там, другого, третьего…, а меня, Юргена и Хаффмана поволокли черте куда! И не жалко им было отряжать под это дело машину, людей, …и еще трясти нас полста миль!

– Служивый, если хочешь, давай я замолвлю за тебя словцо? – Не выдержал тот, кто после ампутации правой кисти только пару часов назад пришел в себя. – В подвалах, где хирурги отрезают нам все лишнее, достаточно прохладно, и почти нет мух. Мне там оттяпали руку. У тебя, я гляжу, тоже забинтована конечность. Скажи сестре, что тебе плохо, и тебя отвезут туда. Только прошу, расскажи слово в слово хирургам все то, что ты уже час нам тут излагаешь. Если не руку, то хотя бы язык они тебе отрежут, и нам всем станет легче…

– Черта с два меня туда переведут, – ничуть не обидевшись, не сдавался сосед. – Где тебя ранило в руку, солдат?

– Я оберефрейтор, – вздохнув, уточнил новоявленный калека. – Здесь, под Ровно. Партизаны напали на колонну.

– Счастливчик, – сокрушался «говорун», – слышали? Он герой. Рана на руке зарастет, это не беда, у тебя же осталась другая. Поедешь домой с этой чертовой войны, тебя встретят, как героя! У тебя ведь пулевое?

– Осколочное, – морщась о боли, ответил оберефрейтор, – вырвало три пальца и раздробило кисть…

– Все равно, – продолжал «говорун», – ты герой, все вы герои! Так и знайте. А нас…, – он потряс в воздухе своей забинтованной конечностью, – Юргена укусила змея в болоте возле Винницы, где они что-то грандиозное строят, на Хаффмана напала какая-то дикая собака в селе у колодца, а меня…, меня цапнула русская лошадь, когда я выводил ее из стойла…

По палате пробежал смешок.

– Да, – улыбнулся своим же словам «говорун», – лошадь! Прокусила одежду, до крови и даже вырвала кусок кожи, размером с сапожный каблук. А теперь представьте, меня, Юргена и Хаффмана разделяла сотня километров, но нас зачем-то собрали в одно место, промурыжили там сутки и затем притащили сюда. Берут нашу кровь, изучают в ней что-то, будто я какой-то феномен. Сумасшедший дом, а не госпиталь!

Должен сказать, что я охотно поверил бы в то, что в лазарете нашей части собрали одних докторов-идиотов, на самом деле так и есть. Но как тогда быть с медиками из других частей? Выходит, и там все обстоит так же?

– У них приказ, – не удержался Хенрик, – полежишь немного, пойдешь на первую беседу с «Ангелом» и, думаю, сам обо всем догадаешься…

– Лучше бы тебе помолчать Мюнх, – не дал ему закончить унтерштурмфюрер Феллер, – хватит с нас и одного болтуна.

– О, – тут же навострил уши укушенный лошадью, – да вы тут все знакомы? …В бинтах. Откуда вы, ребята?

– Из-под Умани, – неохотно ответил Феллер.

– Ух-ты! – вдруг встрепенулся «говорун». – Я, кажется, слышал о том, что там творилось. Эй, ребята! А что, правда, что там русские воюют собаками-людоедами?

– Что за ерунду ты несешь? – Недовольно вздохнул унтерштурмфюрер и, отвернувшись к стене, прикрылся простыней.

– Нет, на самом деле, – не унимался укушенный русской лошадью.

– Ты уже слышал, – поворачиваясь к болтуну спиной, решил закончить беседу и Хенрик, – хватит тебе и того, что уже знаешь, фантазер. Нас привезли из другого места. Не было там никаких собак…

– Но ведь Умань…?

– Под Уманью столько войск, – всем своим видом показывая, что собирается уснуть, уточнил Мюнх, – что хватило бы на всю операцию во Франции. Все, отдыхай…

Того, кого раненные называли «Ангел» вызвали в Ровно из-под Львова. К этому времени в войсках уже прекрасно знали, что подобные ребята носят форму, имеют звания и отзываются на имена, которые на самом деле не имею ничего общего с тем, кем они являются на самом деле. Где бы ни появился такой «Ангел», никто, даже старшие офицеры не смеют обсуждать его действий или не дай бог как-то им перечить. Так же в войсках знали, что наверняка есть какой-то секретный приказ, открывающий перед ними все двери и даже наделяющий их полномочиями решать чьи-то судьбы. Именно потому «Ангелов» боялись, а еще ненавидели…

Фридрих Винклер приехал в Ровно рано утром 5 августа. Сразу же после того, как он предстал с секретным предписанием перед Комендантом города, Фридриху сообщили, что в местном приемном пункте для раненых и больных уже работают двое его коллег, прибывших с подобными бумагами, дающими их обладателю самые широкие полномочия.

При встрече в госпитале, разумеется, никто из них не подал и виду того, что они знают друг друга. У всех троих были разные задачи и, по существующим в их кругу правилам, даже между собой они не должны были обсуждать какие именно, если, конечно, интересы «Ангелов» где-то не пересекались. Случаи подобных «стыков» были не редки, но инструкции на сей счет были настолько выверены, что любые проблемы между собой «Ангелы» решали наедине, тихо и, улыбаясь друг другу.

Унтер-арцт Вильгельм Вендт и лейтенант Дитрих Крайс уже два дня «топтали свои дела» в душном госпитале, продуваемом насквозь сухим, горячим ветром. Едва только цепкий взгляд одного из них отметил знакомую фигуру, появившуюся из кабинета руководителя миссии Красного креста, как он тут же отправился навстречу коллеге. Вновь прибывший тоже узнал его. Достав на ходу пачку сигарет, он дал понять: «спускайтесь вниз, надо поговорить».

Фридрих Винклер не курил, но для таких случаев всегда носил с собой «MOKRI SUPERB» Дрезденской табачной фабрики. Спустившись вниз, он осмотрелся. Те из больных, кому не запрещалось, и кто мог передвигаться, а также персонал, курили сразу в нескольких местах вокруг здания. «Это хорошо, – подумал гауптман, – в таком случае мы можем стать где угодно. А вот и коллеги…»

Лейтенант и унтер-арцт вышли через боковой подъезд, где стояла на разгрузке автомашина с тюками белья. Они свернули за нее, и стали чуть поодаль так, чтобы Фридрих их видел. Винклер принял «приглашение». Не торопясь, словно прогуливаясь с сигаретой, он добрел до угла, свернул за него и, наконец, присоединился к ожидающим.

– Добрый день, – поприветствовал он старых знакомых, пожимая протянутые ему руки.

Все три «Ангела» блестяще инсценировали знакомство, после чего Винклер указал рукой на идущую вдали медсестру:

– Господа, – улыбаясь, прокомментировал он, свой жест, – сделайте милость, подыграйте мне, посмейтесь хитро и задорно, чтобы всем стало понятно, что офицеры обсуждают именно эту испанку из «Голубой дивизии» и ничего больше…

– Она австрийка, гауптман, – заметил один из коллег, которого Винклер прежде знал, как Клауса Кепке.

– Пусть даже и так, – согласился Фридрих, – начинайте спектакль.

Офицеры на самом деле громко рассмеялись.

– Ну, а теперь, – улыбаясь, тихо заметил гауптман, – самое время мне представиться, я – Фридрих Винклер.

– Чудесно, – кивнул ему лейтенант, – я вас и знал под таким именем, только тогда вы были в форме танкиста. Меня зовут Дитрих Крайс.

– Оу, – вскинул брови гауптман, и тут же заметил, – вы уже не Кепке?

– Увы, – улыбнулся тот в ответ, – и очень давно.

– А я, – вклинился в разговор младший врач, – Вильгельм Вендт.

– Отлично, – кивнул Винклер, вглядываясь в его слегка забытые черты лица, – вы тоже не меняете «шкурку».

– А незачем, – подмигнул младший врач, – беру пример с таких, как вы. Меньше путаницы с именами. Думаю, здесь самым разумным будет обращаться друг к другу так, как мы все тут представились.

– Ну разумеется, – едва не закашлялся от дыма Винклер.

– Вы же не курили, – не ускользнуло это от внимания лейтенанта.

– Необходимость, чтобы повидаться с вами, – ответил на колкость Фридрих. – Ладно, к делу: кто-нибудь из вас работает по доставленным из «собачьей битвы»?

Коллеги переглянулись.

– Нет, – ответил после паузы Крайс, – но не стану скрывать, что мы много слышали об этом. Скажите, Винклер, этот крайне любопытный материал случайно не пересекается и с нашими направлениями?

– Нет, насколько это мне известно, – морщась то ли от табачного дыма, то ли от затронутой темы, ответил гауптман, и тут же добавил, – ни по вашей специализации медицины, ни по «прививкам» Вильгельма они не проходят никак. Там чисто наши изыскания.

– Но хоть что-то же вы уже знаете? – Хитро прищурился Крайс. – Нет, правда, нам это очень любопытно. Вокруг об этом болтают невесть что…

– Здесь, – заговорщицки подхватил тему лейтенанта унтер-арцт, – по моим папкам проходит некий Клаус Хегель – жуткий болтун, которого укусила лошадь. Да, господа, не смейтесь, это мой случай, ведь их часть «сидит» на наших прививках. Доктора увидели его странное зеленое нагноение и дали сигнал в службу…

– Так что там говорит, этот Хегель? – Вернул Винклер унтер-арцта в русло разговора.

– А, да, – опомнился Вендт, – бедняга Клаус утверждает, что слышал, как русские вблизи какого-то села Лезино, атаковали наши войска собаками-людоедами! Мы с Крайсом просто сгораем от любопытства. Понимаю, это против наших правил, но скажите, есть ли хоть часть правды во всех этих разговорах?

– Не под Лезино, – поправил его Винклер, – а под Ле-ге-дзи-но, – с трудом и по слогам выговорил он чужое название, дабы намекнуть коллегам, что уже начал работу. – Но, не поймите меня неправильно, – тут же обрисовал гауптман и границы их любопытства, – я всегда за солидарность, но все, что я знаю – только слухи, в общем, в моей голове не больше вашего.

– Да ладно, – отмахнулся лейтенант, – кто бы отправил сюда «Ангела», не будь в ведомстве конкретной информации по этому делу? Да и название этой деревни у вас на слуху…

– Я и не скрываю, – не стал упираться Фридрих, – кое-что известно, но для начала все же надо побеседовать с пострадавшими. Слухи слухами, а правдивая информация…, сами понимаете.

– Темнит, гауптман, – кивнул в сторону Винклера медик Крайс, и стало понятно, что у них с Вендтом в этой командировке склеилась компания. – Ну что ж, тут полно и других болтунов! Почему бы нам, от скуки, не разузнать что-то у них и не помочь вам?

– А вот этого делать не нужно, господа, – жестко ответил Фридрих, понимающий, что коллеги хоть и таким, скрытым способом, но все же пытаются заполучить возможность держать руку на пульсе этой темы, – вы только все испортите.

– Во-о-от оно даже как, – задумчиво протянул лейтенант, – смотри-ка, Вильгельм. Вот он, настоящий вепрь! Не то что мы с тобой. Когда такой зверь роет свои «желуди», то никого и близко не подпускает к своей делянке, верно? Ну что же, – в любом случае, господин гауптман, мы будем здесь. Знайте, что мы часто выходим курить. Вдруг вы передумаете?

– Благодарю за помощь, господа, – щелкнул каблуками Винклер и вошел в подъезд.

На два часа по полудню у него была запланирована первая беседа. На третьем этаже здания, специально для нужд секретных служб было выделено помещение. Наверное, когда-то это была чья-то маленькая квартира. Впрочем, сейчас это уже было не важно, главное, что Фридрих мог спокойно работать, ведь в отличие от других окон в этом здании, здесь все три комнаты были застеклены.

Вход в «квартиру» был лишь один, а это означало, что если кто-то и может «приклеить ухо» к здешним разговорам, то только из соседних помещений. Сверху и снизу располагались палаты больных, смежным по этажу был какой-то склад медикаментов, закрытый на рессорную ленту с навесным замком, значит, слушать комнаты опросов могли только оттуда.

Самым удаленным уголком была аппаратная. Что ни говори, а это здорово, что в такой дыре в случае необходимости разговор с допрашиваемым можно было записать на пленку. Имелся даже инженер звукозаписи, которого, в случае чего, не составляло труда вызвать по телефону через пост внизу.

Именно в аппаратной Винклер и решил поговорить с унтерштурмфюрером Карлом Феллером, старшим из тех, кого командование отправило в Ровно для опроса по внутреннему делу ведомства за номером 229, отмеченном во внутреннем архиве, под названием «Хватка» (1941 год).

В службе Винклера старались не называть подлинные данные по маркировкам секретных папок, а потому, общаясь между собой и даже разговаривая с начальством, ограничивались поверхностной формулировкой, в данном случае «собачья битва».

Раненый унтерштурмфюрер пришел для опроса точно в установленное время. Комната моментально наполнилась запахом лекарств и его пота. Руки офицера и левая часть туловища были плотно забинтованы. Пройдя за пригласившим его для беседы по коридору, и очутившись в комнате возле невиданной им электрической техники, офицер в нерешительности замер на пороге.

– Впечатляет? – Обернулся к нему Винклер, замечая, как унтерштурмфюрер округлил глаза и заметно ссутулился. – Не переживайте на этот счет, – продолжил Фридрих. – К счастью все эти лампочки и пленки на бобинах припасены не для вас. Просто здесь, в этой комнате, можно не переживать за лишние уши. Проходите, Карл, садитесь…

Гауптман поставил в центр аппаратной табурет, и унтерштурмфюрер, потупив взгляд, медленно прошел вперед и сел на отведенное ему место.

Сидеть так ему было неудобно. Как видно он больше привык лежать, но это только добавляло веса на чашу скрытого давления со стороны Винклера. Что ж, для начала беседы этого было вполне достаточно, теперь следовало слегка ослабить хватку.

Фридрих взял со стола картонную папку и, открыв ее, произнес:

– Прежде, чем мы начнем беседовать, должен вам сказать, что наше ведомство с большим уважением относится к полевым войскам СС. Итак, – побежал глазами по тексту гауптман, произнося вслух прочитанное, – Карл-Хайнц Феллер, унтерштурмфюрер второго полка добровольческой мотопехотной дивизии «Викинг», командир взвода…, служите в пятом истребительно-противотанковом дивизионе СС. Зарекомендовал себя…, ну тут все понятно. Других ребят у вас не держат. …Закурите Карл?

Винклер потянулся к карману с сигаретами, но Феллер отрицательно замотал головой.

– Не хотите? – Застегнул обратно карман Фридрих. – Или из протеста?

– Нет, кг-м, – откашлялся унтерштурмфюрер, – не удобно сейчас возиться с сигаретами, руки очень болят. Да и привык я уже за последние дни без курева, итак в палатах дышать нечем.

– Это точно, – согласился Винклер, – но здесь, в аппаратной, неплохо, хотя и застеклено, впрочем, – шагнул он к окну, – я могу открыть.

– Откройте, – согласился Карл, – две недели стоит просто адская жара. Здесь что, совсем не бывает дождей?

