Алла Георгиевна Озорнина
Призраки из прошлого и другие ужасные истории

© Озорнина А. Г., 2021

© Ил. на обл., Рязанцева М. В., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Призраки из прошлого

Запись № 1

Маньчжурия, июнь, 1917 год

Милая Любушка!

Теперь, после всего, что со мной произошло, я почти уверен, что нам не суждено встретиться. Хотя слабая надежда на то, что это случится и мы будем вместе, не покидает меня. Но понимаю, что это очень и очень иллюзорно.

А пишу я потому, чтобы хотя бы таким образом поговорить с тобой, ведь когда я вывожу эти строки, мне кажется, будто ты сидишь рядом и слушаешь меня, как обычно, подперев кулачком щечку. Как бы мне хотелось, чтобы так было на самом деле!

Увы, увы…

Я в Маньчжурии, и сколько здесь пробуду, неизвестно. Как жаль, что я так и не сумел уговорить тебя бежать со мной. Одно успокаивает: если я не вернусь, ты ни в чем не будешь нуждаться. Уверен: когда-нибудь, может быть, очень скоро, появится человек, с которым вы будете делить все тяготы и радости жизни. Вот он-то и должен забрать на шахте то, что будет предназначено уже вам обоим. Где это находится, отмечено на чертеже, который я тебе оставил. Главное, чтобы ты запомнила то, что я сказал во время последней встречи.

Да, Любушка, мне удалось сделать так, чтобы ты (или вы) никогда ни в чем не нуждалась, но если бы ты знала, чего это стоило! Ведь я, можно сказать, чудом остался жив.

Помнишь, я рассказывал тебе, как устроена шахта? Даже изображал ее графически: рисовал широкий тоннель – штольню, от которой в разные стороны расходятся узкие коридоры – квершлаги. А между входом в нашу шахту и штольней природа образовала небольшое расширение, напоминающее комнату с округлыми углами.

И вот в ту последнюю ночь, когда я добрался до шахты, вход в нее, разумеется, был завален. Если бы не полнолуние, я вряд ли сумел бы отыскать между каменьями небольшое пространство, через которое удалось протиснуться внутрь. То, что предстало перед моим взором, едва только я зажег фонарь, опишу в следующий раз. Скажу лишь одно: мне захотелось убежать с этого места и больше никогда о нем не вспоминать. Но я пересилил себя и пошел в штольню, а потом – в квершлаг, ведь я дал себе слово обеспечить твое будущее.

Когда все было сделано и я, погасив фонарь, уже почти добрался до выхода (до него оставалось каких-нибудь два аршина), ОНИ окружили меня плотным кольцом, и я, похоже, потерял сознание. А очнувшись, увидел в кромешной тьме под сводом шахты ИХ, напитавшихся моей энергией и похожих на огромных желто-зеленых светлячков.

Выход, как я уже говорил, был совсем рядом, но я так ослаб, что не мог пошевелить и пальцем. И понял, что это конец. Что мне суждено навсегда остаться здесь вместе с НИМИ – шестью душами загубленных стражников, которые смотрели на меня сверху и, наверное, радовались такому исходу. Ведь я не мог спасти их от озверевших каторжников, и теперь, похоже, ОНИ хотели, чтобы я разделил их участь.

Я закрыл глаза и мысленно простился со всеми, и прежде всего с тобой, Любушка. Ведь помощи ждать было не от кого….

Твой В. Е.

Часть I
Москва. Наше время

Глава 1

Я не такой, как все.

Я толстый, неповоротливый, некрасивый. Лицо в прыщах, поэтому я стараюсь не смотреть на себя в зеркало. Настроение у меня почти всегда паршивое (и есть от чего!), и поднять его могут только бутерброды, пирожки, мороженое и конфеты. Школьный психолог сказал, что я заедаю проблемы. Наверное, так и есть.

Проблем у меня воз и маленькая тележка. Учусь я неважно (точнее, плохо). А все оттого, что не могу сосредоточиться на уроке.

Я не могу подтянуться на перекладине и пробежать стометровку.

И, наконец, я не могу дать отпор Попову и его команде – Кириллову, Рюмкину и Верхотурову. Ведь для этого всего нужны силы, а у меня их нет.

У меня ни на что нет сил. И с каждым днем их становится все меньше и меньше.

Я пытался рассказать об этом психологу, но он только рассмеялся и попросил нарисовать дом моей мечты.

Что я мог нарисовать? Пустую комнату с огромными окнами.

– И это все? А люди, друзья, школьные товарищи, где они?

– А мне они не нужны, – ответил я. – Мне нужны силы.

Мне на самом деле нужны силы, которые раз или два в неделю высасывают ОНИ. ОНИ приходят ко мне во сне. Утром я могу всего лишь дойти до школы, с трудом отсидеть уроки, не вникая в то, что говорит учитель, и… все.

Этот сон снится мне, наверное, лет с трех. Стоит закрыть глаза, как я оказываюсь в кромешной тьме. Я знаю, что это каменная пещера и что еще немного – и придут ОНИ. И они приходят. И хотя я ИХ не вижу, я знаю, что они рядом – тело становится ватным и тяжелым, мне не хватает воздуха, я задыхаюсь и теряю сознание.

А когда силы начинают возвращаться, в пещеру уже проникает серенький свет и под ее высокими сводами хорошо видны шесть сущностей, похожих на огромных желто-зеленых светлячков. Это и есть ОНИ. Мне кажется, что они очень довольны, что напитались моей энергией. И я почему-то уверен, что если не позову на помощь, ОНИ опять набросятся на меня, высосут последние силы, и я навсегда останусь здесь. В каменном мешке.

Я пытаюсь кричать, но вместо крика из груди вырывается чуть слышный писк, похожий на писк только что вылупившегося цыпленка. Но, наверное, это не так, потому что рядом оказывается мама, берет меня за руку и сидит со мной до тех пор, пока я опять не усну.

Утром сквозь дрему слышу:

– Илья! Пете опять снились кошмары! Ну найди же ты специалиста в конце-то концов!

– Даже не знаю, к кому еще обращаться, – отвечает папа. – Мы обошли уже двадцать профессоров!

– Значит, надо найти двадцать первого! Уж с твоими-то связями…

«Связями» мама называет папиных знакомых, которых у него очень и очень много. Ведь папа – редактор российского журнала «Родные просторы».

Но даже «связи» не помогли разобраться, что же со мной происходит. И теперь я уверен, что ни двадцать первый, ни сто пятый профессор не в состоянии мне помочь. Каждый из них скажет:

– К счастью, все нормально. Патологии нет.

И добавит:

– А вот с лишним весом надо бороться.

Так пролетает год, другой, третий, десятый… Мне уже четырнадцать, скоро будет пятнадцать, но по-прежнему снятся кошмары, которые лишают меня сил. Иногда я чувствую себя дряхлым стариком, но кто об этом знает, кроме родителей?

Глава 2

Сегодня папа не входит, а влетает в квартиру. Возбужденный, с потным красным лицом.

– Петя, Алина, собирайтесь! – кричит он. – Нас ждет профессор Политатуйко! Он работает в НИИ по новейшему направлению, с новейшей аппаратурой, какой нет нигде в мире! Но самое главное – он прямо сейчас готов проконсультировать Петьку. Чует мое сердце, что это шанс, Алина.

– Сколько уже было таких шансов, – вздыхает мама и все-таки говорит: – Ну что ж, Петя, собирайся, поедем.

Я нехотя собираюсь и думаю о том, что вряд ли этот профессор с такой странной фамилией мне поможет. Даже несмотря на то, что его НИИ работает в новейшем направлении и с новейшей аппаратурой. Сколько уж профессоров пытались разобраться с моей дурацкой болезнью! Да и болезнь ли это?

В НИИ нас встречает профессор Политатуйко. Он толстый. Толще, чем я. Голова у него круглая, как глобус, лысая, а из макушки весело торчат несколько рыжих волосинок.

Он просит родителей подождать в приемной, а меня приглашает в свой кабинет и спрашивает, спрашивает, спрашивает… Я отвечаю, но почему-то не могу избавиться от ощущения, что он все знает и так. И про ночные кошмары, и про издевательства Попова с Кирилловым, Рюмкиным и Верхотуровым.

Наконец разговор окончен, профессор подходит к двери, приоткрывает ее и приглашает родителей войти.

Они наперебой засыпают его вопросами.

– Ну что?

– Есть надежда?

– Неужели можно помочь?

– Не будем торопить события, – отвечает Политатуйко. – Для начала мы должны установить за вашим сыном непрерывное наблюдение. Слышите – непрерывное!

– Стационар? – взволнованно спрашивает мама.

– Проще! Мы подведем к его голове несколько электродов!

При этих словах меня охватывает ужас куда более сильный, чем встреча с Поповым и его командой.

Профессор нажимает на красную кнопку, и в кабинет вплывает полная женщина в белом халате.

– Татьяна Павловна, пожалуйста…

Он что-то ей говорит, но я уже не слушаю. Мне страшно. «Подведем электроды…». Как это?

Мне приказывают идти за Татьяной Павловной в другой кабинет. Боковым зрением вижу, как мама подносит к глазам носовой платок.

Татьяна Павловна просит лечь на кушетку, осторожно вырезает в некоторых местах головы пряди волос и делает что-то такое, от чего становится щекотно.

– Все же хочу уточнить, – доносится голос папы. – Я правильно понял, что то, что происходит с нашим сыном, относится к разряду… необычного? Или, как вы сказали, непознанного?

– Совершенно верно! Добавлю: пока непознанного! Но мы постараемся это познать, даю слово!

Похоже, я на какое-то время отключаюсь, а когда прихожу в себя, вижу в проеме двери тучную фигуру Политатуйко.

– Все? Отлично! Можешь вставать, – говорит он.

Я снова иду в кабинет. Голова немного кружится.

– Теперь, Петр, слушай. В некоторые моменты у тебя будут возникать необычные ощущения. Ты должен запоминать, когда и при каких обстоятельствах… А еще лучше – фиксировать все-все-все события, которые будут с тобой происходить буквально с сегодняшнего дня. Потом разберемся что к чему. И знай, что с этого момента над тобой будет непрерывный контроль. Ну, все – вперед, к победе науки над темными силами!

И Политатуйко улыбается так, как будто уже познал непознанное, победил темные силы и прославился на весь мир.

Мог ли я предполагать, чем закончится знакомство с этим лучезарным профессором…

Глава 3

…Я сижу за письменным столом, но вместо того, чтобы делать уроки, тупо пялюсь на шестнадцатиэтажный дом напротив. Мне кажется, что в его окнах кипит жизнь.

В моем же существовании ничегошеньки не изменилось. И я уверен, что не изменится. Скорее всего, этот Политатуйко просто шарлатан, думаю я. И НИИ у него вовсе не НИИ, а контора по выкачиванию денег.

Вспоминаю сегодняшнее «обычное общение» с Поповым, Кирилловым, Рюмкиным и Верхотуровым и сую в рот очередную конфету.

Хорошо, что завтра последний день первой четверти: мы учимся по особой программе, так что у всех каникулы уже закончились, а у нас только начнутся. Хоть недельку отдохну от Попова и его дружков.

Из кухни доносятся голоса родителей. Через три дня папа должен лететь в поселок Благодатный, который находится на границе с Китаем и в котором живет мамин дядя. Дядя Миша. Из его последних писем (а он до сих пор отправляет их в бумажных конвертах, как это делали бабушки и дедушки много лет назад) мы знаем, что в поселке творится что-то непонятное. Такое, от чего волосы встают дыбом. Хотя когда-то дядя называл Благодатный островком российского благополучия. «Тут недавно один знакомый из Благодатного съездил в Америку в составе какой-то там делегации, так до сих пор плюется, – писал дядя Миша. – Как, говорит, у них там, в Америке, все убого, примитивно. И освещение, говорит, на наших улицах куда ярче, чем в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе».

Сейчас же, как я понял, освещение в Благодатном стало куда хуже, чем в том же Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Вот папа и решил разобраться, что же там, на границе с Китаем, происходит.

– Петь, ты что, оглох? Ну сколько можно звать? – доносится голос отца.

Я вхожу на кухню. По папиному лицу вижу, что он волнуется.

– Петя! – говорит он и замолкает. Потом вскакивает со стула, отходит, нет, почти отбегает в угол кухни и продолжает, – ты знаешь…

– Илья, может, все-таки не надо? – вмешивается мама.

Она выглядит очень встревоженной.

Папа откашливается. Смотрит не на меня и не на маму, а куда-то в сторону:

– Петр! Ты знаешь… кхы-кхы… Я тут это… В общем, Петр, я весь день думал и решил попросить тебя… – он делает паузу, а я пытаюсь угадать, о чем же он хочет меня попросить. – Я, Петр, решил отправить тебя в командировку. В Благодатный. Вместо себя… – он как-то противно мнется, – я не могу оставить редакцию, а там, ну, в Благодатном, нужно все-таки, ну, побывать… Ну, материал потом привезти о том, как там люди живут… Как раз у тебя каникулы начинаются…

Наверное, папа шутит, думаю я. Хотя, судя по выражению лица, вряд ли.

– Илья, может, не надо? – опять вмешивается мама.

– Алина, я тебе только что все объяснил! – срывающимся голосом говорит отец. – Собирайся, Петр! Прямо сейчас едем покупать тебе билет на самолет. Мой сдавать, тебе покупать.

