Евгения Овчинникова
Сквозь огонь

Глава 1

– Вам пора.

– Александра Валерьевна, ну еще чуть-чуть!

– Уезжайте. Родители будут беспокоиться.

– Ха, наши – не будут!

– Гы-гы-гы, точно не будут!

– Давайте-давайте.

Они нехотя поднялись, разминались, по очереди сходили в туалет и обулись, вышли на крыльцо.

В зале они вели себя идеально. Другие тренеры удивились бы, увидев, как они ведут себя у меня дома. Я никогда не одергивала их и ничего не запрещала, не обижалась на грубость. Они рассказывали мне, когда их родители уходят в запой, а я помогала найти, где перекантоваться пару ночей им и их братьям и сестрам.

Я провожала их до калитки на противоположной стороне большого участка.

– А что вы сейчас пишете? – спросила Рита.

– Сборник страшилок для веб-сериала. А вы мне мешаете.

– А давайте мы вам поможем!

Я вытерла капельки пота с верхней губы.

– Попробуйте.

– Вот мне отец рассказывал, как в деревне, где он жил, одних девочек выгнали из автобуса в мороз в поле, потому что у них денег заплатить не было. Они вышли, и никто их больше никогда не видел!

Я почувствовала, как в раскаленном воздухе по ногам поползли вверх ледяные мурашки. Оглянулась на входную дверь – травинки у веранды не шелохнутся, на полу – косое солнечное пятно от проема. Восемь вечера.

– А у нас на кухне все время вода капает. Капает и капает. И закручивали, и чинили – все равно капает. Так вот, я думаю, у нас там…

– Живет Темный Капальщик?!

Они расхохотались.

– А у нас из окна видно детский сад. И я все время смотрю на прогулке, особенно зимой, когда уже темно и фонари, что дети забегают в один темный угол, ну, играют они так. И кажется, что оттуда не все возвращаются.

– А-а-а, страшно!

– Давайте не про детей, – попросила я. По ногам снова поднимались ледяные мурашки. Пахнуло дымом. На краю зрения мелькнуло что-то красное. Я оглянулась – ничего.

– Вот вам не про детей. К нам весной сосед сверху приходил. Просил сигарет в долг. Я через дверь разговаривала – батя не велел открывать. Ходил так много дней подряд, каждый день. А потом умер.

– Ты вообще, что ли? Это же не страшно.

Скоро я вытолкала всех за калитку, вручив остатки печенья и чипсов, которые купила к их приезду. Девчонки полезли обниматься. Я обнимала их, отводя глаза. Когда мы начинали тренировки, они ловили мой взгляд, недоуменно переглядывались, когда при разговоре я смотрела в сторону, но скоро привыкли.

Я вышла на дорогу, чтобы убедиться, что они пошли в сторону станции. Разумеется, работать я не собиралась, но замерзшие девочки и покойник-сосед уже залезли мне в голову и, перебивая друг друга, рассказывали свои истории. Я собрала и запихнула разбросанные разорванные упаковки в мусорный мешок, унесла в спальню надувной матрас и немного поддула его. Коврики – в ванную, овечьи шкуры – в кладовку, не до них в такую жару.

Солнце переместилось ниже, и крыша уже не защищала как днем. Оно прожигало дом насквозь, и снова едва заметно запахло гарью, я готова была поклясться, что запах чувствую только я. На кухне громыхнуло, и я вздрогнула (Темный Капальщик). Пошла посмотреть, обходя раскаленные полосы света. На кухне все было в порядке, но в кладовке что-то (или кто-то?) заворочалось, захрипело.

Я рванула дверь, и из темноты выпали весла. Они стукнули меня по лбу ободранными пластиковыми лопастями и, пока я в ужасе размахивала руками, рухнули к ногам. Я обругала их матом, подняла и положила вдоль стены, чтобы опять не упали. Весла задели байдарку, и она с противным шуршанием, прочертив дугу на стене, свалилась на альпинистские веревки. Карабины звякнули и скатились на пол. После этого все стихло, и к запаху гари добавился запах непросушенных ковриков, хвои и речной воды. Я осмотрела кладовку, проверяя, не собирается ли упасть еще что-нибудь. Непромокаемые костюмы смирно висели на крючках. Доски для сноуборда и лыжи придавлены ботинками и касками.

– Иди ты тоже подальше, – сказала я байдарке.

Еще немного постояла, глядя на свой экстремальный скарб, и, когда сердце перестало грохотать, захлопнула дверь.

В ту же секунду по крыше забарабанили. Удары раздавались часто, будто падал град или камни. Солнце продолжало сиять.

* * *

Адское пекло началось в первых числах июля. Центр города раскалился так, что даже в короткую белую ночь асфальт оставался мягким. Бродящий по лабиринтам песков сквозняк нагревался за день и горячо обдувал нас ночью, когда мы выходили на улицу в поисках прохлады. Солнце издевалось над нами. За месяц над дождливым городом не показалось ни тучки. В нашей квартире на мансарде не помогали ни открытые окна, ни кондиционеры, ни вентиляторы. Едва, закатываясь за горизонт, солнце вставало снова, начиная очередной безнадежно жаркий день.

С наступлением жары мы отправили детей к дедушке в Репино. Там, в доме, укрытом тенью сосен, они бездельничали и ежечасно присылали фотографии: вот мы обедаем, вот дедушка читает детектив, вот мы купаемся в заливе. Мы с Сергеем смотрели, умилялись и чувствовали себя хорошими родителями.

В другое время, оставшись вдвоем, мы гуляли бы по городу, как в двадцать лет, и встречали рассвет. Но жара выпарила всю романтику. Обливаясь по́том, вечерами мы сидели в гостиной и смотрели сериалы один за другим, один за другим. Череду сменяющих друг друга лиц разбавляли холодный лимонад, холодное пиво, холодная окрошка. Они не помогали. Чудовищная жара проглатывала нас, она проглотила весь город, и он, задыхаясь, барахтался в ее раскаленном чреве.

Федеральный канал тянул с решением по сценарию, присылал нелепые правки. Я молча вносила правки и отправляла сценарий, и еще раз, и снова. За возможность засветиться в ночном эфире со второсортным сериалом я готова была править сценарий хоть до пенсии. Продюсер психовал и названивал знакомым в Москву, просил подергать за ниточки, напомнить, написать, позвонить. В ожидании я взяла работу над веб-страшилками.

Время тоже плавилось на жаре. Я ложилась подремать в тягучие обеденные часы. Тогда она снова стала приходить ко мне. В состоянии между сном и явью я видела одновременно рисунок на обоях и ее – как она идет по разбитому тротуару между нашими домами. То я бежала за ней и звала по имени, но она удалялась, удалялась и исчезала в дыму. В ту же секунду дым густел, чернел, забивался в горло, и я просыпалась от собственного кашля. То вдруг она появлялась рядом с пугающей ясностью и близостью. Мы стояли на крыше общаги, и все было как тогда: и жара, и запах гари, и дым, заволакивающий небо. Я протягивала руку, чтобы прикоснуться к ней, но она пятилась от меня, запиналась о невысокий парапет и падала вниз, и тогда я просыпалась в слезах.

Она приходила в мои сны всегда грустная, с болезненным видом, с синяками и ссадинами, с неровно остриженными под корень волосами, такая, какой я увидела ее тогда на асфальте. То вдруг мы вместе оказывались в горящей тайге, на просеке – и опять она уходила, а я догоняла. Вокруг полыхали деревья, искры летели мне в лицо и на голые руки, передо мной падали горящие кедры, я перелетала через них, а она уже исчезала за холмом. И, поднявшись следом, я понимала, что это не холм, а край крыши, и становилось ясно, что увижу, если посмотрю вниз. Серый двор. Обшарпанную детскую площадку. Палисадник без ограды. И ее тело на асфальте: лежит на животе, руки раскинуты, одна нога подогнута, роскошные волосы неровно острижены. Кошмарный сон переносил меня прямо к ней, я вставала на колени, касалась ее лица и в тот же миг просыпалась.

– Это из-за жары, – говорил Сергей.

Он покупал мне валерьянку, настойку пиона, пустырник, корвалол. В бокал с водой падали пахучие капли, расплываясь темными облачками.

Но Сергей ошибался, дело было не только в жаре. Чему-то предстояло случиться, поэтому она так настойчиво врывалась в мои сны. Все было как тем летом, и я ждала, чем закончится нынешнее пекло.

– Поехали на дачу, – как-то сказал Сережа. – Там прохладнее.

Огромный дачный дом был уже достроен, но еще стоял без мебели. Мы провели электричество, холодную воду и даже стационарный телефон. Дома мы отключили его лет десять назад. Красный дисковый телефон усатый бригадир привез из своих закромов проверить линию, да так и оставил нам. Номер на куске газеты был приклеен скотчем под диском. В трубке слышалось низкое гудение, словно стонали все провода мира.

Утром Сережа уезжал в офис, возвращался поздно вечером.

Я надеялась, что переезд излечит меня от кошмаров. Но она стала приходить в каждый мой сон и изредка – в реальность. Иногда, краем глаза, я замечала мелькнувшие огненно-красные волосы. Мне казалось, что она смотрит на меня ночами из незашторенных окон, прикладывает ладонь к стеклу и шепчет мое имя. Она не пугала меня, и я ждала, что она скажет, зачем приходит, до того, как психиатр назначит очередные антидепрессанты. Флувоксамин, амитриптилин, сертралин. Ламотриджин – чтобы не скакало настроение.

«Аномально высокая температура третью неделю держится в Ленинградской области», – сообщали заголовки газет, которые я покупала в сельском магазине.

* * *

В тот день Сережа уехал в семь утра. Я не могла уснуть и ходила по дому, ежесекундно решая то вернуться в город прямо сейчас, то поехать на дачу к свекру, то надеть купальник, пойти на речку и смешаться с людьми на деревенском пляже, куда набились и местные, и дачники.

Тренькнул телефон, я подошла и взяла трубку, там раздались хрипы, а затем – короткие гудки. Я подтащила матрас к телефону и легла, ожидая второго звонка, и снова позвонили. И опять – хрипы и короткие гудки.

Кто-то прорывался ко мне издалека, хотел услышать мой голос. Я решила никуда не идти и ждать, когда мне дозвонятся. Почему-то это казалось важным. Я сходила в душ, выпила воды, но телефон молчал.

Сережа написал, что сегодня обещают сорок градусов жары и мне стоит сходить на речку или пригласить банду подопечных из зала.

Банда в составе пяти человек – три мальчика и две девочки – явились через два часа после моего сообщения. Они маялись от безделья без школы и занятий в зале. Между мной и руководством клуба установилась негласная договоренность: я тренирую бесплатно, а они закрывают глаза на наши чересчур близкие для тренера и подопечных отношения. Они приходили ко мне домой, смотрели фильмы, я отдавала им ненужные вещи. Иногда после тренировки вела всех в «Макдак». Не смотрела в глаза и отводила взгляд от нестриженых ногтей, показавшегося из-под одежды заношенного белья и дырок на носках. Они смотрели на меня внимательно, ожидая похвалы.

Разумеется, я и не думала работать после их ухода. Хотелось лечь на матрас, расплавиться вместе с ним и утечь в землю. Но по крыше застучали камни, и я бросилась к выходу. В распахнутую настежь дверь влетел темный комок, ударился об пол и, оставляя кровавую дорожку, прокатился и остановился у моих ног. Воробей. Когда он замер в изломанной позе, удары по крыше прекратились.

Я присела и потрогала воробья – мертвый. Теплый, но мертвый. К горлу подкатила истерика. Поняв, что именно стучало по крыше, я вылила четверть пузырька пустырника в стакан, разбавила водой и выпила. Походила туда-сюда, пока желание разрыдаться не сменилось вялым отупением.

Пол на веранде был усыпан мертвыми птицами. Воробьи, трясогузки, жаворонки, мухоловки, вьюрки. Я закрыла глаза. Ласточки. Трава на участке вздрагивала – кто-то еще боролся за жизнь. Вокруг дома по периметру – кровь и холмики перьев. Убрать, скорее убрать. Нельзя оставлять на жаре.

– Опять, зачем они опять, – бормотала я себе под нос.

Я нашла черные пластиковые мешки для мусора, дырявые строительные перчатки и стала трясущимися руками собирать птиц в пакеты. Первый быстро наполнился, пришлось взять второй, потом еще. Собирала, пока не онемели руки. Ладони вспотели в перчатках, и я, плюнув на гигиену и безопасность, сняла и швырнула их в пакет к птицам. Солнце еще палило, хотя почти скатилось за горизонт.

Мимо шли соседи, возвращавшиеся с речки. Семья – бабушка, дедушка, двое дочерей с мужьями, четверо внуков.

– Здравствуйте, Алекс… – начала бабушка и осеклась.

