Алла Шевелкина
Афганский дневник

Предисловие

Я оказалась в Афганистане в конце октября 2001 года – тогда, когда там еще не было международных сил по поддержанию мира, а Кабул, как и большая часть страны, находился под властью талибов. Войска Северного альянса контролировали лишь небольшую территорию на севере Афганистана и узкое Панджшерское ущелье. После убийства лидера Северного альянса Масуда 9 сентября и террористической атаки на Нью-Йорк 11 сентября в Афганистан устремились журналисты, стало ясно, что в этой стране события начнут стремительно развиваться.

Знакомый журналист с французской телекомпании ТФ-1 предложил присоединиться к съемочной группе, отправлявшейся в Узбекистан, Таджикистан и Афганистан в качестве переводчика, ассистента и гида. Мы несколько раз уже работали вместе, и я согласилась.

Тогда самый простой и, наверное, единственный путь в Афганистан шел через Душанбе, а оттуда – машиной до таджикско-афганской границы по реке Пяндж . Узбекско-афганская граница была закрыта, город Мазари-Шериф тоже был в руках талибов. Несколько раз поездка переносилась, и, наконец, мы договорились встретиться в Душанде 20 октября. Но билетов на самолет из Москвы в Душанбе на 20 октября достать было невозможно, поэтому я отправилась в Ташкент, куда должна была прилететь съемочная группа французской телекомпании. Они тоже прилетели кружным путем из Парижа в Лондон, оттуда в Ташкент. Переночевав одну ночь в Ташкенте в роскошной гостинице Шератон и получив письмо-охранную грамоту французского посла в Узбекистане с просьбой не чинить нам препятствий по дороге в Таджикистан, мы на двух джипах отправились в сторону узбекско-таджикской границы.

Между Узбекистаном и Таджикистаном нет воздушного сообщения, поэтому нам надо было сначала попасть в таджикский город Ходжент (бывший Ленинабад), а оттуда улететь самолетом в Душанбе. Ехали мы вчетвером на двух джипах и везли с собой 350 килограммов груза – генератор (в Афганистане нет электричества), видеокамеру, цифровую камеру, монтажный стол, палатки, спальные мешки, каски, бронежилеты, еду, посуду, одежду на жару и холод, кассеты, спутниковые телефоны. В Душанбе к этому прибавится еще 120

литров воды в пластиковых пятилитровых бидонах. Список нашего оборудования для таможни занимал страницу машинописного текста без интервала. В Ходженте, естественно, не было мест на самолет и пришлось переночевать еще и там. Наконец 22 октября в понедельник мы прилетели в Душанбе. Нам нужно было получить журналистские аккредитации в таджикском МИДе и визы в афганском посольстве. Заплатив по сорок долларов за каждую аккредитацию и по двести долларов за визу, мы поняли, что отправляемся не только в опасное, но и довольно дорогое путешествие. После этого нам оставалось только записаться в конвой – организованное сопровождение таджикским МИДом машин с журналистами до границы, найти какой-нибудь грузовичок, способный вместить нас и весь наш груз, и запастись водой и некоторыми продуктами «длительного хранения», такими как сыр, копченая колбаса, шпроты, а также купить две канистры бензина для генератора, – неизвестно, какого качества бензин мы найдем в Афганистане. Мы, вернее я, плохо себе представляли, что нас ждет в Афганистане и даже на сколько точно дней мы туда едем. Ближайший конвой намечался на среду 24 октября, но был перенесен на четверг. Афганцы продержали всю ночь на границе приехавших в понедельник из Душанбе журналистов за то, что среди них оказался один работающий на итальянцев журналист с пакистанским паспортом. А Пакистан для властей Северного альянса, контролировавших тогда только север Афганистана, как красная тряпка для быка. После этого инцидента, который получил очень широкую огласку, и пресса назвала его чуть ли не захватом журналистов в заложники, афганское посольство стало требовать еще и получения бумаги с печатью от военного атташе посольства. Так что за двести долларов над нами еще и немножко поиздевались.