– Бывают, – с трудом открывая рассохшееся окно, ответил через плечо Винклер, – я только сегодня приехал …с запада, там два дня бушуют страшные грозы. Глядишь, и сюда докатятся. Ну, что же, – подвинул стул и сел напротив Феллера гауптман, – побеседуем?

– Попробовал бы я отказаться. – Криво улыбнулся унтерштурмфюрер, впиваясь глазами в серебряный, обвитый вокруг пуговицы погона шнур собеседника. Эта деталь говорила о том, что гауптман «полевик», он не был штаб-офицером. – Мне нечего таиться, – задумчиво добавил офицер СС, – но вы, как видно, для того только и приехали, чтобы поговорить. Спрашивайте.

– Карл, – после короткой паузы приступил к сути дела Винклер, – думаю вам не стоит разъяснять того, что все сказанное здесь должно остаться между нами?

– Не стоит, – согласился унтерштурмфюрер, – но вы уж простите за прямоту, у нас на фронте даже между собой не принято таить шило в кармане. Мы хорошо осведомлены о ваших методах, а еще о том, сколько шпионов среди нас работает на ваши ведомства. Будь, по-моему, я сколотил бы из них дивизию, думаю, этих крыс вполне бы на это хватило, и отправил всех на фронт. Только вот жаль, что никто не станет этого делать, и знаете почему?

– Нет.

– А потому что даже вы, те, кто заставил их шпионить за нами, отлично понимаете, что все они лицемеры и трусы. Опыт великая вещь, господин гауптман. Пользуясь возможностью высказаться я, от лица всех окопных вояк, в адрес вашей конторы говорю: тертому фронтовому офицеру ничего не стоит раскусить любого из засланных к нам провокаторов. Не смотрите на меня так, мне нечего бояться, дальше передовой все равно не сошлют. Мы нащупали вашего наушника!

– Кого? – Не понял Фридрих. – Где?

– В нашей палате, – уперся в него взглядом Феллер.

– Очень любопытно, – откидываясь на спинку стула, спокойно отреагировал Винклер, – и кто же это?

– А этот, – кивнул в сторону двери унтерштурмфюрер, – якобы простак и болтун Хегель. Тот самый Клаус, которого укусила русская лошадь. …Чему вы улыбаетесь? Думаете, что мы не догадались, что и он, и все, кто прибыл с ним – ваши люди?

– Он не один? – Откровенно удивился Фридрих.

– Бросьте ерничать, гауптман. И тот, кого укусила змея, и тот, которого собака. Это же просто смешно! Думаете, что мы дураки, не понимаем, что из-за такой ерунды, никто не стал бы тратиться и возить по всему фронту этих подонков?

– М-м, – тщательно скрывая улыбку, прогудел в нос Винклер, – что ж, нужно признать – это прекрасная работа, Карл. Вы позволите мне так вас называть?

– Называйте, как хотите, – со скрытым вызовом ответил тот, – но радуйтесь, что нам не нужны …последствия, – добавил он, – а так бы уже давно дорисовали увечий к лошадиному укусу этого провокатора.

– Полностью с вами согласен, – не стал расстраивать Фридрих уверовавшего в свою проницательность унтерштурмфюрера. – Да, он не лучший образчик агента, но ведь я намеренно распорядился подсунуть вам именно такого. Сами понимаете, оставить вас без «внимания» я не мог, такая уж у нас практика, вот и решил отрядить такого, чтобы вы сразу его раскусили и держали ухо востро. Я же говорил о положительном отношении нашего ведомства к войскам СС? Нам очень импонирует поддерживаемый вами между собой «камерадшафт⁶».

Феллер попытался поймать взгляд гауптмана, но тот хоть и сидел к нему во фронт, смотрел куда-то в переносицу офицеру СС, или даже вернее сказать, сквозь его голову.

– Видите? – Продолжил Винклер, прикидывая в уме что-то свое. – Я вполне с вами откровенен. Но уверяю, все это я делаю не для того, чтобы заслужить ваше доверие. Мне просто нужна информация…

– Хотите и меня сделать шпиком? – С трудом сдерживая негодование, набычился унтерштурмфюрер, – не на того напали…

– Успокойтесь, – вздыхая, поднялся гауптман, – никто вас не вербует, Карл. Я внимательно прочитал досье, и даже, если и имел бы такое желание, то не нашел там ничего, что могло бы навести тень на ваше доблестное имя.

– Черт вас возьми, – не удержался Феллер, – теперь вы заходите с другой стороны, используете лесть. Ну уж дудки, можете сколько угодно крутить и вертеть то, что у вас в голове, господин …как вас там? Только избавьте меня от этого. Или говорите прямо, или оградите меня от ваших хитростей и отпустите полежать, я ранен, если вы об этом помните?

– Не пытайтесь мной манипулировать, – спокойно ответил Винклер, – раз вы здесь, наш разговор состоится в любом случае. И в палату, на свою вонючую постель вы попадете только тогда, когда я услышу от вас то, что мне необходимо.

Жесткий тон заставил прикусить язык возомнившего себя на короткое время хозяином положения унтерштурмфюрера СС. Феллер прекрасно знал, что из себя представляют эти угрюмые ребята, шныряющие по всем фронтам в простой войсковой форме. В Беларуси, во время ночлега в руинах какого-то маленького городка, его взводу пришлось соседствовать с бойцами из этих служб. Карлу, тогда только-только назначенному командиром взвода, было приказано накормить троих «Ангелов» и дать им место для сна. Эти молчаливые парни не воротили нос от простой, солдатской пищи, ели со всеми, однако спать пошли в свой наглухо крытый тентом грузовик.

Ночью взвод поднялся по тревоге из-за какой-то толкотни, возникшей прямо у соседнего здания. Оказалось, что русская разведка успела беззвучно снять троих часовых, и уже сделала бы свое черное дело, добравшись до штабного подвала, если бы не те самые парни из грузовика! В кромешной темноте «Ангелы» как-то умудрились услышать врага, беззвучно выбраться из кузова машины и без единого выстрела взять из четверых советских разведчиков живыми двоих!

Солдаты Феллера и до того, бывало, частенько шептались меж собой о «Wunder-Krieger» фюрера, но офицер просто отказывался верить всем этим байкам о том, что де какие-то прививки дают возможность этим солдатам видеть в темноте, или легко бежать по пересеченной местности с ношей на спине в сто килограмм. После того случая ему просто приходилось принять это как факт, ведь в русской разведке тоже служили не желторотые юноши.

– Что вы от меня хотите? – выдохнул потухшим голосом Феллер.

– Ничего особенного, Карл, – снова сел напротив него гауптман. – Мне просто нужны ваши воспоминания.

– Что?

– Я хочу, чтобы вы вспомнили тот самый день, когда случился бой у…, – Фридрих вынужден был достать из кармана клочок оберточной бумаги и прочесть сложное украинское название, которое в этот раз выскользнуло из его памяти, – «Легедзино». Вы ведь там получили свои травмы?

Унтерштурмфюрер согласно кивнул:

– Спрашивайте, я отвечу.

– Нет-нет, – выразил несогласие на такой сценарий беседы Винклер, – как я могу о чем-то спрашивать? Я ведь там не был. Разве только уточнять что-то во время вашего рассказа.

Поймите, Карл, по пути сюда я наслушался об этом бое таких фантастических историй, что мои вопросы покажутся вам просто бредом сумасшедшего. Вы просто расскажите все сами, детально, не спеша, что называется «от первого лица». Так, как это виделось лично вам. Нам торопиться некуда.

Феллер снова глубоко вздохнул. Было заметно, что вспоминать указанный день ему было очень нелегко…

– Да и рассказывать там особенно-то нечего, – неохотно начал он. – Как мне к вам обращаться?

– Меня зовут Фридрих Винклер.

Унтерштурмфюрер поднял взгляд от пола и снова мельком осмотрел гауптмана. Наверняка, это не настоящее имя этого «Ангела», но какое Феллеру, черт побери, до этого дело? И с чего Карл вдруг вздумал упираться? Чтобы просто выразить свое отношение ко всем этим липовым воякам, занимающимися неведомо чем во время войны? Глупо! Что это изменит? Надо рассказать все, что ему нужно и идти скорее на кровать…

– Знаете, – все же снова попытался отвильнуть Феллер, – вам, наверное, лучше было бы поговорить с обершутце Хенриком Мюнхом из моей палаты. Их взвод был в самом пекле. Мои ребята в тот день все время оказывались в глубоком резерве.

– Дойдет очередь и до него, – спокойно ответил Винклер, – мне важно выслушать каждого и понять, где в леденящих душу слухах об этом бое правда, а где вымысел. Соберитесь, Карл. Помните, только от вас зависит, когда вы пойдете отдыхать. Меня интересует все, что имеет отношение к схватке с собаками. Ну же…

Феллер потянул в себя воздух, и долго выдыхая его через нос, заключил:

– Nun gut, похоже, от вас так просто не отделаешься.

31 июля, днем, мы получили приказ поддержать танковую дивизию, атакующую отступающие части русских. Простите, не знаю, важно это вам или нет, но вы просили все по порядку…

– Не отвлекайтесь, Карл, продолжайте.

– Так вот, в одной из деревень наша бронетехника, которую мы сопровождали, напоролась на танки советов. Я уже говорил, что мой взвод весь тот день оказывался в резерве, поэтому я не могу детально рассказать, что там вышло, знаю только, что какая-то часть русских танков вступила в бой, а другая ушла через лес. Когда наши «панцеры» подавили сопротивление и сожгли в той деревне вместе с броней советов почти все, несколько машин отправили по следам противника, а основная часть пошла в обход, чтобы ударить по главным силам коммунистов. Те, в это время, массово отходили к Умани. Кажется, я правильно запомнил это место.

За рощей, которую нам нужно было обогнуть, находилось еще одно село, значительно меньшее по размеру, чем то, которое мы вынуждены были сжечь. Никто не придал ему серьезного значения. Знаете, если бы можно было предугадать то, что там произойдет, мы вполне могли бы спокойно обогнуть его и идти дальше, но вдруг мы увидели черный дым, клубящийся над лесом.

Я сидел на броне и слышал то, что говорили танкисты. Все наши машины, что пошли через рощу попали в ловушку и были уничтожены. Командование резонно приняло решение подавить и эту точку сопротивления, в конце концов, чем больше мы перебьем русских, тем меньше их останется.

Танкисты втянулись в бой, а мой резерв отдыхал что-то около десяти часов. Знай наш штаб, что так выйдет, не посылали бы вперед «Panzerbefehlswagen» малыми группами, а ударили сразу всей силой и раздавили этих крыс. Представьте, гауптман, десять часов мы неоправданно берегли резерв и тупо наблюдали за тем, как около двух десятков Pz. III так и остались дымить в этой чертовой дыре! Как потом выяснилось, там окопалось не меньше батальона.

Винклер! Что это за …существа, русские? Я серьезно сомневаюсь в том, что они имеют хоть какую-то возможность здраво мыслить, потому и назвал их так. Посудите сами: у них уже давно не было чем стрелять, да и в строю, как видно, оставалось только жалкая горстка, но они почему-то не сдавались. Как это можно понять?

Мы уже достаточно повидали в этой стране, гауптман. Они живут в хлевах, в каких-то глиняных домишках! Города, магазины бедные, люди одеты кое-как. Что они видели от коммунистов такое, за что следует так отчаянно драться? Может быть, мы чего-то не знаем? Или это с родни библейским историям о массовом одурачивании целых народов? Но как это возможно? Я не верю в подобное волшебство.

В этой деревне, Винклер, когда у русских кончились боеприпасы, те, видимо из крайней степени отчаяния, использовали против нас даже дымовые шашки! Я сам видел, как наши танки в дыму натыкались друг на друга, или кружили на одном месте, но это еще было полбеды! Пользуясь этим, коммунисты умудрились вырезать штыками почти весь взвод, идущий у нас в авангарде. Хенрик Мюнх, это один из немногих, кто остался жив. Их командир погиб. Вот тут-то, наконец, бросили в дело и мой резерв.

Мы выстроились цепью. Задача стояла не самая сложная, следовало просто обнаружить и добить тех, кто напал на передовой взвод. Все мои ребята как один были полны решимости отомстить коммунистам, но, когда ветер начал сдувать в сторону дымовую завесу…!

Глава 4

…Сейчас мне кажется, что все это было во сне, простой ночной кошмар, и ничего больше. На войне «окопным» часто снится что-то подобное. Поймите, Винклер, – ежесекундно добавляя эмоций своему рассказу, все больше распалялся унтерштурмфюрер, – мы были готовы к тому, что, войдя на окраину села, встретимся с неприятелем, но, когда до границы хлебного поля оставалось что-то около трехсот метров, мне вдруг померещилось, что колосья вдруг зашевелились! Тут же из-за горящих танков на нас бросились русские, и про эту метаморфозу с колосьями пришлось забыть. Стрелять по врагу не имело смысла, они были слишком близко. Началась рукопашная схватка.

Это какое-то безумство! У них даже не было касок, только зеленые фуражки, подвязанные ленточками под горло. Выглядело это так, будто коммунисты боялись потерять эти головные уборы или те каким-то волшебным образом были способны их защитить. Ну не из гордости же за принадлежность к своей армии они оставляли себе эти фуражки? Бежать в них в атаку не целесообразно, неудобно, глупо!

А вот дальше… Дальше, гауптман, перед нами открыл свои врата сущий ад. Именно в эти врата кто-то и выпустил страшных псов-убийц. Их было не меньше сотни, уверяю вас.

Началось все с того, что, сцепившись в драке с одним из советских солдат, я краем глаза увидел, как кто-то из моих подчиненных, вопя, как убегающий от паровоза безумец, промчался мимо меня. За ним другой, третий! Не понимая, что происходит, я улучил момент и потянулся к кобуре, чтобы пристрелить вцепившегося в меня «Ивана», но мою руку внезапно обожгла боль, и я попросту не смог ей двигать. Русский как-то вдруг перестал со мной бороться и оттолкнул в сторону.

Радуясь нежданной свободе, я откатился на два шага и вдруг понял, что со мной борется еще и собака. Прикрывшись от нее теперь уже левой рукой, я вскочил и успел выхватить пистолет. Теперь понятно, почему глупый «Иван» решил меня отпустить. Он был серьезно ранен и попросту оставил меня псу! Пришлось разделить обойму моего «Luger» на их двоих. Пока собака кромсала мою левую руку, я уложил «покером» русского, а потом выстрелил остаток патронов в животное.

То, что началось дальше, я буду помнить всю свою жизнь и, поверьте на слово, даже после победы над советскими коммунистами, когда обустроюсь где-нибудь на положенном мне наделе земли, я никогда, слышите, никогда не заведу себе собаку.

Мои руки были залиты кровью, к счастью, во время схватки боль приходит гораздо позже, чем обычно. С трудом перезарядившись, я ринулся вперед и вдруг почувствовал, что мир передо мной перевернулся. Сам того не понимая, я, закрывая шею, подтянул подбородок к плечу. Наверное, вы уже догадались, меня атаковал другой пес! Этот, как я понял, прыгнул откуда-то с брони стоящего рядом танка. Мне снова пришлось отдать на откуп зверя левую руку и, после этого, выстрелить несколько раз ему в брюхо.