Я повернулась к ним и не сразу поняла, почему они ошарашенно замерли, а потом матери схватили за руки детей и потащили прочь. Я хотела сказать, что это все птицы, подняла руку и сама в ужасе уставилась на нее – по локоть в крови. В крови были и ноги, и шорты, и футболка. Пока я рассматривала себя, соседи скрылись за своей калиткой.

Я бросила птиц и пакеты, вернулась в дом и залезла в душ. С трудом отмыла кровь и запах. Выглянула в кухонное окно – соседи на своем участке бурно обсуждали что-то, оглядываясь на наш дом. Ну вот. Стану теперь «сумасшедшей-теткой-руки-в-крови».

Телефон пару раз звякнул, но я швырнула в него полотенцем, трубка соскочила, и он замолчал. Отправила эсэмэс Сергею, чтобы срочно возвращался. Тряпок для уборки не было, поэтому я замерла на веранде, глядя, как высыхает кровь на полу.

Телефон краснел из-под полотенца. Я положила трубку на место, и он тут же зазвонил. Я схватила трубку. Шипение, стон.

– Перезвоните, вас не слышно, – сказала я.

Может, тот, кто пытается дозвониться, услышит меня и поймет, что я здесь, что я жду звонка.

Гул в трубке сложился в слова:

– Саша, Сашенька, это ты?

Я схватилась за стену, качнулась вперед-назад. В голове вспыхивали и гасли картинки огня, дыма и развевающихся на ветру красных волос.

– Да… – прошептала я.

На том конце провода старая женщина всхлипнула, и этот звук мгновенно обрушил на меня запах вареной картошки, картинки бедной квартиры с полированной стенкой, вечно включенным телевизором, пестрым ковром на полу. Я увидела, как там, за восемь тысяч километров, она плачет, прислонившись спиной к стене.

– Саша, Сашенька… Сашуля… Они нашли ее. Они ее нашли.

Глава 2

Безумный девяносто девятый. Вере исполнилось шестнадцать в январе, мне должно было исполниться осенью. Мы окончили десятый класс. Последнее свободное лето. С мая установилась – по радио так и говорили: «установилась» – жара, непривычная даже для нашего города. Из-за нее не успели зацвести растения, которые обычно цвели в мае или июне. Деревья стояли потерянные, листья на них скрутились от горя. Пахло сухостью, пылью, раскаленным асфальтом. Тут и там на тротуарах блестели горячие битумные пятна. На асфальте оставались следы от обуви, он размяк до того, что можно было надавить пальцем – и оставить ямку. На дачах все посадки засыхали сразу, как только выбивались из-под земли под гибельный солнечный зной. Дачники жаловались, что не будет ни редиски, ни огурцов, ни даже зелени. Не будет ни домашних закруток, ни тыквенного сока, ни картошки. На картошке трагически замолкали: совсем непонятно, как прожить без картошки.

Во всех домах распахнулись двери и окна, иначе пережить пекло было невозможно. Разговоры, и без того слышные через тонкие стены хрущевок, выдувало сквозняками, и соседская жизнь становилась общим достоянием. Надрывно дребезжали вентиляторы.

Вдобавок ко всему закрылся завод. В мае назначили нового директора из Москвы, но в первый же рабочий день у дверей проходной на него свалилась ракета. Не настоящая, конечно. На фасаде «Полифема» взлетали вверх три бетонные ракеты. Одна из них обрушилась. Обломки бетона и кирпича упали на голову москвича, и он умер на месте. Новость разнеслась по Гордееву со скоростью света. Еще до того, как труп увезли, мы с ребятами со двора уже толкались в толпе, окружившей пятачок, пробивая себе путь, чтобы разглядеть получше. Место не оградили сигнальной лентой – наверное, у милиции ее попросту не было. Когда зрители слишком уж приближались, один из милиционеров делал круг, отгоняя нас:

– Так, отходим, отходим, не мешаем следствию.

И хотя все было понятно, за расследование взялись серьезно. Местные тихо злорадствовали, что, мол, хотели разобрать и продать завод китайцам, да, видно, есть бог на свете. Директором назначили главного инженера, но через две недели завод все-таки закрыли.

По городу разлилась безнадега: «Полифем» был градообразующим предприятием. К тому же жара не давала передохнуть.

Солнце раскалило землю, высушило реки, озерца и канавы. В самый разгар лягушачьего сезона, когда их вечернее пение заглушает даже звуки трассы, было непривычно тихо: икра лягушек высохла вместе с лужами, и выжившие одиночки тоскливо квакали в ночи, вызывая на разговор таких же несчастливиц, рассеянных по редким тинистым канавам.

– Соловьи поют, – говорил в другие годы отец заезжим туристам, когда мы привозили их на экскурсию в тайгу.

Тягучее лягушиное кваканье можно было по незнанию принять за птичьи трели. И лица столичных богатеев разъезжались в благостной улыбке: ясно, когда соловьи поют, положено благостно улыбаться. Отца это смешило до слез. Он каждый раз рассказывал матери эту историю, вытирая слезы кухонным полотенцем:

– Дураки, ну дураки! Соловьи поют! Этим лохам че хочешь впаришь.

Туристы приезжали редко, раз-два за лето. Мы вывозили их в лес за сопкой с телевышкой. Отец петлял на старенькой «Ниве» по окрестностям, потом ставили палатку на сухом тенистом склоне. Гости думали, что они в настоящей тайге. Но большего и не требовалось. Я водила их на рыбалку, вечером жгли костер, а отец рассказывал страшилки. Изредка стреляли уток и тетеревов. Ночами из палатки не выходили, запуганные нашими байками о медведях-людоедах. Ночи через две-три счастливая и искусанная комарами компания убиралсь восвояси.

В другое время отец охотился и рыбачил, часто пропадал в настоящей тайге. Мать запрещала приносить домой неразделанную дичь, и я прибегала в гараж помогать ему. Мы кипятили воду в котле на треноге над ямой с костром, который разжигали сразу за гаражом. В нем при свете тусклой лампочки он ощипывал и потрошил птиц, освежевывал зайцев. Мне нравилось заниматься зайцами. Кровь отец выпускал сразу в тайге, поэтому мне оставалось снять шкуру и выпотрошить тушку. Нужно было сначала подвесить зайца за одну заднюю лапу, надрезать ее по кругу ниже колена, потом подрезать до хвоста. То же самое – со второй лапой. Потом я снимала шкурку с хвоста и задних лап. С передними было иначе. Передние колени требовалось перерубить, чтобы они остались в шкуре. Потом – надрезы у ушей и вокруг глаз, чтобы снять шкуру с головы. После того как заяц оставался без шкуры, делался надрез на брюхе, и оттуда вываливались внутренности. Отец приносил воду из колонки на углу, и я смывала кровь с зайца и со своих рук, полоскала сердце, печень.

Мы приносили дичь домой. Мать сама разделывала тушки, раскладывала куски по пакетам и замораживала. Шкуры отец продавал сразу, не сушил и не выделывал. Говорил, хлопотное это дело.

Ближе к лету жара стала невыносимой даже в тайге, а отец был уже немолод и остался в городе. Помогал одним знакомым строить баню, потом другим – строить гараж. За деньги. Он никогда никому не помогал просто так.

В колыхающемся, как огонь, воздухе ничто не выживало. Цвел только шиповник под окном Веры. Они с матерью жили в доме напротив, на первом этаже. Окно ее комнаты выходило во двор. Иногда я видела, как утром она высовывалась из окна и выливала на кусты ведерко воды. Спасенные кусты в благодарность развернули ядовито-розовые цветы. Их запах разносился по всему двору. Шиповник осыпал двор каплями лепестков. Иногда утром она задерживалась, чтобы провести пальцами по цветам, и я чувствовала, как лепестки прогибаются под ее рукой, и смотрела, как она заправляет за ухо свои красные волосы.

В июне подул ветер. Мы радовались: с ветром стало легче переносить жару. Но от раскаленного ветра вспыхнула тайга. Пожары начались далеко, у Хабаровска. Сначала низовые. Горел торф, но он горел каждое лето, это было нормально, привычно. Все заволакивало дымкой, которая почти не пахла, да и горели равнины далеко от нас. Но ветер раздул искры, и они взметнулись вверх, на смоляные лапы елей и кедров, и те бешено заполыхали.

Мы смотрели новости по «ОРТ» и надеялись, что пожарные службы остановят огонь. Но тушили один пожар, а через день вспыхивало в другом месте. Пламя подбиралось к нам, пожирая километры тайги. Сосны и лиственницы загорались, поджигали друг друга и падали, еще горящие, увлекая за собой своих гигантских сестер.

– Пожарами охвачены сотни гектаров тайги в Хабаровском крае и Амурской области, – тревожно говорила ведущая новостей.

Я ненавидела ее всей душой за приторную тревожность, безупречную одежду, за то, как она накрашена и как на самом деле далека от нас.

Она не знала, что от небывалой жары и ожидания, когда огонь доберется до города, местные начали сходить с ума. Наша восьмиполосная черно-белая газета, которая вмещала и новости, и программу передач, и объявления, каждый день смаковала сообщения о драках, сожженных цветочных киосках, бандитских разборках с десятками пострадавших, семейных стычках, закончившихся разбитыми головами.

Единственный городской морг был переполнен. Мэр выступил с заявлением, что вспышка жестокости в городе находится под контролем. Но его лицо на зернистой фотографии на первой полосе выглядело неуверенным и очень несчастным.

С началом пожаров в город завезли китайский спирт. Его продавали с машин в канистрах, и работы в морге прибавилось: в некоторых канистрах вместо этилового спирта оказался метанол.

Ведущая с безупречным макияжем не знала, что огонь выгонял зверя с насиженных мест. Пожар спускался с хвойных сопок в долины. Они выгорали мгновенно, огонь выжигал траву и птичьи гнезда, в нем гибло мелкое зверье. Животные покрупнее успевали бежать впереди огня. Они бежали сутками, измученные голодом и жаждой, и в конце концов выбивались из сил. Обезумев, они выходили к человеку в городки и поселки. Изюбры, колонки, секачи, туповатые глухари, медведи бродили по улицам, пока кто-нибудь милосердный не пристреливал их.

Горели даже просеки. По тем, что еще не были охвачены огнем, ходили экскаваторы. Они выворачивали пласты земли, чтобы пламя не могло перекинуться дальше. Но торфяная почва, подсушенная жарой, тоже вспыхивала. Наш сосед по площадке, дядя Женя, работал на экскаваторе на пожарах. В свободные вечера он приходил к нам, и отец поил его виноградным вином.

– Идут за экскаватором, представляешь. Я выйду, отгоню их, а они опять. Да и куда им податься-то, бедным.

Слезы текли по его щербатым щекам и терялись в щетине. Дядя Женя вытирал их ладонью. У него были потрескавшиеся почерневшие пальцы простого работяги.

– Все горит. И лес, и земля. – Он ставил нетронутое вино обратно на стол.

За экскаватором гурьбой шли птицы и животные. На только что перепаханной земле они были защищены от огня. Тетерева, колонки, лисы, полевые мыши, соболи, рябчики, зайцы шли вместе, позабыв о вечной вражде.

Огонь подбирался к Гордееву. На улицы наползла пелена удушливого дыма. Солнце пробивало себе путь в дыму, обжигало нас и ободряло бушующее в лесу пламя. Ночью сквозь пелену дыма светила зловещим светом красная луна.

Одним душным дымным утром весь город оказался усыпан мертвыми птицами. Дороги, тротуары, крыши. Застрявшие в ветвях деревьев. Лежащие на козырьках подъездов. Городские и лесные птицы, мелочь и покрупнее. Изможденные жарой, жаждой и голодом, они сдались. Мы вышли на улицу и собирали их. Часть мертвых птиц вывезли на городскую свалку, часть закопали на пустырях.

К нам стянули все пожарные службы, но они не справлялись. Стали привлекать добровольцев и служащих из военных городков. Мужчины Гордеева слонялись без дела – завод только-только закрыли. Они собирались во дворах, пили купленный на последние деньги паленый спирт, отчаянно дрались и зверели без дела. Путина еще не началась, там-то они могли бы выплеснуть злость, убивая камнями беззащитных нерестящихся лососей. Их привлекали к тушению пожаров, но от них было больше вреда, чем пользы.

Вместе с дымом из горящей тайги приносило пепел. Он падал с неба, как снег. От него на одежде оставались серые полосы, а волосы будто седели. В плотном дыму сновали люди-призраки, а дороги и дома старели на глазах, словно готовились вот-вот умереть и превратиться в руины. Городок задыхался и сходил с ума.

Глава 3

– Полиция, наверное, возобновит расследование, – говорю я.

Тащимся в пробке по направлению к заливу. Кондиционер не справляется, и мы обливаемся по́том.

– И что? Будешь помогать?

Я уже собрала чемодан. В нем непромокаемые штаны и кофта: знаю, что обязательно окажусь в тайге. Одежда с длинными рукавами: сейчас сезон комаров. Я собралась будто в поход, хотя Гордеев – маленький, но все же город.