Накануне отъезда, когда был найден грузовичок «Соболь» – горьковского автозавода за «умеренную плату» в 350 долларов, мы вдруг обнаружили, что в Париже во время сборов была забыта аптечка. Какие-то лекарства, особенно от такого распространенного на юге явления, как диарея, а по-простому понос, удалось купить в местных аптеках, что-то у меня было с собой из Москвы. Я хоть и не совсем осознавала, куда еду, но понимала, что не в санаторий. 25 октября рано утром все машины с журналистами, страстно желающими попасть в Афганистан, собрались у таджикского МИДа и приблизительно в десять утра в сопровождении местного ГАИ тронулись в сторону афганской границы.

Идея вести дневник и описывать все, что с нами происходило каждый день, пришла мне в голову на второй день пребывания в Афганистане, когда я поняла, что не просто попала в совсем другую страну, а совершила путешествие во времени и оказалась в средневековье – без света и воды, но с Джипами и Тойотами, а также с танками, пушками и автоматами Калашникова на каждом шагу.

Нарочно решила ничего не редактировать, оставив свой текст почти без изменений, лишь убрав некоторые повторы, чтобы сохранить настроение и ощущения, возникавшие в каждый конкретный день, а дни были очень разные.

25 октября, четверг

От Душанбе до афганской границы приблизительно 280 километров. Сначала мы ехали по горной дороге, через перевалы. Вдруг, как на картинке, появилось Нурекское водохранилище – фантастической красоты застывшая, неподвижная ярко-синего цвета вода, а вокруг золотистые горы. Чем дальше от Душанбе, тем дорога становилась все труднее, все хуже и хуже. А километрах в тридцати не доезжая до границы, ее можно было назвать дорогой лишь условно. Первый шлагбаум-контроль прошли без проблем. Проверили только паспорта и аккредитации. Потом снова шлагбаум и ворота, в которые надо врываться с боем, каждая машина норовит проехать первой. За воротами настоящая таджикская таможня и паспортный контроль. Таджики записывают паспортные данные в тетрадь, спрашивают, есть ли у нас декларации на груз и валюту.

Кажется, им нравится, что журналисты из Франции. Узнав, что я из Москвы, таможенный начальник спрашивает, где я живу, на какой улице. Оказывается, он учился в лесотехническом институте в Мытищах. Потом, когда вернулся в Таджикистан, хотел открыть мебельную фабрику, но Союз распался, началась гражданская война, и теперь он работает на таможне. Он проверяет наши декларации, записывает, сколько мы везем с собой денег, но все как-то несерьезно. Затем появляется молодой человек в резиновых тапочках, тренировочных штанах и зимней военной куртке. Он больше похож на бандита-партизана, чем на таможенника. Хочет досмотреть наш багаж, каждый ящик и сумку, с таким трудом втиснутые в машину. Я объясняю ему, что там наши вещи, аппаратура, спутниковый телефон, вода. И вдруг наш звукооператор Гийом дергает меня за рукав: «Скажи ему, что у него очень красивые голубые глаза». Я повторяю слова Гийома по-русски. Парень в шоке, он не знает, как реагировать. Наверное, ни одна женщина не говорила ему подобных слов. И он, удивленный, отходит, так и не притронувшись к нашему багажу. Едем дальше. Последний этап перед переправой – самый тяжелый. Дороги теперь уже просто нет. Едем по пустыне вдоль колючей проволоки – граница. Опять ворота. К переправе пропускают по пять машин. Уже шесть часов вечера, темно.Получается, что до границы мы добирались почти восемь часов. Разгружаемся,расплачиваемся с водителем.