Понимая, что стоя на земле, я сильно рискую, уж простите, гауптман, было не до геройства, я не придумал ничего лучше, как, преодолевая догнавшую меня боль, взобраться на стоявший рядом, почерневший от копоти Pz III.

Всюду шла драка, причем русских было совсем немного. Их работу делали собаки, и как делали! Я своим глазами видел, как они подползали под танки, ныряли в воронки, ждали, когда приблизится кто-то из наших и, выждав нужный момент, бросались и рвали наших ребят на лоскутки.

Кто-то, как и я забирался на броню, но его доставали и там. Один несчастный парень зашился под пушечный ствол Pz и отбивался только ногами, пока пес не исхитрился схватить его за промежность. Они свалились на землю, и дальше мне уже не было видно, чем все это закончилось…

Я не знаю, гауптман, интересуют ли вас такие детали? Но, разрешите мне поинтересоваться: здесь ходят слухи, что все, кто получил ранения под Уманью, будут поголовно награждены, а нас, меня, Мюнха и других ребят, выживших в той собачьей битве, собираются, чуть ли не заклеймить позором. В чем наш позор, Винклер? В том, что эти безумные русские головорезы не пожелали вступить с нами в честный бой, а натравили на нас своих собак?

Мне даже трудно представить себе, что должно быть в голове, в душе человека, делающего подобное – травить людей собаками? Раз ты воин, выйди и дерись! Мы ведь вышли биться честно, гауптман, а тут выходит, что мы получили увечья не на войне? Вдумайтесь, ведь по сути, в данном случае, собака – это уже оружие.

– Вы говорите, как юрист, Карл, – думая о чем-то своем, заметил Фридрих.

– А я и есть юрист, – горько улыбнулся Феллер, – только это в той, еще довоенной жизни.

Так, как мой вопрос? Наш доктор говорит, что еще не известно, будут ли мои руки в дальнейшем работать нормально. А если меня спишут, отправят домой, что там девушкам рассказывать? «Полюбите меня, цыпочки, я страшно пострадал на войне – меня укусили русские собаки?»

– Не ерничайте, Карл, – встал и подошел к окну Винклер, – никто, какие бы увечья он здесь не получил, не останется без внимания фюрера. Могу только вам посоветовать: лечитесь, выздоравливайте и проситесь обратно на фронт, чтобы успеть закрыть «Железными крестами» то, что сейчас, будто червь точит ваше тело и душу. Победа уже не за горами, вы можете и не успеть. Однако, об этом потом, с вашими вопросами еще успеем разобраться, сейчас важнее ответить на мои.

Скажите, Феллер, как вы считаете, коммунисты опоили своих собак чем-то? Может, прививки? С чего-то же эти псы так взбесились?

– Нет, гауптман, – озадачился Феллер, – тут что-то другое. Они, собаки… Черт возьми, я ненавижу их, но они были… умными. Каждая из них знала, что нужно делать, понимаете? И еще, я не помню того, чтобы в начале схватки хоть одна из них лаяла! Этого не было совершенно точно. Ни, когда они крались среди колосьев, ни, когда бросились на нас. Это потом стоял такой визг и лай, что его было слышно даже на фоне взрывов. Русские погибали быстро, а вот их псы все равно продолжали биться, и без людей…

– Биться? С кем? – Хитро, вполоборота спросил Винклер, не дав Феллеру договорить. – Насколько мне известно, встретившись с атакующими собаками, учитывая даже быстро погибающих русских, вам пришлось тут же … отойти?

– Пришлось, – снова с просыпающимся вызовом ответил унтерштурмфюрер СС, но тут же, поостыв, добавил, – чтобы не погибнуть от клыков этих собак. Германии нужны целые солдаты, а не разорванные в лохмотья.

– И что же было дальше, когда вы …отошли?

– А ничего особенного и не было, господин гауптман. Глядя на то, во что мы превратились, артиллеристы попросту перепахали снарядами и минами этот собачий плац. Те из нас, кто еще мог держать оружие и передвигаться, снова прошли этим полем. Нужно было добить уцелевших собак, сидевших у трупов русских…

– Псы были целыми? – Со странной надеждой спросил Фридрих.

– Нет, что вы, – тяжко вздохнул унтерштурмфюрер СС, – все они были в крови и сильно изранены. Но все равно, каждая доползала до своего «Ивана», ложилась или садилась рядом с ним и охраняла труп хозяина.

Мы перебили к чертям их всех! А потом вошли в деревню, и там тоже перестреляли всех собак. Даже щенков и меленьких, коротконогих дворняжек…

– Можно ли говорить уверено о том, что вы перебили всех из напавших на вас псов? – задумчиво спросил гауптман.

– Конечно, нет, – выпрямляя затекшую от долгого разговора спину, морщась ответил Феллер, – наверняка какие-то бежали в лес, не найдя хозяев, или еще куда-нибудь, это же собаки.

– Понятно. Зверей хоронили вместе с «Иванами»?

– Сразу после боя, мы собрали трупы своих ребят, а хоронить советских выгнали местных. Жарко. Оставлять покойников наверху – себе же дороже. Крестьяне сволокли всех русских в центр, выкопали большую яму, уложили там всех вместе с собаками, и закопали…

Винклер смотрел в окно и слушал молча детали похорон немецких солдат и то, как унтерштурмфюрер попал в Ровно. Из всего услышанного сейчас предельно ясным ему виделось только одно, обратно под Львов, откуда его командировали в этот госпиталь, он вернется очень нескоро…

Да, именно в тот день жители села Легедзино в полной мере начали ощущать на себе страшное дыхание войны. Прятавшимся по подвалам и погребам, им стало не по себе еще в тот момент, когда пушки красноармейцев начали стрелять по выползающим из рощи немецким танкам. От оглушающих залпов советской артиллерии закладывало уши, но селяне, те, кто был посмелее, борясь со страхом, во все глаза смотрели в дверные щели на горящие германские бронемашины и были почти уверены в том, что уж эта-то бесстрашная горстка советских солдат не отступит, упрется, не пустит немцев дальше, а вечером, или в крайнем случае завтра, к ним на помощь подойдут наши армии и, кто знает, может быть, как раз от их Легедзино и начнут выталкивать обратно этого ненасытного упыря-Гитлера? Да и в самом деле, сколько можно Красной Армии выгибаться и отступать? Вот же, пожгли танки, отошли фашисты, значит, уже научились их бить? Хорошо бы только успеть нашим отодвинуть немцев до Польши хотя бы к октябрю. Нужно собирать урожай, закончить с работой в полях, хлеб-то вот-вот начнет осыпаться…

Старый дед Бараненко осторожно выбрался из погреба и осмотрелся. За ним вышла невестка, Петрок, дед Фока с бабкой Галей, старшие соседские дети.

– Ото-о-о-ож, – довольно протянут дед Моисей, – гля, Фока. Ловко же они побили фашиста.

– Ла-а-адно, – огладил бороду сосед, и вдруг от страшного хлопка, раздавшегося где-то рядом, неожиданно для самого себя упал на колени и понял, что ничего не слышит.

Земля подпрыгивала под ним, а окружающие, так же, как и он очутившиеся на карачках, спешно устремились обратно к погребу.

Последними вползли в холодное подземелье деды Гончарук и Бараненко.

– Ох как шибает! – Кричал в затылок соседа, выглядывающего что-то в щели двери, Фока. – Моисей Евдокимович, – увидел он крохотные кровавые пятна его на сорочке, – да ты пораненый?

– Дрібниця, – отмахнулся огромной, мозолистой ладонью сосед, – ты лучше глянь, що робиться, Гончарук?! Во! Да не туды, дурья башка пялишься, себе во двор дывися! Хата твоя горыть!

Петрок был неподалеку от деда, и тут же подполз ближе, чтобы глянуть на пожар, но старик грубо отпихнул малого назад, поднялся, открыл дверь и махнул рукой, давая знак тем, кто был за спиной внука. Все бабы и дед Фока тут же, не страшась долбящих землю взрывов, с криками и воплями устремились к дымящейся хате Гончаруков.

Так уж вышло, что за старшего с ребятней остался Петрок, а с ним Яринка, дочка дяди Паши Пустового. Она была на год младше «Петра Ляксеича», как звал его дед, и аж до «крапивных колючек» в пальцах нравилась ему. Колотилась от взрывов земля, светились сквозь щели закрытой двери пыльные лучи и Петро, часто оглядываясь назад, замечал, что Ярине, как и всем детям было очень страшно. Наблюдая за творящимся на улице в щелку, оголец долго не мог решиться ей хоть что-то сказать, но первой заговорила сама Яринка:

– Петя, что там? – Спросила она, глядя на соседа таким пронзительным взглядом, что у того защемило под сердцем.

– Не потушат, – стараясь говорить, как взрослый ответил Петрок, – больно уж крепко горит. Про-опала Фокина хата. Там, в селе, видно еще мазанки и сараи повзрывались. Иди сюда, сама глянь: коровы ходят, вон козы Евхимихи бегают, какие они! Все в крови, а какие вон – целые…

Яринка начала осторожно подниматься к двери, но едва только она подошла, как страшный удар снаружи, отбросил и ее, и Петра назад, вглубь погреба. На них и других детей посыпалась труха, доски, балки и куски провалившейся крыши. В ушах звенело, в рот и глаза набилось пыли, но никто серьезно не пострадал. Дети, понимая, что даже в обвалившемся льохе⁷ не так страшно, как снаружи, только плотнее сбились в гурт, да заботливо стряхивали друг с дружки осыпающуюся вниз землю, вперемешку с опилками и соломой.

До самого вечера все вокруг гремело, стреляло и полыхало. Ближе к закату гром войны стал отступать за село, но взрослые, целиком занятые спасением того, что еще не до конца сгорело или разорвало снарядами, не торопились к погребу деда Бараненко. За окутывавшим все окрестности дымом темнело быстро и дети, сгрудившись в глубине выпустившего через пролом в крыше весь свой холод подвала, стали по очереди дремать. К моменту, когда вступила в свои права ночь, спали все.

Взрослые пришли за полночь. Видя, что земляной горб погреба ввалился внутрь, перепугались, стали звать детей. Те сонные, грязные, но слава богу целые стали выбираться сквозь завал наверх и с испугом смотреть на изможденные, перепачканные сажей лица дедушек, бабушек и мам.

Дед Моисей увидел Петра, подошел к нему и крепко обнял внука…

– Ото ж, унуча, – утирая слезы огромными ладонями, вздохнул он, – наделали, гады беды. У кого сарай, у кого хата, а кто и сам сгинул под бомбами. От так брат. Война. …А ты молодчина, Петрок. Як той сокіл всіх дітей крилами накрив, сберег…

– Я ж не один, – поднял голову внук, и посмотрел в сторону дочки агронома Пустового, – со мной Яринка…

– И Яринка молодчина, – устало подмигнул ему дед, – всі молодці, що цілі, а хаты, сараи, это дело наживное. Ничо, отстроимся еще, заживем лучше прежнего, нехай только все наши хлопцы вернутся с войны.

– Діду, а наша хата ціла?

– Наша целая, дзякуй Богу, – успокоил его дед, – и баба жива, и даж сарайчик не зачепило, ох, еще раз дзякую пану Богу. Малых наших ты сберег, будьмо як-то тепер жити…

– Моисей Евдокимович, – подошла мать Ярины, – мы перебросали сено, уложили, как вы сказали, можно идти.

– Корову отвели?

– Да.

– Ну, забирай детей, та идить до хаты, а мы с Петром Ляксеичем глянем еще разок, все ли в порядке, да и тоже придем.

Тетя Люба взяла на руки их младшего, Васька, Яринка обняла заспанную сестру Олэночку и собралась было свернуть за погреб Бараненок, на тропинку, что вела к дому агронома…

– Стой, доню, – опустила взгляд ее мать, – бомбами там… Погорело все у нас. Будем спать сегодня у Бараненок…

Яринка взяла за руку сестру и, будто не веря услышанному, сделала шаг к матери, но та повернулась и, плача в плечо обнявшего ее сынишки, молча пошла в темноту.

– От, брат, такие вот дела, – сказал дед, едва только Пустовые отдалились. – Не оставаться же им на улице. Соседям надо помогать. Хорошо, хоть корова их уцелела. И як тільки? Бомба рядом с сараем взорвалась, сруб и повалился, а корова, вот же живучая тварь, как-то рогамы бревна раскидала, да и выбралась. Чуть поймали. Скакала, как полоумная почти до правления. Завер-ну-у-ули. Ох, – снова вздохнул старик, – там, Петрок, у селі все горіло: и гумно, и людские хаты. С того краю мало что целого и осталось. Сельчан наших побило много, а уж сколько солдат! Ни один не уцелел. Все мертвые лежат.

– А немцы? – Неведомо к чему спросил внук.

– И немцы мертвые лежат, – махнул рукой дед, – и собаки. Видать и их побило.

– Всех?

– Кто их, хвостатых считал, Петро? – Пожал сухими плечами старик. – Пока тушили конюшню, кто-то вспомнил, что возле рощи псарня красноармейцев без присмотра осталась. Жалко стало, живые же твари в клетках сидять. Пошли глядеть, недалеко ведь, так там все загороди открыты. Кто-то их выпустил. Темно, не видать ничего, може де еще и бегають у селі. Не до них зараз, унуче.

Пийшлы спать, тока ты сходи вначале до нашего сараю. Корову-то Пустовых загнали, а бабы за день набегались и устали до смерти, могли недоглядеть чего. Проверь, Петро, чтоб закрыли все толком, а оттуда сразу домой, никуда не суйся, чуєш. Завтра все, с солнушком и посмотрим. А заре спать надо, силов боле нету…

В теплом воздухе помимо горького дыма пожарищ ощущался привкус чего-то неприятного, едкого. «Должно быть так пахнет взрывчатка или порох», – рассуждал про себя Петрок, стараясь по пути к сараю рассмотреть в густой темени хоть что-то из того, о чем говорил дед. Ноги то и дело натыкались на какие-то предметы, валявшиеся на пути и незаметные на темной, будто вспаханной земле.

Дорогу ему указывал лай их собаки Чуни, коротконогой, вертлявой шавки, едва ли не первой пришедшей в себя и решившейся поднять шум после того, что творилось в селе в течение дня.

– Чушка, дура, чего ты разбрехалась на ночь глядя? – Подходя к ней и с опаской глядя на бревенчатый угол, в сторону которого старательно отрабатывала свой собачий хлеб Чуня, попытался утихомирить пятнистого охранника Петро. Но «поросячий грех», как звали собаку дед и отец из-за схожести ее окраса, визгливости и, особенно шерсти, больше походящей на свиную щетину, никак не унимался. На дворе стоял непроглядный мрак. Петр Ляксеич даже в невоенное время не рискнул бы соваться в сторону бурьяна, густо обложившего пригорок за их хлипким тыном. Мало ли что или кто там? С чего-то же псина надрывается?