– Она снова снится. С обрезанными волосами, как тогда.

– Есть таблетки.

– Она все равно вернется.

Я купила билет на ближайший прямой рейс до Хабаровска. Восемь часов в пути. Позвонила отцу, попросила встретить. Он уточнил время прилета и номер рейса. Да, конечно, он меня встретит. Отключая телефон, подумала: могла бы добраться на такси. Неискоренимая привычка провинциалов: встречать должны непременно свои.

Мы ехали навестить детей перед моим отъездом. Поток медленно продвигался к заливу. Нева отражала солнце, от света слезились глаза.

Через три часа мы въехали на небольшой забетонированный пятачок, со всех сторон окруженный идеальным газоном. От пятачка вилась дорожка, украшенная декоративной травой и кустарниками. Как только хлопнули двери машины, из дома выскочили дети и повисли на нас.

В гостиной на первом этаже были уютно разбросаны игрушки, стоял построенный из стульев шалаш, край его крыши придавили тяжелыми бронзовыми статуэтками к поверхности обеденного стола. На пол внутри шалаша бросили (опять она) оленью шкуру. Окна открыты.

Свекор спрашивал, почему мы не предупредили, ведь они готовили завтрак только на троих. Дети висели на нас, дергали, целовали, спорили, ругались, мирились и капризничали.

Я рассказала им, что лечу в Гордеев и что, скорее всего, задержусь там надолго. Дочка попросила взять ее с собой. Я ответила, что не могу, лечу по делу. Она надулась, но сын спросил, какие подарки я им оттуда привезу, и она мгновенно забыла, что обиделась, и стала просить настоящего живого лосося: она посадит его в ванную и будет кормить. Сын попросил просто машинку. Дочка возразила, что такие глупости можно купить в любом магазине, надо просить что-нибудь такое, чего нет нигде, например шкуру медведя:

– Мама умеет охотиться. Убьет медведя, снимет шкуру и привезет тебе!

Сын испугался и расплакался.

– Фу, плакса, – сказала она, слезла с моих коленей и направилась в шалаш.

Сын тут же успокоился и пошел следом за ней. В шалаше включились фонарики и раздалась возня.

Мы были в доме свекра до вечера. Выезжали около десяти. Дети висели на нас до последнего, пока мы не сели в машину, потом махали, пока я выруливала с участка, потом стояли на дороге и опять махали, и я думала, что мы точно хорошие родители.

* * *

Не уезжай, не уезжай, не уезжай, останься, останься, останься, зачем тебе это, ты же знаешь, что будет хуже.

Сергей перестал повторять слова, как заезженная пластинка, но вся его фигура и выражение лица просили меня остаться. Я делала вид, что не понимаю.

– Давай я тоже поеду, – предложил он в сотый раз.

– Не нужно, – в сотый раз ответила я. – Все улажу и вернусь. Останься с детьми, чтобы не заскучали.

Я поцеловала его и вошла в «зеленый коридор».

Кресла были отдельные, с телевизором, встроенным в спинку впереди. В бизнесе летели только я и бодрый дедушка. За первые пять минут он предложил мне жвачку, воду и экскурсию по Хабаровску. Я вежливо кивала головой, взяла жвачку и отвернулась к окну. Стюардесса поднесла соседу бокал шампанского.

– Ваше здоровье, – сказал он.

Я снова вежливо кивнула.

Он выпил шампанское залпом. Самолет стал выруливать на взлетную полосу. Потом меня вдавило в кресло, и земля стала отдаляться – дороги, дома, телефонные столбы и линии электропередач, перелески, поля, озера, реки. Потом земля исчезла, и осталось только пронзительно синее небо.

– Летите по работе? – Дедушка никак не унимался.

– Да… по работе, – запнувшись, ответила я.

– М-м-м, – покивал он. Уже опьянел от шампанского. – А работаете кем?

– Пишу сценарии для ужасов.

Он сглотнул, поморгал – не знал, как реагировать.

– И что, страшно получается?

– В основном от того, как ужасно написано и плохо снято, – сказала я дежурную шутку и отвернулась к иллюминатору. К счастью, на этом дедушка перестал меня донимать.

Я всегда беру псевдонимы. Коллеги спрашивают, почему я пользуюсь вымышленными именами. Обычно я отвечаю: это интересно – придумывать себе имя. Алиса Амартиросова, Павел Крепышев, Диана Деревянко. На самом деле я прячусь. В сериалах, согласно требованиям каналов, сильные самостоятельные женщины строят карьеру и борются с судьбой в лице начальника-антагониста. В них добрая библиотекарша воюет с меркантильной подружкой своего сына, которую он намеревается повести под венец, и находит ему правильную невесту, в которую он, само собой, сразу влюбляется. В них честный мент распутывает незамысловатые загадки и ведет диалоги, богато пересыпанные профессиональным жаргоном, таким, каким его представляет обобщенный зритель телеканала. Они кочуют из одного сериала в другой, эти добрые следователи с небритыми лицами и маленькими зарплатами, и преступники всегда получают свое наказание. В них русалки, люди-рыбы и другая подводная нечисть утаскивает в глубину одинокого рыбака. Чудовища вылезают из шкафа или из-под кровати и замирают за спиной, наблюдая. Призраки мертвых подружек приходят во сне и шепчут имя главной героини.

Большая часть этих историй, к счастью для зрителя, остается на бумаге, но список моих работ пестрит второсортными ужасами и третьесортными мыльными операми, которые до каналов-то добираются не всегда, а до кинотеатров и подавно.

Но я стараюсь не унывать. Чтобы зритель верил в мои истории, нужны детали. Я смотрю на стюардессу – как она везет тележку с напитками, как смеется в ответ на комплименты моего соседа. Как отшучивается и как наливает еще бокал шампанского. И знаю, что они когда-нибудь появятся в рассказе или сценарии. Сцены поселяются у меня в голове и обрастают подробностями. Может быть, главный герой будет лететь навстречу своей судьбе, или стюардесса и пассажир проживут последние минуты на экране перед тем, как самолет разобьется. Дед останется дедом или превратится в импозантного бизнесмена и хорошего человека, с которым главная героиня найдет свое счастье.

Когда за окном потемнело и показалась луна, а небо усыпали звезды, салон затих. Пассажиры уснули, стюардессы приглушенно болтали и смеялись за шторкой. На моем экране показывали интерактивную карту с самолетиком и городами. Мы летели над ледяной пустыней, вдалеке маячили Нижневартовск, Томск, Новосибирск.

В Новосибирске я была шесть лет назад. Были безумные натурные съемки, совершенно ненужные: такую натуру можно было найти и в Питере, и в Москве, и в любом другом городе. Полный метр, драма из жизни простых людей. Меня порекомендовали знакомые. Сценарий был слабый, я это видела, но все-таки первый полный метр, до этого по мне снимали только короткометражки, даже не сериалы. Продюсер-новичок, режиссер – сын владельца завода по производству пластиковой тары.

Деньги на фильм прожигались огромные, съемочная группа жила в шикарном отеле. Взяли даже меня, сценариста, для консультаций на съемочной площадке, хотя наше мнение никогда и никого не интересует. Час в день я проводила на съемках, в остальное время работала над другим сценарием, отказываясь от приглашений на вечеринки. Когда я была на площадке, продюсер красноречиво меня разглядывал. Я задавала себе вопрос, не против ли я, и выходило, что не против. Дети были маленькие, я впервые уехала из Петербурга надолго – от них и от Сергея. Одним вечером продюсер завалился ко мне в номер, вдрызг пьяный, с бутылкой «Круга». Я молча вытолкала его в коридор и захлопнула дверь. С полчаса он бубнил под нею, просил пустить его обратно, а потом его увела охрана отеля. Эта кинокомпания не делала мне больше предложений. А фильм в прокат так и не вышел.

Я достала ноутбук и подключила самолетный вайфай, проверила почту. Пришло письмо от продюсера Коли. Он писал спрашивал, когда закончу заявку на сборник для веб-сериала. В голове пронеслась череда картинок. Птицы, пустой дом, Славик, Рита, Васек, Мила, Витя. Я видела их и себя со стороны: сидим кто на чем, а рядом стоят и наблюдают за нами бедные замерзшие девочки.

Я создала новый файл и стала делать наброски, но начало не шло, история не клеилась, не лилась свободно ни на бумаге, ни картинками. Тогда я сделала то, что чаще всего делаю в таком случае.

Нажала на кнопку вызова стюардессы и, когда она явилась, попросила воды, мельком заглянула в глаза, прочитала ее и выцепила самое яркое зимнее воспоминание.

Низкие холмы, словно белые волны, уходят за горизонт, сколько хватает взгляда. Ни огней, ни дорог, ни деревьев – ничего. Солнце скрыто за тучами, но светло. Снегом сечет лицо, ветер сбивает с ног.

Я знала, что летом в таких местах растет жесткая короткая трава, во влажных впадинах – ковыль. Похоже на Казахстан или Забайкалье. Надо уточнить, есть ли требования по месту действия от канала. Если нет, то поселить их куда-нибудь в степь, посмотрим на бюджет. Или хотя бы отснять виды, должно быть достаточно.

Что там говорил Славик? Высадили из автобуса? Отцу Славика лет пятьдесят; допустим, он пересказывал историю, услышанную в детстве. Что мы имеем? Девочки выходят в темнеющей степи. Скорее всего, возвращались из школы. Для достоверности поместим их в пятидесятые годы.

Три пионерки возвращаются домой из школы в соседней деревне. До их деревни недалеко, четыре километра, и обычно они ходят пешком. Но сегодня разыгралась метель. То есть буран. Они останавливают рейсовый автобус, входят, автобус трогается. Но когда вытряхивают карманы, оказывается, что могут заплатить только за двоих. Они просят довезти их за два билета, но кондуктор – мясистая грубая тетка – не соглашается. Несколько других пассажиров безразлично смотрят в окно, пока девочки выходят.

Люблю второстепенных персонажей, к ним требований меньше; может, поэтому они получаются живее главных героев. Так вот.

Девочки выходят из автобуса и, держась за руки, идут домой, сопротивляясь ветру. Худенькие, лет по двенадцать, одетые плохо и бедно. Темнеет. Электричество в их деревню еще не провели, и не видно огней, на которые, как на степной маяк, можно было бы идти. Нет и проводов вдоль дороги. Поэтому они очень быстро сбиваются с пути, бредут по степи. Одна начинает плакать: она замерзла и устала. Наступает темнота. Они, конечно, понимают, что заблудились, поэтому, наткнувшись на стог сена, решают зарыться в него и переночевать, а утром идти домой.

– Уважаемые пассажиры. Мы приступили к снижению и примерно через сорок минут приземлимся в аэропорту Хабаровска. Сейчас в Хабаровске двенадцать ночи. Температура двадцать градусов выше нуля, – раздался голос капитана. Он повторил то же самое на английском и включил табло «Пристегните ремни». Я пристегнулась и продолжила.

Утром вся деревня собирается на поиски. Уже известно, что девочек высадили на дороге, и все понимают, что произошло, но родители надеются, что дети дошли до другой деревни и заночевали там.

Их находит парень, симпатичный – скорее всего, первый красавец на селе. Он живет по соседству с одной из девочек и знает ее родителей и братьев. Он идет между скошенными стогами к заброшенному дому (или коровнику, любая заброшка сойдет), думает, что девочки там. Снегу навалило выше колена, и он с трудом поднимает ноги. Вдруг у одного из стогов он видит что-то ярко-красное. Он дрожащими руками смахивает снег – это вязаная шапка. Раскапывает страшную находку. Девочки сидят у стога с открытыми глазами, взявшись за руки.

– Еще покойника высматривают, – шепчутся собравшиеся деревенские бабы.

Ночью в окно парня, нашедшего девочек, раздается стук. Он выглядывает – там девочки. Машут ему: иди к нам.

Нас хорошенько тряхнуло в облаках, потом, как на ладони, показался горящий огнями город: по освещенным желтыми фонарями дорогам двигались игрушечные машинки, в воздухе мигал маячком на хвосте патрульный вертолет.

Я вышла из зала прилета, выискивая глазами отца в нетерпеливой толпе встречающих. Справа позвали:

– Доча!

Я повернулась и увидела его. Отец вскинул руки и заулыбался. Мы обнялись. Он был рад моему приезду, не скрывал этого и без остановки говорил радостно и бессвязно. Я шла за ним к машине, с одобрением замечая, что он изменился. Конечно, постарел, но белые волосы подстрижены, вместо золотых зубов – металлокерамика или вставная челюсть, не видно в темноте. Наколки на шее и руках скрыты под ветровкой с высоким воротом. Старенькую «Ниву» сменила безликая белая «японка».

– Не новая, новую не потянул бы, – ответил он на мой вопрос.