Итак, переправа через Пяндж. Здесь уже «хозяйничают» русские пограничники. Они еще раз проверяют паспорта, визы, аккредитации. Один смотрит на меня и говорит: «Куда вас несет?». В полной темноте мы грузим багаж на переправу – это такая платформа на металлическом тросе, курсирующая с одного берега на другой. Довольно массивная конструкция, способная перевезти даже грузовик. Через десять минут мы на афганском берегу. На афганской территории сплошная темень, электричества нет. Таможня и паспортный контроль – это маленькая комната, где толпится куча народа. Шум, гам. Горит одна газовая лампа, и сидящий рядом с ней на полу человек с большим трудом переписывает фамилии и номера паспортов в свою тетрадь и ставит в паспорта какой-то иностранной машинкой печать о въезде. Ближайший город, куда мы должны попасть и где живет большинство журналистов, Ходжа-Багаутдин находится в двадцати пяти километрах от переправы. У переправы толпятся шоферы грузовиков, Джипов, Тойот, готовые за двести долларов довести вас с грузом до города. Но нас уже ждет присланная коллегами машина с водителем Нуреддином. Это вызывает большое недовольство таможенника – ведь на нас нельзя заработать, поэтому мы получаем свои паспорта в последнюю очередь, а на все вопросы и удивленные возгласы с нашей стороны, слышим лишь: ten minutes или five minutes. Наконец, когда почти все уехали, нам отдают паспорта, мы грузим вещи, едем. Дороги нет, кругом огромные ямы, горы пыли, всюду пыль. Она видна даже в темноте. Через час (позже я пойму, что в Афганистане расстояния измеряются не километрами, а часами) мы останавливаемся у какого-то земляного забора. Открываются ворота и нас впускают на территорию ACTED – международной неправительственной организации, руководимой в основном французами, строящей в Афганистане дороги. В их дворе – палатки журналистов, есть колодец. Земля перед палатками и дорожки застелены соломенными ковриками. Предыдущая команда ТФ-1 оставила нам в наследство водяную печку – можно согреть воду и помыться, грубо сколоченные деревянный стол и четыре стула. Туалет – дырка, как у нас в деревне, только не в деревянном, а в сделанном из земли домике. Здесь пустыня и дерево ценится на вес золота. От пыли мои черные джинсы и ботинки сразу становятся серыми. Ночевать буду в маленькой желтой палатке. Запихиваю в нее свой рюкзак, куртку, достаю спальный мешок ( на улице не жарко, градусов пятнадцать), фонарик. Встречаю старого знакомого – Сергея, корреспондента испанского агентства EFE. Он здесь уже во второй раз и на правах старожила объясняет мне, где можно утром умыться, где кухня и вообще, какие здесь порядки, как трудно работать, как почти невозможно получить хоть какую-нибудь информацию.

26 октября, пятница

Просыпаюсь в семь часов от громких разговоров. Во дворе уже во всю кипит жизнь, кто-то очень громко разговаривает по-русски и по-французски. Светит яркое солнце, жарко. Выбираюсь из палатки и начинаю постепенно отдавать себе отчет, куда я попала. Вокруг пустыня и пустынные, голые горы. В домике ACTED есть то, что здесь называют ванной. Чтобы туда попасть, надо постоять или посидеть на полу в длинной очереди. Ванная – это грязная комната с серыми цементными стенами и двумя резервуарами, один – с холодной, другой – с горячей водой и несколько металлических кувшинов. Дальше делай, что хочешь – мойся, как можешь, чисть зубы. Везде, в любое помещение, куда входишь, надо снимать обувь. Во дворе – огромная яма, ночью я ее не заметила. Оказывается, это бывшая конюшня. Приходит наш таджикский переводчик Халед – на севере Афганистана живет много таджиков, говорящих по-таджикски, на пушту, фарси и дари (афганский диалект персидского языка) – и мы едем смотреть дом, в котором будем жить, его сдал губернатор. Опять земляной забор, пустой двор, ни травиночки (Потом, когда пройдет дождь, мы обнаружим несколько чахлых кустиков. Дождь смоет пыль с листьев и они станут заметны). Дом – это три пустые комнаты, никакой мебели, на полу лежат тонкие коврики. Некоторые стены бетонные, а некоторые – из глины вперемежку с соломой. Возвращаемся назад, начинаем собирать вещи. На улице дикая жара. Мы так долго собираемся, что я теряю ощущение времени, оно останавливается. Все уже в пыли. Город спрятан в этой пыли, и кажется, что стены домов и сплошные заборы тоже из пыли. Одноэтажные постройки светло-коричневого цвета сливаются, все кажется одинаковым. Вряд ли я смогу сама найти дом, где мы были утром. Пейзаж немного разнообразит базар, но и он какой-то грязный и пыльный, без ярких восточных красок. Там можно купить деревянные столы и стулья, металлические тазы и кувшины. На веревочках висят полотенца, платки, шали. Продавцы разносят горячие лепешки – местный хлеб. Базар еще предстоит изучить. Все одеты в национальную одежду, мужчины – в широкие, подвязанные на талии брюки, сужающиеся к низу, и длинные рубашки навыпуск, женщины – в шаровары, поверх них платья и все в парандже. Семья, которая сдала нам дом, таджикская. Двор не один, их два. Под крышей из соломы стоит привязанный ослик, рядом с ним – две коровы, разгуливают куры и огромный на длинных ногах петух. Во дворе много детей, почти все мальчики. Женщин не видно. Оказывается, они все сидят в одной комнате с маленькими детьми. Во дворе и в доме никто паранджу не носит, у всех голова покрыта белыми кружевными шалями. Перед входом в дом надо обязательно снимать обувь. В этой семье девять детей, самой младшей – семь месяцев, она уже одета в платье и у нее подведены глаза, а самый старший сын уже женат, и у него самого есть сын. Все женщины живут вместе в одном доме, а мужчины – в другом. Самая красивая – Нафиса, сестра губернатора, ей двадцать пять лет. Самому губернатору Махамодоруну сорок шесть. Он помогает мне общаться с женщинами, ни слова не говорящими по-английски, и одновременно сообщает, что в Ходжа-Багаутдине сорок тысяч жителей – таджиков, узбеков, пуштунов. Цифра явно завышенная, иначе этот «город»