Петрок ощупал задвижку на двери, поправил подпорку, а это был кол, который всегда ставили для верности, чтобы дверь закрывалась наглухо, и тут Чуня вдруг перестала лаять. Не зря считается, что простые дворняги, особенно маломерки, очень смышленые существа. Сейчас она, замечая, что молодой хозяин так и не внял ее тревожному сигналу, не то рычала, не то …просила о чем-то, нетерпеливо бегая от ног человека к углу сарая и обратно. Как ни противился тому в начале Петрок, а любопытство потихоньку брало над ним верх и подталкивало глянуть что же там такое?

– Кто там, Чушка? – Нарочито громко спросил юноша так, будто был уверен в том, что собака ему ответит. Подтягивая ее за повод, Петро решительно шагнул вперед и быстренько заглянул за угол. Само собой, ничего он там не увидел, только непроглядные чернила ночи, да едва различимые вдалеке зубья березовых верхушек.

Отпустив повод собаки, юноша повернулся к двери, но вдруг услышал за углом звук, от которого у него все внутри похолодело. Кто-то отчетливо …то ли вздохнул, то ли застонал, причем таким низким голосом, что даже полуживой от страха Петрок сразу понял, это не человек. Чуня только жалостливо заскулила и тихо застыла у стены. Протяжный, глубокий стон тут же повторился.

Окаменевший от страха юноша вдруг понял, что тот, кто издает из-за угла эти странные звуки, явно чувствует его присутствие. В босых ступнях уже давно и неприятно елозили злые мурашки, призывающие немедленно сигануть в сторону дома. «Что уж тут? – рассуждал Петро. – Если и нужно было это делать, то намного раньше». Цепенящая пелена страха начинала отступать и сквозь ее то и дело проглядывали проблески здравых мыслей. Например, если та тварь, что прячется за сараем и хотела бы на кого-то напасть, то первой пострадала бы Чуня. Второе: тот, кто там прячется, в конце концов, уже напал бы и на самого Петьку! Ведь нечего и сомневаться, чует его, оттого и стонет чаще, будто зовет к себе. И третье: с чего-то же этот «кто-то» пока только стонет, а не рычит или воет? Видать плохо ему?

У самой земли, прямо под углом сарая, слышалось тяжелое дыхание. Темная тень высунулась из-за нижнего венца и тут же прижалась к земле. «У-у-упф», – снова низко простонал чужак и в этот момент, осторожно натягивая повод, к нему пошла Чушка!

Петрок набрался смелости и тоже сделал два шага к углу. С земли, лежа на огромных передних лапах, на него смотрела черная собачья морда. Юноша с облегчением выдохнул, медленно сел на корточки и, протянув вперед трясущиеся руки, осторожно погладил мохнатую голову. «Т-ты же …Дунай? – С трудом разомкнув сжатые страхом зубы, спросил он, – краса-а-авец, …за блинами пришел, по запаху…?»

Ладони стали влажными и липкими, собака была ранена. «Как интересно выходит, – подумалось Петрухе, – а ведь на самом деле какие-то небесные силы, или как говорит дед «пан Бог», все же нас слышат».

Десятки раз видел юноша выученных пограничных овчарок в привезенных «передвижкой» киножурналах об армии. Сверстники больше смотрели на танки, самолеты, дирижабли, а он, затаив дыхание, ловил каждое движение работающих с собаками бойцов. Петьке совсем не хотелось верить в то, что подобное умение пса, это тяжкий и каждодневный труд. В его детском понимании все это было совсем не сложно и грезилось, что вот если бы у него была овчарка, он сразу нашел бы с ней общий язык. Стоял посреди села, подавал ей всякие команды, а она, …она сама делала бы все, что ей положено и даже больше этого, а все бы только удивлялись: «який же вправний хлопець росте в Олексія Бараненко⁸».

Как на самом деле нужно было обучать собаку, Петрок, конечно же, имел весьма приблизительное представление. Случалось, он даже пытался тренировать Чуню. На выпасе, когда приходила их очередь коровьей череды.

О, это были еще те уроки. Своих буренок в селе было немного, но даже и это малое количество Чушка, слушаясь команд своего учителя, умудрялась разогнать так, что потом сам Петруха долго бегал и сбивал растревоженное стадо обратно в гурт. В его мечтах, конечно же, все было иначе. В них даже Чуня была овчаркой.

Возвращаясь вечером домой, и Петрок, и его лохматый помощник завистливо смотрели на колхозную череду, которая одним только взмахом руки любого из пастухов, заворачивалась выученными собаками куда было нужно. У всех этих «Тузиков» хватало еще времени и на то, чтобы отбежать в сторону и загонять до полусмерти несчастную Чушку. Пока она носилась по кустам, улепетывая от своих азартных преследователей на коротких, кривых ножках, Петро успевал себе представить, что бы было, если вдруг этот «Поросячий грех» за одним из пней как по волшебству обернулся бы в настоящую овчарку. О! Тут-то Чуня сполна бы отплатила этим злым негодникам!

«Да уж, – гладя раненного пса, думал Петруха, – детские мечты и выдумки. Однако же одна из них неожиданно сбылась!» Как ни крути, а сложилось все, как нельзя лучше. И Чуня, которую любила вся семья, ни в кого, слава Богу, не превратилась, и – на тебе! Теперь у Петра Ляксеича уже есть хоть и раненная, но самая настоящая пограничная овчарка. Только вот что с ней сейчас делать? Пойти – рассказать деду? «Не, – резонно рассудил Петрок, – все же лучше дотянуть до утра. Зараз старик будет отчитывать, скажет «велено было: проверить все и никуда не лезть»».

Дед был хорошим. Род его велся откуда-то с Руси и прозывался там Баранов, но, очутившись как-то в этих землях, сам собой переименовался в Бараненко. Оттого и балакал он сразу и на местный, и на русский манер. Мать говорила, что какая-то война привела деда в Украину, даже «Георгии» у старого имелись, лежали где-то в бабкином сундуке, в который не то детей, даже саму мать баба Мария редко допускала.

В давние времена, вдоволь навоевавшись, дед Моисей, названный таким именем по настоянию их местного попа, как-то слюбился с дочкой знатного человека, да так крепко, что та бросила всю свою знать, отцовское богатство и пошла за ним в простой люд.

Батя, бывало, не раз подмигивал в сторону своего родителя: «видать есть за что этакого молодца полюбить», а дети с ним и не спорили. Дед, как поселился с бабкой в Легедзино, все время работал в гурте грабарей⁹. Кожа на его огромных ладонях была толстая, как сапожная подошва, но это не мешало деду много читать, знать наизусть несчетное количество стихов и сказок.

Когда-то учительница в школе только заикнулась о поэме «Бородино», а Петрок чуть не подпрыгнул на месте, потому что уже слышал эти стихи не раз. Дед знал это, как называла длинные стихи учительница, «произведение» наизусть и в любой момент в какой-то жизненной ситуации запросто мог говорить словами оттуда или из какой-то другой книжки. Наверное, именно за это его бабка и полюбила когда-то, …а за что еще? Дед знал много.

Никто в селе и думать не смел, чтобы обозвать старого Бороненку – жид. Да и сами евреи, а их в Легедзино было четыре семьи, его сторонились и побаивались. Характер у старика был еще тот. Петруха хорошо помнил один разговор с отцом. Как-то они таскали воду в баню и сели отдыхать. Петруха сам не понимая к чему, возьми, да и спроси: «Бать, а чого це у нашого діда ім'я жидівське?»

Родитель грозно сдвинул брови, и с трудом сдерживаясь, ответил:

– Тебе б, Петро, дать …разок в потилицу, чтобы думал другой раз, перед тем, как говорить. На первый раз скажу тебе без «науки», уясни себе наперво, ни один жидок не станет, не разгибаясь, землю лопатой ворочать. У них всегда хитрости хватит проживать другим занятием, и не таким тяжким. Во-вторых, никто в нашем селе не отнесет деда в жидовске племя, потому, как он всю свою жизнь живет праведно, просто и без всякого обману. Да и в бане, сыне, воно ж и слепому видно, что вин не из их племени. А что до имени его, то тогда не родители, а попы в церкви нарекали детишек. В Библии есть какой-то Моисей, вот поп и сказал назвать батю так. Ты вот скажи, как деда соседи величают?

– Моисей Евдокимович, – неуверенно ответил Петруха.

– О, – многозначительно поднял палец к небу отец, – а многих из нас, трудового люду, так кличут по имени-отчеству?

– Неа, – замотал головой Петро, – только председателя, агронома, счетовода…

– Вот тебе и все слова, сынок. Это ж еще заслужить надо, чтобы тебя так в селе звали…

Овчарка глубоко вздохнула, возвращая гладящего ее человека из глубоких воспоминаний. «Нет, – решил Петрок, – все же деду пока ничего не скажу, утром его приведу…»

Он подошел к сараю, убрал подпорку и открыл дверь. В открывшийся проем тут же высунулась коровья морда и жадно потянула в себя воздух.

– Пошла, – шлепнул ее промеж рогов молодой хозяин, – но тут же высунулась и вторая морда, коровы Пустовых. Петруха взял кол и загнал обеих буренок поглубже в хлев. Те, как только поняли, что дверь открыли не для того, чтобы гнать их на пастбище, не особенно и сопротивлялись, уткнулись мордами в ясли и стали хрустеть сеном.

Юноша, чтобы не вымазать кровью портки и рубаху, снял их, после чего с трудом переволок не имеющую сил овчарку в сарай, уложил ее в угол за перегородкой и присыпал свежим сеном. Заперев все, как было раньше, он наощупь добрался до коровьей кадки во дворе и, обмывшись, оделся и отправился домой.

Глава 5

В темной, душной хате стояла сонная тишина. Петрок осторожно прикрыл за собой дверь и вдруг напоролся на стоящую у стола бабушку.

– Що ти шатаешься до півночі, як приведення? Чого так довго? Чого мокрий, як миша?¹⁰

– В погребе, пока сидели, перемазался, – соврал внук, – ополоснулся в кадке.

– А довго так чого? – Смягчилась бабка.

– Так темно же, бабушка, – продолжал врать Петрок, – хоть глаз выколи. Убился бы, чтоб бегал по двору…

– До того не вбився, та і далі жити будеш, – заметила ворчливым шепотом своенравная дворянка-старушка, которую, к слову сказать, в их доме слушали все беспрекословно. – Поїж. Он, на столі все стоїть¹¹…

– Бабка Марья, – двинулся было вперед, но вдруг остановился внук, – что ж я тут, в темени этой, буду горшками греметь да всем спать не давать? Я …лучше возьму тарелку, да на улице поем.

– Ти що, батрак на вулиці їсти? Але, – тут же уняла возникшее было негодование бабка, – правда твоя. В цей раз іди, сядь на поріг, дай людям поспати, втомилися всі. Та набирай, онучок, побільше, все тобі залишили. Ти ж теж цілий день не їв нічого¹².

Петрок нащупал на столе широкую миску и, пользуясь доверием бабушки, нагрузил в нее из всех троих горшков обстоятельно. Как только запахло едой, его пустое брюхо, не принимавшее в себя с утра даже воды, вспомнило, что долго оставалось без работы и защемило неприятной болью. Юноша лишь морщился, глубже обычного вдыхал, задерживал дыхание и, стараясь не споткнуться о что-нибудь в темноте, поскорее выбрался из дома. Осторожно сойдя с крылечка, он пересек двор, а подходя к сараю, заметил, как выплясывает на привязи почуявшая еду Чуня.

– Уйди, – тихо зашипел не нее Петро и, бесцеремонно отодвинул ногой в сторону, привыкшую к подобному обращению собаку. Она всегда путалась под ногами, когда дело касалось еды. Стоит только выбраться из-за стола и выйти во двор, или сесть обедать где-нибудь на сенокосе, она тут же бросается наперерез и вертится впереди любого из домашних, хотя прекрасно знает, что ее обязательно пнут, и почти наверняка отругают. Наверное, в понимании коротконогой Чушки это давало ей возможность хоть как-то напомнить о себе. Ее обязательно должны были заметить, а уж после пинка, недоброго словца или даже угрожающего замаха вожжами, гарантированно что-нибудь дадут поесть.

Петрок нащупал в миске комок еще теплой, разварившейся картопли и бросил его Чуне. Затем он убрал свободной рукой деревянную подпорку и открыл просевшую дверь.

В черном проеме снова появились две рогатые головы, но едва только они каким-то образом заметили в руке человека кол, послушно, натыкаясь в тесном пространстве друг на друга, развернулись и, избегая неприятностей, растворились в душном темени сарая.

Петруха осторожно прошел к перегородке и едва не наступил на лежащего где-то в сене пса. Тот тяжело дышал, но, судя по тому, как изменился его темный силуэт, поднял голову. На какой-то миг в голове Петра Ляксеича пролетела шальная мысль: а вдруг не признает его сейчас овчарка? Порвет за пять минут на лоскутки, да на кишечки.

– Это я, – то ли от страха, то ли на самом деле думая, что пес его понимает, тихо прошептал Петрок, – есть тебе принес…

Юноша согнулся и высыпал в то место, где, как он предполагал, должна находиться морда овчарки, все содержимое миски.

– Лежи тут, – добавил он, – утром приду, приведу деда. Он скажет, что будем делать дальше …

Вернувшись домой Петруха осторожно подобрался к столу и поставил на него пустую посуду. Окно уже светилось слабым, бледным светом. Летние ночи коротки, скоро начнет светать.

– Петро, – шикнула из угла мать, – поел?

– Ага…

– Иди тихонько к деду с бабой. Я тебе послала на сундуке.

Юноша осторожно прошел в дальний угол, где за занавесью спали старики. Они, впрочем, как и все находящиеся в их доме дружно сопели, а дед даже похрапывал. За ним такое водилось. Бабушка всегда спала тихо. И вдруг, только сейчас до Петрухи дошло, что где-то в их большой хате, а по сравнению с соседями у них она на самом деле была таковой: деревянная, добротная, крытая дранкой, как и Правление колхоза, так вот в этой хате, всего в нескольких шагах от него где-то спит Яринка!

Радуясь этой мысли, он добрался до бабкиного сундука, нащупал разосланный поверх крышки огромный отцовский тулуп, лег, и с довольной улыбкой закрыл глаза…

Скорое утро рухнуло на сонное село гулом немецкой техники, а также редкими выстрелами где-то на окраине. Перепуганные, заспанные люди выглядывали в окна, выходили к калиткам, во дворы, и хмуро смотрели на то, как в перекопанное взрывами Легедзино вползали пыльные, неповоротливые танки, бронемашины и мотоциклы.

В тот момент, когда авангард колонны гитлеровцев уже расположился у колхозного Правления, замыкающая ее техника, не имея намерения пробираться туда же, начала растекаться по проулкам и меж почерневших от копоти пожаров домов.

