Сергей Солоух
Love International

В траве сидел кузнечик

песенка

Все персонажи, организации, события в этой книге вымышленные. В реальной жизни никогда не существовавшие и не происходившие. Связей, совпадений и подобий нет, а если кажутся и представляются, то это морок и галлюцинации. Отгоняйте.

В этой книге упоминаются социальные сети Фейсбук и Инстагарам, принадлежащие компании Мета, запрещенной не территории Российской федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

© Сергей Солоух, 2024

1

Александра Людвиговича Непокоева кормил язык. Что, казалось бы, можно сказать обо всех и каждом. В любой голове, какую ни возьми, красный пестик во рту мнет и мешает пищу, делая процесс ее засасывания и заглатывания пищеводом более или менее безболезненным. Не в этом диво. Диво в том, что в ротовой полости Александра Людвиговича красный кусочек мясца был еще и тычинкой. Органом, придающим вкус и аромат не входящему потоку, а исходящему. Насыщающим слова и речи цветом и ароматом. Благоуханьем смысла или бессмыслицы. Впрочем, благоуханием чего именно и конкретно не так важно, главное, что возвращалось это испущенное, невидимое и неосязаемое, достатком вполне материальным. Благодаря своем языку, постоянной подвижности каких-то всего-навсего шести-семи сантиметров пары легких, как мышка-норушка, мышц, и только-то, жил Александр Людвигович Непокоев гораздо лучше, чем многие иные люди, напрягающие каждодневно целые метры, десятки метров, кровью напитанных и жилами опутанных волокон всего своего тела. Да-да, носил А.Л. Непокоев отличные ботинки, галстуки и пиджаки, неторопливо, всегда в уютной обстановке ел пищу от шеф-поваров, и путешествовал. Много и с комфортом ездил. По миру и стране.

Он был счастливым человеком, но при этом не забывал, никогда не забывал, что сделал его таким и делает один лишь труд. Упорный и ежедневный, систематический и самоценный, кипучий, деятельный, расчетливый и целесообразный, тот самый, что постоянно возобновляет дары жизни и судьбы – приглашения на лекции и фестивали с полным пансионом и проездом за счет организаторов, почетное амплуа ведущего и распорядителя интеллектуальных мероприятий – сезонов, салонов, конкурсов и презентаций с последующим и параллельным доступом к источникам их финансирования, а также завидное положение эксперта-консультанта по всем вопросам культурного времяпрепровождения и образовательного досуга, в общем, все то бесконечно рафинированное, изящное и креативное, что в результате приносит человеку хорошие ботинки, галстуки и пиджаки, а также пищу и напитки в стильной посуде хороших ресторанов.

Короче труд, труд и только труд, который предполагает как интегральную и обязательную часть – разминку, тренировку и сосредоточение перед своей прекрасной, уже собственно производительной и праздничной, словно долгожданная дефекация, фазой. Вот почему всякий день жизни, едва проснувшись, еще лежа под одеялом, глаза не разомкнув, Александр Непокоев начинал с разогрева и разминки своей рабочей лопаточки, лизунчика и лопотунчика, всю ночь бездельничавшего, лениво размокавшего и сладко опухавшего в тесном убежище между двойной подковою зубов и низким сводом нёба. В юности делал это Саша Непокоев шумно и неэкономно, обильно уснащая действие рыгательными, полоскательными и харкающими звуками, с возрастом пришла мудрость, и ныне, у зрелого А.Л, процесс тек в полной тишине, без прежней расточительности и размаха, но с большим объемом и разнообразием, пусть мелких, но быстрых, беличьих движений.

Отказ от грубой и физической стимуляции, столь свойственной средствам и методам, ассоциируемым с ЖКТ, этой банальной гидры с ухватками и видом пресмыкающегося, произошел за счет полета – подключения и активизации воображения. Лежа под одеялом, в потемках, не шевелясь, не открывая глаз, Александр Людвигович мысленно представлял себе фелляцию. И это было совсем нетрудно и даже приятно, стоило лишь вспомнить, что стипендиально-грантовая деятельность известного-сообщества в разы, размахом, широтой и щедростью перекрывает все жалкие потуги, ручейки и крохи, что капают время от времени от натуралов. Сравниться могли лишь только еврейские культурно-просветительские программы, но и это при должной художественной подготовке, кругозоре и желании с фелляцией легко соединялось. Поскольку из ножен выхваченный, готовый к действию репродуктивный орган здоровой, как необрезанной, так и особи мужского пола по виду – вполне себе товарищ в кипе, хоть и без пейсов. В общем, прекрасный образ, прекрасный получался… И такой родной, интимный. Свой. Из самых жарких, сладких, удушающих потемков юности, когда один…совсем один… в закрытой ванной… и только он, с тобой, перед тобой… в бездонной, бесконечной синеве родительского зеркала за секунду, за миг до того, как ослепит… мир затуманит, затопит и затмит кипящий концентрат всех мыслимых созвездий Млечного пути…

И вот… под одеялом, в полутьме, не размыкая глаз, лишь рот открыв навстречу дню, призывно и гостеприимно, начинал Александр Людвигович движенья острым, пурпурным кончиком языка, потом бугристой спинкой, стараясь равным образом нагружать ее розовые, нежные половинки по обе стороны медиальной борозды, и далее, далее с постепенным подключением толстой и сизой как морж спинки, вперед и вверх, и вбок и вниз, возвратно-поступательно и ударно-вращательно, гоняя кровь, смягчая ткани, волною активируя сосочки и листовидные, и грибовидные, и луковичные, ответственные за все на свете ощущения и ориентацию в этом прекрасном мире съестного и носильного, а равно и духоподъемного. О, Боже мой. И в миг, когда всеобщая гармония синхронности и согласованности уже дышала нежно в темечко теплом и легкою волною жара, уже шла от впадин паховых к ключичным, Александр Людвигович сделал ошибку. Он приоткрыл глаза. И вдруг увидел, что на него внимательно и не мигая смотрят.