фигурировал бы хоть на какой-нибудь карте. (Скоро я пойму, что любая точная информация здесь в принципе невозможна, не говоря уж про цифры.) В районе всего девять школ и три – в самом городе. Это начальные школы, и девочки тоже могут в них учиться. Пытаюсь запомнить некоторые слова: ташакор – спасибо, хоп – хорошо, договорились, дохтар – дочь. Внезапно одна из женщин произносит по-русски: «Москва – хорошо, Душанбе – хорошо, Афганистан – плохо, мужчина – плохой.» Оказывается, это соседка, Хафиза, она жила в Душанбе и в Самаре и немного говорит и понимает, что самое главное, по-русски. Но только через несколько дней, когда я буду снимать сюжет про афганских женщин, она расскажет мне, что у ее мужа есть еще две жены, одна в Душанбе, а другая в афганском городе Фейзабаде, что он занимается торговлей с Таджикистаном, что раньше они жили в Кабуле, а из-за талибов вынуждены переезжать с места на место и теперь живут в этой дыре, без света и газа. В шесть часов вечера становится темно. Но у нас есть генератор, мы включаем его и подвешиваем две лампочки. В комнатах нет никакой мебели. Голые стены, на полу – тонкие коврики и матрасы вдоль стен вместо постелей. Не все окна застеклены, некоторые просто закрыты целлофаном. Кругом мухи.

За нами внимательно наблюдают: как мы разгружаем вещи, устанавливаем генератор, звоним по спутниковому телефону. Пока нас всех поместили в одной комнате, но завтра обещали освободить целый дом. Нам приносят еду – блюдо с рисом и куском баранины, а в отдельных плошках – картошка с мясным соусом. Нам хотят постелить клеенку в комнате прямо на полу. Журналисты, которых мы сменили, оставили нам стол и четыре стула, поэтому мы устраиваем ужин во дворе, за столом, со своими пластмассовыми приборами и тарелками. После ужина довольно рано ложимся спать, надо беречь генератор и бензин. Я пытаюсь почитать при свече, но от усталости и впечатлений глаза сами закрываются…