Селяне смотрели во все глаза, вот они какие – немцы! Накануне мало кто в Легедзино задумывался на тем, что злой и опасный враг на правах победителя решит войти к ним в село и остаться. Всем было не до того, хватало забот до самой ночи. Люди, конечно, косились в сторону дальнего поля, где в небеса упирались черные столбы дыма от горящих танков с крестами, но, думая, что немцы пойдут дальше, к Киеву, старались гнать от себя всякие мысли о скором соседстве с гитлеровцами. Сейчас же выходило, что германцы просто не стали рисковать на ночь глядя, а вот с рассветом… И Гитлер бросил свои войска в СССР рано утром, и точно так же, с первыми лучами солнца, его солдаты вошли в Легедзино.

Поначалу немцы, у многих из которых были забинтованы руки, ноги, шеи, головы, вызывали у легедзинцев только любопытство. К семи часам утра фашисты еще не делали ничего худого, только вытаскивали откуда-то своих убитых, грузили их на машины, собирали оружие, вскрывали и вынимали из сгоревших танков черные, как головешки, тела, которые зачастую просто разваливались у них в руках. Кто-то из селян даже тихо посмеивался, глядя, как, то тут, то там солдатики Гитлера блевали, не в силах смотреть на заживо запеченных в броне побратимов.

Вскоре тяжелая техника стала глушить двигатели. С Правления сорвали красный флаг и повесили немецкий. Наверняка там устроился штаб; туда-сюда таскали что-то в ящиках солдаты, неторопливо прохаживались в лихо вынутых фуражках офицеры. Но крестьянам некогда было долго рассматривать непрошенных гостей, пришла пора заняться каждодневными делами, коих после вчерашнего значительно прибавилось.

Домашние и Пустовая, вдоволь насмотревшись на солдат Гитлера, тихо переглянувшись, дружно отправились за хату, на грядки, чтобы что-то обсудить подальше от чужих глаз, но вдруг прибежала жена дяди Степана Лебезного, Марыля.

– Де Моисей Евдокимович? – Озираясь так, будто что-то украла, спросила она у Петрухи, который как раз в это время собирался сбегать посмотреть на сгоревшую хату агронома.

– Только что в огород пошел, – растерянно, ответил Петрок.

– Позови его, хлопче, только ж быстрей…

Сказано было так, что Петруха тут же, сломя голову, рванул к грядкам. Дядька Степан, местный слесарь и коваль, до войны крепко дружил с его батей, а Лебезная с матерью. Тетка Марыля не имела привычки попусту чесать языком, и раз торопила, видать, были на то свои причины. Знал про то и дед, и мать с бабкой, а потому к дожидающейся у калитки Лебезной они вышли почти сразу.

– Ты что, Мария? – Впуская во двор топчущуюся у входа женщину, озабоченно спросил старший в их роду. – Случилось что? В хату чего не пошла, не чужая же…

– Ой, діду, – отмахнулась тетка Марыля, – нема часу гостевничать. Бегу до кумы, а по пути заглянула и до вас. Німці на нашому краю вже пішли по дворах з рушницями. Входять, відразу, без усілякого «здрастуйте» стріляють твоїх собак, а після кажуть, щоб усі прийшли до Правління, збирати вбитих червоноармійців. Поки не засмерділи, треба ховати.

Дід Михайло Макаров, от характер у старого, візьми та й скажи: «Не піду, ви самі повбивали їх, там самі і ховаєте», так йому з пістоля в сиву голову – бах! І мізки по всьому двору розлетілися… »¹³

– Убили Михайло-о-о? – Задумчиво протянул дед.

– Вбили, дедушка, – заверила Марыля, – вон жа тоже хороше повоював, как и вы. Я к тому, что б не упирались не дай боже с ними состыкнутыся. Слышите? Ті гады умовляти нікого не збираються.

Я долго ждала, чтобы сразу сюда не бежать, боялась пристрелють. Ни одной собаки не оставили, злыдни, и малых и больших бьють в кажном дворе, не спрашивая. …Вон и деда соседского пристрелили, как только голос повысил. Это ж Макаров сын, они все, как тей бензин спалахують, ежели что. Не воюйте з ними, діду, нехай наші війська воюють, ми люди мирні.

– Мирні, мирні, – думая о чем-то своем, согласился старик.

Тетка Марыля пошла дальше, а дед, бабка и мать с тетей Любой Пустовой молча собрались в кружок у калитки.

– Чув, старий? Що б не ліз воювати! – строго наставляла баба Мария, вглядываясь в полные затаенной злобы глаза мужа. – Пристрелять, як…

– Я им пристрелю, – недобро прогудел в бороду старик, – все ж таки георгиевский кавалер, голыми руками не возьмут…

– От дурна кудлата голова! – затрясла худыми кулаками перед носом супруга бабка. – А з нами, з дітьми, що буде, не подумав? Вискочити під кулю і Чуня може, на тоє багато розуму не треба. Як у давнину говорили: «Дерево, що вміє гнутися – довше стоїть»¹⁴.

– Что ты такое городишь, Мария? – Взбеленился в ответ георгиевский кавалер. В такие редкие моменты, когда его, непробиваемого, все же как-то одолевали эмоции, старик всегда переходил на русский. – Да что бы от нашей державы осталось, коли наши предки вздумали бы перед врагом гнуться? Разве это жизнь, день и ночь раком стоять да, как в поговорке этой сказано, выгибаться, чтоб не сгинуть? Есть в немце сила – так пускай попробует, заломает каждого из нас, а нет – пусть бегут обратно, пока рога не поотшибали! И не таких выпроваживали.

А что до того поймаю пулю или нет, то я тоже поговорку знаю: «В Божьей роще Перун свои древеса не бьет, лупит только те, что вдали от рощи обосновались». Знаю одно – воевать врага, гнать его со своей земли – богоугодное дело. Так что ты меня, стара, малодушничать не учи, перед внуком стыдно. А ну, как возьмет, да твои хохлятские поговорки для своей будущей жизни переймет?

– Уб'ють ж старого дурня, – тихо утирая слезы уголком платка, всплакнула бабка, пропуская мимо ушей неприятный выпад в свою сторону. – Гляди в полі, скільки хлопців за свою землю билися! Всі, як один лежать мертві. Що ж твій Перун їх не захистив?¹⁵

– Молчи, говорю, стара, – сдвинул брови дед, – …накличешь еще. С чего ты придумала богов ругать. Все буде добре. Что я, из ума выжил, чтоб самому под пулю бросаться? Идем, нечего немцам глаза мозолить…

Тихо наблюдая все утро за взрослыми, Петруха только удивлялся: как это ни мать, ни тетка Люба, когда доили коров по утру, не заметили спрятанной в углу под сеном овчарки. На пастбище буренок, у кого они еще остались целыми, сегодня из легедзинцев не выгонял никто.

Сам Петрок проснулся далеко до прихода тетки Марыли, в тот момент, когда в хате уже никого не было. Кувшины со свежим молоком стояли на столе накрытыми длинным кухонным рушником. Раз никто не шумел, не будил его до сей поры, значит, раненного пса красноармейцев никто не видел. Кто знает, вполне могло случится и так, что эта несчастная животина уже окочурилась за ночь.

Петруха одним махом осушил кружку молока и выскочил во двор, где за хатой отыскал старших. Бабка, задумавшись, ковыряла в грядках лопатой, а дед и мать стояли рядом и о чем-то тихо говорили с Пустовой. Петро быстро прикинул, что раз Яринки со всей малышней во дворе нет, значит, они пошли к сгоревшему дому агронома. Уж как хотелось парнишке тоже побежать за ними, да посмотреть на те страхи, о которых вчера рассказывал дед, но тянул сарай к себе его взгляд. Там, под сеном была спрятана собака, и зудела в вихрастой голове упрямая мысль о том, как бы это сподручнее, не вызвав гнева у старшего в роду, рассказать ему про овчарку?

Петруха не находил себе места все утро, как же! Ведь даже Чушка молчала и вела себя так, будто ничего не случилось. Это, в понимании огольца, тоже говорило в пользу того, что служебная собака красноармейцев скорее всего сдохла. Будь оно иначе, Чуня обязательно бы лаяла в сторону сарая, или старалась влезть в дыру внизу двери. Она всегда отмечала даже появления хорька, мышей или крыс, а тут рядом с ней, за стеной, лежит большой хвостатый собрат, а дворняга даже носом не ведет! «Может, – рассуждал про себя Петр Ляксеич, – еще и не придется ничего деду и говорить? Вытащу тихонько, да и закопаю за сараем…»

– Петро! – Окликнул старик из-за угла, задумавшегося вдруг о чем-то внука и махнул ему рукой. – Беги сюда, чего ты там топчешься у калитки…?

Похоже, нашлась и Петрухе работа. Да, так и есть. Как только он очутился перед деловито оглаживающим бороду георгиевским кавалером, тот сразу стал осыпать его упреками. Вначале за то, что дорогой внучок снова спит долго, вместо того, чтобы помогать старшим, а уж затем за то, что, по словам старика, бабка скоро помрет в огороде, так и не дождавшись, пока внук догадается забрать у нее лопату и сам перекопает грядку.

«Ну вот за что мне попало? – Внешне не показывая своей реакции на несправедливость, задавался вопросом Петрок. – Ее ведь никто не заставляет этого делать! Да и не родился еще тот, кто может заставить ее! И с чего вдруг она взялась за эту лопату? Стояла бы, как мать и тетя Люба, да разговаривала себе с дедом…»

Бабка Мария вообще сегодня выглядела непривычно дерганной. Может потому и взялась копать, чтобы отвлечься от тяжких мыслей? Что они обсуждали тут, за хатой, Петруха, конечно же, не слышал, но понятно было, что беседа была не из легких. Он, опустив голову, молча взял у нее лопату и тут за углом взорвалась лаем Чуня. «Овчарка!» – выстрелило в голове юноши.

На его горе, чуя в истошном лае домашней собаки угрозу присутствия во дворе чужих, сразу же подался вперед дед. Он в пять шагов дошел до угла и замер. За ним сразу же выстроились все женщины. Оставивший лопату Петрок, коему сейчас надо было быстро изобрести нужные слова, тихо подобрался сзади и, глядя из-за дедовского плеча во двор, тут же забыл все, что хотел сказать.

Деловито, по-хозяйски, будто осматривают только что купленную землю и дом, вдоль забора и хлева ходили немцы. Три громких хлопка оборвали визг несчастной Чушки. Худой и сутулый фашист поднял ее маленькое, безжизненное тело, мощным движением оторвал привязь и швырнул собаку за забор. Другой немец, судя по фуражке офицер, открыл дверь хлева, морщась посмотрел на машущие хвостами силуэты коров, попытался заглянуть и за них, но свежие кучи навоза у входа заставили его отказаться от этой затеи.

– Gut. Hier ist schon alles in Ordnung. – Бросил он через плечо своим солдатам и, отправляясь к остолбеневшим у угла дома хозяевам, добавил. – Gehen Sie weiter. Menschen nicht mehr Schießen, sollten Sie nicht verärgern, nur wenn stürzen sich auf uns. Jemand muss sammeln und vergraben getötete Russen? Wenn Sie nicht wollen, ziehen Sie Sie selbst, genug Schießen unzufriedenen Bevölkerung¹⁶.

Лицо деда было непроницаемым, но его напряженная фигура и сжатые до хруста, огромные кулаки четко указывали на то, сколь трудно было сейчас кавалеру георгиевских крестов бороться с самим собой.

Приближаясь, офицер внимательно изучал недобрый взгляд седого хозяина. Наверное, именно потому, что прочитал в нем что-то, фашист расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Выходящие в это время со двора солдаты дружно загоготали.

– Нушьно корониль рюски зольдатн, – с нажимом сказал офицер, держа оружие стволом в землю. – Зегодня. Зарас. Панималь? Ти, зтарик, унд юнге, – немец кивнул на Петруху, – браль Spaten…, лепаты и кодить к фляг. Там будьет многа мушик, …komm mit!

Дед отвел взгляд от врага и посмотрел на побледневшего внука:

– Надо идти, – хрипло сказал он, – ишь, как …просят? Чуть что не так пристрелят, как ту Чуню. Бери, Петр Ляксеич, в огороде лопату, и мою в хлеве прихвати, пойдем…

К бывшему Правлению колхоза согнали что-то около сотни селян. «Дивися, Петро, – тихонько заметил дед, пока все дожидались появления немецкого начальства, – у кого мужиков дома нет, немцы заставили от каждого двора по паре баб под лопаты ставить. А что ж та баба тебе накопает? Тут считай, сажени на две рыть, столько народу и в селе, и в поле поубивало. Только своих за вчерашний день, человек десять…»

Солнце снова начинало жарить, становилось душно, а спрятаться от палящих лучей на деревенской площади было просто негде. Дед Степан Кривонос сорганизовал было соседей, чтобы перебраться под старый каштан, что стоял в стороне от Правления шагов на сто ближе к саду. Все равно ведь, где ждать? Но фашисты, словно неразумный скот, окриками и толчками завернули сельчан обратно и приказали стоять на месте.

Прошло еще около получаса, и на пороге былой колхозной управы появился очень высокий немецкий офицер, из-за левого плеча которого выглядывал лысый, гладко выбритый мужчина с портфелем, в вышитой, праздничной рубашке.

Военный тут же дал знак, и солдаты, подталкивая стволами автоматов, перегнали собранных для работ селян ближе к Правлению. Лысый спутник офицера тем временем нацепил на нос круглые учительские очки, достал из потертого, рыжего портфеля листок бумаги с отпечатанным на ней текстом и, выступив немного вперед, громко начал читать то, что было там написано:

– Граждане! Большевики изгнаны! Немцы пришли к вам.

Двадцать четыре года советского режима прошли и никогда уже не возвратятся: двадцать четыре года невероятных обещаний и громко звучащих фраз, и столько же лет разочарования, возрастающей нищеты, беспрерывного надзора, террора, нужды и слез!

Ужасное наследство оставили интернациональные жидовско-коммунистические преступники – Ленин, Сталин и их приспешники! Хозяйственная жизнь замерла, земля обеднела, города разрушены.

Немцы пришли к вам не как покорители, а как освободители от большевистского ига. Везде, где только возможно, германские военные учреждения будут помогать всем, кто с верой и надеждой относится к нам.

Граждане и гражданки! Смело помогайте залечить раны, нанесенные войной. Работайте на строительстве новой лучшей жизни без жидов, коммунистов и НКВД, без коллективизации, без каторги, и без стахановской системы, без колхозов и без помещиков …!¹⁷

– Nun gut…, – глубоким, гортанным голосом вклинился в речь лысого офицер, и далее очкарик продолжил говорить уже не читая, а переводя слова военного: – жители села! На правах победителей, мы могли бы сейчас же казнить всех, чьи мужчины в данный момент воюют с нами, находясь в Красной армии. Но наше командование прекрасно понимает, что решение о том, чтобы отправиться на войну принимали не ваши отцы и братья. Советский коммунизм целиком выстроен на вашем страхе и угнетении! И ваших родных принудили силой вступить в борьбу с цивилизованным миром, в авангарде которого выступает великая Германия и наш фюрер.