Мы тронулись по пустынным улицам – Хабаровск всегда рано ложился спать. Ехать на север четыре часа. Будем на месте почти к утру. Отец зевал, ничего не спрашивал, но говорил, говорил, говорил.

– Правил назаводили. Раньше хорошо – сам взял, сам пошел, мля. Теперь разрешение на утку бери, на зайца бери! Чушку только на подкормках или с вышки. А на сохатого – так вообще с егерем, мля. В путину, – распаляясь, он поворачивался ко мне, и машину опасно тянуло то вправо к отбойнику, то влево на встречную полосу, – в путину вообще ничего нельзя! Удочками, говорит, ловите! Удочками, мля!

– Ну, хоть не руками, – пошутила я, но отец не услышал.

– Донки нельзя, подвески нельзя, в заездках глаголь не ставь. Сетку можно одну на человека. А егерей развели!

Я поправила руль: мы почти выехали на встречку. Хорошо, что машин на трассе почти нет.

– Понавыпускали из училища, из универа. Больше, чем охотников, я говорю. И ходят, и ходят по лесу – куда ни плюнь, в охотоведа сраного попадешь. Два штрафа в этом году уже влепили! – Он потряс в воздухе указательным пальцем.

– А туристов еще водишь?

– Да какое там. Разрешение на разрешении. То нельзя, это нельзя, подготовку туриста сделай, ответственность за него неси, зад ему вытери. Я лучше по уткам да по зайцам. Сама-то как? – спросил он.

– Хорошо, – ответила я.

Он спрашивал о Сергее, о работе, о детях. Я отвечала «да», «нет» и «хорошо», рассказала о съемках в Новосибирске, умолчав об эпизоде с продюсером, рассказала, что старшей хорошо даются языки (отец охнул и присвистнул, он уважал тех, кто знает языки), а с младшим пока непонятно: постоянных кружков нет, еще не нашел свой. Немного рассказала о загородном доме.

– Знаю, знаю, – ответил отец. – Серега мне рассказал, когда без тебя созванивались, ну, с детьми, по видео.

Разговор притух. Отец зевал, мне спать не хотелось. Мы остановились в зоне для отдыха водителей, без заправки. На хорошо освещенном пятачке с тремя столами под круглыми крышами выбрали один. Отец присел на скамейку, поставил на стол жестяную коробку с печеньем, налил кофе в крышку от термоса. Я села напротив него.

– Ее нашли.

Отец кивнул, не поднимая на меня глаз.

– Ольга сразу позвонила. – Закрыл термос, смахнул крошки со столика. – Зачем приехала? Без тебя бы разобрались.

Я пожала плечами. Потом посмотрела в темноту окружавшего нас леса.

– Она мне снится.

До города отец молчал. На безымянном пальце правой руки я заметила обручальное кольцо, и от удивления долго смотрела на него, не отрываясь.

Мама умерла девять лет назад, а он все еще носил кольцо. Друг друга родители, пожалуй, любили. Она была тихой женщиной, постоянно озабоченной, хватает ли у нас денег, тепло ли я одеваюсь, успеет ли она приготовить ужин. До сокращения работала медсестрой, потом арендовала место на городском рынке. Я никогда не слышала, чтобы они ругались. И сама с ней никогда не ругалась, даже в подростковом возрасте. Она тихо жила и тихо умерла, а ее дочь не прилетела на похороны, потому что рожала свою дочку.

Небо с востока порозовело, и трасса, мелькающая разделительная полоса и лес по обе стороны перестали быть пугающими. Верхушки деревьев зубристой линией врезались в темно-синее небо. Потом по обе стороны дороги потянулись болота – обманчиво устойчивые зеленые кочки с торчащими там и тут тонкими стволами мертвых осин. На болоте лежали разорванные куски тумана, больше похожие на упавшие с неба на землю небольшие облака. Затем – снова лес. Тайга. Лианы дикого винограда, высокая трава. Бурная речка, берега завалены непроходимым валежником.

После крутого поворота открылся город, окруженный лесистыми сопками. Он лежал в котловине с плоским дном, защищенный от ветра, кое-где в окнах горели огни. Сначала шли частные домики, за ними поднимались пятиэтажные хрущевки, в центре стояли три свечки-многоэтажки и два девятиэтажных корабля заводских малосемеек.

На въезде возвышалась бетонная стела: большие белые буквы «Гордеев» на фоне трех кроваво-красных флагов.

Глава 4

Вера сошла с ума еще весной. За зиму она похудела и превратилась из забавной толстушки в красотку. Свои роскошные пшеничные кудри выкрасила в красный, теперь ее пылающая голова была видна отовсюду. Она заливисто хохотала на переменах в толпе старшеклассников. Я пробивалась к ней, но сразу звенел звонок, она подхватывала меня под руку, и мы шли в класс. В классе Вера попросила пересадить нас с первой парты на последнюю. На «камчатке» вела себя тихо, но ничего не писала в тетради, рассеянно смотрела в окно или разглядывала портреты классиков на стенах. Когда я переспрашивала у нее, что сказал учитель, – ласково улыбалась и гладила мою руку, ничего не отвечая. От ее прикосновений у меня сначала останавливалось, а потом часто ухало сердце. Я утыкалась в тетрадь, закрывала лицо волосами и еще несколько минут не слышала ничего, кроме своего сердца. Пережидала, занеся ручку над листом.

Весной Вере стала велика старая одежда. У ее матери не было денег, чтобы купить что-нибудь новое по размеру. Но Вера не унывала. Она ловко подвязывала свитера так, чтобы был виден живот. Застегивала потуже ремни на юбках и джинсах. Смеялась, подтягивая повыше колготки. Раньше мы были парой «толстушка и простушка», теперь – «красотка и ее невзрачная тень». Вера по-прежнему много и часто смеялась, но иногда ее лицо и глаза становились испуганными, растерянными, подбородок дрожал. Но скоро она снова улыбалась. Никто этого не замечал, кроме меня, – так мне казалось.

Я украдкой рассматривала ее. Тонкий нос с маленькой горбинкой – упала с лестницы в саду. Серые глаза. Малиновые, чуть припухшие губы в черточках синей пасты – у нее была привычка грызть ручки, и иногда она совала ручку в рот не тем концом, оставляя следы на губах. Я смотрела, как она наматывает красные пряди на ручку, как вынимает ее, и прядь лениво разворачивается, касается парты и соскальзывает вниз, Вера подхватывает ее и снова наматывает. Нежные пальцы со всегда ободранным лаком, на запястьях – голубые пульсирующие вены… Затаясь, я смотрела на ее профиль на фоне окна, и сердце снова то ухало, то замирало, то горел низ живота, то на глаза набегали слезы.

Раньше Вера была только моей, а сейчас я делила ее с чужими людьми. Мужчины, мальчики, парни – все цеплялись к ней. По дороге домой, в узких школьных коридорах, когда мы вечером выходили прогуляться по вечернему Гордееву – до центральной площади и обратно. Я ревниво смотрела, как мужчины пожирают ее взглядом. Девчонки тоже липли к ней, притворно восклицали, встречая Веру, лезли обниматься и целоваться, чего не могли позволить себе мальчишки. Вера никогда меня не прогоняла, но теперь не звала с собой. Меня оттирала от нее толпа, выталкивала из ее жизни. Я наблюдала за ней со стороны: вот она откидывает волосы назад, смеется, тыкает пальцем в живот Паши Стебельцова, самого красивого одиннадцатиклассника, пловца и гордости школы, он притворно сгибается, будто от боли, выпрямляется, перехватывает ее ладони, она притворно их вырывает. Меня скручивало то от желания, то от ненависти, кидало туда-обратно тысячу раз в день.

Еще был Рафаиль. Мы учились вместе с первого класса. Лет в десять он притащился на день рождения Веры с огромным букетом роз, напыщенный и смешной. С тех пор он считался кем-то вроде постоянного Вериного поклонника. Носил ее сменку, занимал нам очередь в столовке, подавал ей руку, когда она поднималась по скользким ступеням школьного крыльца. Рафаиль был ручным джентльменом, маячившим за спиной.

Появление конкурентов его обескуражило. Как и я, он не сразу сообразил, что произошло, и какое-то время исполнял привычные рыцарские обязанности. Над ним начали посмеиваться. Девчонки хихикали и шептались, насмешливо глядя в его сторону.

Как-то на перемене наш класс высыпал в школьный холл. Там уже толпились одиннадцатиклассники. Стебельцов развязно подошел к Вере и шлепнул по заду. Вера недовольно откинула его ладонь, а Рафаиль, сжав кулаки, угрожающе двинулся на Пашу:

– А ну, руки убери!

Паша посмотрел на него и рассмеялся. Не знаю, что он ответил, но отчетливо запомнила эпизод: Паша держит Рафу за шиворот, а тот, красный от злости, машет кулаками и не может дотянуться до Пашиного лица, а все вокруг хохочут. Я искала Веру. Оказалось, она ушла, не дожидаясь конца.

Я нашла ее в классе. Она сидела за нашей партой, рассеянно накручивая локон на ручку, в то время как из холла доносились хохот и сдавленные крики Рафаиля.

– Там Рафу… – начала я.

– Ай, глупости, – раздраженно ответила Вера и отвернулась к окну.

С того дня Рафа перестал служить ей. Он смотрел, как к Вере липнет то один, то другой однокашник, отворачивался и чуть ли не скрипел зубами. Когда я видела, как он злится и страдает, мне становилось легче.

Родители не понимали, что со мной творится, и даже говорили, что Вера (моя Вера!) испортилась и лучше бы нам не общаться. И вообще, сесть за разные парты. Я угрюмо молчала в ответ. Хорошо, что отец бо́льшую часть времени был в тайге, а мать не решалась предпринимать что-то конкретное сама.

Я приходила домой к Вере и сидела в ее комнате часами, ждала, когда она вернется. Тетя Оля обзванивала знакомых, если Веры не было совсем уж долго. Та приходила расстегнутой куртке, растрепанная, улыбающаяся.

– Где опять шлялась? – кричала на нее мать. – У тебя же язык заплетается!

– Ну мам, ну что ты в самом деле, – коротко отвечала дочь и уходила в свою комнату, где сидела я, всем своим видом выражая молчаливый упрек.

– В ПТУ пойдешь? – кричала тетя Оля в другой раз. – Медаль просрала! Сашка вон над учебниками целыми днями сидит!

Я на самом деле сидела над учебниками все время, которое не ждала Веру в ее комнате и не помогала матери торговать на рынке. На следующий год мы хотели поступать в Хабаровске в политех или в мед. Договорились учиться вместе там, куда получится пройти по баллам.

Вере без конца звонили. Бывало, даже на мой домашний телефон. Совали записки в коридоре:

– Передай Верке.

Я разрывала записки на куски, чувствуя, как сама разрываюсь вместе с бумагой.

Я таскалась за ней молчаливой тенью, но она успевала ускользнуть от меня. Что делать без нее, я не знала, ведь мы всегда были вместе. Мы ходили в один садик, потом в школу. Я знала Веру столько же, сколько себя. Теперь она жила отдельной от меня жизнью. Таинственные улыбки, умолчания – я задыхалась от них так же, как от гари, которую ветер приносил из тайги.

Когда началась жара, Вера совсем потеряла разум. Почти не появлялась в школе, домой приходила только ночевать. Изредка заглядывала ко мне, всегда без предупреждения. Садилась с ногами на кровать в моей комнате и молчала. Я пересказывала школьные сплетни и сюжеты книг, которые прочитала. Но Вера слушала из вежливости, рассеянно блуждая взглядом по комнате. Она жила уже взрослой жизнью, и мои детские глупости ее не интересовали. Когда я заканчивала монолог, она усаживала меня перед зеркалом и расчесывала, потом, если было настроение, включала плойку и завивала мне волосы по мочку уха. Получалось всегда смешно, и Вера перебирала мои торчащие в разные стороны кудри и улыбалась, а потом быстро прощалась и уходила.

Я видела ее тут и там в городе, в разных компаниях, всегда мужских: в крошечном городке встретить знакомого совсем несложно, стоит только выйти на улицу. Она никогда не рассказывала о своих мужчинах, щадила мою невинность. Я перестала подходить и здороваться с ней на улице, но издалека замечала неприкрытые в жару голые ноги, плечи, просвечивающие соски. И ненависть вспыхивала, горела во мне и не находила выхода.

Ночью я бросала матрас на балконе и ложилась спать на воздухе. Тем летом комары не беспокоили меня – ненависть отравляла кровь. Я слышала, как с темнотой начиналась другая, горячая, запретная, невозможная днем жизнь. Скрипели кровати в квартирах. Из гаражей доносились приглушенные жестяными стенами стоны. От этих звуков низ живота напрягался и горел огнем. Мужские фигуры останавливались под окном Веры, тихо свистели или стучали по стеклу. Не включая свет, она открывала окно и спрыгивала, ее подхватывали, ставили на ноги – и вдвоем они уходили. Я скорее чувствовала, чем видела, что мужчины были разные.