27 октября, суббота

Ночью мы просыпаемся от страшного ветра. Мы оставили окно открытым, а началась пыльная буря, поэтому когда в шесть утра звонит будильник, который я поставила рядом со своим спальным мешком, никаких цифр на его циферблате не видно, он засыпан пылью, также, как наш телефон, рюкзаки, одежда. Слава богу, что телекамера была в чехле, иначе командировка закончилась бы не начавшись. На полу тоже слой пыли, а белая майка, в которой я спала, стала коричневой. На улице становится все холодней и холодней, дует страшный ветер, небо заволокли тяжелые пыльные тучи. Трудно представить, что вчера еще была жара, светило солнце, а я сокрушалась, что взяла так мало летних вещей. Мы начинаем переносить вещи в другой дом. Он находится во втором дворе, там живут женщины. Я захожу к ним в комнату. Они не могут разговаривать с посторонними мужчинами, даже не имеют права показывать им свое лицо, а женщине могут. Они очень радушны, угощают чаем. После вчерашнего знакомства нам легче общаться, мне даже кажется, что я что-то понимаю по-таджикски. Хозяйка дома спрашивает меня, не доктор ли я. Она жестами дает понять, что у нее сильные боли в груди, по крайней мере, я так ее поняла. Она держит на руках свою маленькую семимесячную дочь с подведенными глазами и длинными ноготками, под которыми скопилась черная грязь. Рядом сидит сопливый двухлетний мальчик. Вдруг сестра губернатора Нафиса просит их всех сфотографировать. Я достаю фотоаппарат из рюкзака, который из черного превратился в серый от пыли, делаю фотографию, а потом прошу старшего мальчика снять нас всех вместе. Так в первый же день мы подружились.

Когда встали утром, не только наши вещи, но и мы сами были в пыли и песке. Кто же в пустыне спит с открытыми окнами! Лицо я «умыла» влажной салфеткой. (Упаковки таких салфеток для гигиены грудных детей и снятия макияжа продаются в московских и европейских аптеках. В Афганистане, где чистой воды нет и в колодцах, они станут для нас настоящим спасением.) Даже зубы удалось почистить, использовав немного питьевой воды, привезенной из Душанбе.

А на улице становится все холоднее. Наконец все вещи перенесены в «наш» дом. Теперь у нас три комнаты – две «спальни» и столовая-монтажная, где будут монтироваться сюжеты, а потом за тем же столом будем ужинать. Можно хоть чуть-чуть разложить вещи из рюкзака. Разглядываю свою комнату. Стены выкрашены белой краской, а потолок – тонкие бревна без коры, положенные с большим промежутком, а на них постелены соломенные коврики. Сверху крыша из глины. В доме есть даже маленькая комната с выходящим на улицу желобом – здесь можно умываться. Когда удобства есть, о них не думаешь, но когда самые элементарные вещи, к которым привык в обычной жизни, отсутствуют, то заботы о быте становятся очень важными и существенными, а главное, отнимают много времени.

Все двери в комнатах деревянные. Почему-то между комнатами есть не только дверь, но и окно. Все у всех на виду. На тонкие половики стелем наши матрасы и спальные мешки. Мебели никакой нет, как и в том доме, где мы провели предыдущую ночь. В стене торчат несколько гвоздей, на которые мы вешаем наши куртки.