– А по Интернету нельзя это сделать? – тихо спрашивает мама, как будто от заказа билета по Всемирной паутине что-то изменится.

– Можно! – нервно отвечает папа. – Но сдать нельзя. А так мы сдадим мой билет и купим билет Петру. Так что быстро собирайся и не забудь захватить паспорт!

– Но как… – растерянно говорю я. – Как я полечу? Как доберусь до этого Благодатного?

– Да что тут знать! – с напускной беспечностью говорит отец. – Долетишь до Читы, дядя Миша тебя встретит, сядете на поезд, ну, и это… Словом, не заморачивайся, с дядей Мишей я созванивался еще неделю назад, он меня ждет. То есть ждал. Теперь будет ждать тебя.

– Илья… Ну, а как же Петины ночные кошмары? Ведь они будут продолжаться! Подумай, Илья!

– Все, Алина, разговор окончен, вариантов нет. Одевайся, Петр, что стоишь как столб!

Я натягиваю джинсы, которые с трудом сходятся на животе, и размышляю о том, почему отец вдруг решил отправить меня в Благодатный вместо себя. Ведь я не журналист и толку от меня никакого.

Приоткрываю дверь и слышу голос папы:

– Да, это опасно, Алина. Я согласен. Но альтернативы нет.

– Неужели ничего нельзя сделать? – всхлипывает мама. – Может быть, существует какой-то другой выход?

– Нет, Алина. Ну что, Петр, ты готов?

Я выхожу в прихожую. Вяло одеваюсь.

– Петя, быстрее, – торопит меня отец. – Ну что ты как черепаха?

По дороге в агентство воздушных сообщений я пытаюсь выведать, что за опасность меня поджидает. Папа нервно смеется и неумело делает вид, что все хорошо:

– Какая опасность, Петь? Ну, сам подумай! Дядя Миша тебя встретит, поедете в Благодатный, ты у него все расспросишь, запишешь, сделаешь несколько фотографий – и домой. Да я на твоем месте был бы просто счастлив. Побывать там, где, возможно, никогда никто из вашего класса не побывает. Это тебе не какие-то там Канары или Багамы, это, друг мой, Дальний Восток! Граница с Китаем! Места, в которых декабристы отбывали каторгу. Хм… Конечно, не только декабристы, но и всякие там уголовники… – при этих словах отец осекается, потом продолжает: – Эх ты, радуйся, что туда едешь ты, а не Попов с этими, как его… Кирилловым, ну и… остальными!

Глава 4

К ночи все мы успокаиваемся. Родители упорно делают вид, что моя полная опасностей командировка – нечто само собой разумеющееся. Я же просто смиряюсь с ситуацией – ведь все равно ничего не изменишь. И все-таки мне обидно, что папа так со мной поступает. Я, конечно, понимаю, что существует какая-то причина, чтобы отправить меня на край света, но ты скажи о ней своему ребенку! Предупреди, что, мол, сын, будь начеку, тебя ожидает то-то и то-то… Так нет же, делает вид, что прекраснее места, чем Благодатный, не существует!

С утра, перед тем, как поехать в аэропорт, отец дает мне ценные указания.

– Ни одна минута, Петр, не должна проходить зря. Нужно записывать каждую деталь. Всегда иметь при себе блокнот, карандаш, ручку, телефон…

– Сам же говоришь, что там не всегда есть мобильная связь!

– При чем тут мобильная связь! Используй телефон как фотоаппарат, видеокамеру, диктофон!

Но, признаться, я слушаю вполуха. Я размышляю, как могу наказать отца за то, что он не говорит мне всей правды. За то, что он что-то от меня скрывает. За то, что при этом делает вид, что все хорошо. Ну просто замечательно! И тут в голову приходит прекрасная мысль: я не буду собирать никакой информации. Не буду – и все! Съезжу в этот Благодатный как на экскурсию, раз уж родителям (точнее – отцу) так хочется, и… вернусь! А там, в Благодатном, просто отсижусь у дяди Миши дома, посмотрю телевизор – и обратно!

– Ну все, Петь, выезжаем, – говорит отец. – Одевайся.

И вот мы в аэропорту. Мама остается дома – у нее раскалывается голова. Но я-то знаю, ничего у нее не раскалывается, просто она очень переживает из-за моей встречи с опасностью. Глаза с утра красные – проревела, наверное, всю ночь. Папа держится бодрячком.

Наконец объявляется посадка на мой рейс.

– Да, Петь, забыл сказать, что мы с мамой долго думали над тем, как тебе обращаться к дяде Мише. А потом решили, так его и называй – дядя Миша. – Я киваю. – А еще, Петь, дай слово, что ты не будешь ни во что вмешиваться, не будешь участвовать ни в каких разборках… – начинает отец и сам же смеется. – Впрочем, какие разборки – ты ведь трусливый, как заяц…

Трусливый, ленивый, толстый, прыщеватый… Слышать это – приятного мало. Но сейчас я тоже посмеиваюсь: как я могу во что-то вмешаться, когда я вообще ничего не собираюсь делать?

Я одним из первых вхожу в салон самолета. Обида на отца не отпускает. Вспоминаю услышанную где-то фразу о том, что перекатывать неприятные мысли непродуктивно, и, чтобы отвлечься, начинаю разглядывать идущих по проходу пассажиров.

Вот молодой человек с абсолютно неприметной внешностью. Из него мог бы получиться отличный террорист: такому затеряться в толпе как дважды два. Был ли он, не был, никто и не заметит. Разве что синяя куртка-аляска останется в памяти. Чувствую, что вдруг зачесались места, в которые вставлены электроды. Вспоминаю слова Политатуйко о том, что в таких случаях надо все записывать, но тут же забываю – внимание перекидывается на три зеленых страусиных пера на чьей-то шляпке. Шляпка еще только в самом начале салона, и, пока она приближается, я представляю себе ее обладательницу – тоненькую девушку с огромными глазами, и почти тут же разочаровываюсь: «тоненькая девушка» оказывается солидной дамой гренадерского телосложения в зеленом пальто. «Крокодилица!» – называю я ее, и вдруг… Вдруг появляется верзила весом, наверное, килограммов сто сорок, похожий на огромного гималайского медведя. Медведь не просто идет, он при этом будто стреляет глазами по пассажирам, потом издает короткий и энергичный звук «Ха» и исчезает в хвостовой части самолета.

…Теперь проход пуст. Я выглядываю в иллюминатор. Трап, по которому еще несколько минут назад поднимались последние пассажиры, отъезжает в сторону.

Чтобы не думать о том, что ждет меня в Благодатном, достаю журнал «Родные просторы» – папа отправил его дяде Мише. С глянцевой поверхности обложки приветливо улыбаются сытые московские финансисты, похожие на трех поросят. Листаю. Все же, как ни говори, журнал просто замечательный! Чего стоят, к примеру, материалы о школьной обсерватории или о звездах поп-музыки!

– Уважаемые дамы и господа! – слышится из динамика приятный голос стюардессы. – Экипаж авиакомпании «Фортуна» приветствует вас на борту самолета… Прослушайте информацию о полете… Пристегните, пожалуйста, ремни безопасности…

С трудом застегиваю этот ремень, он оказывается слишком коротким для меня и впивается в живот так, что невозможно дышать. К горлу в очередной раз подкрадывается обида на отца. Чтобы отвязаться от дурацких назойливых мыслей, вытаскиваю блокнот и размашисто, на всю страницу пишу:

«МОСКВА. 20 НОЯБРЯ. 15 ч. 15 мин. ВЗЛЕТАЕМ! УР-Р-РА».

«Ура» я приписываю просто так. Для поднятия настроения. Но оно не поднимается.

Бортпроводница приносит курицу с рисом, я накидываюсь на пищу так, будто целую неделю не ел, но на душе не становится легче. Тогда я достаю из пакета бутерброды – один, второй, третий, все они отправляются вслед за курицей с рисом. Примерно после шестого бутера я успокаиваюсь и… засыпаю.

Глава 5

Я опять оказываюсь в знакомом мне каменном мешке. Через щели между валунами, которыми завален выход, уже просачивается серенький свет. Еще немного – и появятся ОНИ. Я уже собираюсь закричать, но одна из стен вдруг превращается в мутное зеркало, я подхожу к нему, но вместо своего отражения вижу нечеткие очертания незнакомца. Он молод. У него стрижка ежиком и усики, смешно торчащие вверх. И одежда, напоминающая форму железнодорожника. Он что-то мне говорит, похоже, о чем-то предупреждает, но ничего не слышно. Я пытаюсь прочитать слова по губам, но разбираю одно-единственное – опасность. Похоже, он еще что-то хочет сказать, но зеркало исчезает, вместо него привычная каменная стена. Откуда-то сбоку появляются ОНИ. И я, как всегда, начинаю кричать.

– Мальчик, мальчик, что с тобой?

Почему мама называет меня мальчиком, думаю я, открываю глаза и пытаюсь понять, кто эти девушка и парень в белоснежных рубашках. Куда я попал? И тут до меня доходит: я же в самолете, и будят меня встревоженные бортпроводники.

– Мальчик, что с тобой? – повторяет девушка.

– Все нормально, – говорю я. – Не обращайте внимания.

– Ничего себе, внимания не обращать! – слышится сзади визгливый женский голос. – Весь самолет взбудоражил! Отправили больного ребенка без сопровождающего!

– Конечно, мальчик больной, – подхватывает другой голос, – посмотрите, какой он толстый.

– И в прыщах!

– У эндокринолога, наверное, наблюдается!

– Да наблюдался бы, не был бы таким толстым.

– А где он, этот толстый?

– Да вот, неужели не видите?

Вот так, можно сказать, «прославился» на борту самолета.

Как всегда, после встречи с НИМИ у ме-ня совершенно нет сил. Настроение падает ниже некуда, а тут еще все вдруг потянулись в туалет, чтобы как бы между прочим взглянуть по пути на больного ребенка – толстого и в прыщах.

К счастью, скоро хождения прекращаются: бортпроводник объявляет, что из-за непогоды в конечном пункте авиалайнер вынужден сделать посадку в Красноярске.

Вместе со всеми покидаю салон, захожу в автобус, который должен перевезти нас к зданию аэровокзала, и опять ловлю устремленные на меня любопытные взгляды. Пытаюсь убедить себя, что это не так, что у каждого на уме свои проблемы, но это не получается, и тогда обида на отца снова захлестывает меня. Чтобы избавиться от нее, ищу в сумке бутерброд и обнаруживаю, что там… пусто!

Теперь я хочу не только есть, но и во что бы то ни стало узнать у родителей, почему и зачем меня отправили в такую даль. Узнать, чего бы мне это ни стоило.

Дорога от трапа до аэровокзала, как назло, кажется бесконечной. Наконец мы заходим в здание. Я достаю телефон, набираю номер. Голос отца звучит не очень радостно.

– Новости пока неважные, – говорит он. – До дяди Миши я так и не дозвонился, там опять нет связи.

В трубке слышатся громкие всхлипывания. Это дает волю своим чувствам мама.

– Говорила же, Илья, не надо его туда отправлять! – кричит она. – Прекрасно же знаешь, как там опасно!

Мне опять становится не по себе.

– Прекрати, Алина! – сердится отец. – Мы уже сто раз об этом говорили! И сто один раз я тебе ЭТО показывал! Забыла?

Интересно, что же такое под названием ЭТО?

Вот дурацкая ситуация! Я ничего не могу сделать, потому что нахожусь в тысячах километров от дома. Я не могу вернуться назад, не могу потребовать, чтобы отец и мне показал ЭТО, которое целых сто раз показывал маме. Но, по крайней мере, я могу убедить его хотя бы по телефону сказать, о какой все-таки опасности идет речь.

– Папа! – решительно говорю я. – Скажи честно, что в Благодатном? Что за опасность?

Папа смеется ненатуральным, очень противным смехом.

– Какая опасность, сын? Это все мамины фантазии. Алина, ну скажи ему, что все нормально!

– Все нормально, сынок, – сквозь всхлипывания доносится голос мамы. – Это нервы мои дурацкие, а так все хорошо. Никакой опасности. Да разве мы с папой отправили бы тебя туда, где что-то происходит, ну… не очень хорошее?

– Петь, не паникуй! – берет трубку отец. – Ты уже взрослый, денег у тебя достаточно, доберешься до Благодатного в любом случае. У меня в командировках и не такое бывало! – Опять слышатся мамины всхлипывания. – Так что все тип-топ. Будь мужчиной!

Сон отнял у меня силы. Разговор с родителями – вдвойне. Чтобы прийти в себя, мне нужно немедленно подкрепиться, и я тащусь к буфету. Все столики, кроме самого дальнего, заняты в основном пассажирами с нашего рейса, и пока я пробираюсь к столику, опять ощущаю на себе любопытные взгляды.

Наконец опускаюсь на свободное место, откусываю пирожок, начинаю успокаиваться и с радостью смотрю на тарелку с целой горой выпечки.

Напротив садится мужчина. Я не помню, с нашего он рейса или нет, но про себя отмечаю, что он здорово похож на Шерлока Холмса.

– Привет! Куда путь держишь? – спрашивает он. – Да, для начала представлюсь – корреспондент краевого телевидения Сергей Смирнов.