Заверяю, никто не будет делать вам плохо, если только вы сами не перейдете на сторону комиссаров. Германии нужен ваш труд и, поверьте, он будет достойно оплачиваться. Мы с вами построим новую жизнь, достойную ваших усилий. Каждый, кто будет…, – немного замялся переводчик, – …старательно делать то, что делал при коммунистах, будет получать хорошие материальные блага. Но перед тем как начать свою новую жизнь, вокруг нужно прибраться, – офицер улыбнулся, – мы тут немного намусорили. Наши солдаты отведут вас и покажут, где нужно откопать большую яму, отнести туда убитых русских и засыпать их землей…

– Дорогий ти наш чоловік, – выкрикнул вдруг с места дед Степан, – ото что ж ты так добре по-нашенски балакаешь? З наших, чи що?

– Не твое дело, старик, – насупился переводчик, – слушай, что господин майор говорит.

– Was er will¹⁸? – Поинтересовался офицер.

– Nicht geben Sie Ihnen Ihre Aufmerksamkeit¹⁹, – зло глядя на деда Степана, ответил очкарик.

– Так что ж, – не унимался старый Кривонос, – може тады и расскажешь нам за то, чи заплатють нимцы за той похорон? Копать же полдня треба.

– А за все сгоревшее, что взорвалось? За наших, убитых сельчан, кто заплатит…? – Выкрикнул кто-то из женщин, и люди недовольно зашумели.

Великан-майор только сузил глаза, неторопливо вытащил пистолет и, целясь куда-то в облака, дважды, с оттяжкой выстрелил. Толпа мигом смолкла, а офицер, медленно опуская оружие, навел его в сторону деда Степана:

– Пух! – Словно шутя, сказал он. – Слушайте внимательно, люди. – Тут же начал переводить его слова переводчик. – Вы, наверное, плохо меня поняли. Я не говорил, что Германия станет платить вам за бунт или пустую болтовню! Оплата будет только за работу.

Своих солдат мы похоронили сами, а этот «мусор» ваш, вам его и убирать. Как человек, который долго воюет, ставлю вас в известность, что там, где много трупов, много и смертельных болезней. Нужно закончить с могилой сегодня же. А вам старик…, – офицер в это время снова прицелился в деда Степана и сказал «пуф!», господин майор говорит, что, если и дальше кто-то будет выражать недовольство, могилы придется копать две: одну для мертвых красноармейцев, а другую для всех недовольных.

– Молчи, дед, – зашикали в толпе, – не играй с огнем. Видишь же, что пульнуть могут за просто так.

– Идите, люди, займитесь делом…, – закончил переводчик, а майор, тем временем, устало снял фуражку и стал вытирать носовым платком вспотевший лоб.

Солдаты, по-собачьи выкрикивая команды, указывали на тот край села, что выходил на поле и вскоре, словно коровье стадо, направили и погнали легедзинцев к месту недавнего боя.

То, что Петрок увидел там, невольно заставило его жаться к деду. Еще вчера утром желтеющее созревающим хлебом поле было черным. В нем, словно сгоревшие стога соломы торчали остовы мертвых танков, некоторые из которых до сих пор еще дымились. Весь путь от был услан трупами и частями людских тел. И везде мухи, мухи, …мухи! Они единственные радовались страшному пиру смерти. Эти мерзкие насекомые были везде, но самое противное – они могли спокойно сидеть и насыщаться на чьих-то синих, смешанных с песком кишках, и уже через миг искали место на твоем лице, на твоих губах.

Когда старшие, посовещавшись, выбрали место для общей могилы, дед, глядя на бледного, как осенняя сыроежка, внука, сказал сельчанам, что Петрок дюже боится мертвяков и носит их не сможет. Пусть, де, лучше остается здесь, копать яму. Самого деда тоже оставили руководить и заниматься привычным ему делом, ведь в селе из грабарей он был самым старшим.

Дело двигалось не быстро. Жара стояла просто неимоверная, пот заливал глаза, одежда липла к телу, а окружившие яму немцы не отходили ни на шаг, стоя чуть в сторонке, закатав рукава, и только обмахивались пилотками.

Копали всего в одиннадцать лопат, и к моменту, когда углубились по грудь, стало легче. Земля давала легкую прохладу, а раздевшиеся до пояса мужики, прячась от беспощадного солнца, накинули на головы рубахи. Без воды, без тени, Петрухе казалось, что к концу работы они и сами упадут замертво в этой яме. «Не частѝ, – тихо советовал ему дед, – так быстрее работы не сделаешь. Вымотаешься только…»

Петр Ляксеич послушал и, глядя на размеренный темп старика, почти сразу же почувствовал, что копать стало легче. Руки не забивались усталостью, дыхание выровнялось, исчезли маячащие перед глазами золотые искры.

Вскоре часть мужиков выбралась наверх, и стала отбрасывать подальше ссыпающуюся в могилу землю. Немцев уже не было видно, но их режущий ухо говор все равно доносился в глухое, наполненное запахом земли и распаренных человеческих тел пространство. Когда помахали лопатами еще минут сорок, кто-то сверху крикнул:

– Годе, Евдокимович, должны уместиться.

– Прикинь еще! – не поднимая лица от ровных стен огромной могилы, ответил дед. – Вам там сверху видней. Много с деревни хлопцив натаскали? …Гляди, чтоб только поместились. Вдругоряд копать всегда трудней.

– Много их, дед, и еще вон таскають.

– Так что? – наконец вымеряв что-то свое в яме, задрал голову старый грабарь. – Як годе, то виймайте нас тады? Кидай, Миша, штика с того краю…

Мужики подали лопаты и все, кто был снизу, хватаясь за «уши» металлических штыков, поочередно выбрались наверх.

И тут Петрухе стало плохо. Трудно было понять от чего именно: то ли от духоты, исходящей от раскалившейся на солнце земли, ведь в яме дышалось намного легче, то ли от наваленных вокруг валами мертвых человеческих тел и конечностей. Парнишка вдруг сел на край земляной насыпи и понял, что сил на то, чтобы подняться у него нет. Парнишку уложили спиной на прохладную насыпь и прикрыли собой от палящего солнца.

– Так бывает, внучок, – успокаивал его дед, попутно успевая отвечать что-то и подскочившим к ним немцам. – Полежи тутачки…

Глава 6

…да куда он денется? Бисовы дети! – Возмущался старик. – Вот же лежит. Воздуха нахватался, да и солнышко греет, шоб воно вже и вам кресты могильные нагрело, паскуды! Хоть бы воды глоток дали, нелюди! Не нам так хоть дитенку! Шо? Е? Де, вона Михайло? Отось…, неси швидше, хоть обмочить голову мальцу…

В лицо Петрухе плеснули водой, и будто кто камень с груди снял. Он отбросил накрывающую глаза рубаху, но дед сказал еще полежать, чтобы земля вытянула обморок.

Часть людей уже не работала, стаяла рядом. С другой стороны могилы высились кучи мертвых собак, коих бабы, взявшись за края снятых передников, еще продолжали приносить с почерневшего от огня поля.

Советских солдат складывали в яму, накрывали лица: кому сорочкой, кому портянкой, а другого-то ничего под руками не было. Позже, по команде немцев, опустили к погибшим красноармейцам и их четвероногих товарищей. Выходило так, что воевали вместе, погибли вместе и спать вечным сном теперь тоже будут бок о бок.

Документов у убитых солдат немцы брать не разрешали, но селяне, кто половчее, перед тем, как спустить в могилу, успевали вырвать из красноармейских книжек хотя бы фотографии. «Как же так? – Тихо сокрушались люди меж собой. – У каждого же есть мать, отец, братья, сестры. Они ж даже знать не будут, где их родич схоронен? А так, ежели коснется, своего-то узнают по карточке?»

Тут же, рядом с общей могилой, сбросили в кучи, снятые с мертвых сапоги и зеленые фуражки. Как только мужики засыпали погибших и набили над ними могильный холм, немцы, ничего не говоря, повернулись и дружно двинулись в сторону села.

Легедзинцы постояли еще немного, дождавшись, когда те скроются за деревьями, а после того, повздыхав немного, да пошептавшись о своей тяжкой доле, стали разбирать меж собой армейскую обувку.

Домой шли, разбившись по три, пять-семь человек. Ни у кого не было никакой охоты говорить. Дом Бараненок был одним из дальних, если идти от поля, потому Петруха с дедом вскоре остались только вдвоем.

– Диду, – как только они отдалились от соседской хаты, тут же поинтересовался внук, – а ты чего сапоги не брал? Чуть не каждый третий хватал, и по три пары и по четыре.

– А ты что ж, с того горюешь? – Из-под бровей, испытующе, глянул на него старик. – Носил бы ты сапоги, снятые с мертвого? …И там же лежат не тати-розбійники, а свои солдаты. Дето ж воюе твой батько и брат. Невже носил бы?

– Не, дідусь, – насупился Петрок.

– Во, и я так подумал, внуче, – вздохнул дед, – не хорошо это. Глядел ты на то? Хватали ж не ті, хто і корови не мають. Набирались у кого двор, як у пана, хата, две телки и сват Председателем был. Такие люди, внуче – нищие душой! Таки и за щепку чужую удавятся.

– Дед, а кулаки, они такие же жадные были?

Старый огладил бороду и сбавил шаг, перекладывая лопату на другое плечо, чтобы можно было стать ближе к внуку:

– Ты у меня вже мужик, Петр Ляксеич, знаешь, где можно рот открывать, а где не, так?

– Ты ж сам учил…

– Учил, так вот и на этот твой непростой вопрос я дам тебе ответ. Только ты его сразу забудь, добре?

Петрок кивнул и остановился. Перед ними была родная калитка.

– Кулаки, Петруха, по большей своей части были просто крепкими хозяевами. То, что про них вокруг парторги да комсомольцы балакают, почти все неправда. Да и балакают, и горлопанят только те, кто у мертвых солдат сапоги с ног к себе в норку, как крыса тащить, понимаешь? Нищие душой.

Воно понятно, что ворогов у советской власти полно вокруг, а разбираться кто сильно вредит, а то просто за свое, горбом нажитое упирается, особо некогда. Проще забрать у сытых, а заткнуть рот голодным, чтоб не орали. А те люди, которых кулаками зовут, держали крепкие хозяйства. Немало их было. Все только трудом и держались, в одном роду.

Когда твой прадед, дед, батька, братья гнули спину, поливали ее потом, растили хлеб, коров, а тут к красным командирам на доклад приходят такие, как тетка Текля, что возле Левады живет, и: «я голодная и несчастная баба, а у Сафрона четыре коровы, дайте мне одну, я тоже пролетарий».

У Текли голова пустая, хоть и годов уж за седьмой десяток, а мается она сейчас одна только потому, что не прижила ни умений толковых за свой срок, ни розуму. Мужика утоптала упреками – помер! Сын сбежал, грабил где-то под Киевом обозы, да пристрелили его жандармы. Но, слово ж не воробей? Каркнула грязная да обездоленная баба: «я тоже пролетарий», коммунисты и пошли к Сафрону: «Отдай корову». А тот: «Как так отдай? Моя же!»

И тут все эти Текли в крик: «кулак, хапуга! Мы, пролетарии, из-за вас страдали веками!» …Страшно и счесть, Петруха, сколько их, всяких Сафронов-то с сыновьями перебили, или сослали в Сибирь, а то и дальше? А Текля вон, до сих пор живая.

В первый же год за коровой, подаренной колхозом, недоглядела, та сдохла. Хозяйка – мать ее ети! И опять ходит чумазая, как и всегда ходила. Михайло вон говорил, что Текля разговоры за солдатские сапоги стала вести еще только-только первую собаку к куче потащила. Волочит, а сама не соромиться²⁰, причитает при людях: «Э-ха, фартух забруднила, а ничо, я за нього солдатськими чобітками візьму, їм вони без потреби²¹».

Эх-ха-а, – вздохнул дед, – тяжко жить земле без хозяев. Да где они теперь, хозяева? Все на Енисее да на Амуре, кто выжил. А тут у нас зараз хозяйничают вот такие Текли. Воно ж видать, які вони пролетарии, які вони хозяева. Живут чумазыми и кормятся только с того, кто из них половчее на кого власти донесет, а потому, внучок, крепко дорожи своим словом. Не то при чужих, и при своих держи язык за зубами.

Эх, – вздохнул дед, – и за що нам такэ? Только ж начали голову поднимать! Одна власть сошла, а друга с танками ввалилась. Что те душили, что эти. Людям что за разница кто им на шею сядет? Были паны, что не по-ихнему – жандармы, тюрьма, ссылка. Стали коммунисты – НКВД, тюрьма, ссылка. Думаешь, сядут немцы, будя иначе? Нет, брат. Тем, кто трудом живет они все одинаковые, власти эти. Паны с царями, коммунисты, – и все, как один, то пришлые, то жиды. И зараз, на тебе, немцы! А где ж наши?

Не слухай мене, Петро. Раскудахтался твой дед не к добру, пішли домой. И слова мои забудь. Не дай бог, где скажешь. Немцы, сам видишь, чуть что – сразу стрелять. О, – вспомнил старик, – сходи к сараю, пока лопату не поставил. Забери Чушку в бурьяни, отнеси за огорожу, прикопай.

– Добре, диду, дак я сразу обеих, – вспомнил про овчарку Петрок, спохватился, да было уже поздно.

– Як то? – Не понял дед и прихватил его за руку, – а ну постой, каких это «обеих» …?

Фридрих Винклер никак не рассчитывал на то, что после доклада о результатах работы в Ровно, утром 10 августа вместо того, чтобы отправиться обратно во Львов, он вынужден будет задержаться здесь аж до 14 числа.

12-го, все три «Ангела» получили шифровкой новые указания, после чего, весело козырнув на вокзале пришедшим его проводить и изнывающим от безделья коллегам, Дитрих Крайс срочно убыл в восточном направлении. Винклеру же Центр телеграфировал буквально следующее: «Предыдущий план меняется. Оставайтесь в Ровно и ждите дополнительных распоряжений.

Сотруднику «Vive» (Вильгельму Вендту), предписано примкнуть к вашей новой миссии. Он получит свои инструкции отдельно, по своему шифрованному каналу № 7 (передайте ему это). Руководителем назначаетесь вы. Выдвижение к означенному объекту «L» (Legedzino) планируйте после 13 августа и будьте осторожны, в районе «U» (Uman) все еще идут бои, некоторые населенные пункты часто переходит из рук в руки. В связи с этим напоминаем о действии пункта 4 Директивы № 12 от 24 мая 1941 года: «Руководитель обязан знать: ни один сотрудник спецгрупп не должен попасть в руки противника живым»». 12 августа в Ровно с новыми инструкциями для вас прибудет «Крестьянин»».

Под псевдонимом «Крестьянин» Фридрих знал только одного человека. Это был Конрад Бауэр. Винклер уже не раз пересекался с ним. В Польше, где они встречались в последний раз, они вместе со взводом связистов попали в засаду. В тихой деревушке, где им пришлось заночевать, их атаковали какие-то странные партизаны. Почему странные? Неделю в той местности никто не слышал ни единого выстрела, а тут среди ночи кто-то обстрелял их дом. Два солдата и «Крестьянин» пострадали, причем Конраду досталось больше всего. Его серьезно ранило в предплечье, и Винклер сопровождал его в госпиталь. Кость была цела, но пуля прошила руку крайне неудачно, отмечалась большая кровопотеря.