Однажды вечером я запаслась камнями и, как только раздались шорох кустов и тихий стук в окно, швырнула наугад несколько. Один из камней попал в цель, потому что мужчина, а это был голос взрослого мужчины, ойкнул, выматерился и поспешно ушел. Вера распахнула окно и несколько секунд смотрела в темноту. Я ликовала: хотя бы раз она осталась со мной.

Глава 5

Безумие, творившееся в Гордееве в девяносто девятом, было заразным. Оно проникало в головы горожан и выплескивалось вспышками ненависти. Меня оно тоже отравило. Я поняла это, когда убила кабаргу.

В тот день мать отпустила меня с рынка пораньше, чтобы я приготовила ужин. Я возвращалась домой по безлюдным улицам. Пелена дыма стала такой плотной, что очертания домов и дорог терялись в нем, как в тумане. Чудовищный жар от едва различимого солнца пробивался сквозь пелену, по лбу и телу стекали ручейки пота. Пепел забивался в горло.

Во дворе за составленными вместе двумя столами, на притащенных из дома разномастных стульях сидели мужики, бухая дворовая компания. Пришлось обойти их, чтобы не привязались с разговорами.

Я чистила картошку на кухне и смотрела телевизор, когда со двора послышались крики.

– Давай-давай!

– Загоняй на меня!

– Заходи слева, гони ее от гаражей!

Я выглянула на улицу и увидела, как во дворе между пятиэтажек мечется обезумевшая кабарга. С одной стороны ей не давали убежать гаражи, с другой – пьяные мужики. Они наступали на олениху, расставив руки.

– А-ар-ргх! Уходит, уходит!

– Камнем ее!

В кабаргу полетели камни. Она заметалась. Пыталась запрыгнуть на гараж, отталкиваясь от горы старых шин, но не получалось. Снова и снова кабарга ударялась головой о крышу, падала, вскакивала и карабкалась на покрышки. Силы у нее закончились, и она замерла, прислонилась к жестяной двери гаража, выкрашенного серебрянкой. Мужики подходили ближе.

Внезапно кабарга повернула голову и посмотрела в мою сторону – я наблюдала с балкона на втором этаже. Она дрожала. Она была в ужасе. В ту же секунду я закричала:

– Стойте, вы ее пугаете! Отойдите, уроды!!!

Но оглушенные спиртом и охотой мужики не услышали.

Кабарга подпрыгнула вверх, снова ударилась об острый жестяной край и беспомощно припала к земле. Я сорвалась в зал, нырнула под диван и достала оттуда коробку с ружьем. С трудом вытащила его, сгребла несколько патронов.

Выскочила в пахнущий дымом и вареной картошкой подъезд, на ходу переворачивая ружье блестящим брюхом кверху. На площадке остановилась – заело кнопку патронника. Я боролась с ней, потом с трудом втолкнула патрон, ломая ногти. Навстречу поднимались соседи с пятого этажа, мать с младенцем на руках. Увидев меня с ружьем, женщина замерла, прислонившись к обшарпанной стене. Она прижала головку младенца к себе, смотрела без страха, но растерянно.

– Не бойтесь, – сказала я.

Мои дрожащие руки наконец справились с патроном, он щелкнул, скрываясь в металлическом животе ружья. Остальные патроны попадали на пол, пока я вставляла первый. Я отшвырнула их ногой, загоняя в угол, и бросилась вниз, во двор.

Мужики подобрались ближе к кабарге. Они все еще не схватили ее, хотя оленек была крошечной, ростом чуть выше коленей. Клыков, какие бывают у самцов, у нее не было.

– Пошли вон отсюда! – крикнула я.

Они опять не услышали. Зато зрители, высунувшиеся из каждого окна обоих домов, завизжали и стали захлопывать окна.

– Разойдись, пристрелю! – хрипло заорала я.

Мужики, а их было пятеро, обернулись. Майки, трико с вытянутыми коленями. Небритые морды дико вытянулись при виде девочки с ружьем. Перекошенные лица казались одинаковыми, как у близнецов, хотя возраста они были разного.

– Ты че, мля, рехнулась?

Они жутко матерились, но ружье напугало их. Я переводила дуло с одного на другого. Передернула затвор. Они попятились от меня и оленька.

Кабарга была свободна, но не уходила. Слезы оставляли дорожки в шерсти. Правый бок сильно подпален. Я взглянула ей в глаза и услышала треск горящих веток, гул огня, стон падающих деревьев. Раскаленный воздух несся со смертельной силой, вслед за ним хлестали огненные реки. В огненном потоке гибли медведи, харзы, высокое пламя доставало птиц, летевших к спасительной воде. Кабарга бросила оленят и бежала из огненной бури несколько дней, пока не вышла в город.

Я вскинула ружье на плечо, мушка никак не находилась, руки дрожали. Ветром принесло пепел, от него глаза залило слезами, и я нажала на курок наугад. Отдачей меня откинуло назад. Не знаю, сколько времени я пролежала на спине, откашливаясь и корчась от боли в плече. Босые ноги елозили по сухой и пыльной дворовой траве. Постепенно мир стал четче. Я приподнялась на руке, огляделась. Зрители снова торчали из всех окон. Ружье валялось в метре от меня, а у гаража лежала неподвижная серая шерстяная куча.

Мужики опасливо подходили ближе. Их отрезвил выстрел, они обрели лица и голоса. Соседи по дому.

– Ты как?

– Вставай. – Один подал мне руку, но я, повиснув на ней, бессильно опустилась обратно в пыль.

– Ты чего сорвалась-то? – Он присел на корточки возле меня.

– Это же Сашка, Валерки Никифорова дочка!

– И ружье его.

Я перевалилась на живот, искупав в пыли нос и щеку, поднялась на четвереньки. Все отступили на шаг. Помогая себе руками, встала. Голова кружится, но сознание ясное. Переступила через ружье, подошла к кабарге и опустилась на колени. Она еще дышала, под ней разливалось бурое пятно. В боку – страшная развороченная рана, из нее каплями сочились остатки крови. Кровь подобралась к моим голым ногам, испачкав колени. Только сейчас я поняла, что выбежала из дома в трусах и футболке, хорошо хоть длинной.

Кабарга вздохнула в последний раз, потом вздрогнула всем телом и замерла. Я опустила ее веки, немного подержала, чувствуя тепло уже мертвого животного, убрала пальцы.

– Прости меня.

Я оглянулась. Зрители были на месте, хоть и молчали. Справа полыхнуло – это Вера выпрыгнула из своего окна на первом этаже. Она подлетела огненным ураганом, подхватила меня под руки, стала оттаскивать от оленька, но я отбивалась. Так мы, перемазанные кровью, толкались, пока рассудок не вернулся ко мне. Я свалилась на колени перед кабаргой и заплакала.

– Идем, идем, хватит, – повторяла за спиной Вера.

Она схватила меня за руку и потянула. Я встала, хрипло попросила:

– Возьми ружье.

Вера со второй попытки подняла его – оно было очень тяжелым, – неловко обхватила обеими руками и несла дулом вперед. Я шла за ней, но развернулась и бросилась обратно к кабарге.

– Идем отсюда, – позвала Вера.

– Надо ее забрать, – ответила я.

Я взяла оленька поперек туловища, прижала раной к футболке. Ее ноги и голова безжизненно свесились. Так, под молчаливыми взглядами соседей, под звуки работающих телевизоров, мы поднялись в мою квартиру.

Вера положила ружье в распотрошенную коробку, потом пошла к выходу. Я хотела попросить ее остаться, но поняла, что она идет за патронами. Вера спустилась вниз, подобрала их, потом бросила в коробку с ружьем и задвинула ее обратно под диван.

– Ты совсем с катушек съехала? – спросила она.

Я не нашлась что ответить.

Мы положили кабаргу в ванну. Она лежала, склонив голову в лужицу в ржавой выемке.

Я ждала наказания за стрельбу во дворе, но пришедший вечером участковый нарвался на отца.

– Говорю тебе, эти бакланы сами виноваты, – говорил отец, сверкая наколками на руках и груди. – Я б им по чану надавал. Начальник, выпиши штраф да иди своей дорогой.

Милиционер, тоже одуревший от жары и дыма, в расстегнутой рубашке, взглянул на меня, на лежавшую в ванне кабаргу, спросил:

– Правила хранения оружия почему нарушаем? Сейф где?

– Да вот он, – ответил отец, указывая в угол, где стоял сейф, накрытый вязаной салфеткой.

Участковый раздраженно фыркнул:

– Ружье в сейф. Несовершеннолетней, – он метнул в меня взгляд, – кода не давать. Через две недели приду, проверю. Будете нарушать – оштрафую!

И просто так, без штрафа, вышел из квартиры.

– Вот так, – сказал отец, захлопывая за ним дверь.

Дома, с нами, он говорил нормально. Наколки, ощеренные зубы и блатной жаргон были для устрашения чужаков.

Отец всегда просил прощения у мертвой дичи, как какой-нибудь амурский абориген. Он и вправду жалел каждую убитую птицу.

Отец учил меня стрелять и иногда брал с собой в тайгу.

– Что, Сашка, не пришлось тебе зверя на охоте добыть? – спросил он, глядя на оленька в ванне. Глаза его слезились, и я снова не понимала, от дыма или от жалости к погибшей кабарге.

Глава 6

Отец припарковался прямо у подъезда. Я посмотрела в Верино окно – привычка никуда не делась за девятнадцать лет. Почерневшие рамы просят покраски. А занавески другие, раньше висел узорчатый тюль. Во дворе – новая детская площадка, подарок депутата, сказал отец, но асфальт все такой же разбитый.

Мы поднялись в квартиру. Свежий ремонт, ничто не напоминает прошлой обстановки. Из моей бывшей комнаты исчезли тахта и письменный стол, постеры с Ди Каприо и Backstreet boys. Она стала стерильной и безликой: кровать, тумбочка со светильником, шкаф. Теперь здесь была спальня отца.

– Я в зале буду, – сказал он. – Живи в своей комнате.

Отец лег на диван в зале и тут же уснул. Я приняла душ и тоже легла, в Петербурге как раз наступила ночь. Посмотрела на светлеющее небо, закрыла глаза.

Бух! – хлопнула входная дверь, и я подскочила на кровати.

В квартире тихо. Три часа дня.

Я выглянула в окно. От нашей пятиэтажки тянулись частные дома с огородами, за ними начинались сопки. Слева поднимался дым. Я открыла окно, высунулась по пояс. Горел один из стоявших позади дома мусорных баков, в небо несся уверенный серый столб. Немного в стороне группка подростков снимала видео. Воняло паленой пластмассой.

Завыла, приближаясь, пожарная сирена, и через минуту из-за угла выехала пожарная машина. Из нее выскочили два человека в форме и касках. Издалека роста они казались невысокого, а форма была велика обоим, поэтому выглядели они комично, а не героически. Пожарные раскрыли задние створки машины, вытянули оттуда шланг. Один побежал к баку, переключил рычаг, и из шланга долбанула струя. Ее сила заставила пожарного-лилипута отступить на несколько шагов, но он совладал со шлангом и стал заливать мусорный бак. Когда тот перестал дымить, он облил водой два других.

Подростки закричали «Браво!» и зааплодировали. Пожарный неожиданно повернулся к ним, повернул рычаг в режим распылителя и побрызгал над их головами. Они завизжали и с хохотом убежали.

Я закрыла окно, усмехнувшись, что нам за такое надавали бы по шее, а родители бы еще добавили.

Отца дома не было. Я рассмотрела обновленную квартиру. Блестели белые натяжные потолки, в них слабо отражалась обстановка комнат. В спальне на стене напротив кровати – фотообои, площадь святого Марка в Венеции. В зале на одной стене – тоже фотообои, изображающие тропический лес, а прямо на них – старое чучело, голова изюбра с рогами. Шерсть изюбра была порядком попорчена, в некоторых местах совсем осыпалась. Стеклянные глаза тускло смотрели прямо в душу. Отец рассказывал, что сам завалил этого изюбра, а друг потом изготовил чучело. Это случилось еще до моего рождения. А мне скоро тридцать пять. Стеклянный верх межкомнатных дверей украшен выпуклыми завитушками, цветочками и листиками.

В зале – богатая люстра со множеством подвесок; проходя под ней, я задевала нижнюю подвеску, и она звякала. В тщательности ремонта виделась женская рука: отец не стал бы подбирать бра в прихожей в тон обоям. Но в ванной в стаканчике с рыбками и морскими звездами стояла только его зубная щетка. Значит, живет он один. И кольцо до сих пор не снимает. Никогда не замечала в отце излишней романтичности.