Да, обозревают. Уставились с соседней, с правой стороны фрегатным, парусным сатином столь романтично тут сглаженного, а там вздыбленного ложа. С подушки, полной нежности и пуха, Александра Л. Непокоева безжалостно сверлят зрачки… И нет в этих бездонных колодцах понимания, а только тьма – жажда, желанье и жадность. Уверенность, что труд, который предполагает как интегральную и обязательную часть – разминку, тренировку и сосредоточение, не должен быть напрасным. Общественно полезным должен быть и созидательным. И затвердевший было, окрахмалившийся в штиле ночи сатин затрепетал, флагом взметнулся на правой стороне широкого лежбища, молнией сверкнул, и на ключицы Александра Людвиговича накатил не жар воображаемый, а натуральный, доменный, печной, горячих женских чресл. С присущим им и весом, и объемом.

– Ну, Ася… – попытался было стремительную амазонку урезонить Александр.

– Ешь, – лаконично приказали сверху и так решительно надвинулись, что на какое-то мгновенье не только затопили рот и нос нежно трепещущей плотью, но даже входы в голову через ушные раковины несколько перекрыли теплою массой бедер.

Спасенья не было. Работа в этот день началась у Александра Людвиговича немного раньше того часа, в который ему назначил встречу очередной заказчик и клиент. А может быть, кто знает, со временем и щедрый спонсор. Конечно, если не дать ему уйти. Не упустить!

Два дня тому назад на идеально гладком яблочном экране, который представлялся не чуждому поэзии любимцу муз Александру Людвиговичу, то скейтинг-рингом для дюймовочек, то омутом, где золотые рыбки вальсируют во тьме, высветился незнакомый номер. Он не был похож не те особые, змееподобные, с обилием нулей или синхронно повторяющихся чисел, которыми от дел и мыслей отрывают занятого индивидуума спецпредложения Билайна или же Сбербанка. Номер был ничем не примечательный, обычный, бестолковый, человеческий и Александр Непокоев ответил. Мазнул теплым по холодному. Пальцем по стеклу.

– Алло…

– Александр Людвигович? – тотчас же отреагировал телефончик. Да. Поинтересовался скорее с твердой уверенностью, чем с неясной надеждой.

– Это я, слушаю вас внимательно, – отозвался Александр Непокоев своим слегка собачьим, но с неожиданно приятными низами тенорком. Отчего могла возникать даже какая-то вальяжность, музыкальность в те благостные минуты, когда его обладатель с легким интонационным ударением, ясно и четко, озвучивал без торопливости и спешки каждую гласную.

– Алло…

– Да, да. Это компания Лав вас беспокоит. Лав Интернешнл.

«Эх. Зря повелся. Все-таки промоушен. Реклама, да еще чего-нибудь совсем уже беспонтового, – с неудовольствием поморщился Непокоев, – какой-нибудь подпольный досуговый сервис или онлайновая сеть магазинов с гаджетами для взрослых при штаб-квартире в Южном Бутово. Мошенники. Но почему с этим ко мне? Лично и персонально? Где наследил? Когда?»

– Как, как? Лав? Да еще интернешнл? – регистр молниеносно меняя на чисто песий, саркастический, рваный, кусающий, совсем не музыкальный, стал с места разгоняться Александр Людвигович, стал набирать обороты, что бы какой-нибудь разящей наповал ремаркой, которая должна была вот-вот родиться на языке, убить. Убить и номер в бан. Вечная блокировка.

– Да, да, – между тем, все с той же механической невозмутимостью, не ускоряясь и не замедляясь, все так же уверенно и веско продолжали что-то разматывать в трубке, – Лав Интернешнл Инк – крупнейший мировой производитель оборудования для добычи нефти и газа. Московский офис. Вам сейчас удобно говорить, Александр Людвигович?

«О, Боже! – в этот момент буквально поперхнулся продюсер и куратор, директор креативный и эксперт литературный. Ему обдало холку холодом, и кипяточком обожгло изящный круп, он чуточку пригнулся и несколько осел, как человек лишь чудом, лишь случайно не обронивший в унитаз общественной уборной билетик лотереи, сорвавший сумасшедший, невиданный джекпот, – крупнейший… мировой… нефти и газа… Какой пассаж! Какой пассаж!»

– Но лав причем тут, лав? Эл, оу, ви, и? Все верно? Так? – еще слегка подлаивая, подвизгивая, еще с обидой и досадой, еще не окончательно поверив в счастье и удачу, и оттого никак не обретая нужной, моменту приличествующей и отвечающей певучести и медоточивости речи, мягких низов, спросил Непокоев.

– Все так. Все верно. L… O… V… E… – любезно подтвердили с той стороны эфира, – Это фамилия основателя нашей компании. Рональда Реджинальда Лава. Не будет ли у вас времени, ну, скажем, в эту среду, да, в среду, для встречи с нашим американским вице-президентом, мистером Биттерли и управляющим русским бизнесом господином Пешковым?

И впрямь пассаж. Какие новые горизонты! Восьмидесятый, может быть, а то и сто восьмидесятый уровень! Ведь кого только за долгие годы счастливой и плодотворной жизни не доил Александр Людвигович. Большие издательские дома и крупнейшие благотворительные фонды, известнейшие университеты и знаменитейшие ресторанные сети, отдельных ценителей прекрасного из русского списка Форбса и мелочь краудфандинговую, даже родное государство, строгую мать, и ту ему случалось обирать под соусом общественно-образовательного интереса, но нефть… черное золото, само, впервые ему в руки шло. Это почище будет всех вместе взятых православных тв-каналов художественного воспитания, в которые его, Непокоева, на днях пытались втянуть друзья и коллеги на ниве культурного кураторства и просветительской активности Ваган Айрапетян и Марек Шнеерзон. Да, нефть!