Не переставая жевать, я отвечаю, что еду в Благодатный и что мой папа – его коллега, редактор журнала «Родные просторы». При слове «Благодатный» мужчина немного вздрагивает. Или мне кажется? Скорее всего, нет, потому что он тут же начинает нервно стучать пальцами по столу.

– В Благодатный… – повторяет он. – Ты это… Будь там поосторожней…

– А что там? – заикаясь, спрашиваю я.

– Да нет, в общем-то, ничего особенного, – так же, как и отец, успокаивает он и даже выдавливает из себя некое подобие улыбки. – Ну, со связью там мобильной не очень, да и вообще… А так-то все нормально… – Его взгляд беспомощно мечется по сидящим за другими столиками, потом перекидывается за пределы буфета, замирает и…

– Ой, извини, друг, – радостно восклицает новый знакомый, – срочно надо поговорить с одним человеком. – И, оставив недопитый кофе, устремляется к женщине в зеленом, которую я назвал про себя Крокодилицей.

Мне уже не хочется есть. Мне вообще ничего не хочется. Но я знаю, что должен слопать всю выпечку, потому что иначе, наверное, сойду с ума от охватившей меня тревоги. И я мужественно все доедаю и немного успокаиваюсь. И не только. Я начинаю соображать. До меня вдруг доходит, что я не успел (точнее – не захотел) сделать одну важную вещь, о которой предупреждал отец: прежде, чем отправляться в командировку, нужно как можно больше узнать о том месте, куда едешь. Увы, увы… Ничего-то я не узнал, и теперь я почти бегу в зал ожидания, чтобы достать планшет и выйти в Интернет. Прохожу мимо Смирнова и Крокодилицы, которые о чем-то беседуют.

«… в Благодатный и совершенно один!» – доносится до меня голос журналиста.

Я замедляю шаг. Они так увлечены разговором, что, похоже, меня не замечают.

– Ужас! – восклицает Крокодилица и прикладывает руки к груди.

– В том-то и дело! – горячо поддерживает ее Смирнов. – Лично я бы ни за что туда своего ребенка не отпустил! Ни за какие коврижки!

Это опять лишает меня сил, а ведь я только что подкрепился, и неплохо. Стариковской походкой ковыляю до зала ожидания и буквально валюсь в кресло. Отдышавшись, достаю из сумки планшет и выхожу в Интернет. Вбиваю запрос в поисковик и вижу, что информации об островке российского благополучия, как называл его дядя Миша, очень немного. «Горняцкий поселок Благодатный, известный в советские годы на всю страну в нем не одно десятилетие добывалось серебро, умирает, – читаю я. – Те, у кого была возможность, давно его покинули, из 2000 жителей теперь осталось чуть больше 200. А между тем в последнее время появилась реальная возможность возродить Благодатный: разведка показала, что в шахте, действовавшей с 1960-х до 1990-х годов прошлого столетия, еще есть запасы руды драгоценного металла. Временно исполняющий обязанности директора шахты Евгений Саянский делает все возможное для того, чтобы…»

– Объявляется посадка в самолет, следующий рейсом… – доносится из динамика.

Это мой рейс.

В последний момент взгляд выхватывает часть фразы «… старая шахта… закрылась в 1917 году…», быстро скачиваю те немногие материалы о Благодатном, которые удалось найти, и бегу в накопитель. Жаль только, что я так и не узнал, отчего у жителей поселка волосы встают дыбом.

Часть II
Благодатный

Глава 1

Из-за вынужденной посадки самолет прилетает в Читу не ясным днем, как должно быть по расписанию, а синими сумерками. Я выхожу на трап и понимаю: зря не послушал родителей и не стал надевать теплую куртку и теплые ботинки.

Но это не самое страшное. Куда страшнее то, что мне придется добираться до Благодатного одному. Хорошо, что мы с отцом предусмотрели и этот вариант. Я знаю, что нужно доехать на поезде до Приаргунска, ну а там, как сказал отец, на автобусе прямым ходом до островка российского благополучия. Как писал дядя Миша: «Автобусы ходят исправно, через каждые два часа».

И все-таки мне понадобилось какое-то время, чтобы немного прийти в себя (потому что тревога от того, что впереди новый, неизвестный маршрут, не отпускает) и двигаться дальше.

От здания аэропорта до автобусной остановки метров, наверное, пятьдесят. Это не так уж и много, но от слабости рюкзак с вещами кажется таким неподъемным, что приходится то и дело останавливаться, чтобы передохнуть.

В одну из таких передышек слышу скрежет тормозов, а вслед за этим потоки ненормативной лексики. Похоже, эти «рулады» относятся ко мне. Поднимаю голову – передо мной серебристый микроавтобус, которого только что не было и в помине. Из окна высовывается упитанная физиономия с крошечными, заплывшими, злобными глазками.

– Совсем спятил? Еще немного – и размазал бы тебя по асфальту! – вопит физиономия. – Отвечай потом за тебя, жирный!

Я отскакиваю в сторону и краем глаза вижу номер серебристого красавца: три шестерки.

Жирный! А сам-то настоящая будка, думаю я и сажусь в подошедший автобус. К счастью, дальнейший путь до вокзала проходит без особых происшествий, и вот я уже мчусь на поезде к станции Приаргунск. Под стук колес немного успокаиваюсь, и предстоящий маршрут уже почти не пугает меня. «И чего я боялся, – недоумеваю я, – доеду до конечной станции, пересяду на автобус до Благодатного, вот и все дела».

Пассажиров в поезде немного, а в купе я вообще один. Не знаю, хорошо это или плохо. Возможно, было бы лучше ехать с каким-нибудь веселым попутчиком. Напившись чаю, смотрю в темное окно, за которым мелькают редкие огни, и в очередной раз думаю, что все-таки было бы неплохо, если бы нас было хотя бы двое.

Внезапно открывается дверь, и в купе влетает пожилая цыганка в длинной черной юбке, бросает на пустующую нижнюю полку шубку, садится, какое-то время тоже смотрит в окно. Потом говорит:

– Послушай, милый, дай руку, погадаю. Дай, не бойся.

Но я боюсь. Я много раз слышал, что цыганам верить нельзя, наговорят всяких ужасов, потом вздрагивай от малейшего пустяка.

– Не бойся, – словно прочитав мои мысли, успокаивает она. – Давай погадаю, не пожалеешь.

Мне страшно, но в то же время хочется узнать, что же все-таки ожидает меня в Благодатном, и я протягиваю ей руку.

Она всматривается в ладонь, ее лицо омрачается. Или это мне только кажется?

– Что там?

– Все хорошо, – как-то неуверенно говорит она, – что-то со зрением сегодня, не все линии вижу. Лучше, пожалуй, карты раскину.

Она достает из широкой юбки колоду карт и быстро разбрасывает их на столике.

– Тут то же самое, – теперь уже с тревогой в голосе произносит она. – В общем, так, милый, мой тебе совет: если есть возможность, не езди туда! Там опасность. Большая опасность.

Поезд замедляет ход, в сумочке цыганки звонит телефон.

– Да, подъезжаю, пятый вагон. – И, обернувшись, бросает мне напоследок: – Будь осторожен!

Глава 2

Цыганка уходит, поезд стоит, наверное, минуты две, потом трогается с места, а меня накрывает волна тревоги и отчаяния. Из головы не выходят слова: «Если есть возможность – не езди туда!». Но как я могу не ездить, если я уже еду! И зачем только я согласился, чтобы она погадала! Теперь я чувствую себя одинокой песчинкой в огромном и опасном мире.

Выхожу в коридор, чтобы хоть с кем-то поговорить и отвлечься от мрачных мыслей, но коридор пуст – ведь уже почти полночь. И все же здесь, как ни странно, становится спокойнее. Какое-то время стою у окна, вглядываясь в темноту. Убеждаю себя, что гаданию верить нельзя, потому что это фигня, и уже собираюсь возвращаться в купе, как откуда-то появляются двое. Взглянув на них, невольно задерживаюсь. Какие-то они особенные, не похожие на других. Один низкоросл, коренаст, с приплюснутым носом и узкими маленькими глазками. Второй высоченный, худой, с длиннющим носом и выпученными глазами. На обоих старые, растянутые, неопределенного цвета свитера, а широченные штаны заправлены в сапоги.

Эти особенные, не похожие на других останавливаются неподалеку от меня, я делаю вид, что думаю о своем и не обращаю на них никакого внимания. На самом деле мои уши превращаются в локаторы – жуть как интересно, о чем они будут говорить.

– Ну так че у тебя с кругосветкой-то? – слышу я хриплый голос.

– Дак че? Все нормально! Осталось только деньги найти, – отвечает тонкий, почти женский голос. Оказывается, это голос длинного.

– А много надо?

– Дык, где-то около девяносто трех штук…

– Девяносто трех штук!? – ужасается хриплый.

– Долларов, – уточняет тонкий.

– Это где ж столько денег-то взять?

– Дак че, искать надо… А остальное все готово. Лошади уже стоят…

Возникает короткая пауза, после которой хриплый спрашивает:

– Из Америки-то давно?

– Неделю назад как уехал…

Вот это странно. Если этот, с тонким голосом, собирает деньги на кругосветку, при чем тут Америка?

– Счастливый… А я вот пять лет, как там не был… – интересненько, неужели и этот был в Америке? – Ну и че, как там народ-то поживает?

– Дак как пять лет тому назад жил, так и сейчас живет… – отвечает тонкий голос. – Этим летом, правда, событие произошло офигенное…

Я невольно приближаюсь к собеседникам.

– Че такое? – спрашивает хриплый.

– Старую шахту помнишь?

– Ну…

– Так вот. Говорят, в отвалах золотишко есть…

Поезд набирает скорость, сквозь стук колес я почти ничего не слышу. Проходит какое-то время, и до меня снова доносится тонкий голос длинного:

– Ну вот, взял и сбил меня с мысли… Так вот, инженер Епанчинцев…

Тонкий голос становится тише, и опять я слышу всего лишь обрывки фраз, – С раннего утра с тележками, с колясками… тащат с хвостов… дворы им завалили…

– И че?

Стук колес опять заглушает голоса, и, чтобы их услышать, я почти вплотную подхожу к собеседникам.

– Че-че? Выпустил на свободу души замученных стражников!

Души замученных стражников… Так может, они и есть та опасность, о которой тихо, чтобы я не слышал, говорили родители, а потом и Смирнов с Крокодилицей? Но разве душа может существовать отдельно от тела? Да и вообще, о каких стражниках, да еще замученных, идет речь? А если они замученные, то есть уже неживые, то как они могут представлять опасность?

Какое-то время попутчики, как и я, молча смотрят в окно, и вдруг длинный начинает громко смеяться, смех у него отвратительный, похожий на бесконечное чихание.

– Чего ты?

– Да вот… – он понижает голос. – Слышь, только никому, ага?

– Ага.

– В голову вдарило. Р-раз – и вдарило!

– Ага.

Тут только до меня доходит, что они пьяны. Но как же я сразу не заметил? Длинный как будто бы отвечает на мой мысленный вопрос:

– Эй, послушай, а что за фигню мы с тобой это… пили? Ка-а-к вдарит в башку… Вдруг…

– А фиг его знает. У меня вот тоже… Эй, че хотел сказать-то?

– Точно никому?

– Никому!

Длинный бросает в мою сторону равнодушный взгляд, наклоняется к коренастому. Вдруг коренастый испуганно отскакивает от него и чуть не налетает на меня.

– Ты че, сдурел? Нафига связался? Дура-а-к…

– Угу, – отвечает длинный и противно хихикает. – Бабла-то хочется. Лошади уже десять лет как ждут!

– Думаешь заплатят?

Лицо длинного омрачается и, кажется, становится еще длиннее.

– В том-то и дело, что…

– Главный-то кто?

– Фиг его знает… Над нами-то Шеф. А вот над ним… Где-то слышал, будто какой-то там Шахматист…

Поезд опять разгоняется, и я опять ничего не слышу, потом, наконец, доносится, как назло, прерывистое:

– Случайно узнал, что…

– И че, вместе с людями?

– В том-то и дело… И с Гришкой, и с Гошкой – их-то ты знаешь, шахтерами-проходчиками были… Ну и еще несколько мужиков…

– И че, всех на воздух?

– Дык, а че остается делать? Донесут ведь куды надо!

– Зря ты туды поперся! Как был дураком в школе, так и остался.

– Блин, че это я разболтался? – в голосе длинного слышится тревога. – Точно никому не скажешь?

– Могила! – отвечает коренастый и добавляет, – но я-то че? Смотри, чтобы племяш твой рот на замке держал.

– Че? Какой племяш?

До меня доходит, что тот принял меня за племянника длинного. Я бросаюсь в купе, на всякий случай закрываю дверь на замок, выключаю свет и с головой забираюсь под одеяло. В хорошенькое же место отправил меня отец!

Наконец, мне надоедает лежать, хочется горячего сладкого чая. Выхожу в коридор и… замираю. Передо мной стоит длинный.

– Привет, племянничек, – зловещим шепотом говорит он и прижимает меня к стене, – плотненький ты, племяш, не похож на дядю-то! – Он бьет меня ребром ладони по животу, и я сгибаюсь чуть ли не пополам. – И страшненький, – продолжает он, когда я, немного придя в себя, принимаю вертикальное положение. – В прыщах весь, фу! А теперь скажи дядюшке, че успел подслушать?