В крошечной кухоньке на плите я нашла остывшую яичницу в закрытой крышкой сковородке. Три яйца, посыпанные сверху грубо нарезанным зеленым луком. В заварнике – спитой чай. Заварка нашлась на прежнем месте, в жестянке в верхнем ящике, на первой полке.

Пока закипал и заваривался чай, позвонила домой. Сначала Сергею (по-прежнему стоит жара, и он приедет, если я хочу), потом детям (сделали из шишек и пластилина белочку и волка). Фотки поделок они прислали мне по «Вотсапу». Рассматривая жутковатых зверей, я вышла прогуляться.

Гаражи во дворе снесли. Надо же, вчера не заметила. Вместо них – порядком истоптанный газон. К тому же неумело сделанный, определил мой опытный глаз. На нашей улице понастроили магазинчиков, они торчали бельмами с аляповатыми вывесками. Тополя подстрижены и покрашены известкой, машин стало больше. Вот, пожалуй, и все изменения.

От центральной площади шел проспект, по обе стороны усаженный пирамидальными тополями, на пешеходном переходе с него открывался лучший вид на сопку с телевышкой. Вершины тополей плавно переходили в зелень сопки, а дорога будто продолжалась почти до ее вершины – такой эффект создавался из-за пробритой на горе полосы горнолыжной трассы.

Я неторопливо дошла до центрального рынка. Там из одежных палаток выпирали грубо сделанные этажерки с обувью, тоже грубой, коричневого и черного цвета. Покупатели мерили одежду в самодельных кабинках, из которых все было видно. Лифчики примеряли по-старому: продавщица загораживала покупательницу простыней или тонким покрывалом.

Дальше шли продуктовые ряды. Продавали запрещенный в России глутамат натрия – белые кристаллы в пакете с китайскими иероглифами. Добавлять во все, где могут раствориться, чтобы усилить вкус. Соевое мясо кусками. Варить несколько минут, потом можно есть просто так, можно пожарить с луком и томатной пастой. Раньше его ели вместо обычного мяса, сейчас – по привычке, наверное. Корейский майонез, «милкис», соус чили, соевый соус, сухое корейское молоко, которое вкусно есть ложкой. Острое печенье «смерть печени» – жареные в масле арахис и куски острого перца. Копченые куриные лапы, конфеты «Великий Мао» с портретом самого Мао на обертке. Я взяла конфетку, сфотографировала. Никто не верил мне, что они существуют, а у меня не было возможности доказать.

У выхода ютилась маленькая грязная чифанька[1]. Я взяла «милкис» и села в углу. На витрине были выставлены лотки с едой. Продавец-китаец ловко выхватывал из каждого щипцами и бросал в белую коробочку. Маринованные грибы, морковка, неопознанное нечто, похожее на гигантских прозрачных червей. Окно забегаловки выходило на перекресток одежных рядов. Торговлю уже сворачивали, рынок закрывался в шесть. Продавцы палками с крючками снимали подвешенные друг над другом вещи, складывали товар в полосатые сумки, ставили на тачки, связывали. Покупатели тянулись к выходу.

Чифанька тоже закрывалась. Китаец-продавец легко дотронулся до моего плеча, сказал несколько слов по-китайски. Я кивнула и вышла к остановке. Решила доехать на микрике, но вместо него подошел небольшой корейский автобус.

Чтобы не просили передать за проезд, я села на последнее сиденье. Маленький автобус приседал и ухал на ямах, от болтанки тошнило, но пересаживаться было лень. Маршрут номер один петлял по городку. Самый популярный, он может забрать тебя откуда угодно и довезти куда хочешь. От дома до школы. От рынка в парк. Из роддома на кладбище. Его извилистый путь убаюкивал.

Автобус остановился на остановке у завода, лязгнула дверь. Двое пассажиров вышли. На площади перед заводом пестрели цветочные клумбы, а прямо в центре стоял памятник Ленину. На фасаде по-прежнему летели вверх три бетонные ракеты.

Завод выглядел работающим. Обвалившуюся ракету отреставрировали. Заплатка внизу выделялась более ярким цветом.

Рядом сел мужчина, я спросила у него, работает ли завод.

– А как же! – оживился он. – На Москву, на Пекин работаем. Вот недавно швейцарцы приезжали, говорят, заказ будет.

Он начал рассказывать, что именно и кому делают, хотя по рабочему контракту, я знала, разглашать эту информацию запрещалось. Собеседник работал токарем, его пальцы были сплошь в черных трещинах. С сидений спереди к нам обернулись еще двое. Я узнала, что заказы есть, но, конечно, не то что раньше. Что в прежние времена на завод утром текла река людей, а сейчас – так, ручеек. Что цветмет раньше таскали, и сейчас таскают, и всегда будут. И что литейка выдает сплошь брак, мудаки, а сборка собирает из того, что наклепали эти безрукие и безголовые.

Сосед вышел через остановку. Я снова стала смотреть в окно – и поняла, что было не так. Город потерял цвета. Сделался скучным и блеклым, как выцветшая фотография. Деревья подстрижены и побелены. Буйная трава скошена. Матери степенно гуляют с колясками. Жары нет. Ветер дует будто вполсилы. Все вокруг какое-то непроснувшееся, незавершенное. Из города ушла неистовая сила. В нем больше не полыхало пламя.

Уже у подъезда меня окликнули по имени. Я обернулась, увидела человека в полицейской форме, шагнула навстречу и крепко обняла его.

Глава 7

Леня снял фуражку в подъезде и на ходу смахнул с нее пылинки. Мы поднялись в квартиру.

– Не был у меня ни разу?

– Нет, – ответил он, присаживаясь на пуф в прихожей, чтобы снять ботинки.

– Полиция теперь ходит в форме по гостям?

– Что? – Он удивленно посмотрел на меня снизу, замерев с ботинком в руках. – Посмотрел на свой пиджак. – А, это. Нет, ходим как хотим. На награждении был, там по форме.

– Кого награждали?

– Меня. – Он зашел в зал и осмотрелся.

– Серьезно?

Леня рассматривал голову изюбра, висящую на стене. Их глаза были на одном уровне – наверное, ощущение не из приятных, но Леня оказался нечувствительным к жутковатому мертвому взгляду.

– Да. Чемпион по раскрытым делам.

– Все раскрываешь?

– Почти, – ответил он и подергал ссохшийся изюбриный рог. – Отец добыл?

– Не знаю. Всегда тут был. Отец говорит, его. Но, наверное, выдумывает. Он никогда не брал крупняка. Только зайцев и птицу.

Леня помялся, будто хотел что-то сказать, но не решался.

– Чаю?

– Давай.

На кухне он уселся на стул, зажатый между батареей и столом. Я поставила чайник на огонь, налила заварку в разномастные кружки. На его была надпись «С днем рождения!!!» и выпуклые воздушные шарики, на моей – волчья голова с подписью «Тамбовский волк».

– Лимонник есть? – спросил Леня.

Я полезла в холодильник. Баночка с красным соком лимонника стояла на полочке в дверце. На дне болтался осадок – шкурки ягод и мелкий травяной сор. Я плеснула сока в кружку Лени, потом подумала и налила себе.

– Так что? Находишь воров чугунных ванн? Или устроители мордобоев сознаются сами?

Он рассмеялся:

– А, это нет. По чугункам в дознании до сих пор заявы висят. Я теперь в уголовке.

Засвистел чайник.

С Леней мы познакомились, когда нам с Верой было по четырнадцать. Он только окончил школу милиции в Хабаровске и работал дознавателем в городском управлении. Мы приходили к нему во время дежурств. Камер тогда не было, коллеги Лени с пониманием относились к тому, что мы болтались в участке. Отправляясь на выезд, Леня оставлял нас, потом возвращался. Пока он ездил, мы читали дела, смеялись над грамматическими ошибками и иногда помогали набирать отчет на тормозном компьютере с выпуклым экраном. В верхнем ящике стола он хранил изъятые у городских нариков анашу и химку. Они были собраны в пакетики и аккуратно подписаны: дата изъятия, номер дела, фамилия. Когда пакетиков скапливалось больше, чем могло поместиться в ящике, Леня вытаскивал его и ставил перед нами, мы находили и выбрасывали самое старое.

Однажды мы с Верой увязались с ним на выезд по краже. В сумерках, под проливным сентябрьским дождем приехали на один из безымянных дачных участков. Старик-хозяин проклинал «все разваливших дерьмократов» и показывал дырку в земле от украденной старой чугунной ванны, которую он вывез на дачу. Леня психовал, составляя акт. Старые ванны таскали на металлолом, и заявлений по ним у дознания накопилось больше сотни.

– Стоимость ванны как оцениваете? – строго спрашивал он у старика.

Старик мялся, не зная, как оценить.

– Триста рублей примерно, да? – подсказывал Леня.

– Да какие триста. Тут тысячи на две! – говорила Вера, подмигнув мне.

– Да-да, не меньше, – подтверждала я. – Тяжеленная, чугуна много.

Мы знали: если украденная вещь оценивается в триста рублей, то дело не заведут, слишком маленькая сумма.

– Ну давайте тысячу, – говорил старик. – Стажерки ваши правильно говорят.

Леня злобно смотрел на нас и едва не скрипел зубами, а мы давились от смеха. Минут через десять он уговорил старика, что ванна стоила триста рублей, и мы уехали. С тех пор Леня больше никогда не брал нас на выезды.

Он рассказывал, что родители обещали подарить ему квартиру, когда он женится. И что он, когда закончит школу, будет получать больше – в этом месте он искоса смотрел на Веру. Мы ржали от его прямолинейных подкатов.

Когда у Веры появилась другая жизнь, я очень скучала по ней, по Лене и по нашим посиделкам. Я несколько раз собиралась в управление на окраине города, но, передумав, возвращалась.

Во время пожаров я встретила Леню во дворе дома: он был на выезде. Он окликнул меня, с волнением спросил, видела ли я Веру. Я ответила ему, что у нее теперь другие друзья.

Сейчас, в настоящем, на кухне у отца, я выбрала момент, когда он снова поднял на меня глаза, и всего за секунду без труда прочитала его. Хороших, добрых людей читать легче всего.

Работа, работа, работа. Молодая женщина, похожая на мужа доверчивым взглядом, что-то говорит двум девочкам, играющим на полу. По комнате разбросаны игрушки.

Я собиралась с духом задать главный вопрос, за которым приехала сюда, но поняла, что не могу. Мне чертовски страшно узнать, что произошло на самом деле.

– Кто сказал, что я в Гордееве?

– Коллега видел вас с отцом в аэропорту. Мы же занимаемся ее делом.

Значит, еще до того, как я приехала в город.

– Чем занимаешься? – спросил Леня.

– Пишу сценарии ужастиков.

– Ух ты! Хорошо получается?

– Ужасно.

Леня рассмеялся.

– Как она выглядит?

Леня мгновенно понял, о ком речь, и, перестав смеяться, уткнулся в кружку.

– Девятнадцать лет в земле, как думаешь?

– Уверены, что это она?

– Мать опознала по колечкам. Да и так было понятно. Женский скелет, подросток. Все помнят ту историю. Тела из морга не каждый день крадут… Знаешь, у нас тут даже сочинили страшилку о девочке с остриженными волосами, которая ходит по Гордееву с восьмого на девятое июля и ищет, кто ее убил. Подростки собираются и гуляют всю ночь, пугают прохожих. Пытались гонять – не помогло. Ты чего?

Я соскочила со стула, уронив кружку. Чай разлился по столу, Леня отшатнулся. Я бросилась к раковине, схватилась за нее. Сердце ухало. Я отдышалась, глядя на свое отражение в серебряном кране. Вера, моя Вера, лишенная своих чудесных волос, ходит по городу, дрожит от ночного тумана и росы, ищет своего убийцу.

Леня молча дождался, когда я вернусь на место. Взял полотенце, промокнул разлитый чай.

– Это точно она? Мать могла плохо помнить колечки.

– Потом провели ДНК-анализ. Друзья и коллеги скинулись на всякий случай, сделали за свой счет. Твой отец, кажется, тоже.

Я сглотнула комок в горле.

– Почему ты не спрашиваешь, где ее нашли?

– Какая разница где? Она давно умерла.

Лене мой ответ не понравился. Наверное, я тоже по какой-то причине в списке подозреваемых.

Хлопнула входная дверь. Отец заглянул в кухню. Протянул Лене руку:

– Здоро́во!

– Здравствуйте.

– По делу или так?

– По делу. Вот. – Леня вынул из кармана и протянул мне смятый листок. – Решил вручить лично. Завтра сможешь?

Я развернула листок. Это была повестка на допрос в связи с повторным открытием и дорасследованием уголовного дела.

– Решил начать с тебя. Ты ее видела последней.

– Дело ты ведешь?

Леня кивнул. Я проводила его до двери. Он улыбнулся мне на прощание.

Утром отца опять не оказалось дома. Такое впечатление, что он меня избегает. Может, ему самому тяжело вспоминать.