Жаль, Ася вот только не понимает, как важно Александру именно сегодня быть свежим и благоухающим всеми лилиями света, а не ее, Асиной, сардинно-шпротной розой. Увы, увы, не понаслышке, на своем уже довольно продолжительном опыте, знал Александр Людвигович, как будет сложно отогнать острый, прилипчивый душок, консервную ноту с кардинальских усиков-стрелочек и мушкетерского, волосяного клинышка – его собственной миниатюрной писи под нижней губой. Шампуни лучших марок, что устраняют все, что только пожелаешь – и ломкость, и сухость и перхоть любой застарелости и жирности, и те порою пасовали перед стойкостью и въедливостью Асиного уксуса. Эликсира неутолимой страсти. Густого и обильного. Но, что поделать, Ася Акулова, автор романов и стихов, изящнейшее существо с локонами Мальвины и талией не шире, не объемней бритого зада пуделя Артемона была ровно на двадцать три года младше Александра Людвиговича и слабину он дать никак не мог. А уж его язык, главная, важнейшая и самая развитая часть его тела, тем более.

Ну, и не оплошал. Ася, заходясь от электрических волн, от перетоков высоковольтной крови и встречного гальванического сокращения жил, прежде чем обмякнуть, повалиться головой вперед и плоским, мокрым животом перекрыть кислород Александру Людвиговичу, таким ароматическим прощальным спазмом одарила, что не только кокетливые щеточки у губ ему предстояло теперь стерилизовать, но и волосы. Долго и тщательно промывать гриву, роскошную шевелюру, обильную и долгую, до плеч, как у героев А. Дюма, бретеров и фехтовальщиков времен короля-солнца, Людовика XIV-го. Удобнейшее, между тем, средство преображения, столь нужное Александру Людвиговичу Непокоеву в разнообразных его рабочих ипостасях и внешних представлениях. От строгого, прилизанного, прибранного, с почти невидимым в тон пиджаку хвостиком на официальном телеэкране, до буйных крыльев-патл, что увлекают и подхватывают любые веяния и ветры на каком-нибудь журнальном, либеральном корпоративе в кафе «Мари-Франсуа». Все мог со своей головой Александр Людвигович и всех…

Но стоя в это утро под горячи душем, под хоровые переливы бодрящих струй, радовался тому, что не стал. Не стал накрывать упавшую в истоме, лбом в изголовье большой кровати Асю. Оставил ее девичий рай без парного и соположенного с ним мужского. Очень разумно и мудро удержался. Просто освободился, встал, поцеловал туда, куда бы мог войти, и двинул в ванную. И здесь под лейкой душа обильно мылясь и удовлетворенно фыркая, Александр Людвигович думал, как хорошо, как славно все в конце концов сложилось и управилось. Язык, конечно, намозолился, великолепный инструмент для выработки в промышленных масштабах очарования и довериях натерся, наломался не очень своевременно, но не разлитый вместе с тем понапрасну тестостерон, огонь не воплощенного, надувший, отяжеливший предстательную и пару семенных желез, обещали сегодня невиданное вдохновение и полет мыслей. Напор и бурю. Взрыв. Возможность невозможного.

Сладкий шампунь и пряный гель пенились на голове и коже Александра Людвиговича, радужный, еще вполне свежий крылатый дракончик, набитый на предплечье в пору недавнего преследования и плененья Аси, в пару к ее крылатому вампиру на гладкой, бритья не требующей лодыжке, переливался сапфирами и изумрудами, дышал лишь молодости свойственной и легкостью, и беззаботностью, а сердце пело. Между тем в голове, в мозгу, в никому невидимом серо-голубом холодце опытного, тертого, виды видавшего сорокасемилетнего человека, шел синтез. Количество переходило в качество. Ну, или пыталось. В любом случае, второй раз с этим Рональдом Реджинальдом, и как выяснилось, еще и Роузом Лавом, «Ар, Ар, Ар, эЛ… Оу… Ви…И…» уж конечно, дать маху никак нельзя было. И Александр Людвигович провел большую подготовительную работу. Он, вообще, всегда тщательно готовился к встрече с деньгами. Особенно с большими. С такими, что ему могли отлиться, отстегнуться, капнуть…

Он исходил и вдоль, и поперек официальный сайт компании loveinternational.com, как русскую, так и английскую версии, и даже деловито тыкнулся в китайскую, поддержанный в этом отчаянном предприятии гугл-транслейтом, но ничего, кроме идентичности, констатировать не мог. Обновил подписку на Wall Street Journal и долго-долго после этого испытывал поиск на wsj.com разными вариантами и комбинациями ключевых слов. Затем ради альтернативности и объективности скормил все тоже самое бесплатным forbes.com и. ru. Работал Александр Людвигович. Шерстил, серьезно и добросовестно, инфо-среду. Ничем не брезговал, родные, отечественные ресурсы также честно прокачал – и РБК, и Ленту, и Горгону, и даже пресловутое Ньюзру, что так и тянет с буквой «с» произносить. Даже какую-то полусомнительную Нефтепедию и ту со всею возможной добросовестностью изучил. Она-то единственная и открыла ему, что гениальный техасский изобретатель и инженер, владелец почти двух сотен технических патентов и основатель современного транснационального машиностроительного гиганта, Рон Реджи Лав, при рождении, январь 1881-го, был награжден еще и третьим именем – Роуз. В честь бабушки. И это красивое, но женское имя мистер Лав не любил и до самой своей смерти в мае 1959-го, предпочитал светиться и быть известным исключительно и только как R.R, а не R.R.R., и что традиция этого умолчания, узаконенная не только подписями к портретам, но и сертификатами торговых марок и брендовой политикой, уважается и сохраняется в основанной им компании и поныне. В ином мире, среди других понятий, взглядов, представлений и, главное, конечно, собственниках. Рональд Реджинальд, но никак не Роуз, Лав. Собственно, эта очевидная чепуха и безделица в безбрежном океане человеческих знаний и сведений о мире, и оказалась единственной понятной и даже близкой Александру Непокоеву в связи с большой, международной, с многомиллионными доходами и оборотами, на него вдруг обратившей внимание корпорацией Лав Интернешнл Инк. Отца Александра Людвиговича тоже назвали с умыслом, с приветом предкам и потомкам. Но не по-деревенски, конечно, и не в припадке смешной патриархальной сентиментальности – в честь бабушки или же тети, а в благородном пафосе переустройства всего мира, планеты всей, отца назвали в честь великого немецкого философа материалиста Людвига Фейербаха. Людвига Андреаса и даже фона. Предтечи учения отцов марксизма, а равно и ленинизма о лучшем будущем. Так что, в отличие от господина Лава из Техаса, отец Непокоева не мучился из-за нетривиального и несколько даже странного в границах средне-русской возвышенности, неординарного в обводах города-героя Москвы имени. Он не скрывал его, не прятал. Да и наследник, Александр Людвигович, редкое отчество соединявшие опасные при спаривании «ю» и «д», а также совсем женское «л», как в девичьем Людмила, носил с достоинством. И даже гордостью. Не перекрещивался в Леонидовича, например. Или же в Львовича.