– Ничего, честное слово, ничего, – мямлю я, и самому становится противно. – Поезд же ехал, колеса стучали…

– И че, вообще ниче не слыхал?.

– Слышал одно слово…

Длинный наклоняется и дышит перегаром прямо в лицо:

– Какое слово слыхал?

– Слово «Америка» слыхал!

– И все?

– Ну да… Колеса же стучат, что можно услышать?

– Ладно тогды… Ты вообще куды едешь-то?

– В Благодатный.

– Ну и к кому?

– К дяде Мише.

Длинный снова наклоняется ко мне так, что наши лица чуть ли не соприкасаются:

– Слышь ты, племянничек… Я все знаю. Все вижу. Все слышу. Если хоть слово скажешь этому своему дяде Мише про меня или про то, что узнал, не сносить тебе головы! В глаза смотри, в глаза!

Я смотрю в его выпученные серые глаза и понимаю, что этот человек способен на все.

– Мальчики, посторонитесь, проход загородили, – слышится голос проводницы. – Да и вообще, поздно уже. Отбой!

– Кыш, – говорит длинный и отталкивает меня в сторону. – Свободен. Пока свободен.

Забыв про голод, я влетаю в купе, закрываюсь на замок, не раздеваясь падаю на полку и опять натягиваю на голову одеяло. Мне страшно. Мне реально страшно. Я лежу и прислушиваюсь. А вдруг длинный чем-нибудь откроет дверь в мое купе и… Что будет дальше, я даже думать боюсь.

Тук-тук стучат колеса. Это поезд равнодушно мчится навстречу опасности. Тук-тук, тук-тук… А я, уже засыпая, вдруг понимаю, нет, точнее сказать, чувствую, что я не один. Что рядом со мной люди, которые наблюдают за мной, сопереживают и пытаются помочь. И тут до меня доходит: ведь у меня на голове электроды! Как сказал профессор Политатуйко, они обеспечивают непрерывное, постоянное наблюдение за тем, что со мной происходит! Только вот толку от этого, они, эти наблюдатели, находятся за шесть тысяч километров от меня!

И все же от осознания того, что самописец ежесекундно выводит на специальном листе какие-то кривулины, становится спокойнее, и я засыпаю.

Глава 3

На улице темень, но я просыпаюсь с ощущением, что выспался, и ничего не могу понять: на телефоне 0 часов 30 минут. Потом доходит: время-то я не перевел вперед, и здесь не ноль часов, а 6 часов 30 минут.

Лежу до тех пор, пока не начинает светлеть небо. Как ни странно, я никогда не был так спокоен и расслаблен, как сейчас, даже несмотря на предсказания цыганки и разговор странных попутчиков. Даже несмотря на угрозы длинного. Впрочем, понимаю, что это спокойствие ненадолго, а потому и стараюсь его продлить.

Умываюсь, наливаю чай и, жуя бутерброд, не отрываясь, смотрю в окно. Поезд несется по широкой заснеженной степи, окаймленной вдали волнистой грядой синеватых сопок.

Проходит часа три, и над нами синее небо, а солнце светит так ярко, что трудно поверить, что за окном мороз в 30 градусов.

Меня накрывает очередная волна эмоций – теперь уже не привычной тревоги и страха, а гордости за свою страну. «Это ведь не какая-нибудь Франция или Германия, которые можно пересечь на машине за несколько часов, – думаю я. – Это Россия! Едешь, едешь – и конца-края не видно».

Ну вот наконец и Приаргунск. Вместе со всеми устремляюсь к каменному одноэтажному зданию вокзала. На улице не только мороз, но и жгучий, пронизывающий ветер.

Среди пассажиров вижу «дядюшку» и стараюсь держаться от него подальше. Второго, коренастого, нет. Видно, вышел на какой-то другой станции.

Я в полной растерянности. Казалось бы, мы с отцом все предусмотрели на случай, если дядя Миша меня не встретит, а получается, не все. Я и понятия не имею, как добираться дальше: на стене висит всего лишь расписание движения поездов (и то написанное корявым почерком от руки), точнее, поезда, на котором я приехал, и он оказывается в единственном числе. Но как ходят автобусы?

Настроение снова портится еще и оттого, что не дает покоя мысль: даже если узнаю, как добраться до Благодатного (конечно, узнаю, вон сколько людей), то где взять теплую одежду?

От холода поднывает зуб. Электроды на голове начинают пульсировать так, будто бы в каждом из них бьется маленькое сердечко.

Вдруг кто-то дергает меня за рукав. Оборачиваюсь – передо мной тот пассажир в синей куртке-аляске, которого я посчитал в самолете совершенно незапоминающимся.

– Ну точно! С московского рейса! – восклицает он. – Вижу – продрог. Предлагаю хотя бы на время поменяться одеждой и обувью!

И он, не дожидаясь ответа, снимает с себя аляску и протягивает мне:

– Надевай! Надеюсь, подойдет.

Я не сопротивляюсь – с радостью отдаю свою куртку и надеваю его. С трудом застегиваю замок-молнию, боюсь, как бы он не разошелся на животе, и украдкой смотрю на своего благодетеля. Тот делает вид, что не обращает на это внимания.

– Размер обуви-то какой носишь? – спрашивает он.

– Сорок первый.

– Идет. Меняемся!

Теперь, когда на мне теплая одежда и обувь, настроение заметно улучшается.

– Небось, москвич?

– Угу… – отвечаю я.

– В Благодатный едешь?

– Да.

– Мне тоже в Благодатный.

Вот повезло так повезло! Мало того, что я теперь тепло одет и обут, так еще и попутчик появился, от которого я и узнаю все об этом странном поселке.

– А что ж тебя никто не встретил?

Я в двух словах рассказываю, к кому и зачем еду.

– Ну теперь все понятно! Связи мобильной опять нет, в этом все и дело. Да, а чего это тебя отец в такую даль отправил? Наказать, наверное, за что-то решил.

– Просто в командировку ехать некому. Дядя Миша пишет, что тут происходит что-то непонятное, вызывает отца, но он сильно занят. Вот и попросил съездить вместо него, – отвечаю я и понимаю, что получается настоящий бред: отец просит сына разобраться с тем, от чего волосы дыбом.

– Хм… Надо же, какие бывают родители! – удивляется попутчик. – Ну, давай знакомиться: зовут меня Геннадий Борисович. Я учитель химии. Приехал сюда из Питера, надеюсь, ненадолго. Сейчас подойдет автобус, который идет в райцентр Безруково, не доезжая до него выйдем – и почти в Благодатном, до него всего-то чуть больше пяти километров.

– Пересадка? На другой транспорт?

Геннадий Борисович смеется.

– Какая пересадка? Пешком, дружище, пешком!

– Шутите? – С надеждой спрашиваю я. Ведь дядя писал, что автобусы в Благодатный ходят исправно…

– Какая шутка? Их сто лет назад отменили! Ну вот и наша карета, вперед!

Глава 4

В автобус садится и «дядюшка». Он перебрасывается с Геннадием Борисовичем короткими взглядами, и мне кажется, что в них таится какой-то непонятный мне смысл.

– Это Бурелом! – поясняет учитель. – Известная в поселке личность.

Какое-то время размышляю, стоит ли посвящать его в то, что я услышал в вагоне, но так хочется поделиться этим, что я, наклонившись к нему, рассказываю тихо, полушепотом, так, чтобы ни одно слово не долетело до сидящего впереди «родственничка». Автобус кидает то в одну, то в другую сторону, и иногда кажется, что он вот-вот свалится на бок.

Геннадий Борисович внимательно слушает и, похоже, с трудом сдерживает смех. Потом говорит:

– Я в этом поселке недавно, всего-то два месяца, но со многими байками Бурелома уже знаком. Постоянно всем голову морочит. То одно придумает, то другое. Одно время, например, собирал деньги на кругосветное путешествие на лошадях.

– И что же? Собрал?

– Собрал. И пропил. Сейчас опять собирает. На то же кругосветное путешествие.

Геннадий Борисович что-то еще говорит, но в автобусе жарко, и я, окончательно согревшись, засыпаю, даже несмотря на страшную качку и хриплое урчание мотора.

И, кажется, только закрыл глаза, как слышу:

– Просыпайся, путешественник, приехали!

На улице почти темно. Мы выходим на широкую проселочную дорогу. Слева от нее – степь, справа – лес, в котором, словно солдаты навытяжку, стоят покрытые снегом сосны. Первым выскакивает Бурелом и исчезает за деревьями.

– Тепло. Минус двадцать, не больше, – говорит Геннадий Борисович. – Ну, вперед. Да подожди, посмотрим, может, связь заработала. – Он достает телефон. – Связи так и нет! – вздыхает он.

Я тоже вздыхаю. Но вовсе не из-за того, что нет мобильной связи. Меня пугает расстояние, которое придется преодолеть. Целых пять километров! Я, наверное, за весь год не прошел столько. От нашего дома до метро – три минуты, до школы – пять. Плюс еще папа с автомобилем – довезет куда нужно.

– Ну, вперед! – бодро произносит учитель, включает фонарик и исчезает за деревьями. Мне становится не по себе. Неужели Геннадий Борисович бросил меня? Неужели именно это означали мимолетные взгляды, которыми он обменивался с Буреломом? Мол, все тип-топ, мальчишка останется здесь! Ведь он все равно не знает дороги! Пусть замерзает!

«Возвращайся обратно, пока не поздно», – вспоминаются слова цыганки. Я рад бы последовать ее совету, только вот как?

– Ну где ты там? – кричит Геннадий Борисович. – Долго еще ждать?

Ну и фантазия же у меня! Напридумывать всякую ерунду о том, что меня собираются бросить…

– Осторожнее! – предупреждает Геннадий Борисович. – Не напорись на ветки!

Мне кажется, что он чего-то недоговаривает и то и дело поглядывает влево. Что там? Я перевожу взгляд туда и…

Нет, мне не мерещится. Сквозь деревья хорошо видно, как там, откуда только что отъехал автобус, над дорогой по воздуху неторопливо плывут… ОНИ. Те, которые приходят ко мне по ночам. Геннадий Борисович замирает, и лицо его как будто бы каменеет.

– Кто это? – с трудом спрашиваю я.

– Души… Души замученных стражников… – одними губами отвечает учитель.

Так, значит, ОНИ – это души замученных стражников! Выходит, это они лишают меня сна?

Я вцепляюсь в руку Геннадия Борисовича, кажется, еще немного – и эта странная парящая процессия свернет в лес и приблизится к нам…

Но парящие над землей желтоватые силуэты удаляются, а потом и вовсе растворяются в темноте, как будто бы их и не было.

Глава 5

Минут десять идем молча. Души замученных стражников! Ведь, кажется, о них говорили в поезде Бурелом и его попутчик! Выходит, что они, эти души замученных стражников, существуют на самом деле!

От потрясения у меня нет сил даже спросить, что это за души и кто их замучил. Теперь понятно, почему Бурелом тоже рванул в лес, а не пошел по дороге.

Мы все идем и идем… Я уже не чувствую холода – волосы под шапкой совсем мокрые, так же, как и рубашка, но это мелочи. Не мелочи – это то, что еще чуть-чуть, и я упаду без сил. Но сказать об этом не решаюсь. «Такой здоровый, – подумает учитель, – а каких-то пяти километров одолеть не может».

Вдруг Геннадий Борисович останавливается и показывает куда-то рукой. Я следую взглядом за его жестом и вижу, как где-то далеко, между небом и землей, мерцают огоньки.

– Что это?

– Души замученных стражников жгут костры на Серебряной горе, – отвечает учитель.

Я ничего не понимаю. Вот только что они двигались по дороге, а теперь уже там, на горе…

– Так сколько же их всего?

– Никто не знает. Может, пять. Может, десять. Может, пятьдесят. Но то, что происходит, не поддается объяснению, – говорит Геннадий Борисович. – Это из области непознанного.

«А ведь то, что происходит со мной, тоже из области непознанного. Так, кажется, сказал Политатуйко», – думаю я.

– А давно они… это, ну, души… бродят?

– Месяца два. Как только местные начали по домам породу из хвостов тащить, так они, эти души, и взбеленились.

Кажется, о каких-то хвостах говорил в вагоне Бурелом, но что это за хвосты, что за порода, спросить не успеваю – Геннадий Борисович вдруг останавливается и с воодушевлением восклицает:

– Ну вот, почти пришли, Благодатный на горизонте. Осталось только через поле перейти – и мы на месте. Смотри туда!

– Туда?

– Ну конечно! – радостно кивает он.

– Видишь?

– Нет!

– Ну как же так! Ну присмотрись, присмотрись! Видишь? Пятно такое темное!

– Нет.

– А я вижу! Привык, видимо. Самое ближнее пятно – Америка, чуть дальше – Индонезия, и еще дальше – Индокитай.

Я опять вспоминаю услышанный в поезде разговор, и все становится на свои места.

– Это что, у вас микрорайоны так называются?

– Типа того. Неофициально, конечно. Ну, вперед!

– А что, фонари не горят? – спрашиваю я.

– Какие фонари? Тут электричество-то отключают по нескольку раз в день!