Приходит наша машина, Тойота с водителем Нуреддином, и мы уезжаем на съемки. Для того, чтобы выехать из города, нужно письменное разрешение военных властей или структур, заменяющих МИД. Поэтому сначала наш переводчик едет за разрешением, а уж потом мы можем работать. Мы едем на позиции – вторая линия обороны, которая находится километрах в двадцати от города. Все время объезжаем огромные ямы. Опять горы пыли, Тойота с трудом проходит, поэтому едем часа два. Вдоль дороги сплошные ряды стен-заборов из глины и камней. Дует страшный ветер. На улице мужчины идут или едут на осликах, закутанные в коричневые шали. Нас пропускают на позиции. Они расположены на развалинах древнего города Аль-Ханум. Город стоит на возвышении, и отсюда хорошо видно, что происходит на стороне талибов на другом берегу реки Кокча. Сегодня там полная тишина. Под ногами валяются мелкие осколки античных амфор вперемешку с гильзами от вполне современных снарядов. На обломке коринфской колонны солдат с удовольствием позирует японским журналистам. Своими грязными ботинками он упирается в лепестки знаменитого коринфского цветка, принявшего по легенде форму черепицы, после того, как она упала в горшок, где рос цветок и накрыла его. Но солдат понятия не имеет ни о коринфской колонне, ни о том, что этому городу более двух с половиной тысяч лет и что его завоевывал сам Александр Македонский. Сегодня тихо, не слышно никакой стрельбы, несколько солдат стоят в укрытии. У Северного альянса пока нет сил для наступления, идут ленивые позиционные бои. Чтобы хоть что-то узнать о развитии событий в этой части фронта, мы отправляемся к командиру. Его домик стоит на самой вершине горы. Поднимаемся по крутой тропинке, ведущей к дому. Вокруг лысые серо-бежевые горы, покрытые пылью. Прежде чем войти, снимаем обувь. В комнате командира кровать, матрасы вдоль стен, телевизор и радио. Постоянно издает какие-то звуки рация. Во времена советской оккупации командир служил в правительственных войсках. Он ничего не ждет от американцев, а ждет приказа для наступления от своих высших командиров. Ему кажется, что американцы должны были бы взаимодействовать с Северным альянсом, но этого не происходит. Мы спускаемся вниз, в деревню. Из земли едва виднеются глиняные домики с узкими дверями и крошечными отверстиями-окнами для света. Все голо, ни деревца, только вдоль реки пейзаж разнообразит какая-то зелень. Со стороны деревни – стрельбища. Солдаты опять позируют, за неимением реальных сражений, иностранным журналистам. Один подходит со своей камерой так близко, что даже поправляет бойцу кепочку на голове, чтобы кадр получился красивее. А то, что солдат целится в идущую в голубой парандже девушку, а не в противника, никого не волнует. Перед нами разыгрывают спектакль. Там, в Японии или в Европе, эти кадры соответствующим образом прокомментируют, и весь мир узнает, как войска Северного альянса героически сражаются с талибами, «главными врагами всего цивилизованного человечества». А про то, что на территории, контролируемой противниками талибов, женщины не могут выходить на улицу с открытым лицом и носят паранджу, покрывающую женщину с головы до пят, с густой сеткой на месте глаз(даже если эта паранджа белого или небесно-голубого цвета, унижает она не меньше), про это никто не скажет – войска Северного альянса сражаются с общим врагом. Солдаты одеты в пятнистую камуфляжную форму, высокие черные ботинки на шнуровке, кепки. Форма совершенно новенькая, как будто только что выданная. Мы пытаемся выяснить через переводчика, какая страна поставила ее в Афганистан, но нам долго не хотят отвечать, отделываются общими фразами, что получили ее от высшего командования. Но я настаиваю, тут вообще любой вопрос надо повторять несколько раз, и выясняется, что форма китайская. В ней войска альянса уже больше похожи на армию, чем на «бандитов-моджахедов» в традиционной афганской одежде с автоматами Калашникова. Оказывается, что закупить в Китае форму распорядился еще командующий Северного альянса Ахмад Шах-Масуд, погибший от взрыва террористов 9 сентября.

Едем обратно. Темнеет рано, и в Ходжа-Багаутдин мы возвращаемся в кромешной тьме. Голодные, пытаемся разогреть воду на походной газовой плитке, но она почему-то не нагревается. Выясняется, что по ошибке мы залили в чайник бензин, а не воду – бензин налит в такой же пластмассовый бидон, как вода, поэтому нетрудно перепутать в темноте. С чаем придется подождать. Я делаю салат из лосося в банке и вареных яиц, которые остались еще с дороги к границе. На ужин времени нет, надо ехать в ACTED, где осталось наше оборудование, и монтировать сюжет для вечерних новостей. Афганистан, наверное, единственная страна, где разница во времени измеряется не только часами, но и получасом. Разница с Москвой –полчаса, с Парижем – два с половиной. Я даже не знала, что могут существовать не часовые, а получасовые пояса. Когда завтра весь мир перейдет на зимнее время, мы останемся в старом времени, и этот разрыв, как разрыв цивилизаций, еще больше увеличится.

Пока мы смотрели отснятый материал, кто-то в темноте по ошибке перепутал ботинки нашего журналиста Готье, со своими, такими же, но более поношенными и даже местами рваными. Но Готье поймет это только на следующее утро, когда станет светло, а в темноте, у входа среди горы обуви понять ничего невозможно, все ориентируются по размеру.

Сюжет про виртуальную войну смонтировали уже дома, забрав монтажный стол домой. В ACTED к вечеру собирается столько журналистов и так шумно, что работать просто невозможно. Но пока сюжет «дошел» до Парижа, программа новостей уже закончилась, поэтому его покажут завтра. Перед сном читаю при свете фонарика, но быстро засыпаю в своем теплом спальном мешке.