Встреча с Леней была после обеда, поэтому я посидела за ноутбуком, перекидывая в него заметки из блокнота, написанные вручную.

У ужасного сборника прибавилось героев.

Главный герой, сорок пять лет. Живет в коммуналке после развода. В квартире шесть комнат, он занимает одну. Соседи странные – не здороваются, не разговаривают. Сидят по своим комнатам, будто никого нет. Вечером никто не выходит.

У героя бессонница, он мучается от головных болей. Ночью он слышит, как капает кран на кухне (питерская коммуналка с ванной на кухне, за шторкой). Он пытается поговорить с соседями, чтобы скинуться на сантехника, но соседи отказываются это обсуждать, скрываются в своих комнатах. Кажется, кухней вообще никто не пользуется, кроме героя. Герой вызывает сантехника, потом еще раз. Но кран продолжает капать и нервировать его.

Герой на грани срыва – он не может спать. Соседи утверждают, что не слышат никакого капания. На кухне под ванной расплывается темное пятно. Однажды ночью неспящий герой слышит шум. Он идет на кухню, отдергивает занавеску, а там…

Я стояла у здания управления внутренних дел города Гордеева. Дверь была та же самая, бордовая, с потеками краски внизу. Я потянулась к дверной ручке, но дверь распахнулась сама, и из управления вышла стайка подростков. Мне показалось, что вчерашних, которые подожгли мусорку. Вблизи они не выглядели ни заброшенными, как дети из неблагополучных семей, ни развязными, как хулиганы. Две девочки и три мальчика. Весело переговариваясь, они завернули за угол. Когда до меня перестал доноситься их щебет и смех, я потянула ручку на себя. Помедлила, прежде чем войти.

– Давай же, трусиха, – крикнула Вера из-за спины и проскользнула внутрь под моей рукой.

От неожиданности я отпустила ручку, и дверь захлопнулась. Я быстро открыла ее и вошла. На меня обрушился гомон голосов – в управлении, которое я помнила пустым, темным и гулким, днем было полно людей. На первом этаже почти до двери тянулся хвост очереди в паспортный стол. Продравшись сквозь него и не отвечая на вопросы, в какой я кабинет и почему лезу без очереди, я поднялась на второй этаж. Здесь хлопали двери кабинетов, полицейские в форме и без проходили мимо с бумагами, задевая меня. На скамейке ожидали вызова трое ханыг. Я заглянула в кабинет, который раньше занимал Леня. Он сидел на своем прежнем месте. Обернулся, увидел меня.

– Заходи.

Я вошла и присела на свободный уголок кушетки, стоявшей у двери. Вся она была завалена стопками дел.

– Ниче не видел. Ниче писать не буду, – бубнил ханурик у Лениного стола.

Леня цокнул, пощелкал по клавиатуре одним пальцем. Зажужжал принтер, выбрасывая напечатанный лист. Леня поставил подпись и всучил лист собеседнику. Тот читал бумагу, поднеся к самым глазам.

– Эй, начальник, мы так не догова…

– Иди, иди, – сказал ему Леня не глядя.

Ханурик быстро, как ящерица, соскользнул со стула. Я знала эти движения бывалого заключенного. На охоте отец был таким же. Мужчина вышел в коридор, обдав меня запахами перегара и немытого тела.

– Идемте, Александра Валерьевна.

Леня взял со стола листок бумаги, постелил его на стул и жестом указал на него.

Я села.

– Сейчас буду задавать вопросы. Отвечай коротко и по делу. Поняла?

Я кивнула.

– Давно знали потерпевшую?

– Дружили с детства.

– Когда последний раз видели ее живой?

Я назвала дату.

– Опишите тот вечер подробнее.

– Она зашла за мной в одиннадцать. Мы пошли на крышу малосемейки посмотреть на пожар.

– Видели кого-нибудь по пути?

– Да, но никого знакомого. И наверху перед лифтом какие-то подростки, тоже незнакомые. Потом были наверху. Потом вернулись домой.

– В котором часу?

– Не знаю.

– Видели, как она вошла в дом?

– Нет. Мы попрощались во дворе, она отправилась к себе, я – к себе.

– Но вы не видели, как она входила в подъезд?

Я задумалась и отрицательно покачала головой.

– Какие-то странности, что-то необычное? Говорила ли она о самоубийстве?

– Нет, не говорила. Только я…

– Что? – рука Лени, державшая карандаш, вздрогнула.

Вера убегает от преследователя в темноте, ей страшно, и я задыхаюсь от ее страха.

Я сжала зубы.

– Ничего. Ничего необычного.

У меня нет сил. Прости, Вера.

Глава 8

Ненависть и злость, горячо бушевавшие во мне, поутихли после убийства кабарги. Тем более что безумие вокруг приобрело апокалиптический размах. Огонь подобрался близко, он полыхал уже за сопками, окружавшими город. Его пока сдерживали просеки, которые делали сообща пожарные службы, воинские части и отряды трезвых добровольцев. В крае было объявлено чрезвычайное положение. Жителям рекомендовали покинуть дома, на время выехать в населенные пункты, не охваченные огнем. На юге гореть было уже нечему, поэтому все, у кого там жили друзья и родственники, наспех собирались и уезжали на бесплатных автобусах, которые каждые полчаса уходили от вокзала и центральной площади.

Весь город лихорадочно паковал вещи. Оставались совсем отчаянные и те, кому, как нам, ехать было некуда. Вера с матерью тоже остались. Отец присоединился к отряду тушения пожаров. Он появлялся дома на несколько часов – мылся, брал с собой еду и воду и снова уходил.

Тем утром уезжали семьи, которые ждали до последнего, но все-таки решили бежать. Жара нарастала, в тени было сорок градусов. Мы кашляли и сморкались черной слизью. От дыма и гари слезились глаза. Ночью во всем городе отключили электричество, газ и телефоны. Нам не объяснили почему. Говорили разное. Одни – что пожары повредили линии электропередач. Другие – что электричество отключили намеренно, чтобы горожане решились уехать. Третьи – что далеко за городом рвануло газовое хранилище и нужно срочно ехать, пока не начали взрываться плиты в квартирах.

Во дворах стояли машины и мотоциклы. Соседи суматошно бросали в них свое добро. Чемоданы, поверх них – забытые в спешке, неупакованные вещи. Машины уезжали забитые: сидели друг на дружке, вещи свешивались из открытых окон. Пассажиры держали в руках взятый в последний момент домашний скарб – сковородки, одеяла, горшки с цветами. Всех влекла неведомая сила, заставляя хватать ненужное. Из люлек мотоциклов вываливались клетчатые китайские сумки. Люди везли с собой кошек, собак, хомяков и попугайчиков в клетках. Встревоженные семьи спешили на автобусы. Эти поспешные отъезды обнажали нищету города. Замызганные одеяла. Старую сколотую посуду. Вещи несли завязанными в застиранные и полинялые простыни.

Вера пришла ко мне тем вечером. Мать с тревогой и одновременно с осуждением смотрела, как я обуваюсь в прихожей. Конечно, ей не могло понравиться, что дочь уходит куда-то на ночь глядя с гулящей подружкой. Отца дома не было.

– Мы на полчаса, потом вернусь, – сказала я, мать поверила и сразу успокоилась.

Во дворах было темно, хоть глаз выколи. Мимо проходили одинокие тени и компании теней. Тени сидели на лавочках у подъездов. Тени смеялись и разговаривали на балконах, попыхивали красные точки сигарет.

– Пойдем посмотрим на пожар? – предложила Вера.

– Он же за сопками, – ответила я.

– Все равно, пойдем. Что-нибудь увидим.

Молча дошли до ближайшей малосемейки. Малосемейки, они же маласьки, были самыми высокими зданиями в Гордееве, по девять этажей. Раньше в них селили заводских, потом стали давать всем подряд. И два дома превратились в рассадник. Во дворе днем и ночью пахло анашой, иногда – химкой. Внутри на каждом этаже тянулись коридоры во всю длину дома, по обеим сторонам одна за другой шли двери. За дверями были одинаковые комнаты. Прихожая, бывшая одновременно и кухней, занимала два квадратных метра, слева – ванная: унитаз и прилепленная в нему сидячая ванна.

Я опасалась проходить мимо маласек даже днем. Но близость Веры давала мне храбрости. Я видела, что она ничего не боится.

Во дворе горело несколько костерков – люди готовили еду и кипятили воду. Скрипящий и визжащий изрисованный лифт стоял открытым. Мы прошли мимо него на лестницу, поднялись на последний этаж. На площадке бухала компания, в темноте не разобрать кто. На нас посветили фонариком.

– О-о-о-о! Девчонки! Давайте к нам!

Я почувствовала, как меня схватили невидимые в темноте руки.

Но Вера негромко приказала:

– Отошли!

Они мгновенно послушались – и отпустили нас. Мы поднялись по лестнице, ведущей на крышу. Город внизу затягивала пелена дыма. За сопками вокруг стояло зарево пожара, от него было светлее, чем обычно ночью. К запаху гари примешивались общажные запахи из вентиляции: жареной картошки, тушенки, доширака. Тут и там темнели пятна расплавленного битума.

Вера вскочила на парапет. Я, онемев от страха, наблюдала, как она на цыпочках прошлась по самому краю крыши и наклонилась вниз. Потом как ни в чем не бывало она спрыгнула на крышу и протянула мне руку. Я подошла. Рука была холодной, несмотря на жару.

– Ничего не видно внизу. Если прыгнуть, то падать будет не страшно.

Я посмотрела вниз – дымная чернота, сквозь которую прорывалось несколько тускло светящихся окон. Наверное, зажгли свечки.

Пока я завороженно смотрела в бездну с девятого этажа, Вера спрыгнула с ограждения и легко побежала вперед по бесконечной крыше. Чуть задыхаясь, я пошла за ней. Сегодня почему-то, глядя на нее, я хотела плакать, в горле стоял комок. Мы обе кашляли, глаза слезились, поэтому Вера не замечала, что мне плохо не только от дыма.

На середине крыше она стала кружиться. Вера могла сделать сотню оборотов без передышки. Потом она остановилась, раскинув руки и глядя в небо. Я не отрывала от Веры глаз. Хотелось схватить ее и никогда не отпускать.

– Скоро что-то случится. Очень страшное, – сказала она.

На ее лице полыхал зловещий красный отсвет. Она посмотрела мне в глаза, и тогда случилось странное. Я будто провалилась в другую реальность. Здесь было холодно и шел снег. Вера убегала от кого-то в этой холодной снежной пустоте, и я чувствовала ее ужас и ярость того, кто за ней гнался. Потом в голове будто что-то взорвалось, и я упала на колени, корчась от ужаса.

– Тебе плохо? От дыма? – Вера опустилась рядом, заглянула в глаза. – Скоро все закончится, я знаю.

И я опять провалилась, и она опять убегала, задыхаясь от ужаса. Я хрипло закашлялась.

Когда кашель и ужас прошли, Вера сидела рядом и обнимала меня. Но мыслями была не со мной, а где-то далеко. В своей взрослой жизни или там, где ее догонял невидимый человек. Не знаю, сколько мы просидели так.

Потом Вера провела пальцами по моей челке:

– Хорошо тебе. Сможешь стать какой захочешь.

От ее красоты, близости и прикосновения низ живота сначала сжался в комок, потом запылал.

Вера легла прямо на крышу, разметав рыжие волосы.

– Вот здесь горит. – Она прижала руки к солнечному сплетению.

Я опустилась на колени и приложила ухо туда, куда она указывала. Тишина. Холодные руки, даже через ткань футболки чувствовалась прохлада.

Я была напугана видением и ни о чем не спросила.

Поздней ночью мы спустились вниз, прошли по притихшему городу и попрощались во дворе. Я всегда смотрела, как она входит в подъезд. Но тогда было слишком темно, и я ничего не разглядела. Тем вечером я видела ее живой в последний раз.

Глава 9

Поутру мы поняли, что жара отступила. Мама встала первой. Я слышала, как зашуршала ее постель, стукнул складываемый диван. Двигалась мама всегда бесшумно. Потом щелкнул выключатель в ванной и полилась вода. И мама крикнула:

– Свет дали!

Я встала, вышла из комнаты. Лампочка в ванной горела. Мама в ночнушке выдавливала пасту на зубную щетку. По привычке я взглянула из окна на дом напротив: все тихо, двор пустой. Ветра нет, деревья стоят как мертвые. И тут я поняла, что не обливаюсь по́том. Высунулась в открытое окно: тепло по-летнему, но не более. Дымная пелена еще стояла, но стала легкой, прозрачной.

– Мам, жара закончилась! – крикнула я в сторону ванной.

Мама подошла ко мне – рот в пене, в зубах щетка, – выставила руку из окна, помахала ею. Улыбнулась, погладила меня по голове.