И вот наконец-то идем по поселку. На улицах непроглядная темень. В некоторых домах сквозь неплотно закрытые ставни просачивается желтоватый свет (но таких домов почему-то очень мало).

– Ну вот и пришли, – говорит Геннадий Борисович, останавливаясь у одной из калиток. Лает собака. – Сабля, свои! – прикрикивает он. – Дмитрич, а Дмитрич, открывайте! Я вам радость привез.

Скрипит дверь, откуда-то из темноты доносится бодрый, почти молодой голос:

– Борисыч? Ты?

– Я!

– Прибыл?

– Так точно!

Над крыльцом вспыхивает тусклая лампочка, и я вижу высокого сухощавого мужчину, который стремительно сбегает вниз.

– Сабля, свои! – прикрикивает он на не перестающую лаять собаку, выскакивает на улицу и приобнимает учителя. – Ну, какое место занял?

– Первое, Дмитрич, первое!

– Так получается, ты – лучший учитель страны!

– Получается так! Оценили мои питерские новации.

До меня доходит, что Геннадий Борисович прилетел с конкурса на лучшего учителя года и, наверное, из скромности не сказал мне об этом.

– Да что же мы на улице-то стоим, пошли чаевать! – говорит дядя Миша.

– Какое чаевать, у меня уроки с утра! Да и пришел-то я не для того, чтобы похвастаться первым местом. Я вам, Дмитрич, родственника привез.

– Какого еще родственника? – настораживается дядя Миша. – Должен, правда, племяш, точнее, муж племянницы приехать, но это только послезавтра. В Читу рвану с утра, чтобы в аэропорту его встретить, самому-то непросто сюда добраться.

– Да приехал уже родственник, – смеется Геннадий Борисович и оглядывается по сторонам. – Петя, где ты?

Я отхожу от забора и приближаюсь к дяде. Честно говоря, этого мне не очень-то хочется – начнет удивляться, почему я такой толстый, да еще с прыщами на лице.

– Постой, постой, – произносит дядя Миша, вглядываясь в мою физиономию, – а ну-ка… Петька, что ли? Бумажкин?

– Я…

– Вместо отца приехал?

– Вместо него.

– И то радость, – обходя меня со всех сторон, говорит дядя. – Только вот толстоват немного. Ну да ладно. Все равно свой. – И, обращаясь к учителю, добавляет: – Ну, спасибо, Борисыч! А я вот все думал, чего это мне последние три ночи степной орел снится? А это, оказывается, ко мне московский орел летел!

– До свидания! – кричит Геннадий Борисович и исчезает в темноте.

– Геннадий Борисыч! – кричу я вслед. – А ботинки, а куртка?

– Встретимся завтра! Отоспись и часикам к двенадцати приходи в школу!

Дядя Миша ведет меня к крыльцу, собака опять лает.

– Сабля, да свои же! – прикрикивает он на нее и подталкивает меня в открытую дверь. Я делаю шаг вперед и налетаю на какую-то бочку.

– Тьфу ты, забыл предупредить, тут же капуста квашеная стоит, мы-то привычные, обходим…

«Кто это мы? – проносится в голове. – Ведь он же писал, что один живет», но в это время распахивается вторая дверь, и я оказываюсь в просторной, чисто побеленной кухне. У окна стоят лавка и стол, у стены – большой шкаф.

– Раздевайся, Петька, – говорит дядя Миша, – чувствуй себя как дома! Чай варить будем.

Глава 6

Я немного теряюсь. Варить чай…

– А с чем вы его варите? – спрашиваю я, усаживаясь на табурет.

– Как с чем? – удивляется дядя Миша. – С водой… А в Москве с чем варят?

– У нас не варят, а кипятят…

Возникает пауза, во время которой я набираюсь смелости, чтобы сообщить о возникшей вдруг насущной потребности.

– Да, дядя Миша, а где тут у вас санузел, руки помыть… Да и вообще…

– Для рук вон рукомойник в углу, а остальное, то бишь нужник, в другом месте. За огородом.

– За огородом? – спрашиваю я, решив, что ослышался.

– Ну да. А где ж ему еще-то быть? Пойдем, покажу.

Дядя Миша подходит к двери, я поднимаюсь и иду следом.

– Одеваться надо, – говорит дядя Миша.

– Зачем?

– Ну как зачем, холодно ведь. – Он чешет за ухом. – На улице поди под тридцать. – Я вспоминаю, что слышал где-то, будто в некоторых селах, даже в школах, туалеты на улице, но не верил этому.

– Так вы что, его отапливаете? – спрашиваю я, потому что не представляю, как в такой мороз может быть неотапливаемый туалет.

Дядя Миша молча изучает мое лицо, и я догадываюсь, что ляпнул очередную глупость, потом отвечает:

– А че его отапливать-то? Мы ж там не раздеваемся…

Я надеваю ботинки Геннадия Борисовича.

– Постой! – останавливает дядя Миша. – Положь на место! Здесь экипировка будет другая. – Он исчезает в комнате и возвращается, держа в руках какую-то одежду и серые валенки. Все это бросает на пол. – Вот, смотри. – Дядя поднимает старую кроличью шапку и напяливает ее мне на голову. Шапка слишком большая и падает на глаза. – Ничего. Лучше больше, чем меньше. Я имею в виду размер. Теперь вот это примерь. – Дядя Миша протягивает мне совсем не новую телогрейку. Я невольно морщусь – видели бы родители! Об одноклассниках я уж не говорю. И уж тем более о Попове с его командой, вот уж был бы повод для издевательств! – Надевай, надевай, нечего нос воротить.

Я нехотя наряжаюсь в телогрейку и даже с легкостью застегиваю ее на пуговицы.

– Ну вот, – радостно произносит дядя, – в самый раз. Будто на тебя сшита. Теперь вот это давай. – Он поднимает с пола валенок и протягивает мне. Чтобы засунуть в него ногу, приходится расстегнуть телогрейку, иначе мне не согнуться, мешает живот.

Валенки оказались ну просто громадными! И ужасно неудобными.

– Пошевели-ка пальцами, – приказывает дядя Миша. – Не жмут? Это на сорок шестой размер. А ты какой носишь?

– Сорок первый.

– То-то я смотрю, ботинки почти игрушечные. Сам большой, а нога крошечная. Постой немного, я сейчас…

Он опять исчезает в комнате и возвращается, теперь уже держа в руках две длинные серые тряпки.

– Что это?

– Вы, столичные, видать, вообще ничего не знаете. Это же портянки! – сердится дядя Миша. – Дай сюда ногу!

Портянки… Что это за слово такое? Кажется, я встречал его в какой-то книге про войну, но теперь не могу вспомнить, что оно означает. А дядя Миша тем временем быстро наматывает сначала на одну, потом на вторую ногу серые тряпицы.

– Теперь толкай ноги в валенки! – командует дядя. – Не слетят?

– Да вроде нет…

Мне становится смешно. Для похода в туалет целая, как говорит дядя Миша, смена экипировки, да еще и портянки в придачу. Хотя туда я, наверное, вполне мог бы сбегать в ботинках и куртке Геннадия Борисовича.

Дядя отходит в сторону, почти не мигая смотрит на меня восхищенным взглядом.

– Что тут скажешь? Красавец, да и только! Толстоватенький, конечно, но в этой телогрейке и ты кажешься даже… хм… худощавым! – Он тянет меня в соседнюю комнату, туда, где, оказывается, находится зеркало. – Сейчас убедишься! – Ковыляя с непривычки в валенках, я с трудом удерживаю равновесие. От того, что я вижу минуту спустя, становится не по себе. Но на лице у дяди Миши, похоже, неподдельный восторг.

– Видишь, какой ты красавец! Еще бы прыщи убрать… Неужели нет никакого лекарства? Если б не они – от девчонок у тебя отбоя бы не было, факт! А вообще, что-то долго ты одеваешься! Космонавты в космос и то быстрее собираются, – говорит дядя, как будто бы это я сам решил вдруг, как он выразился, сменить экипировку.

– Красавец! – еще раз с чувством повторяет он. – Куда до тебя нашим-то! Ты теперь, можно сказать, деревенскее всех деревенских! Ну а теперь в нужник! Быстро! А то обмочишься!

Открыв дверь в сени, предупреждает:

– Не налети, тут кадушка стоит, помнишь? Во-о-т… Все нормально. Теперь иди.

Я выхожу на крыльцо и чувствую, как лицо после теплого помещения стягивает морозный воздух.

– Через этот огород перебежишь, там строение такое будет… – напутствует сзади дядя Миша. – Увидишь. Вот это самый узел и есть. Да, света там нет. Так что будь осторожен. Не провались.

– А куда я могу провалиться?

– Ну это… Дырка там посередине в полу, ну, отверстие, в темноте можно не увидеть. Ну, словом, разберешься. Беги!

Легко сказать, беги. Какое там беги, я еле доковылял до нужника, который внешне напоминает собачью конуру, только сильно вытянутую вверх, делаю шаг вперед и понимаю, что нога все-таки попадает в отверстие, о котором только что говорил дядя Миша. Вытаскиваю ногу и сую руку в карман, чтобы достать телефон и посветить, где что находится, но вспоминаю, что он остался в куртке.

Что делать, приходится открыть настежь дверь, чтобы разглядеть, где в полу нужника находится дырка. Закончив со своими делами, выхожу на улицу и… замираю. Во-первых, от того, что в голове будто бы начинают взрываться какие-то бомбочки. И во-вторых, там, за забором, вдоль дороги медленно проплывает над землей одинокая душа замученного стражника. Точь-в-точь такая же, какие мы видели с Геннадием Борисовичем, когда шли по лесу. Душа медленно заворачивает за угол и исчезает.

И тут же слышится нетерпеливый голос дяди Миши:

– Петька, ты где? Живой хоть?

Над крыльцом по-прежнему горит тусклая лампочка, туда и иду. Взгляд выхватывает еще один огонек – неровный, прерывистый, далекий, висящий чуть ли не у самого неба. Я знаю: это продолжают жечь костры души загубленных стражников.

Глава 7

Дядя Миша ждет возле калитки. Мне хочется немедленно спросить его про души стражников и почему они разгуливают по поселку, но я не успеваю этого сделать.

– Пошли чаевать, – говорит он и вдруг, охнув, хватается за поясницу. – Ну вот, опять она окаянная покою не дает. Прострел за прострелом. – И, скрючившись, ковыляет к дому.

Спустя несколько минут я уже сижу за столом.

– Ну вот и чай сварился, – произносит дядя Миша, одной рукой держась за спину, другой поднимая с печи чайник.

– Ты, Петька, как чай-то пьешь: с молоком, с маслом или с сахаром?

Я опять теряюсь. Вопросы какие-то странные.

– Ну как… чай – с сахаром, а бутерброд – с маслом. Ну иногда с колбасой…

– Да нет, я не про бутерброд, я про чай спрашиваю. Масло-то в чай кладешь, нет?

– А зачем?

– Значит, не кладешь, – делает вывод дядя Миша. – Я ж не знаю, как москвичи-то чай пьют, вот и спрашиваю. Буряты, например, на чабанских стоянках чай пьют с маслом и молоком. И даже иногда баранье сало и соль туда добавляют.

– Так ведь я же не бурят.

– Понятное дело, что не бурят. Но кто ж вас знает, москвичей-то?

В этот самый момент хлопает калитка, но Сабля не лает. Значит, свои, думаю я.

– Ну, наконец-то и Сонька пришла, – радостно восклицает дядя.

С шумом открывается дверь, и в кухню не входит – влетает девчонка – настоящее чучело: маленькое, мне, наверное, до плеча, тонкое до неимоверности, глаза огромные, нос острый, а на голове ярко-рыжая, почти огненная шевелюра. По сравнению с ней я чувствую себя настоящим красавцем, даже несмотря на прыщи на лице, и невольно приосаниваюсь.

А чучело скидывает с себя дубленку, швыряет на полку для головных уборов шапку, что держала в руках, подскакивает ко мне, выпучивает свои глазищи и спрашивает отвратительным писклявым голосом:

– А это что за жирный тюлень, дядь Миш?

Я чуть было не захлебываюсь чаем от возмущения и отвечаю:

– На себя посмотри, Баба Яга костлявая!

И сам себе удивляюсь. Там, в Москве, я, наверное, никогда бы такого девочке не сказал. Впрочем, разве это девочка? Чучело!

– А ну прекратите! – прикрикивает на нас дядя Миша. – Еще чего, обзываться! А тебе, Сонька, совесть надо иметь – человек в гости приехал, а ты обзываешься вместо того, чтобы знакомиться.

– Ой, очень надо знакомиться! – отвечает Сонька.

– Это, Сонь, гость наш. Сын моей племянницы.

– Из Безруково? – с воодушевлением спрашивает Сонька.

– Из какого Безруково? Из Москвы!

– А-а, – разочарованно тянет она, – из Москвы… А там что, все такие тюлени?

– Ты давай поменьше болтай да ужин готовь. Не можем же мы одним чаем гостя потчевать.

– А че он приперся-то? – спрашивает Сонька так, как будто бы меня здесь нет. – И надолго? И вообще, он что ли в школе не учится? Сейчас же учебный год!

Все это она строчит на одном дыхании, как пулемет, и до меня даже не сразу доходит, что она говорит. А когда наконец-то доходит, я отвечаю:

– У нас каникулы.