Так уж складывалась обстановка, что Бауэр мог потерять сознание, или даже умереть от этого и тогда «крестьянину» пришлось признаться в том, что он из Главного управления «А» (Ahnenerbe) и, если произойдет что-то непоправимое и Винклера спросят о том, не передавал ли Конрад чего-либо перед смертью, Фридриху следовало озвучить фразу: «Пустое, «голубые и лиловые лоскуты. Не стоит внимания».

Что ж, выходит «Крестьянин» остался жив и продолжал свои странные изыскания для их сумасбродной и влиятельной конторы. Что и говорить, об «Ahnenerbe» ходили самые различные слухи, но даже если говорить о том, с чем непосредственно соприкасались «Ангелы» при работе с «Гробокопателями», то очень часто для ребят из разведки интересы главного управления «А» касались таких необычных сфер человеческой деятельности, что невольно вызывали негодование: «Вам что, черт подери, заняться больше нечем? Посмотрите, что вокруг творится! Война идет, а они…!»

До настоящего времени это мало касалось Винклера, однако теперь… Что в его «собачьем» докладе было такого, что заставило руководство оставить Фридриха в Ровно? Что там могло изменить планы его командировки, а плюс к тому вынудило добавить к его миссии медика Вендта и, что уж совсем не лезло ни в какие ворота, этого гробокопателя из главного управления «А»? Винклер четко указал в своем донесении: «дело не стоит серьезного внимания». С чего тогда они наверху так завелись?

Медик Вендт после отъезда Крайса заметно приубавил в активности и не особо лез к гауптману с вопросами. И с этим молодым человеком Фридрих был знаком достаточно давно, но тут, как раз, не было ничего удивительного. Направления, в коих работали их отделы, часто пересекались в своих интересах.

Перед вторжением в советскую Россию даже говорили о том, что планируется объединить всю эту огромную группу в один, два или три поисковых отдела. Мысль была хорошая, это на самом деле могло здорово облегчить работу, но пока, …пока приходилось служить по старинке.

«Крестьянин» появился утром 14 августа. Винклер только-только закончил бритье и стал собираться в офицерскую столовую, что была обустроена на соседней улице, в каком-то старинном, каменном доме с иссеченными пулями колоннами. Слыша стук в дверь, Фридрих подумал, что это Вильгельм.

– Входите, Вилли, – застегивая китель, бросил в сторону двери гауптман, – я почти готов.

Стучавший не торопился и это насторожило офицера. Он моментально выхватил пистолет и приготовился к нападению. Створка скрипнула и медленно отошла в сторону. На пороге, подсвеченный из коридора солнцем, появился силуэт военного в форме СС. Винклер в первый момент даже подумал, что прислали кого-то из комендатуры.

– Хайль, гауптман, – медным баритоном отозвались от двери, – прибыл в ваше распоряжение. – Я Конрад Бауэр, узнаете меня, мой спаситель…

«Крестьянин» шагнул на свет, и Фридрих опустил оружие.

– А вы, я гляжу, держите порох сухим? – Бросая у входа дорожную сумку, тут же пошутил Бауэр. – «Всякому постучавшему, – продолжая только что затронутую тему спасителя, продолжил он тоном капеллана, – да упрется в живот 9-миллиметровый Pistole 08». Что, не почитаете гостей?

– Мы на чужой территории, – пряча пистолет и показывая, чтобы вошедший прикрыл за собой дверь, ответил гауптман, – здесь нельзя расслабляться, никогда. Помните, под Гдыней? Нашим войскам, да и нам с вами там пришлось не сладко. По сравнению с Польшей, здесь – ад! Уж будьте уверены, нас заставят вспомнить, что такое жесткая воинская дисциплина. Но об этом позже. Вы голодны, Конрад?

– Голоден, как черт и, к тому же, не поручусь, что не приволок вам вшей. В поезде сначала ехал с пьяными румынами. Они все вокруг заблевали. Наверное, не моются неделями, заросли бородами. Сюда добирался с итальянцами, та же история. Пьют, карты, кости, вонь. Дал же бог союзников…

– Я как раз собирался в столовую. Сейчас зайдет наш компаньон, медик, унтер-арцт Вендт. Давайте все вместе сходим перекусить. Это восполнит ваши силы и даст всем нам возможность обсудить вне стен наши планы.

– О, с огромным удовольствием, – обрадовался Бауэр, – только дайте мне немного времени переодеться и умыться. Мы должны выглядеть одинаково, у меня в сумке чистая общевойсковая форма…

– Да, – кивнул гауптман, – конечно. Я так понимаю, что вас сорвали с какого-то жаркого места, раз вы в форме СС?

– Вы же знаете наши правила, Фридрих, – спешно и с удовольствием сбрасывая пропитавшуюся пóтом одежду на пол, виновато не то напомнил, не то попросил Бауэр. – Если будет необходимо, что-то об этом я доведу до вашего сведения, а так, в случае чего, вы просто не сможете рассказать того, чего не знаете. Лучше не пытайтесь прощупать мои дорожные данные. Скажу только, что последнее время находился я недалеко отсюда, и там намного жарче, чем здесь. В …другом смысле жарче, поэтому я и выгляжу не лучшим образом. И еще, форму мою лучше не оставлять и сжечь. Есть такая возможность?

– Думаю, есть, – отворачиваясь, и невольно цепляясь взглядом за шрам на руке, ответил Винклер, – в госпитале работает котельная. Медики жгут в ней всякий хлам, документы, а порой даже больных, если доктора советуют тех не хоронить. Наверняка вы понимаете, о чем я.

– Понимаю…

– Я оставлю вас, Конрад, подожду в коридоре. Воды в водопроводе нет, она в ведрах. Мыло на умывальнике. Ванная комната крохотная, вон, где открыта дверь. Электричества в ней нет. Я, когда принимаю водные процедуры, распахиваю створку, становлюсь голяком и обмываюсь из кружки. Другой возможности помыться просто нет. Вода холодная, но в такую жару это даже хорошо – освежает…

Бауэр замер, оставшись босым, в одних брюках:

– Поверьте, Винклер, я буду несказанно рад и этому. Я скоро.

Гауптман понимающе кивнул и вышел в коридор.

…Вильгельм Вендт появился через десять минут. Он жил в общежитии медиков, что располагалось в подвале госпиталя. Там, в отличие от конуры Винклера, была теплая вода, и не составляло проблем помыться или что-то себе постирать. К тому же, в общежитии обитало множество коллег, с которыми у них были общие интересы, темы разговоров, да и вокруг, словно россыпи сокровищ в пещере сорока разбойников, постоянно менялась масса интереснейшего медицинского материала.

Встретив Винклера у входа в офицерский барак, Вилли поздоровался с ним и, видя, что гауптман не собирается никуда идти спросил:

– Мы кого-то ждем?

– «Крестьянин» приехал, – тихо ответил Фридрих, – сейчас приводит себя в порядок. Говорит, что в прежнем обличии лучше не появляться на люди, а особенно перед вами.

– Шутите, – кисло ответил унтер, – и давно он прибыл?

– Минут пятнадцать назад. Я пригласил его пройтись с нами в столовую, но по пути, Вилли, сделайте, пожалуйста, маленький крюк.

– Какой? Зачем?

– Нужно отнести в госпиталь и бросить в топку котельной его одежду.

Медик удивился:

– Вы хотите сказать, что он прибыл сюда гражданским человеком?

– Напротив, – улыбнулся Винклер и, приблизившись к уху унтер-арцта, добавил, – в форме СС.

– Он с ума сошел.

– Тише! Как видно, у него просто не было иного выхода. Хотя, справедливости ради надо заметить, что одежда его, в самом деле, была сильно потрепана.

– Хорошо, – тихо радуясь непривычной разговорчивости гауптмана, заключил медик, – где форма?

– Не торопитесь, Вилли, слышите? Вот и он…

В коридоре появился Бауэр со свертком в руках. Закрыв за собой дверь, он, поправляя на ходу прекрасно сидящую форму полевого обер-лейтенанта, вышел на порог и просиял:

– Как же мало человеку надо, господа! Куда прикажете отнести этот сверток?

Винклер, сбивая заметную постороннему глазу торопливость коллеги, с ленцой поправил фуражку и, приобняв «крестьянина», ловко развернул того в нужном направлении:

– Конрад, не суетитесь, – тихо заметил он, – вы должны выглядеть, как подтаявший на солнце кусок масла, понимаете? Обер-лейтенант не должен бегать, носить свертки. Во всяком случае, до тех пор, пока на это дело есть унтер. Кстати познакомьтесь, это Вильгельм Вендт…

Медик протянул руку к свертку, а Бауэр, отдавая ему свою ношу и, быстро принимая диктуемые ему правила игры, тут же огорошил своего нынешнего командира:

– А ведь мы знакомы с унтер-арцтом! Вернее я его видел, в том же 1939-м, когда познакомился и с вами, гауптман.

– Где? – Побледнел Вилли.

– В особняке Колумбус-хаус, что на Потсдамер-плац. Вы тогда работали у доктора Зигмунда Рашера.

– Выходит, – замялся медик, – и вы у него работали?

– Хм, – хитро улыбнулся в ответ обер-лейтенант, – только что командир нашей группы дал мне понять, что на некоторые вопросы унтер-арцта можно и не отвечать.

Вендт покосился на гауптмана и, опустив взгляд, намерился отправиться к котельной.

– Постойте, Вилли, – остановил его Винклер, – похоже, все же здесь нужны какие-то уточнения.

Бауэр, все дело в том, что услужливый, значащийся ниже вас по званию унтер существует только для других, а не для того, чтобы его унижать. Внутри формирующейся команды, все мы должны быть, как пальцы, сжатые в кулак, если, конечно же, вложенные в вас инструкции не переворачивают все с ног на голову. А ведь они не переворачивают?

– Нет, – сухо ответил «Крестьянин», – об этом там ничего не говорится.

– Значит, – подытожил сказанное командир, – все будет обустроено, как обычно: каждый прикладывает максимум усилий для выполнения общей задачи, но обстоятельно работает только над своим, узким вектором.

– Так и есть, – растерялся Бауэр и, чувствуя вину, добавил, – прошу меня простить. В войсках эта грань «командир-подчиненный» сейчас сильно размыта. Я думал, здесь между рангами целая пропасть.

«Странный какой-то этот «Крестьянин»», – подумал про себя Винклер, а вслух, после некоторой паузы, произнес:

– Думаю, это недоразумение уже улажено. Вилли, сделайте милость, разберитесь побыстрее с этим злосчастным свертком и догоняйте нас. Нам нужно многое обсудить, чтобы в дальнейшем обходиться без всякого рода недопонимания…

Для Эвальда фон Клейста стало большим сюрпризом третье секретное распоряжение, поступившее из штаба вечером 15 августа 1941 года. В районе Днепропетровска, его части, слившись с 17-й армией, только-только форсировали Днепр. В связи с неожиданной легкостью этой переправы перед командующим 1-й танковой группой вдруг стала прорисовываться прекрасная перспектива – зажать в кулак весь советский Донбасс. В режиме быстро меняющейся оперативной обстановки, генерал живо реагировал на каждое поступающее сообщение, но тут он просто опешил: «Командующему 1-й танковой группой группы армий «Юг» фон Клейсту. Срочно! С 15 по 18 августа в штаб группы прибудут 3 офицера особой группы СС: гауптман Винклер, обер-лейтенант Бауэр и унтер-арцт Вендт. При получении от них шифра доступа, оказать всяческое содействие выполнению их миссии, обеспечить транспортом и людьми. По возвращению группы с задания, немедленно телеграфировать в штаб. Рунштедт. Зоденштерн».

Генерал кивнул офицеру связи и тот, козырнув, удалился. Фон Клейст снял фуражку, достал из кармана носовой платок и неспешно вытер со лба пот. «Может, им для обеспечения безопасности сразу вручить всю 17-ю армию? – Устало улыбаясь, подумал он…»

Вечером 19 августа на военном аэродроме Умани приземлился «Heinkel He.70 Blitz» в пассажирском салоне которого находились те самые офицеры. Гостей встретили холодно. Заместитель коменданта Бальк, в ответ на вопрос, касающийся причин всего этого, только рассмеялся: «а вы что, ничего не знаете? О, господа думают, что только им позволено прилетать в этот знойный ад? Отдыхайте. Утром вы получите все необходимое, а сейчас прошу меня простить, не до вас».

Заночевали прямо на аэродроме, в одной из палаток связистов. Это уже там узнали о том, что накануне на этот же аэродром для участия в параде прибыли Фюрер и Муссолини. В глазах прозревших офицеров несчастный Бальк был тут же полностью реабилитирован.

Что ж, на войне, как на войне. Всем на самом деле было сейчас не до них. С помощью солдат специальная группа СС устроила себе вполне сносные постели на длинных, деревянных ящиках. В углу палатки на такой же таре офицеры накрыли себе стол, густо уставили его жестяными банками с консервами и тут во влажном и душном воздухе ухнул низкий раскат грома, за ним другой, где-то далеко. Гауптман, вслушиваясь в эти басы, достал из дорожной сумки металлическую флягу, открыл ее и, поднимая, словно бокал, сказал: «Господа, похоже есть повод, и не один, побаловаться этим прекрасным французским коньяком. Я берегу его для особых случаев. Первое: поздравляю! Судя по всему, этот треклятый жаркий и сухой ад закончился. Второе: с нами фюрер, за его здоровье! Даже небо чувствует его присутствие…»

Ливень и гроза продолжались до утра. О том, что оно наступило, говорил лишь бледный свет, чудом пробившийся сквозь плотный покров низких туч. Заметно похолодало.

В начале девятого, едва только офицеры спецгруппы закончили с утренним туалетом и завтраком, в их палатку, в промокшем насквозь плаще, явился посыльный из штаба 35 полка 4 танковой дивизии, некто старший фельдфебель Рудольф Фолькер. Штабной доложил, что полковник Эбербах, получив сообщение командования, распорядился выделить для их группы тягач L2H143, расчет мотоциклистов и шесть человек из состава 3 роты 7 разведывательного батальона. Вся эта команда не позднее полудня прибудет в полное распоряжение гауптмана Винклера к КПП возле ворот аэродрома.

– А почему бы не отправить их сюда, фельдфебель? – Бросая кислый взгляд за плечо штабного унтер-офицера, спросил командир группы. – Смотрите какой дождь.

– Автомобиль будет крытым, так что дождя вам нечего бояться. В него установят деревянные скамейки, это стандартный пехотный вариант.

– И все же, – напирал Винклер, – почему именно возле ворот, ведь дождь?

– Вы правы, господин гауптман, – со странными нотками снисходительности ответил фельдфебель, – дождь! Он беспрерывно лил всю ночь и, смею заметить, и сейчас не собирается заканчиваться, а у нас в гостях, как вы, наверное, уже знаете, сам фюрер и дуче. Командование запланировало устроить совместный парад наших и итальянских войск, но этим утром стало ясно, что после ливня по здешним дорогам практически невозможно ни ездить, ни ходить. Разумеется, парад никто не станет отменять. А что касается вас, то при всем моем уважении к командующему, мы и так сделали все возможное и невозможное для организации вашей поездки. Вы же не станете осуждать нас за то, что безопасность фюрера для всех нас важнее?