Короче, нить была, точка соприкосновения с большим и эпохальным Интернешнл существовала, некое общее «тепло», «родственность», но явно странная, если не анекдотическая, да просто лишняя, в каком раскладе не бери. Что-то иное должно было явиться, вспыхнуть и загореться. Действительно согреть. Да. Рациональный и холодный мозг Александра Людвиговича решительно отбрасывал дурацкий ложный, «семейный» след, но не дурацкого, найти не мог… Вот и сейчас весь в буйстве пены и воды, в освежающих тело каскадах и омолаживающих душу завихрениях, в музыке очищения, с ореолом росы над радужным дракончиком любви, Александр Людвигович в очередной раз, уже привычно, мысленно перебирал в голове все сведения, обильные и разнообразные, что за пару последних дней он смог нарыть и накопать о жизни и деятельности компании Лав и ее российского подразделения, как карты он их складывал, раскладывал и тасовал, но себя, как несомненного туза, главного козыря, все же пока не видел в этой цветной, таинственной и что-то необыкновенное и замечательное обещающей колоде. Никогда, ни здесь в России, ни где-либо еще на белом свете, не была до сих пор вовлечена большая транснациональная махина в экстравагантности такого рода, которые могли бы обещать людям, навроде Александра Непокоева, поживу. Обеды, ужины, бесплатные билет, контрамарки, пропуска, полеты в бизнес-классе с двукратным начислением миль и проживание в классных отелях столь продолжительное, что в руки само выносит бонусную карту, изящный золотой пластик избранного постояльца. Никакого культурно-просветительского расточительства, никакого конкурсно-фестивального мотовства, корпоративно-гастрономического транжирства покуда за Лав Интернешнл не числилось. Ноль. Пустота. Крупнейший мировой производитель оборудования для добычи нефти и газа не выступал еще ни разу ни спонсором, ни грантодателем, тем более патроном или безоглядным учредителем какой-то хлебосольной премии или телепрограммы. Литературной, театральной или образовательной. Не открывал загашник, не трогал закрома. Не склонен был. И потому, не требовались до сих пор Лав Интершенл Инк продюсеры, распорядители, ведущие и лекторы с гуманитарною подкладкой и филологическим бэкграундом для оформления и закручивания такого рода активности, затратной, несомненно, но социально значимой и имиджево прибыльной. Знатоки книг, картин, интеллектуальных обычаев и нравов, или же кухни народов мира. Вообще. И вот этот прочерк, неизменная дыра в итоге вдумчивого анализа и синтеза, оценки сведений и фактов, приводила Александра Людвиговича не в уныние, как можно было бы подумать, а в восторг. Не требовались. Не нуждалась. До сих пор! Перед этой девственностью и непочатостью Александр Людвигович трепетал и возбуждался. Да так, что становилось даже неудобно. Уж слишком натурально и беспардонно иной раз от подобных мыслей начинала, ну вот буквально, как сейчас, в постыдной наготе, средь блеска сан-фаянса в звонком конусе гигиенических струй, оформляться, рисоваться ось «Х», величественная, стройная абсцисса. Росла и ширилась от одного лишь предвкушения тех цифр, тех вечных и всеобщих эквивалентов труда и стоимости, что отразятся, лягут, может быть, на ось другую, личную ось «Y» Александра Людвиговича. Ах, сколько он их созерцал за эти всего лишь пару кратких дней, нулей, нулей, но не пустых, а значимых, что составляли миллионы, десятки, сотни миллионов в отчетах акционерам и инвесторам Лав Интернешнл. Пусть пояснения к этим рядам и столбикам редакции и экспертов Уолл Стрит Джорнал не очень-то давались, контокоррентных терминов смысл ускользал, но мысль, что можно ущипнуть, с его-то головою, с гнездящимся в ее центральной, рабочей части таким неповторимым, волшебным, гибким, ловким, длинным языком, тут откусить, а там слизнуть, мысль эта кружила голову, и кровь второй волною притекала к членам, била туда, где сила. Где мирозданья ось и смысл существования. Оттягивала первое, второе надувала.