– Чего-о? Вот ничего себе, все учатся, а у них каникулы! Ну во-о-ще!

Сонька еще что-то пищит, чем-то возмущается, но мне не до нее: в верхнюю челюсть вдруг словно впиваются раскаленные щипцы.

– Что случилось? – встревожился дядя Миша.

– Зуб…

Сонька и дядя Миша замолкают, и я вижу, как они растерянно переглядываются. Меня берет зло: да что они, не знают, что делать в таких случаях, что ли?

– Есть тут у вас стоматолог? – мычу я.

Дядя Миша беспомощно разводит руками:

– Так нет его в Благодатном. Только в Безруково, а до него пять километров топать. Оно, конечно, и пешком не расстояние, но врач-то принимает только с утра. Да и то сразу к нему не попадешь.

Его слова доносятся до меня издалека: в зубе что-то дергает, торкает, отдается в голове.

– Система такая, Петька, – объясняет дядя Миша. – Чтобы попасть к стоматологу, нужно обследования у терапевта пройти, флюорографию сделать, и если у тебя не обнаружат туберкулез, вот тогда и к стоматологу талончик дадут.

– А если обнаружат? – мычу я.

– Да ты что, Петька, неграмотный? Туберкулез обнаружат – прямым ходом в тубдиспансер отправят. Там заодно и зуб подремонтируют. Чтоб человек-то не мучился. Ну что, легче стало?

– Таблетку хоть какую-то дайте, что ли… – продолжаю мычать я. – Анальгин, например…

– Так кончился он, за ним тоже в райцентр бежать надо! Но аптека там все равно закрыта!

И тут я замечаю, что эта противная Сонька делает какие-то знаки дяде Мише, а тот отрицательно качает головой. Тогда Сонька сердито машет рукой и говорит:

– Пошли!

Я молча одеваюсь и вслед за чучелом выхожу на улицу.

Глава 8

Мы идем в кромешной темноте очень быстро. Точнее, быстро идет Сонька. В руках у нее фонарь, я же заметно отстаю от нее, потому что там, где я иду, света от фонаря нет. А еще и потому, что чучело это несется, как ракета, ну как за ней угнаться? А еще и потому, что, если честно, за сегодняшний день я просто вымотался. А она останавливается время от времени и шипит, как змея:

– Свалился на мою голову! Бегай теперь с тобой по всему поселку. И чего тебе дома в Москве не сидится?

Я не знаю, сколько мы идем: десять минут или два часа – из-за этого зуба совсем потерял счет времени, пока, наконец, не останавливаемся возле скособоченной, вросшей в землю избушки. Сонька стучит в окно.

– Открыто! – доносится старческий голос, и от этого голоса в голове будто бы опять взрываются крошечные бомбочки. Пых-пых-пых!!!

Пройдя через темные сени, оказываемся в большой неуютной комнате. За столом, скрючившись, сидит усохшая бабулька и размачивает в чае сухарь. Теперь уже я не знаю, что меня больше беспокоит – зуб или взрывы бомбочек в голове, от которых она, кажется, вот-вот лопнет.

Словно во сне, слышу голос Соньки:

– Баба Груня, помочь надо. Человек зубом мается.

– Вижу, – не глядя на меня, отзывается та и, вынув из стакана, подносит сухарь ко рту. – Садись, голубь ясный. – Я опускаюсь на стоящий рядом сундук. – Откель будешь-то?

– Из Москвы, баба Грунь, – отзывается Сонька. – Зуб у него болит.

– Конечно, болит, – соглашается баба Груня. – Ладно, потом допью.

Она выходит из-за стола и, скрючившись, направляется ко мне. И чем ближе подходит, тем сильнее кружится голова, в которой продолжают взрываться все те же бомбочки – пых, пых, пых! Я поднимаю глаза, встречаюсь с бабой Груней взглядом, и воображение на мгновенье переносит меня в кошмарный сон, который преследует меня по ночам с самого детства.

– Баба Груня! – будто сквозь толстый слой воды, слышу я взволнованный голос Соньки. – А че это он такой белый! Посмотрите на него!

– Вижу… – это уже баба Груня. – Счас пройдет. Найду только кое-что. Где же она? Запамятовала, ей-богу! Ведь намедни же ей рожу Петровне выводила! – Словно в тумане, вижу, как заходит она за печку и появляется оттуда радостная, держа в руках замызганную красную тряпицу. – Вот она, родимая! Ну, все! Теперь, голубь ясный, считай, что зубной боли будто и не бывало!

Подходит ко мне и, смачно плюнув на середину тряпки, быстро прикладывает ее к моей щеке. В другое время я бы дернулся от такого «лекарства», но сейчас мне абсолютно все равно. Лишь бы помогло.

– Болеть будет до тех пор, пока не войдешь в калитку Мишки. Ну, Михаила, то бишь. Как только переступишь невидимую черту, все как рукой снимет, – говорит баба Груня. – И еще… – Она смотрит на меня таким странным взглядом, что я на несколько секунд перестаю чувствовать и боль в зубе, и разрывающиеся бомбочки в голове. – Серебряная гора… Не вздумай подниматься на Серебряную гору! – приказывает она, и мне почему-то кажется, что ей известно то, что мне еще только предстоит узнать. – Ну все, можно идти!

Мы выходим с Сонькой на улицу – бомбочки в голове уже не разрываются, а вот зуб болит по-прежнему. Сонька продолжает нудить, что я своим появлением испортил ей весь вечер, а может, и всю ее жизнь. Что она должна что-то репетировать с девчонками, а вместо этого ей пришлось вести меня чуть ли не через весь поселок к бабе Груне.

И вдруг в одно мгновенье боль исчезает, и я вижу крыльцо, приветливо распахнутую дверь, из которой выглядывает дядя Миша. Оборачиваюсь, а позади калитка. Все в точности так, как сказала баба Груня.

– Ну как? – с беспокойством спрашивает дядя Миша.

– Все хорошо!

Я поднимаю глаза и вижу, что на небе звезд будто бы больше, чем песчинок на дне реки, а прямо над домом, словно желтый шар, висит полная луна.

Глава 9

Теперь, когда все отболело, я понимаю, как хорошо жить на свете! Как хорошо жить, когда ничего не болит – ни зуб, ни голова, даже несмотря на то, что Сонька и за столом продолжает нудить. Вдруг она затихает, вскакивает, обувается, надевает дубленку и шапку.

– Эй, куды ты? – кричит дядя Миша. – Куды настрополилась? Десятый час уже!

– К Вальке сбегаю. Предупрежу, что завтра в школу не приду. Гость же у нас.

И тут же строит мне страшную рожу и показывает язык.

– Осторожнее там. И быстро! Говорят, уже по поселку души этих замученных стражников бегают!

Хлопает дверь. Дядя Миша говорит:

– Заработков здесь нет, вот ее родители и рванули в Якутию алмазы добывать вахтовым способом. А ее куды? Ко мне и пристроили.

Меня клонит в сон, кажется немыслимым расстояние, которое пришлось сегодня преодолеть. И откуда только силы взялись? Но еще сильнее усталости желание узнать, есть ли здесь, в Благодатном, Шеф и Шахматист. Этот вопрос мне почему-то не дает покоя, даже несмотря на то, что Геннадий Борисович сказал, будто все это фантазии Бурелома. И я рассказываю дяде Мише о подслушанном в поезде разговоре.

– Ой, да Бурелом чего только не придумает! – восклицает дядя Миша. – А уж про Шефа и какого-то там Шахматиста вообще молчу, такую чушь только он и мог сочинить. А вот про души замученных стражников кое-что расскажу.

Оказалось, что в XVII веке в этих местах в одной из сопок были обнаружены небывалые запасы руды, содержащей серебро. Потому-то сопку эту и назвали Серебряной горой. Труд по добыче руды тяжелый, выматывающий, вот и решило царское правительство, что этим должны заниматься ссыльно-каторжные. А в 1917 году после февральской революции председатель Временного правительства Александр Керенский издал указ об освобождении политкаторжан, которых здесь было больше двухсот. После их отъезда остались только уголовники. К тому времени запасы руды иссякли, и каторжников, которые отбывали срок по особо тяжким статьям, нужно было перевести в другое место, за сто километров отсюда. Это было поручено горному инженеру Василию Епанчинцеву.

И вот в назначенный срок Епанчинцев, двадцать уголовников и шесть стражников отправились в путь. По дороге инженер решил завершить кое-какие дела на шахте, после чего вход в нее завалить камнями.

И вот здесь, по словам дяди Миши, и начинается самое непонятное.

Оказалось, что до нового места они не дошли, а тела уголовников несколько дней спустя были найдены в лесу, неподалеку от Лысой сопки. Уголовников, но не горного инженера. А еще через несколько дней были обнаружены и тела стражников. Они были прикованы кандалами к крепежным стойкам почти у самого выхода из шахты. Сам же Епанчинцев исчез.

Вскоре появилась легенда о том, как будто в темное время суток по дороге, что идет вдоль леса, ходят души замученных стражников. Они же на вершине Серебряной горы жгут костры. Прошло время, и легенда почти забылась. И вот теперь происходит что-то непонятное. То, о чем говорилось в легенде, как будто бы стало реальностью.

– Но ведь такого, Петька, просто не может быть! – говорит дядя Миша. – И мы решили разобраться, что происходит. Мы – это я и мои друзья, братья Георгий и Григорий. Выбрали день, точнее, вечер чтобы подняться на вершину Серебряной горы и посмотреть, кто на самом деле устраивает там иллюминацию. И как раз в тот вечер, меня ка-а-к прижмет радикулитище – ни встать, ни разогнуться. Я говорю Георгию и Григорию, подождите, мол, с недельку, приду в себя, и сходим на гору. Куда там, они даже слушать не стали, пошли одни. И не вернулись.

– А их искали?

– Конечно, и полиция, и волонтеры, но так и не нашли. А к Серебряной горе местные теперь боятся и приближаться. Ой, Петька, тут много чего можно порассказать, но уже и не хочется. Тем более на ночь глядя. Лучше давай-ка вот что…

Он уходит в комнату и возвращается, держа в руках ученическую тетрадь в клеточку, простой карандаш, и начинает что-то чертить.

– Это, Петька, Серебряная гора. Конечно, я там никогда и не был, я ж на другой, уже на новой шахте работал, но знаю, что старая шахта устроена так. – И рисует в тетради какую-то дугу. – И если это так, то получается, что внутри гора полая. И если б, Петька, мы бы там очутились, то увидели бы это. – И проводит под первой дугой две параллельные линии. – Это, Петька, длинный и широкий каменный тоннель. Он называется штольня. А вот здесь, – дядя Миша рисует внутри тоннеля вертикальные линии, – крепежные стойки. К ним-то и приковали стражников. Понял?

– Угу…

– И вот, Петька, от этого широкого тоннеля в разные стороны отходит множество узких коридоров. Они называются квершлагами.

Я из приличия делаю вид, что мне это жутко интересно, хотя давно уже хочу спать, и спрашиваю:

– А квершлаги могут соединяться между собой?

– В такой старой шахте, как эта, наверное, да. В каком-то месте может обвалиться порода, и тогда такое возможно. Но это чисто гипотетически, Петька.

В какой-то момент я уношусь мыслями в родную Москву и прихожу в себя, когда дядя Миша рассказывает о каком-то ведьмаке Саянском.

Мой мозг уже отказывается воспринимать что-либо. До меня доносятся обрывки фраз, но я уже ничегошеньки не понимаю. Саянский… Ведьмак… Мобильная связь… Интернет… Ожившие души замученных стражников…

– О, да ты, я смотрю, засыпаешь. Пойдем-ка со мной, – произносит дядя и ведет меня в комнату.

Я с трудом стягиваю с себя одежду, падаю в кровать и погружаюсь в сон с полной мешаниной в голове: души замученных стражников, костры на Серебряной горе, устройство шахты и баба Груня…

Глава 10

Просыпаюсь рано от того, что меня будто бы кто толкнул. Но почему так темно? Неужели в городе отключили электричество? Постепенно доходит, что я нахожусь не дома, а на островке былого российского благополучия.

Какое-то время лежу, прислушиваюсь к своим ощущениям, как рекомендовал профессор Политатуйко. Вот только не всегда у меня получается прислушиваться. Точнее, прислушиваться-то получается, только я не успеваю сопоставлять эти ощущения с фактами.

Невольно ловлю себя на мысли, что, как ни странно, с тех пор, как я вышел из поезда, ни разу не вспомнил ни о Попове и его дружках, ни о бутербродах, пирожках или мороженом. И понимаю, что мне уже почему-то не хочется отсиживаться дома у дяди Миши, мне интересно узнать, что же происходит в Благодатном. И сам себе удивляюсь. Удивляюсь тому, что у меня появилось желание что-то делать. Но вот хватит ли сил?

И тут же в голову приходит, наверное, безумная мысль: а не уговорить ли дядю Мишу сходить к Серебряной горе? Так хочется увидеть ее вблизи. Но вряд ли он со своим радикулитом захочет составить мне компанию.

А может, предложить это Геннадию Борисовичу? Ведь мы же увидимся с ним в школе, когда будем меняться одеждой. Вот и спрошу – не захочет ли он проводить меня до Серебряной горы сегодня или завтра.