Мы собирались на рынок. На время эвакуации он не закрылся; правда, покупателей и продавцов поубавилось. Товар стоял в трех коробках в прихожке. Чтобы не надрываться, мы поднимали и спускали их вдвоем, потом грузили на тележку, перевязывали резинками с крючками на концах и везли.

У нас было место в отделе бытовой химии. Мы покупали на оптовке мыло, стиральный порошок, чистящее средство для посуды, зубную пасту, хозяйственные перчатки и прочую мелочевку, а потом продавали с небольшой наценкой. Мне казалась бессмысленной эта работа, приносившая копеечный доход. Каждый раз, когда по ту сторону прилавка появлялось знакомое лицо, я была готова провалиться от стыда.

Наш путь лежал мимо малосемейки.

– Опять кто-то прыгнул, – сказала мать, кивая на толпу во дворе.

Я отвернулась. Мы обходили собравшихся.

– Вставай, что ты разлеглась, вставай! – крикнул знакомый голос.

Я оглянулась и через просвет между ногами увидела белую руку с тремя фенечками. Широкая красная, с продернутой серебряной нитью – эту я сплела сама и повязала ей два года назад. И две тонкие, голубая и черная, подаренные одноклассницами. Вера никогда не снимала их, и они порядком поистрепались. Три фенечки на белой бескровной руке, лежащей ладонью вниз. Под ногтями с голубым лаком – запекшаяся кровь. Земля заколебалась под ногами, позади раздался грохот. Это упала моя тележка. Я метнулась к толпе, и люди расступились, пропуская меня.

Вера лежала в луже крови. Животом вниз, голова на правой щеке, правая ладонь – под головой, ноги согнуты и расставлены, будто она прислушивалась на бегу. Роскошные красные кудри исчезли. Вся голова была в кровоподтеках и порезах. Неровно остриженные волосы топорщились клоками. В некоторых местах острижено под корень, на затылке осталось несколько длинных прядей. Я опустилась на колени, хотела обнять ее. Протянула руки, но не смогла прикоснуться. Я понимала, что все, Вера мертва, ей не помочь, ее не оживить. Лицо с закрытыми глазами было спокойно, ни грязь, ни кровь не коснулись его. И мое сердце, глухо стучавшее в груди, тоже успокоилось: Веру больше не терзало пламя, она примирилась с ним.

Я села у ее головы и, как во сне, трогала руки, лоб, плечи. Никак не могла поверить, что вот лежит мертвая Вера, моя Вера, и она холодная, ужас какая холодная, совсем не так, как вчера. Теперь от нее веет самым настоящим холодом. Почему же так?

– Вставай, вставай, надо идти! – Паша, городской дурачок, топтавшийся рядом, хотел схватить Веру за руку, но его оттащили.

Он грохнулся коленями на асфальт и завыл, раскачиваясь взад-вперед. Его держали сзади, он отбивался. Потом вскочил и, дико размахивая руками, закричал в толпу:

– А-а-а-а!!! Уйдите, уйдите! Это вы девочку убили! Вы, вы все! – Он по очереди тыкал пальцем во всех, пока его палец не остановился на мне. – И ты тоже, ты убила!

Он обхватил голову, стал раскачиваться вправо-влево и выть все громче:

– У-у-у-у!!! А-а-а-а!!!

В толпе ахали, всхлипывали. Постепенно люди стали расходиться.

Пашу-дурачка мы хорошо знали. Наш с Верой ровесник, он жил в моем доме. Целыми днями болтался на улице. Даже в то дикое время никто его не обижал – наоборот, жалели и обращались по-доброму. Пашка привык, что его не гоняют, и мог запросто постучаться в любую квартиру и попросить еды. Однажды я видела, как Вера подает ему из окна своей комнаты кружку с водой. Когда мы встречали его, Вера давала ему карамельку, карандаш с резинкой или смешной фантик. И уродливое лицо Паши с вывернутыми ноздрями разъезжалось в улыбке.

Пашин вой был страшнее мертвой девушки в луже крови. Моего плеча кто-то легко коснулся, я обернулась – мама. Она плакала, прикрывая рот рукой, слезы стекали по пальцам и капали на асфальт. Оставшиеся люди молчали. Скоро возле нас со скрипом затормозила милицейская машина.

Два милиционера, худой и полный, разогнали людей – только я и Паша не отошли, – осмотрели тело, вяло переговариваясь с кем-то по рации.

– Труп. Девчонка. Сиганула с крыши, – сказал толстяк в хрипящую рацию. С той стороны так же хрипло ответили. – Вызывай экспертов с района. Каких? Да таких! Наши все на пожаре. Давай.

Он шумно вздохнул и вытер пот со лба. Спросил:

– Знаешь ее?

Я не сразу поняла, что это ко мне. Только когда милиционер повторил вопрос, ответила:

– Знаю.

– Покажешь, где живет?

Я кивнула.

– Ну пойдем.

Я поднялась. Второй милиционер попытался оттащить Пашу от Веры, но дурачок вырвался и встал в стойку, приготовившись драться. Милиционер вздохнул и легко треснул его по голове. Паша громко заплакал. Мама стала стыдить милиционера за то, что он обижает блаженного. Это был первый и последний раз, когда я видела мать сердитой и решительной. Но досмотреть мне не дали.

Полный милиционер тряхнул меня за плечо. Я очнулась и повела его дворами к дому Веры. Я шла впереди, толстяк часто останавливался, чтобы отереть пот со лба. В подъезде я показала пальцем на нужную дверь. Милиционер снял фуражку и нажал на звонок. Тот не работал. Он забарабанил в дверь:

– Откройте, милиция!

В подъезде пахло вареной картошкой. По ту сторону прошелестели шаги.

Дверь распахнулась, на пороге появилась тетя Оля.

– Здравствуйте, что случилось?

– Я по поводу вашей дочки, – сказал он, запнувшись.

– Сейчас позову ее. – Тетя Оля повернулась в сторону комнаты дочери. – Вера, Вера, иди сюда! А что случилось?

– Ее нашли во дворе малосемейки, – натянуто ответил милиционер.

– Нет, она дома, говорю же. – Тетя Оля направилась в Верину комнату, продолжая звать ее.

Милиционер вошел в квартиру и закрыл дверь, оставив меня снаружи.

Когда я вернулась, Веру уже накрыли черным полиэтиленом. Возле нее стояли несколько людей в милицейской форме, с одутловатыми и безразличными лицами. Один из них щелкал фотоаппаратом. На углу стояла машина скорой помощи, в ее сторону удалялись две женщины в белых халатах. Они запрыгнули внутрь, и скорая уехала.

– Хитрожопые врачихи. Знали, что на труп едут, приехали попозже, чтобы труповозку не ждать, – усмехались менты.

Я снова присела на асфальт возле Веры. Не хотела оставлять ее здесь, холодную и одинокую. Менты взглянули на меня, но ничего не сказали. Один чуть поодаль опрашивал синяка. Мент тихо задавал вопросы, а синяк испуганно повторял:

– Не знаю, ничего не видел, спал. Ничего не видел, правда.

Милиционер махнул рукой, и синяк торопливо потрусил вдоль дома, постоянно оглядываясь.

– Соседи ничего не слышали, не знают, – сказал мент, подходя к нам.

Он засунул ручку в папку, в которой делал записи. Заметил меня.

– Ты знала ее?

Я кивнула.

– Подружка, что ли?

У меня потекли слезы.

– Отстань от девки, не видишь, плохо ей, – оборвал другой милиционер. Но его взгляд не выражал ни сочувствия, ни сожаления.

Они все выглядели безразличными, отстраненными. Винить их в этом нельзя – сегодня все думали лишь о том, что жара ушла, значит, и пожары скоро утихнут. Дымовая завеса стала прозрачнее, тоньше, дышалось легче. Горячее дыхание пламени, приносимое из тайги, захлебывалось, утихало, ему оставались считанные дни или часы. Небо без пелены дыма снова стало голубым. Я смотрела на черный полиэтилен и проглядывавшие под ним очертания Веры. Она была последней жертвой, брошенной в пламя. Огонь поглотил ее и отступил. Или он хотел только ее, с самого начала? Я приподняла полиэтилен и взяла Веру за холодную руку, чтобы она знала: я здесь, рядом, не брошу ее, всегда буду с ней.

– Сама сиганула? – спросили у меня над ухом.

Я оглянулась. Милиционеры разговаривали между собой.

– Конечно. Уже десятая за год. У них модно сейчас.

Я хотела сказать, что это невозможно, так не бывает. Вера была такая веселая и так любила жить. И всех вокруг тоже любила: меня, Пашу, мать, всех своих мужчин. Но вдруг я вспомнила ее слова о том, что случится что-то страшное, ее отстраненные, чужие глаза, ее страх и того, кто гнался за ней по заметенным улицам, – и снова заплакала, тяжело всхлипывая и вздрагивая.

Подъехала машина из морга. В детстве нас пугали байками:

– Не будешь спать – приедет черная «буханка» и заберет тебя на тот свет!

Черная «буханка» с красным крестом на капоте. Остальные скорые были белые, они возили живых людей, которые нуждались в помощи. А когда мимо проезжала черная, мы знали – везут мертвого человека.

Машина притормозила возле нас. Водитель и единственный пассажир деловито направились к ментам, те отдали им какие-то бумажки. Потом они подошли к Вере, поддернули под нее черный полиэтилен, перевернули, ловко подняли ее в нем, как в гамаке, и понесли к машине. Я поднялась и смотрела, как они укладывают ее внутри на старую ржавую каталку с ободранными ручками. Водитель сел за руль, второй остался с Верой.

– Подружка твоя? – спросил он с сочувствием.

– Да, – прошептала я.

– Соболезную, – сказал он и захлопнул дверь.

Машина завелась, выпустив облачка серого дыма, развернулась и поехала в сторону морга.

На следующее утро тетя Оля попросила сходить с ней на опознание.

– Сашенька, Сашуля, помоги мне, пожалуйста, – всхлипывала она в трубку.

В городе у них никого не было, жили они всегда вдвоем. В милиции ей сказали, что протокол опознания вчера неверно составил следователь-новичок или что-то вроде того. Тетя Оля плакала в трубку и не могла ничего толком объяснить. Я не хотела видеть Веру с обрезанными волосами, окруженную безразличными людьми, но не смогла придумать, как отказаться. Почему-то ни меня, ни родителей не удивило, что тетя Оля попросила пятнадцатилетнюю девчонку сопровождать ее в морг. Мама без конца ахала. Отец собрался со мной, надел брюки и пиджак. Рубашек он не носил, поэтому под пиджак нацепил белую футболку с надписью.

Мы зашли за тетей Олей. Сначала ждали, пока она оденется, потом – пока накрасится у зеркала в прихожей. Она красила ресницы и плакала, тушь тут же стекала, она стирала черные ручейки салфеткой и снова красила. Верины стоптанные балетки валялись под полочкой с телефоном так, как Вера сбросила их на бегу в последний раз: одна поверх другой, лопнувшей подошвой вверх. На вешалке косо висела сумочка на блестящей металлической цепочке – я подарила на двенадцатилетие. Ее первая настоящая дамская сумочка, Вера гордилась ею и всюду носила. Со временем сумка обтрепалась, на новую денег не было, поэтому Вера брала ее редко, когда мы гуляли вечером или на дискотеку, где все равно темно и ничего не видно.

Тетя Оля вытерла последние черные дорожки со щек, причесалась и стала искать кофту. Мы говорили ей, что на улице тепло, она отвечала: да, конечно, сейчас лето, – но продолжала искать. Кофта нашлась в шкафу на своем обычном месте. Тетя Оля надела ее, потом сняла и повесила на крючок в прихожей. Причесалась, дрожащей рукой накрасила губы. Она без конца говорила, говорила, говорила: как же так, что же такое делается, ведь Верочка совсем молодая, такого не может быть, наверное, вчера она ошиблась при опознании, ей дали всего минуту в морге, не было времени проститься, как же можно так поступать с людьми.

Я старалась не встречаться с ней взглядом, боялась новых видений. Тогда, в Вериной прихожей, я поклялась больше никогда и никому не смотреть в глаза.

Тетя Оля снова стала искать кофту, мы с отцом не торопили ее, молча ждали. Дверь в комнату Веры была открыта. Выглядывала деревянная спинка кровати и висящая на ней майка с длинным красным волосом.

Потом мы ехали в автобусе на другой конец города, до городской больницы и морга. Тетя Оля не переставая повторяла, что не может быть, Вера не могла этого сделать, ведь все было хорошо, может, не слишком, но нормально, как у всех. Я сжимала поручень.

Среди белых корпусов стоял невыносимый запах. Вчерашний лейтенант-толстяк ждал нас у входа в морг, прикрывая нос и рот носовым платком.

– Позавчера заводские опять спиртом потравились, – сказал он через платок. – Холодильников не хватает. Хорошо, хоть свет дали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чифанька (чифальня, чуфальня) – бистро или столовая с китайской едой.

Вернуться