Лишь бы не расплескать. Не размагнититься. Не встретиться опять глазами с ненасытной подругой. Поэтом и прозаиком. Акуловой. В любой другой день или час, с таким вот перпендикуляром, как сегодня, Александр Людвигович не упустил бы случая. Ну, разумеется. В очередной раз показать, продемонстрировать, что двадцать три года разницы – это лишь паспортное недоразумение, описка природы и судьбы, к сути биологической, истинной, никакого отношения не имеющая. Но не сегодня. Сегодня весь гормональный термоядерный запас, нетронутый и цельный, должен был быть доставлен не в постель, за стенку, а на Маросейку, в Армянский переулок, туда, где в бывшей городской усадьбе с фронтоном, балконом, балюстрадой, колоннами, пилястрами и рустами, неброско охраняемой пионами и кленами, за кружевами кованной ограды сидит, ничем в этом покое и архаике не выделяясь и не кичась, российский офис крупнейшего мирового производителя оборудования для добычи нефти и газа. Лав Интернешнл Инк. И там, на лестницах и в кабинетах, в актовых залах и переговорных, размеры, форму и убранство которых пока еще мог только лишь в воображении рисовать Александр Людвигович Непокоев, он должен был пустить все это в пляс. Весь стратегический свой арсенал вложить в неведомые еще импровизации. От органа, расходующего импульс, послать добывающему. Связать. И низ, и верх. А после перевести, перекачать, и вожделением и страстью наполнить кормильца-удальца, чтоб развязался и понес. Понес, синхронно, слаженно работая всеми волокнами, всею косою красного красавчика – шило-язычной, подбородочно-язычной и подъязычной мышцей, продольной верхней, продольной нижней и поперечной в благословенной и обильной смазке серозной, слизистой и смешанной слюны.

Да. День предстоял особый. Необыкновенный. И потому вел себя Александр Людвигович как вор. Едва дышал. И даже фен на цыпочках унес из ванной в свой кабинет, за три двери, чтобы не разбудить, не вызвать из недр, из чрева спальни свое позднее счастье и награду – Асю, сомнамбулических предстартовых пространств благословенье не нарушить. Он и кофеварку, шумно, по-свински, жующую жирные зерна, не стал на кухне заводить. Чай тихо-тихо, по-монашески, соорудил из гринфилдовского пакетика. НЗ вскрыл, как лазутчик в деле, на задании. Ну, а телефончик, стоявший с ночи в режиме «вода в рот», так и держал беззвучным, сначала в кармане махрового халата, ну, а затем узеньких зеленых брючек. Так и наряжался. С мертвую плиточкой на бедре. Преображался в своей любимый образ нечеловечески обольстительного, но столь же безжалостного топтуна. Петручио, Шантеклер. Гроза всей птицефабрики. Способный яичницей идей и мыслей снабдить народонаселение всех городов и весей, что только подвернутся. Сорочка голубая, малиновый жилет, изумрудный галстук-бабочка и песочный, слегка приталенный пиджак с петличкой на правом лацкане для бутоньерки. Но это не сегодня, не сегодня, с легкой иронией поглядывая на азалию, как раз набиравшую цвет на подоконнике его кабинета, сам себе подмигнув, нежно решил Александр Людвигович. Сегодня будет сочетание огня и строгости. Самое убийственное. Иначе говоря, волосы, свежепромытые, благоухающие сразу и одновременно гарнье, пантином и еще бог знает чем, благоухающим и освежающим, были собраны на затылке в строгий, лишь с самой легчайшей волной, хвост. Готово.

Александр Непокоев достал телефон, чтобы ткнуть уже в иконку Убера, но код разблокировки автоматически не ввел. Да, и не требовался он, чтобы выполнить простое и по логике вещей единственное необходимое действие. Экран устройства молча светился и показывал входящий вызов. И номер вновь был незнакомый, неопознанный. Всего секунду Александр Людвигович, в своем привычном отвращении к непрошеным вторжениям, не мог принять решение, но вспомнив моментально, что в жизни новая страница, и с ней таких вот неизвестных и что-то необыкновенное и замечательное обещающих номеров в ближайшие дни много, много будет, должно быть просто, с легкой душой ответил:

– Алло.

– Папа, – отозвался на той стороне не просто знакомый, а мучительно знакомый голос – папа, ты не на бабе? Говорить можешь?

2

И это было ужасно. Ужасно! Поскольку на детях, именно на детях Александр Людвигович тренировался. Оттачивал и развивал свое искусство крысолова, шармера и завораживателя душ. Буквально вырос и сформировался на мелюзге. Но на чужой. Да. На той, что не могла старые письма находить, мандаты и удостоверения в шкафах деда и бабушки или же слушать ночную пикировку самого Александра, тогда еще Санька, с женой. Слова «ты дура, нет?», «совсем больная?» сквозь плеск и шум специально пущенной в кухне воды.

О! Эти пять лет в школе, уже свободной, уже частной. Что назвалась «авторской», что называлась «вольной», рожденной переломами и перекосами невероятных, все дозволявших и разрешавших, девяностых. Где сам для себя открыл Александр Людвигович неотразимое обаяние нашейного платка с жирафами «эрмез», привораживающего старшеклассниц, а равно гипнотическое действие белковых перетоков массы бицепса в массу трицепса, показанное невзначай, продемонстрированное из-под обреза коротких рукавов майской футболки, подкупающее уже старшеклассников прямо с потрохами и на месте. О, эти так тешившее самомнение вечные двойки по чистописанию. За слишком растянутое «о» губ, за слишком округленное «о» глаза. Как их приятно было переправлять на чистые и совершенные – отлично. Пять!