И я уже размышляю о том, сколько времени займет дорога к ней: в одну сторону часа два, наверное, если не больше. Значит, туда и обратно где-то часа четыре… Ужас-ужас! Смогу ли я осилить такой путь? Сейчас мне кажется, что я смогу все, но надолго ли хватит такой решимости и главное – сил?

Встаю, включаю свет, одеваюсь, достаю телефон, чтобы посмотреть, что происходит в мире. В отличие от одноклассников, я всегда интересуюсь последними событиями, к этому меня с детства приучили родители. А как еще может быть, если отец у тебя журналист (года три назад он стал редактором журнала «Родные просторы»). И вспоминаю, что Интернета, как и мобильной связи, здесь нет. Нахожу в гаджете какую-то примитивную игру для первоклашек, в которой шарик разбивает кирпичики, и… обо всем забываю. Удар, еще удар, тьфу ты, шарик пролетает мимо, одна из трех жизней потеряна. Осталось две. Еще удар, еще, еще много ударов, и, наконец, последний кирпичик рассыпается и исчезает. Шарик – победитель! Вот бы и мне стать таким же шариком-победителем! Увы, я толстый, неуклюжий и… пассивный. И вряд ли что-то удастся изменить.

Вдруг хлопает входная дверь, и дом наполняется громким девчоночьим визгом.

– И-и-и!

– И-и-и!

– И-и-и!

– Ой, батюшки!

– С ума сойти!

– Я думала, что это мерещится, а это…

Слышу сердитый голос дяди Миши.

– Чего примчались ни свет ни заря! Вместо того, чтобы в школу идти, визжат, как оглашенные!

– Так гость же у вас, – доносится из комнаты тонкий девчоночий голос. – Вот и решили взглянуть на него, а там, на улице, почти рядом с вашей калиткой…

– И-и-и-и!!!!

– Ну че, И-И-И-И-И, че визжите? По-человечьи говорить разучились?

– Там, дядь Миш, она стояла. Или он, не знаю, как правильно. Призрак стоял. Душа, наверное, одного из стражников. Возле вашей калитки… Такая… желтоватая…

– Ну и чего визжать? А тебе, – это он уже, наверное, обращается к Соньке, – сколько раз можно говорить, чтобы не шаталась по вечерам по поселку. Вот куда ты вчера на ночь глядя поперлась?

– Я ж говорила, дядь Миш, к девчонкам пошла, предупредить, что сегодня в школу не приду.

– Вот они и притащились! Да еще с криками! Поди и гостя разбудили, безголовые!

– Так мы и пришли, дядя Миш, на него посмотреть. Интересно же!

Мы только в щелочку заглянем и все!

Я мигом достаю из рюкзака блокнот, ручку и, усевшись на кровати, делаю вид, что пишу. Пусть знают, какой я умный!

Из-за дверей слышится шепот:

– Толстый!

– Дык че ты хочешь, москвич! Москвичи знаешь, сколько съедают! Вся страна их кормит!

– А че это он нарисовался?

– Че-че, каникулы у них сейчас! – это Сонькин голос. – Вот и решил прокатиться.

– Ни фига себе! Все школьники учатся, а они отдыхают!

– Да у него школа какая-то… как это… новационная…

– Ой, смотрите, а рожа-то!

– Че рожа?

– В прыщах вся. Надо же, какой некрасивый!

– Ладно. Хватит, отойдите! – сердится дядя Миша. – Верка, Зойка, Валька, чего уставились?

– Все, девчонки, идите, в школу опоздаете! – приказывает Сонька.

– А ты че?

– Че, забыли? Марь Иванне передайте, что прийти не смогу. Гость все-таки. Из Москвы.

– Счастливая… – вздыхает кто-то из девчонок, и я не могу понять, чему завидует: тому, что гость из Москвы, или тому, что можно пропустить занятия. Скорее всего, второму.

За завтраком начинается спор. Сонька отказывается вести меня к Геннадию Борисовичу.

– Как это ты не пойдешь? – возмущается дядя. – А для чего ж тогда с занятий отпросилась?

– Выходной устроить.

– Но ведь это гость, ему надо поселок показать, до школы довести, чтобы он вещи свои забрал! Не полетит же он в Москву в валенках и телогрейке!

– Да че показывать-то? Было бы что хорошее.

Все-таки дяде Мише удается уговорить Соньку проводить меня до школы. Я кладу в карман телогрейки телефон, который собираюсь использовать в качестве диктофона, фотоаппарата и видеокамеры, и мы выходим из дома.

Глава 11

Сонька идет метра на три впереди, я понимаю: не хочет, чтобы кто-нибудь подумал, что она со мной – с толстым и с прыщами на лице. Но об этом можно не беспокоиться, ведь улицы поселка пусты. У половины домов, видимо, давно уже нет хозяев: окна и двери заколочены досками. И вдруг у Соньки (этих девчонок разве поймешь?) просыпается талант экскурсовода, она подходит ко мне и показывает на виднеющуюся вдали сопку, на которой, в отличие от других, нет ни деревца.

– Перед нами сопка под названием Лысая, – вовсе не писклявым, а нормальным голосом говорит она. – За ней начинается Китай. До революции туда за товарами ходили русские. А из Китая сюда набегали бандиты – хунхузы. Их банды порой насчитывали чуть ли не сто человек. А чтобы напугать своих жертв, они надевали на головы маски чертей.

Я первый раз в жизни слышу о хунхузах и мне это очень интересно.

– А кого они грабили? Здесь что, было много богатых?

– В Благодатном нет, поэтому в нем они почти не появлялись. А вот на золотом прииске, что в десяти километрах отсюда, бывали часто. Да, а идем мы по той части поселка, которую местные называют Америкой. А во-о-н впереди видишь скособоченный дом? Там начинается Индонезия. Да вот мы уже по ней и идем.

– Почему так назвали? Америка, Индонезия, еще что-то…

– Кто его знает. Может, потому, что у тех, кто остался в Благодатном, вообще нет возможности путешествовать. Ведь кто мог уехать отсюда, давно уехали. А остальные решили побывать в других странах хотя бы таким необычным образом.

Я искоса смотрю сверху вниз на Соньку, на эту пигалицу. А что, когда она не дергается, похоже, нормальная девчонка. И даже немного симпатичная. И вовсе не чучело.

Сонька ловит мой взгляд и тут же сердится.

– Че зыришься? Я тебе че, это… как его… Ну, в музеях… экс… экс…

– Экспонат! – подсказываю я и задаю вопрос, который вертится в голове:

– Послушай, Сонь, что это за кучи песка в некоторых дворах?

– Это порода из хвостов, – поясняет Сонька.

– Что за хвосты? – спрашиваю я еще и потому, что о каких-то хвостах говорил в поезде Бурелом с попутчиком.

– Ну, как бы тебе объяснить… Руда из шахты идет на обогатительную фабрику, там она измельчается, и из нее извлекаются крупицы драгоценного металла. Отработанная измельченная порода, в которой уже нет ничего ценного, сваливается в отвалы или в хвосты. Но кроме измельченной породы есть еще и так называемый базальт, это тоже пустая порода, только в виде камней. Этот базальт сваливали рядом с отвалами.

– Ни фига себе! Откуда ты это знаешь?

– У меня папка работал в шахте. Вот мне все и рассказывал.

– А зачем тогда во дворах-то эта порода, если она пустая?

Но ответить Сонька не успевает: на крыльцо скособоченного дома, мимо которого мы идем, покачиваясь, выходит тощий мужик, и я невольно замедляю шаг. Бурелом!

– Слышь, Сонька! – кричит он своим отвратительным, тонким, похожим на женский, голосом. – Говорят, к Михе родственник из Москвы приехал?

– Да, дядя Ген, приехал!

– Ну и где он сейчас?

Я дергаю Соньку за рукав. Молчи, мол.

– Дома, дядя Ген, отсыпается.

– А это кто, Сонь?

– Друг мой, дядя Ген, из Безруково.

– А-а-а… – дядя Гена громко вздыхает, не отрывая взгляда от меня, и я почему-то уверен, что он меня узнал. – Счастливый Миха. Родственники в Москве…

Тяну Соньку за собой, чтобы поскорее отойти от дома Бурелома. Пройдя еще немного, она продолжает:

– А вот это уже Индокитай.

Я невольно останавливаюсь.

Передо мной странный ансамбль из остатков кирпичных сооружений. Может, в этом месте проходили съемки какого-то исторического фильма типа «Последний день Помпеи», думаю я, но Сонька тут же опровергает мои предположения.

– Здесь когда-то был культурный центр Благодатного. Давно, нас с тобой еще не было. Тогда, говорят, работала шахта, и все это принадлежало ей. Вот это – площадь Ленина. Справа от нее – здание с колоннами – бывший дворец культуры, чуть подальше – библиотека, еще дальше – комбинат бытового обслуживания.

– Так почему они в таком виде? – недоумеваю я. – Кто их разрушил?

– В 90-е годы шахта закрылась, и оказалось, что все эти сооружения никому и не нужны. Вот местные и начали все разбирать и по кирпичику растаскивать.

Среди этих руин больше всего меня привлекает бывший дворец культуры. Между двух обшарпанных колонн, прямо над зияющим оконным проемом, за которым виднеются выложенные из мозаики атланты с поднятыми вверх руками, болтается выгоревший на солнце транспарант. Если поднапрячься, то можно прочитать, что на нем написано: «Труд в СССР есть дело чести, доблести, славы и геройства!». Достаю телефон, делаю снимок.

Потом взгромождаюсь на то, что когда-то было подоконником, и спрыгиваю вниз.

Тут тоже есть то, на чем может остановиться взгляд фотографа. Щелк, щелк, щелк! Представляю, как все эти фотографии будут отличаться от тех, что печатают в отцовских «Просторах», и уже собираюсь снять видео, как вдруг слышу разухабистые голоса. Я замираю, в какой-то момент мне кажется, что сюда приближаются Попов с дружками – такая же ненормативная лексика, такие же агрессивные нотки.

В оконном проеме появляется Сонькина голова:

– Вылазь скорее, бежать надо!

Глава 12

Но вылезти я не успеваю – голоса совсем рядом.

– Теперь уже сиди там, – шепчет Сонька, – все равно убежать не успеем. Сиди, может, обойдется.

От страха судорогой сводит живот. ЭТИ, похоже, в сто раз хуже, чем поповские.

– А что мы тут делаем? – слышится отвратительное сюсюканье.

– Отвали, Трясина! – отвечает Сонька. По ее голосу не скажешь, что она напугана. – Да и вообще, идите-ка лесом.

– Ага, так мы и пошли, спасибочки! А вот интересно, кого ты там прячешь?

Я вжимаюсь в стену, но это не делает меня невидимым, и появившаяся сверху рожа с хихиканьем произносит:

– О, смотрите-ка, женишок!

И тут же вместо одной в оконном проеме уже четыре рожи:

– Ни фига себе! Откель взялся?

Я прячу в карман телефон и делаю вид, что не слышу, хотя понимаю, что это глупо.

Опять голос Соньки:

– Отвалите от него, это наш гость!

– Чего?

– Пустите! Петь, помоги!

Помоги! Если бы я знал, как ей помочь!

– Сейчас, – все же кричу я и пытаюсь выбраться наверх, для этого нужно, ухватившись руками за остатки подоконника, подтянуться и забраться на него, но сил не хватает, и я сваливаюсь вниз. И, еще не поднявшись, вижу, как с этого же подоконника спрыгивают четверо и медленно приближаются ко мне. На лице у каждого из них не обещающая ничего хорошего ухмылочка. Поднимаюсь и пячусь назад до тех пор, пока не упираюсь спиной в стену.

Трясина с дружками буквально надвигаются на меня, точь-в-точь как это делает Попов со своей командой.

– Отстаньте от него! – кричит Сонька, тоже спрыгивает с подоконника, отталкивает Трясину и встает передо мной – худенькая маленькая пичужка. – Говорю же, он гость!

– И откуда же взялся этот толстячок? – сладким голосом спрашивает Трясина. – Поди, из Безруково?

– Бери выше! – отвечает Сонька.

– Значит, из Безногово?

– Или из Безносова?

– Или из Безротова? – подхватывают остальные.

Слышится противный хохот.

Трясина подходит к Соньке, и вот она уже отлетает в сторону, а он хватает меня за грудки, оттаскивает от стены и бьет в живот. Я падаю на спину, больно ударяюсь головой обо что-то твердое и на какое-то время теряю сознание. А когда прихожу в себя, вижу над лицом подошву чьего-то ботинка. Я мысленно прощаюсь с жизнью и опять слышу истошный крик Соньки.

Глава 13

И вдруг… вдруг происходит непонятное – рядом со мной возникает расплывчатый, чуть светящийся силуэт молодого мужчины с тонкими усиками, очень похожий на того, что мне приснился в самолете. Силуэт наклоняется, я чувствую холодное прикосновение чего-то к ладони, и оно, это прикосновение, как будто бы вливает в меня силы. С несвойственной мне прытью я вскакиваю, прижимаю Трясину к стене и боковым зрением вижу крадущихся сзади его друганов. Стремительно оборачиваюсь, делаю несколько резких движений руками – и вот уже они, а потом и их вожак беспомощно барахтаются на том месте, где я только что прощался с жизнью. Откуда-то в голову приходят нужные слова.