Поверьте, на аэродром, где стоит его самолет, даже птички сейчас влетают с личного разрешения господина Раттенхубера²², а вам, смею заметить, было позволено даже заночевать здесь. Пожалуй, единственное, что я еще могу для вас сделать, так это для того, чтобы вам не мокнуть зря на КПП, попросить охрану аэродрома прислать посыльного в тот момент, когда из армейской разведки прибудет ваш конвой. А сейчас разрешите мне покинуть вас, будьте готовы к полудню…

Глава 7

Посыльный прибежал в десять минут первого. Он доложил заспанному, приподнявшемуся с ящиков гауптману о прибытии сопровождения, и принес офицерам, о спасибо заботливому фельдфебелю, три солдатских дождевых накидки.

Выйдя из наружу, группа Винклера повторно вспомнила штабного офицера Фолькера, говорившего им сущую правду. На улице, в самом деле, творилось что-то невообразимое. Почва уже просто не могла впитывать в себя столько влаги. Подходя к КПП аэродрома, офицеры поняли, что отыскивать мелкие места, перепрыгивать или переступать что-то в этом пузырящемся водяном месиве, не имеет никакого смысла! Все вокруг было одной огромной лужей. Офицеры ответили на приветствие часовых и, заметив у бывшего, судя по всему, некогда хозяйственным складом кирпичного здания ожидающую их команду, отправились к ним.

Сидевшие на мотоцикле солдаты были неподвижными. От горячего двигателя шел пар. Похоже, даже мощному агрегату было очень непросто толкать трехколесную машину по этой треклятой глинистой грязи.

У стоявшего за мотоциклом странного трехосного автомобиля с загнутым книзу капотом, топтался старший группы сопровождения. Увидев приближающихся офицеров, он чуть откинул назад капюшон и лениво козырнув, доложил: «господа, прибыли в ваше распоряжение, я – лейтенант Гафн».

– Стоило ли мокнуть? – Здороваясь, сразу же попытался наладить контакт Винклер. – Сидели бы в кузове. Что это за «зверь», лейтенант?

– Армейский тягач L2H143, господин гауптман, с 60-тисильным мотором. Мы, в разведке, таскаем на нем свои задницы, а в войсках к нему иногда даже цепляют противотанковые пушки. Эта погода как раз для него, господа, дороги сегодня схожи с раскисшим мылом. Нас дважды стаскивало в канаву.

– Путешествие предстоит непростое, – вклинился в разговор Бауэр, – не лучше ли было бы воспользоваться, ну скажем, «Panzerspähwagen»? Я недавно в полной мере оценил его положительные стороны.

Лейтенант медленно перевел взгляд на говорившего, но не спешил с ответом. Через несколько секунд он лишь еще немного сдвинул капюшон назад и, явив коллегам-офицерам ожег на три четверти своего лица, криво ухмыльнулся:

– «Panzerspähwagen» действительно хорош, – сдержанно заметил он, – но броня, как защищает его, так и делает уязвимым. Русские, а я замечу, что мы сейчас отправимся к ним в гости, очень быстро всему учатся. Видите эти «украшения» на моем лице? Такие же на половине моего тела. Если внутрь забитого солдатами под завязку «Panzerspähwagen» попадает бутылка с горючей смесью, не может быть и речи о том, чтобы моментально выпрыгнуть наружу и развернуться в боевую цепь.

Нам еще повезло, что в тот день в нашу машину не бросили гранату. Знаете, русские для того, чтобы нанести как можно больше урона, любят связывать их между собой по несколько штук. Так вот влети вместо бутылки в салон «Panzerspähwagen» такая связка, вас бы сегодня сопровождали другие люди.

Этот тягач не такой тяжелый, но, поверьте, он намного проходимей и несравнимо маневренней. К тому же из него, в случае нападения, легко можно рассыпаться по придорожным кустам.

– Вы полагаете, нам что-то может угрожать? – Обеспокоился Винклер.

– Мы на вражеской территории, гауптман, – вглядываясь в лицо старшего по званию офицера, ответил Гафн, – могу я говорить напрямую?

– Да, конечно.

– Поверьте, перед тем, как отправиться к цели нашего путешествия, нам всем не помешает сразу выяснить некоторые моменты, пусть даже при этом нам всем придется промокнуть.

Должен сказать, что ваше появление здорово навело шороху в штабе и у командования. Сразу замечу, что в группе только я знаю, что под неприглядной войсковой формой в вас стучатся стальные сердца правой руки самого фюрера – специальных подразделений войск СС.

Должен признаться, господа, это уже второй раз, когда мне приходится выполнять подобные задания, поэтому, чтобы не повторить прошлых ошибок, стоивших некоторым вашим коллегам здоровья, а то и жизни, сразу же советую вам переодеться в форму солдат. Мы взяли с собой три комплекта маскировочных костюмов разведки.

Подумайте сами, случись в нашей поездке самое худшее, вы всегда сможете отрицать все, ведь даже мои ребята думают, что вы просто войсковые офицеры.

– Худшее? – Всполошился медик Вендт. – Что вы такое говорите? Максимум через месяц-два падет Москва! Нас сопровождает армейская разведка и, насколько мне известно, не простая, а «Абвера-II» Эрвина Лахузена. Что нам может грозить?

– Тише, Вилли, – опережая командира группы, снисходительно остановил его эмоциональную трескотню Бауэр, – простите его, лейтенант. Он у нас больше научный сотрудник, чем вояка и мало попадал в настоящие переделки…

– Тогда все объяснимо, – продолжал свой инструктаж Гафн, – а наш командир?

Винклер перехватил его цепкий взгляд. Похоже было на то, вопрос не имел никакого подтекста. Лейтенант просто интересовался тем, кто и что из сопровождаемых представляет из себя, как военная единица.

– Ваш командир бывал во Франции и в Польше, – тихо ответил Фридрих, – и кое-что видел.

– О, недурно, – заметил лейтенант. – Но замечу, что в Польше, порой только немного припекало, гауптман. Франция и вовсе была для нас легкая прогулка. Здесь же, в местах, где идет настоящая драка, порой наступает сущий ад.

Русских много, и почти все они, включая женщин, детей и стариков, так или иначе воюют против нас. Есть, конечно, некоторые местные, что помогают Германии, но и они зачастую получают если не гранату в постель, то крестьянские вилы в брюхо.

– Вилы? – Сморщился Вендт.

– Да, унтер, железные или деревянные вилы. Дело в том, что наши ребята в деревнях не особо церемонятся с местными женщинами и девушками. Сами понимаете, они берут свое «на правах победителей», все это тоже своеобразный трофей. Я их понимаю, им трудно устоять перед соблазном, ведь здесь на удивление много красивых женщин! Но, если француженки легко выставляли в работу свои зад и перед, то здешние красавицы они …во всех отношениях отнюдь не француженки.

Я сам видел ребят, унтер, у которых ваши коллеги-медики вытаскивали из спин серпы с зазубринами, завязывали побитые молотками головы, а что до тех самых вил, то уверяю, раны от них встречаются наиболее часто и они-то страшны, как ничто другое. Запомните, вилы в брюхо, это гарантированная страшная и мучительная смерть. Сторонитесь мест, где есть этот сельский инвентарь.

Мы находимся тут уже достаточно долго, поэтому я уже имею право судить о чем-то взвешенно. Мое мнение таково: может быть, со временем, мы все же научим славян ненавидеть коммунистов, рассказывая правду об истинных целях мирового еврейского заговора. Однако если даже случится так, что все русские узнают, что красные их жестоко обманули, они, конечно же, отвернутся от власти комиссаров, но не стоит строить иллюзий, господа! Славяне, даже если проклянут наследие Ленина и Сталина, все равно никогда не станут частью Рейха. Поверьте, они не такие недоразвитые, как нам говорят и, черт возьми, умеют воевать.

Не смотрите на меня так. Мне бояться нечего. Повторяю, здесь ад, а дальше ада меня не сошлют. Если нам нужны эти земли, русских надо истребить всех. В противном случае, мы увязнем здесь на десятилетия. Все это я говорю не для того, чтобы показать вам свою позицию в данном вопросе, нет. Впрочем, уверяю, в войсках вы еще не раз услышите именно такое мнение. Просто я считаю необходимым вас предупредить, господа: не верьте никому из русских, даже предавшим своих.

– Интересные вещи вы говорите, лейтенант, – с нескрываемым подозрением заметил Винклер, – чем же вам не угодили их предатели? Ведь их помощь зачастую приходится весьма кстати.

– По моему мнению, гауптман, – снова натянул капюшон разведчик, – человек-предатель, равно как и простой болтун-сплетник, не может предать именно что-то или кого-то отдельно. Эти персонажи очень схожи, поверьте. И тот, и другой уж так устроены, что при каждом удобном случае они начинают или предавать кого-то, или полоскать косточки сразу всем людям. Это их жизненная позиция. Как и сплетнику, все равно кого обсуждать, так и предателю – все равно кого предавать. Сегодня они предали своих, завтра предадут нас. Повторяю, это добрый совет, господа, не верьте никому, в том числе и тем, кто перешел на нашу сторону.

Что же касается нашего путешествия, то у вас в нем свои цели, а у меня и моих ребят мои. При всем моем уважении к вашим регалиям, словам командования и всему прочему, передо мной поставлена конкретная задача – обеспечить вашу безопасность. Так что, если вы хотите вернуться обратно живыми и здоровыми, старайтесь не пропадать из поля зрения моих солдат и, хотя бы изредка, согласовывать свои действия с нами. Нам предстоит барахтаться по этой чертовой грязи больше тридцати километров и находиться на только что отвоеванной территории. Все войска следят за безопасностью этого района, так что пока фюрер здесь, надеюсь, такой режим не изменится. Нам надо успеть за это время. Сколько мы будем находиться в Легедзино?

– Сколько потребуется, лейтенант, – сухо и с нажимом ответил Винклер, судя по всему не разделяющий суждения фронтовика.

– О, – улыбнулся тот, – я гляжу, вы обиделись? Напрасно. Нам всем ни к чему натянутые отношения. Подозреваю, что теперь вы с пренебрежением отнесетесь к моему совету переодеться в солдатские маскировочные костюмы?

– Нет, – отпуская хватку скрытого сопротивления, ответил гауптман, – как раз это нам действительно не помешает. Найдется в кузове сухое место для нашей одежды? Думаю, по прибытию на место нам нужно будет произвести обратное превращение.

– Найдется, – держа в уме что-то свое, ответил разведчик, – в этой машине множество глухих ящиков для всякого технического барахла, можно хоть корову спрятать…

Петруха и Яринка шли за село, к курганам. От горизонта поднималась черная туча, и выглянувшее на полдня солнце опускалось сейчас прямо в нее. Завтра снова будет дождь. Парень и девушка смотрели на закат и молчали.

Позади, непривычно тихо удалялось родное село. Редко, то тут, то там заорет чей-нибудь петух, замычит корова, но вот привычной ранее заливистой собачьей переклички теперь слышно не было. Фашисты начисто перебили в Легедзино весь разношерстный песий род, а после того, уже на следующий день собрались, и почти все уехали воевать куда-то дальше. Здесь, в селе, германцев осталось что-то около двух десятков, не больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Грабарь – человек, заменяющий в то время экскаватор, профессиональный копатель.

Вернуться

2

(Укр.) – разреши пару блинов взять, для дела надо.

Вернуться

3

(Укр.) Что ж это за дело такое – блины из дому таскать?

Вернуться

4

(Укр.) Бери уж, я малым еще нажарю.

Вернуться

5

К спорам о том, как и когда появились в царской России на границе СССР немецкие и восточноевропейские овчарки. Цитата: «…так вот, восточноевропейская овчарка завезена в Россию в 1904 году. А в 1905 году, извольте знать, ее приняли уже в качестве санитарной собаки. Шла уже русско-японская война. Вас тогда еще на свете не было. А я, мой дорогой, очень хорошо это время помню. В 1907 году восточноевропейскую овчарку уже регулярно использовали на границе: тогда у нас в России появилась собачья розыскная служба… Я стал воспитывать третью собаку, и со временем еще одну, Ингус стал моим надежным помощником…

Вернуться

6

Существенным отличием их от простых армейских дивизий был особый боевой дух в войсках СС, чувство общности, товарищества («камерадшафт») и взаимоуважения между личным составом, причем даже между офицерами и подчиненными, чего часто не было в армейских дивизиях, особенно во второй половине войны.

Вернуться

7

Льох (укр.) – погреб.

Вернуться

8

(Укр.) Какой же умелый парень растет у Алексея Бараненко

Вернуться

9

Тот, кто выполняет земляные работы.

Вернуться

10

(Укр.) Что ты шатаешься до полуночи, как приведение? Чего так долго? Чего мокрый, как мышь?

Вернуться

11

(Укр.) До того не убился и дальше жить будешь. Покушай. Вон, на столе все стоит…

Вернуться

12

(Укр.) Ты что, батрак на улице есть? Но …правда твоя. В этот раз иди, присядь на порог, дай людям поспать, устали все. Да набирай, внучек, побольше, все тебе оставили. Ты же тоже целый день не ел ничего.

Вернуться

13

(Укр.) Ой, дедушка, некогда гостевать. Немцы по нашему краю уже пошли по дворам с ружьями. Входят, сразу, безо всякого "здравствуйте" стреляют твоих собак, а после говорят, чтоб все явились к Правлению, собирать убитых красноармейцев. Пока не завоняли, надо хоронить. Дед Михайло Макаров, вот же характер у старого, возьми, да и скажи: "Не пойду, вы сами поубивали их, там сами и хороните", так ему с пистоля в седую голову – бах! И мозги по всему двору разлетелись…

Вернуться

14

(Укр.) А с нами, с детьми, что будет, не подумал? Выскочить под пулю и Чуня может, на то много ума не надо. Как в старину говорили: "Дерево, что умеет гнуться – дольше стоит".

Вернуться

15

Гляди в поле, сколько хлопцев за свою землю бились! Все, как один лежат мертвые. Что ж твой Перун их не защитил?

Вернуться

16

Хорошо. Здесь уже все в порядке. Идем дальше. Людей больше не стреляйте, не надо их злить, только если бросятся на нас. Кто-то же должен собрать и закопать убитых русских? Если не хотите таскать их сами, хватит расстреливать недовольное население.

Вернуться

17

Текст реальной листовки времен 2-й мировой войны.

Вернуться

18

Что он хочет?

Вернуться

19

Не уделяйте им свое внимание.

Вернуться

20

(Укр.) стесняется.

Вернуться

21

(Укр.) передник испачкала, а ничего, я за него сапожками солдатскими возьму, им они без надобности

Вернуться

22

Ганс Раттенхубер (нем. Hans Rattenhuber, также Иоганн Раттенхубер начальник личной охраны Гитлера и шеф Имперской службы безопасности.

Вернуться