Что было, несомненно, отклонением от общей семейной традиции Непокоевых. Учиться в университете, или вот, как Александр, в пединституте, даже на филфаке, это да, пожалуйста, а вот учителем работать после – нет. Идеологический фронт. Партийная и комсомольская работа были и оставались неизменным уделом двух предшествующих поколений этой династии. Что родословную свою не слишком длинную, но славную, не знающую компромиссов, вела от тысячи девятьсот девятнадцатого. От дня рождения псевдонима фельетониста боевого листка Пятой армии, а заодно, и даже в первую очередь сотрудника ее Политуправления, Савелия Непокоева. А, впрочем, отчего же двух? Трех. Трех поколений. Старший брат Александра, Алексей Людвигович, благодаря заделу в двенадцать лет, успел побыть и зав. отделом в райкоме ВЛКСМ и даже инструктором в горкоме КПСС. А вот Саша выбрал школу. И не советскую уже, а ту, в которой зарплату выдавали без аванса, раз в месяц, но в конверте и зелеными. Он выбрал деньги. Сугубый и циничный индивидуализм. Свободу от принципов, догматов и, главное, обязательств. Каких-либо и перед кем-либо.

В семье, конечно же, не без урода, но такого нарциссизма от младшенького, от последыша, никто не ожидал.

– И что же, у вас там даже классного руководства нет? – сам себе не веря, краснея и от волненья пальцем трогая большой, упругий жировик за ухом, спрашивал Людвиг Савельевич у сына Александра Людвиговича, Сашки, – никакой общественной работы не ведется?

– Никакой, – родным, очень знакомым образом, глаза слегка выкатывая из орбит, как бы даря жетоны, раздавая на газводу или метро, отвечала эта плоть от плоти и кровь от крови. Нежданная и неприятная при развороте на 180, чужая, как этот самый жировик за правым ухом, – Сорок пять минут моих, об остальном не знаю и не ведаю. И не хочу, вот, что приятно.

И все это одномоментно. Без предисловий и послесловий. Выходил человек из дома, где коленкоры ПСС за стеклами шкафов, в простеночках портреты в рамках и скатерть вязанная на столе. И шел к ближайшей станции метро. А может быть и к дальней. И на него глазели бананы и сникерсы прямо из ящиков на улице за русский нал или же частные кафе в подвалах, подворотнях, где прейскурант в у.е. на пельмени и борщи. Лукаво щурились порножурналы свободно и открыто в переходе на Пушкинской. Бесцеремонно, беспардонно, нагло подмигивала витрина магазина Levi's на Петровке… Что-то сквозило от киосков с верблюдом на желтых одинаковых картонках, дышало прямо в спину нерусским русским языком кинорекламы – Тупой и еще тупее…. Мутило, фонило, напрягало… И перещелкнулось в какой-то миг, закоротило нечто в организме и жизненные соки стали циркулировать путем еще невиданным, негаданным, нежданным в роду Непокоевых…

– Игра, вся жизнь игра, – лишь с братом поделился счастливым откровением Александр, как-то на даче, короткой летней ночью, – Жизнь – это бал. Позиционирование. Правильные движения и точные па. Камзол по моде и пряжки дня. Кто старым моцартом живет – тот в дураках. Какими-то там клятвами, признаниями… Ах-вах… Слух – главное, слух, не пропустить смену мелодии… Модели дня…

– А после что? – подумав и помолчав немного, в теплую тьму пуская экономно сигаретный дым, как сливки в кофе, спросил брат Алексей. В ту пору уже безработный.

– Шопен или Вивальди… нет разницы… Главное, быть с королем. Сегодня оранжевое лето… А завтра повелитель мух…Красиво вписываться… Вписываться в свое время… Вращаться в вальсе дня в ту сторону, куда сегодня крутится часовая стрелка… Шагает… А не наоборот… вращаться, плыть…легко…Бренд-менеджмент и дистрибуция – это все… А смысл и содержание – ничто… Пыль, дым и фикция…

Стоит ли удивляться, что с такою феноменологией и такою герменевтикой учитель русского языка и литературы Александр Людвигович Непокоев имел у старшеклассников и старшеклассниц успех просто оглушительный. Но столь мелкими и незначительными масштабы оставались не слишком долго. Время, сама эпоха требовали обоснования беспечности, стрекозьей легкости бытья. Долой Крылова, а заодно и Достоевского, Толстого, и Сталина, и Кагановича, и Берию, всю эту невыносимую серьезность и принципиальность, которой задолбал совок. Пусть будут только брови Брежнева, но исключительно и только как парочка сползающихся и расползающихся брюхатых гусениц, будущих куколок-жирняг, из которых рано или поздно выпорхнут бабочки-пересмешницы, прекрасные как сон-трава, сестры анютиных глазок и братья львиного зева.

И вот уже Саша, Александр Людвигович оказывается на радио. Кто-то из родителей его учеников привел, рекомендовал учителя-новатора. Формат какой-то тусклый, но модный в ту эпоху, круглый стол со звонками в редакцию и сообщениями на пейджер, беседа о принципах и методах преподавания в школе, вообще, и русского языка и литературы, в частности. И его беспонтовый, тупой, колхозный превратил Непокоев в свой бенефис. Телефон надрывался, а пейджер плавился. После чего отбоя от приглашений уже не было. И не на общие какие-то столы, а собственные авторские программы и делать, и вести.

Все получалось с той поры, все шло путем, по нарастающей. И лишь одно картину портило, чернило, тень наводило на уголок, на самый краюшек широкого холста с прекрасной, дух захватывающей перспективой. Цепочка эпизодов старой жизни, которую, подобно прочим, разным, имевшим место, случившимся до судьбоносного ка-зэ, переключения потоков и перестройки организма, никак не удавалось удалить из памяти и кармы. Избавить счастливый новый метаболизм от неприятного осадка таких, казалось бы, недолгих, сиюминутных и незначительных по сути накоплений прошлого. А все из-за того, что преследовали Александра Людвиговича вовсе не слова или поступки той бросовой эпохи, что без следа, сами собою, обычно растворяются в лазоревой заре грядущего, но вещество. Самопроизвольного растворения и разложения которого, природа никак Непокоеву А.Л. не обещала. Не сулила избавить навсегда и насовсем от биологического материала. Продукта с явными генетическими следами самого Александра Людвиговича. Попросту говоря, от его дочери. Александры Александровны. Саши.