– Значит так, – говорю я, – если вы хотя бы взглядом обидите Соньку, вам несдобровать. Узнаю об этом, где бы я ни был – в Безруково, Безногово, Безносово или… в Париже. Поняли?

Все испуганно кивают.

– Можете вставать, – снисходительно разрешаю я.

Но никто из них даже не шевелится.

– Эй, пацан, – слышится робкое. – Скажи честно, ты чемпион чего-то там в Безруково, да?

– В Европе, – отвечаю я и, ухватившись руками за подоконник, легко выбираюсь из здания. Потом протягиваю руку Соньке и помогаю вылезти ей.

– Эй, пацан, – доносится снизу голос Трясины. – Ты кем будешь-то ей, Соньке-то?

– Ты все-то не догадался?

– Не-а.

– Старший брат я ей, понял? – отвечаю я, заглядывая в оконный проем. Хулиганы уже приподнимаются, в их глазах страх и недоумение.

Какое-то время мы с Сонькой идем молча. Не знаю, что чувствует она, только я не могу прийти в себя от нового, незнакомого прежде состояния. От этого даже немного кружится голова. Так вот что значит быть сильным и смелым! Так вот что значит уметь постоять за себя и за девочку, которая рядом! Конечно, то, что случилось, не совсем честно, ведь победа одержана не мной, и все-таки… И все-таки я ощущаю себя победителем.

Но это еще не все. Со мной еще что-то произошло. Во мне появляется неведомая прежде любовь ко всему, что меня окружает: к синему бескрайнему небу, к этим скособоченным и нескособоченным домишкам и домам, к этой пигалице Соньке. Меня вдруг становится так много, что хочется поделиться этим со всем миром.

И это не все. Джинсы, которые еще утром с трудом сходились на животе, почему-то сделались такими свободными, что, кажется, вот-вот спадут.

Я останавливаюсь, чтобы подтянуть ремень, и вспоминаю незнакомца, который мне помог. Кто он? Почему у него ледяные руки и от него веет холодом? В голове появляется смутная догадка, но я тут же отвергаю ее, потому что того, о чем я подумал, просто не может быть. Но спрашиваю на всякий случай:

– Слышь, Сонь, а ты никого постороннего там не видела? Ну, там, где мы подрались.

– Да нет… Кого, например?

– Ну, может, мужик какой заглянул…

– Да никого там не было!

Сонька берет меня под руку:

– А ты правда чемпион Европы?

– Пошутил, – коротко отвечаю я. – Всего лишь Москвы.

До меня вдруг доходит, что если ты сильный, если можешь вступиться за того, кто слабее, тебя будут любить и уважать, тобой будут восхищаться, даже если ты толстый и лицо твое в прыщах. И как я раньше не понимал этого?

Я мысленно благодарю странного незнакомца за то, что дал мне силы и умение справиться с хулиганами, и мне кажется, что он опять появляется передо мной. Я невольно замедляю шаг, чтобы получше рассмотреть его, но он тут же растворяется в морозном воздухе.

– Ты чего? – удивляется Сонька, заметив, что я немного приотстал, и вдруг останавливается. Теперь уже я интересуюсь, что случилось.

– Петь, – дрогнувшим голосом отвечает она, – у тебя лицо…

– Что с лицом? – спрашиваю я в ужасе от того, что вдруг, кроме прыщей, на лице возникло еще что-нибудь. Может, родимые пятна величиной с пятак, может, рубцы, как у оспенных больных, которых я видел на картинках в Интернете.

– Прыщи на лице… Они исчезли!

– Как, исчезли?

Снимаю рукавицу, провожу рукой по щеке, и правда, она гладкая, как яичко. Ничего не понимаю…

– Петь, – смущенно произносит Сонька. – А ты, оказывается, симпатичный! А вот и школа!

Глава 14

И это старое здание, которое, кажется, вот-вот обрушится, – школа? Сонька как будто бы опять читает мои мысли:

– Ей уже 110 лет. Комиссия была несколько раз, вынесла решение, что в этом здании нельзя заниматься, потому что оно может в любой момент рухнуть.

Я не выдерживаю и, достав телефон, делаю снимки – щелк, щелк, щелк – вот она, еще одна картинка жизни российской глубинки!

– 20 лет назад начали новую строить, – показывает Сонька на выступающий неподалеку из земли фундамент, – а потом стройку заморозили, сказали, что нет денег.

Поднявшись по шаткому крылечку, входим внутрь. В нос ударяет спертый воздух. Перед глазами узкий и длинный полутемный коридор с высоченными потолками. Звенит звонок, распахиваются двери и… Я ожидаю, что сейчас, будто из заточения, вырвутся ученики и бурным потоком устремятся к выходу, как это случается в нашей школе, и невольно прижимаюсь к стене. Но из каждого класса выходит буквально по нескольку человек.

– Почему так мало? – спрашиваю Соньку.

– Так и людей-то в Благодатном раз-два и обчелся. В первом классе вообще один ученик. В нашем – целых четыре!

Ничего себе! Получается, что сегодня утром у дяди Миши собирался весь Сонькин класс!

– А вот и они! – говорит названная сестра и бежит навстречу девчонкам, что-то рассказывает им, потом делает вид, что падает – понятно, показывает, как я раскидал местных хулиганов. Подружки поворачиваются в мою сторону и смотрят на меня восхищенно. Мне становится неловко, и я отхожу к окну.

Мимо неуверенной походкой идет странноватый мужчина с журналом под мышкой. Но мыслями он, похоже, в каком-то другом измерении. И точно, спустя минуту он налетает, а вернее, набредает на Соньку с подружками, которые, увлекшись разговорами, тоже ничего не замечают. Журнал падает, странноватый мужчина поднимает его, и это, похоже, возвращает его к реальности.

Подружки расходятся, ко мне подбегает Сонька.

– Кто это? – спрашиваю я, показывая на удаляющуюся фигуру.

– Учитель черчения. Непонятный какой-то. Приехал недавно, чтобы получить миллион за работу в сельской местности, а сам в школе почти не бывает, мотается куда-то. Ну что, теперь к Геннадию Борисовичу?

– Ну да.

Чем ближе мы подходим к кабинету химии, тем сильнее я ощущаю жжение электродов в голове.

Открываем дверь. Геннадий Борисович сидит за длинным, уставленным колбами и пробирками столом и что-то пишет в тетради.

– Здравствуйте, Геннадий Борисович, – говорит Сонька.

– Привет, – отвечает он, мельком взглянув на меня. – А где же гость?

– Так вот же, Геннадий Борисович!

– Петька, ты, что ли? Совсем на себя не похож! Другим стал. Как это?

Я здороваюсь и протягиваю учителю пакет с одеждой.

Он достает из-под стола точно такой же и отдает его мне.

А я до сих пор не могу прийти в себя от странной неожиданной помощи, о которой хочется немедленно рассказать. Я делаю Геннадию Борисовичу знак, он понимающе кивает, и в следующий момент Сонька уже отправляется за какими-то бумагами. Пока ее нет, успеваю поведать о необычном спасителе. Учитель буквально впивается в меня взглядом.

– И после этого ты сбросил вес и с лица исчезли прыщи? – взволнованно спрашивает он.

– Ну да.

– В один момент?

– Похоже, что так.

– Фантастика! – шепчет Геннадий Борисович. – И во что он был одет?

– Что-то вроде формы железнодорожника.

– А лицо, лицо ты видел?

– Такое… Ну это… Подстрижен так… ну типа ежика, и усики… Тоненькие такие…

– Неужели это… – взволнованно произносит Геннадий Борисович. – Нет, не буду даже предполагать – это бред, нелепость…

Он еще что-то говорит, но я почти ничего не слышу из-за жуткого приступа головной боли.

– Почему такой бледный?

– Голова… Раскалывается.

– Смена часового пояса, – объясняет Геннадий Борисович, – пройдет. Все-таки разница со столицей в шесть часов. Ну, а еще что было? Сказал он что-нибудь?

– Да нет, ничего не сказал. Просто силища у меня появилась необыкновенная, раскидал всех и все. Только не надо, чтобы Сонька об этом знала, ну, о помощи, пусть думает, что это я сам.

– Ясен пень, – отвечает учитель, и вид у него по-прежнему взволнованный. Ну уж если такое потрясение вызвал у него всего лишь рассказ, то как же должен себя чувствовать я?

И тут я вспоминаю про Серебряную гору и завожу, как и собирался, об этом разговор. Геннадий Борисович отвечает не сразу.

– Опасное это дело. Туда лучше вообще не соваться. Что-то там происходит такое. Непостижимое…

Я молчу. Я думаю о том, что ни за что не откажусь от возможности сходить на Серебряную гору. Пусть даже мне придется идти одному. И вдруг Геннадий Борисович говорит:

– А может, все-таки рискнуть, а? Тем более, что нам даже не надо топать пешком – за школой закреплена машина, и дорога туда и обратно займет каких-нибудь полтора-два часа. Надо только расписание посмотреть.

В этот момент возвращается с «задания» Сонька, дергает меня за рукав и что-то начинает шептать мне на ухо.

Тем временем Геннадий Борисович достает какой-то листок, и я вижу озабоченность на его лице.

– Не повезло, в 14:30 факультатив для девятиклассников. Может, никто не придет, а? В общем, если до трех не появлюсь, значит, не жди.

– В таком случае пойду один, – говорю я. – Дорогу дядя Миша покажет.

– Одному идти не советую. Но если уж решишься, то сделай побольше снимков. Представляешь, как будет здорово, если фотография Серебряной горы попадет в федеральный журнал! Да, стой! На всякий случай, если я не смогу сегодня вырваться, то… когда уезжаешь-то?

– Послезавтра.

– Автобус подходит к остановке в 15:40, значит, в 15:00 жди, заброшу тебя туда на машине. Пешком-то ты уже знаешь, сколько идти!

Мы выходим из школы, и головной боли как не бывало!

«И ведь как все здорово складывается, – думаю я, – и к Серебряной горе поедем на автомобиле (только бы Геннадию Борисовичу удалось отвертеться от факультатива), и проблема с дорогой к автобусу, можно сказать, решена, и прыщи на лице прошли, и…»

И чувствую, что джинсы болтаются еще больше, а значит, опять придется подтягивать ремень. Но почему все это происходит?

Сонька без умолку болтает, но я не слушаю ее: пытаюсь вспомнить, что же сказал мне Геннадий Борисович. Да, он сказал что-то очень важное, но из-за головной боли это пролетело мимо сознания. Но что?

Глава 15

И вдруг вспоминаю его слова: «потусторонний спаситель», вот что он сказал! Потусторонний спаситель… да такого просто не может быть! А получается, что может! Именно потусторонний, именно спаситель! Полупрозрачный, немного светящийся, видимый только мне и с холодными руками… Но почему только мне?

И тут меня пронзает очередная, еще более убийственная мысль: потусторонний – значит, пришедший с того света! Как жаль, что нет рядом профессора Политатуйко, уж он-то бы смог объяснить, что происходит.

Теперь меня распирает от желания рассказать об этом Соньке, но я молчу. Знаю, что уважения ко мне сразу поубавится. Скажет: я-то думала, что это ты сам такой смелый, а тебе просто помог потусторонний спаситель.

Сонька вдруг перестает болтать, видно, выболтала все, что могла, и теперь время от времени с восхищением поглядывает на меня.

– А вон там Саянский живет, – вдруг оживляется названная сестра. – Ну, который ведьмак.

Что за ведьмак? Еще и нечистая сила в поселке? Ах да, о чем-то таком вчера дядя Миша говорил, только я не очень в это вникал, потому что слипались глаза.

– Почему ведьмак?

– Ой, да как только он появился, так тут же и души замученных стражников ожили. Ну, ты о них знаешь. Что еще? Ну вот Григорий и Георгий – братья-близнецы исчезли…

– Так они ж, говорят, на Серебряную гору ночью пошли…

– Собирались пойти. Последний раз их тем вечером кто-то видел возле дома Саянского.

– И что?

– Ну, что-что, и не вернулись. Говорят, ведьмак наколдовал.

Я даже шаг замедлил – нормальная девчонка, а такие глупости городит! Так ведь, опять же, с чужих слов! Вот до чего доводит людей изоляция от внешнего мира! Словно на каком-то острове живут: нет ни медицинской помощи, ни транспорта, ни Интернета и даже электричество иногда отключают.

– Еще какие доказательства, что он ведьмак? – спрашиваю.

– Ну как, какие? Не успели провести Интернет и мобильную связь, как все перестало работать! Его рук дело!

– А зачем ему это?

– Так, говорят, всякие там гаджеты лишают ведьмаков силы… Вот он и наколдовал. Да вон его избушка, видишь? – Сонька показывает рукой на чуть различимый среди развалюх довольно добротный дом. По крайней мере так кажется издалека.

– Подожди, Сонь. А зачем он сюда вообще приехал?

– Я думала, тебе дядя Миша все рассказал. В конце прошлого века закрыли шахту, что в десяти километрах от Благодатного. На ней все – и дядя Миша, и мои родители, и Григорий с Георгием – трудились. А недавно выяснилось, что в этой шахте еще есть запасы серебра, вот и решили ее снова запустить. Все подготовили, Саянского директором назначили, а работать некому. Специалисты, такие, как дядя Миша, уже на пенсии, а новые как услышат, что директор ведьмак, отказываются сюда ехать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.