28 октября, воскресенье

Встаем в семь утра. Я почти привыкла мыться наполовину, не умываться, а протирать лицо салфеткой. Все в пыли, она проникает повсюду, так же, как мухи, облепившие окна. Коллеги с Франс-2 перед отъездом оставили нам свою аптечку, и там я обнаружила волшебное средство, которое действительно убивает мух. Теперь везде валяются дохлые мухи. Сегодня мы едем на первую линию фронта в Калакату. Погода немного улучшилась, и на дороге «большое движение» – ослы, верблюды, груженные огромными охапками хвороста, сена, некоторые тащат целые бревна.

Параллельно идут грузовики с воинами Альянса, джипы с военными начальниками и журналистами. Но у одной из деревень нас останавливают. После двух часов бесконечной тряски надо ехать обратно – на первую линию не пускают. Оттуда слышны звуки бомбежки. Мимо нас проезжает грузовик с солдатами, и нам кричат «талиб! талиб!», показывая на пленного. Я только успела заметить, что у него борода длиннее, чем у остальных, и лицо не такое серое, как у северян, а загорелое. Из ворот соседнего дома пугливо выглядывают детишки, им хочется посмотреть на южнокорейского журналиста с респираторной маской на лице (так он пытается защититься от пыли), пленный талиб их не интересует. Мы едем в другом направлении к казармам, чтобы пообщаться с командиром. Но его нет. В полуразрушенных одноэтажных строениях, оставшихся еще с «советских» времен, окна заделаны мешками с песком или кирпичами. Вокруг без дела слоняются солдаты, некоторые играют в мяч. Ощущение полного запустения дополняет ржавый бронетранспортер. В ожидании командира мы решили перекусить – утром никто толком ничего не поел, выпили только по чашке кофе. Наш оператор Бертран достает мешок с едой: я беру яблоко, Готье – хлеб, Гийом – кусок колбасы. К нам подходят солдаты и жестами просят еду, сигареты. Мы отдаем то, что взяли с собой, но целую казарму накормить не сможем. Когда становится ясно, что снимать здесь нечего, кроме игры в мяч, едем дальше, к разрушенному мосту. Его взорвали два года назад, чтобы талибы не смогли перейти реку во время наступления.Сегодня талибы стоят в трех километрах от этого места.

Возвращаемся обратно в город. Снова два часа в дороге. Людей все больше и больше, бегут детишки из школы. Доезжаем до военной администрации. Это бывшая ставка Масуда, ее охраняют, как секретный объект в СССР. Хотим выяснить, почему даже с письменным разрешением нас никуда не пускают, но нас отправляют в другой «офис». Там полно журналистов. Это помещение даже в шутку называют «гостиницей» – здесь журналисты живут и пытаются получить хоть какую-то информацию, что очень сложно, ведь в городе нет ни радио, ни телевидения, никто не печатает газет. Если ты не из BBC или CBS, которые в городе открыли настоящие бюро и давно всех «прикормили», ты ничего не узнаешь. Так и не найдя никаких начальников, возвращаемся домой. По дороге на рынке покупаем две керосиновые лампы за тридцать долларов.Цены здесь, как на Западе. Дом, например, мы сняли за тысячу долларов в месяц, так что кому война, а кому мать родна.

Дома я беру цифровую камеру, на улице еще светло, и иду в ту часть, куда перебрались женщины. Камера с окошком, которое показывает, что ты снимаешь. Сначала мы вместе рассматриваем это чудо техники, потом я начинаю снимать их комнату. Кто-то сидит со мной рядом и внимательно смотрит в окошко камеры, а я снимаю, как хозяйка дома шьет на швейной машинке шапочку, как кормит малыша грудью. Потом выхожу во двор, там старая женщина месит глину, смешивает ее с соломой и обмазывает печь. Губернатор показывает мне свой мотоцикл, он сажает на него сестру и делает круг по двору. Мы с самого начала хотели снять сюжет про афганских женщин, но снимать могу только я, ведь как только появляется незнакомый мужчина, женщины убегают. Снимать очень трудно. Все время кто-то вертится под ногами, толкается, шумит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.