Такое мрачное наследие совка. Эпохи без тренажерных залов и фитнес-центров, когда самый развитый орган в организме Александра, детородный, в рабочем состоянии был сходен по плотности, объему и длине с самым неразвитым и даже парой – запястьем и предплечьем. А может быть и перевешивал. Такую диспропорцию психиатрия и физиология рекомендует компенсировать как можно более ранним браком. Александр, к чести его и его низменной сообразительности, самостоятельно созрел до этого простейшего, здорового модуса вивенди и в самом конце первого курса, к горячей поре июньской сессии, уже был женат. И девушка была хорошая, не первая готовая на все рязанская хабалка. Квартира бабушки, с одной стороны, квартира тети, с другой, член-корр. и член президиума ВАКа по той отцовской линии, кандидат в члены ЦК и зам. главного редактора журнала «Коммунист» по этой. Дача в Томилино здесь, дача в Пахре там. Все очень сбалансировано и гармонично.

Беда пришла с верблюдами, с флажками «Мальборо», в кильватере кинокартины «Тупой и еще тупее». Александр Непокоев понял время, а его жена Марина – нет. Ну, и обмен веществ, конечно, роль свою играл. Вялый уже, стабилизирующийся в организме восемнадцатилетней девушки, и бурный, квасной, еще лишь начавший бродить, в теле ровесника мужского пола. В результате к концу учебного процесса, к пятому курсу, Марина так и осталось куском березового мыла, нежно светящегося в зеркальце, полупрозрачного, но не влезающего уже больше в его рамку, а вот у Александра, словно из корня, из выдающегося его мужского орудия и достоинства сформировалось дополнительно еще и тело. Компактное, но гармоничное, с приятной соразмерностью и рук, и плеч, и бедер. А также счастливым, радующим глаз соотношением объема тканей мышечных и жировых. Редкая, из пяти тараканьих щупалец и ножек поросль под носом стала усами, а песьи, от мокрого миттельшнауцера клочья на подбородке, срослись, разгладились и оказались приятной эспаньолкой. И, соответственно, круг тех, кто мог бы дать А.Л. Непокоеву за просто так, без долгих предисловий и маневров, расширился необычайно. Из списка единиц, редко разбросанных по необъятной, слезам не верящей Москве, он стал в любой миг равным примерно половине наличного состава метропоезда, в вагон которого входил юный, субтильный, но теперь ладный и складный Александр Людвигович в широком длиннополом кашемировом пальто и круглоносых кожаных ботинках на толстой, черной, полиуретановой подошве. Но это, тем не менее, не сделало его ходоком. Стрелком по быстро движущимся мишеням. В сфере интимного Александр и с телом двадцатидвухлетним, как был, так и остался приверженцем романов. Все тех же предисловий и маневров, что грубую, сугубо водопроводного характера механику эрекции – гидроудары, давление столбов жидкостей, их перетоки в разнокалиберных коленцах, одухотворяют стихами, музыкой и деликатным шуршаньем ветерка за толстой шторой в дачной комнате. Просто из вынужденного, ограниченного, и даже одноразового, любовное томленье обещало стать в жизни Александра свободным, безграничным и, главное, сулящим бесконечное свое воспроизводство и повторение.

И вот решенье принято. Весной девяносто четвертого, после шести лет брака, он снимает себе двушку на Лесной. Возросший уровень доходов и благосостояния располагал. Хрущевку с проходной гостиной и маленьким, уютным кабинетиком. Для одинокой ночи – диванчик прямо у рабочего стола, для ночи с декламацией и танцами – софа, раскидывающаяся, в проходной. Однако и расставшись с Машей, А.Л. Непокоев, еще учитель (последний год), но сразу и одновременно ведущий передач на радио, звезда двух популярных станций, а также начинающий МС культурно-просветительских мероприятий, не считал себя плохим отцом для Саши. Александры Александровны.

Да, и не был, наверное, плохим, с какой житейскою шкалой к его поступкам и делам ни подходи. Деньги особенно не зажимал. Когда был нужен массажист, учитель танцев или мастер по ремонту велосипедов, листал объемистую записную книжку, искал контакты, находил и даже сам иной раз набирал необходимый номер. Но, главное, конечно, обязаловка. Один день в неделю, субботу или воскресенье Александр Непокоев непременно проводил в Макдональдсе. Ну, или на катке, или в кино, или же в зоопарке. А то и просто с дочкой кормил утят и уток свежей булкой на Чистых прудах. И сам откусывал, и Саше разрешал, ну, и, конечно, в воду мякиши летели…

– А ну, кто дальше? Йуу-уух… Молодца! Твой серенький быстрее всех… Ну, и мой, конечно, будет селезень-орел! Сегодня, он просто не в форме. Не выспался. Но, ничего, посмотрим, кто кого сборет в следующее воскресенье…

Все, в общем, было хорошо и просто лет до тринадцати, четырнадцати. До появления первых ядовитых пятен – угрей на щеках и лака на ногтях. Однажды вечером, когда по графику случилась сладкая суббота с походом в Шоколадницу и Сашиной ночевкой на Лесной, за ужином, в теплом кругу кухонной лампы, ничем не мотивированный, странный, как синяя луна или зеленый снег, вдруг прозвучал вопрос:

– А дедушка Савелий, он что делал во время коллективизации? Он был с агитотрядами в Сибири или на Украине?

«Тот Мандельштам, что я подсунул ей недели три назад, он с комментариями был?» – мелькнула мысль у Александра Людвиговича, но педагогика теоретическая и практическая сейчас же подсказали, что тут не разбираться надо, а быстро менять тему, заиграть ее…

– Да разве это важно? Вот знаешь, твой любимый Блок, твой тезка… Он прославлял…

– Блок был мерзавец, – твердо, с неожиданною убежденностью, сказала Саша, – Блок был мерзавец. Но он стыдился, мучился всю жизнь… Он искупления искал. А мы, мы мучаемся? Тебе за дедушку не стыдно?

И стыд, и уже тем более искупление, так далеко держались и отстояли от общей концепции существования и бытия Александра Людвиговича, что он буквально поперхнулся. Если б ребенок внезапно заговорил матом, удар был бы полегче… Своей по крайней мере уж понятностью и предсказуемостью…

– А за то, что мама уже неделю в больнице со сломанной ногой, а мы с тобой в кафе идем, и на каток, и вот сейчас вкусно едим… Разве за это не должно быть стыдно?

Стыдно? Александр Непокоев с изумлением смотрел на дочь, на маленькие, облупившиеся по периметру ногти, на упрямо пробивавшиеся сквозь комковатую, сырую пудру крупные угри… и вдруг представил корни и того, и другого… Уходящие вглубь этого детского организма, переплетающиеся там, разветвляющиеся… Этого тела, которое ему всегда представлялось таким простым, как хлебушек, как булочка. Один податливый, легкий и сладкий мякиш… И вдруг змеи, жгуты, канаты… И Александр Людвигович онемел. Он, специалист по околпачиванию детей, по одурачиванию взрослых, человек-язык, эквилибрист, жонглер словами, смыслами, понятиями, лишился дара речи. Впал в ступор.

В больших и холодных зрачках дочери мерцали, вспыхивал и гасли, живые, колючие огоньки. Но главное, не видно было дна. Какая-то немыслимая бесконечность черноты открылась. И от этой внезапно, нечаемой глубины мурашки шли по коже. Разбегались.

«Что-то надо сказать, что-то надо сделать, – лихорадочно думал Непокоев, мучительно понимая, что трещина, открывшаяся вдруг, с каждой секундой промедления, молчания, паузы растет, расходится и расширяется, и непременно, обязательно, буквально станет пропастью, если только немедленно, если только сейчас… Но ничего не получалось, Александр Людвигович с ужасом осознавал, что не умеет, не может… бессилен перед чем-то настоящим, не хлебом и не пластилином, а с болью, с кровью… глубиной, историей, корнями…

– А давай… – вымолвил он наконец, надеясь на импровизацию, на силу вдохновения, на друга красного пупырчатого, напитанного витаминами, слюною смазанного, ловкого, что часто и счастливо быстрее головы, самостоятельно решенья находил… перелопачивал и перемалывал…

– А давай…

– Нет! – сухо отрезала дочь Саша.

И тут Непокоев понял, что проиграл. И человек, что был своим, теперь чужой. Свободный и самостоятельный. И не сказать отчего. От коленкоров ПСС и портретов в простенках между шкафами, что в одной квартире, на Ленинградском, или от мягких брошюр издательства «Наука», подшивок годовых журналов и фотографий, но не в рамках, а на полках, просто за стеклом, что в другой, на Миклухо-Маклая, но только у него, у Александра Людвиговича, появился вдруг судья. Им же лично выпестованный и взращенный как-то не так, неправильно, и именно тогда, когда, казалось бы, отлезли все. Все, кто формально, номинально, имели право, моральное или же родственное его трепать. Лезть, мучить, прокурорствовать. Отпали.

Мать вся ушла в заботы об отце, которого Альцгеймер всего за пару лет сделал асоциальным овощем. Брат Алексей, засев в Газпроме, стал абсолютно безразличным к окружающим собирателем стотысячных часов и трехкопеечных магнитиков с изображением башен, шпилей и мостов всех стран и континентов. Даже жена Марина, благополучно подобравшаяся к центнеру, в своей неудержимой любви к проверке тетрадок и контрольных под халву и чай, дала ему развод в прошлом году. Короче, он, А.Л., в отряде космонавтов, преодолел земное притяженье, на Марс летает и Луну… И вдруг ребенок. Дочь. Живым укором.

За что? Не он ли ей купил компьютер и к нему Цивилизацию, Варкрафт и Дум до кучи, а также все двести восемьдесят серий «Элен и ребята» на двенадцати диви-ди? Откуда эти комиссары в пыльных шлемах? Проклятые. Этот интим, о котором не треплются? Кто в голову ей сунул, вбил предположение о том, что нынешнее поколение доживет до страшного суда? И надо бы как следует к этому ответственному мероприятию подготовиться?

Уютный, сладкий вечер был загублен. На столе зря красовался пирог с капустой и грибами. И прели две кокотницы с жюльеном. Не в коня. Дочь поклевала, поклевала, но ночевать не осталась. Александр же, все косясь, все вглядываясь и просто пялясь в этот новым ставший знакомый профиль, иного очерка глаза, и утвердившуюся внезапно линию губ, все ища, ища и не находя какой-то спасительный пуант, какой-то простой и доброй шутки, снимающей молниеносно порчу, проводил дочь до метро, где Саша, бросив лаконичное «пока», стремительно сбежала по ступенькам в людьми пропахший переход и умотала на Беляевку к маминой бабушке, у которой уже неделю, как выяснилось, жила.

Так начался разлад. Через четыре года на собственном выпускном дочь Саша жестоко отвесила отцу:

– Какой ты театр! Какой ты совок. Все в тебе поза и фальшь. Отрепетированное от и до…

Красивому такому папе, по случаю торжественному и необыкновенному явившемуся в блеске всех одуряющей и привораживающей фармокопеи, в головокружительных аптечных колерах – фурацилиновых, как электрическая молния дудочках, при пиджаке-реглан с открытой грудью, горящем изумрудами драконовой, огненной зелени, и совершенно ошеломляющей, разящей сразу наповал сорочке цвета антисептической, антигрибковой жидкости Кастелляни. Таком душке, очаровавшему и педсостав, и всех выпускников без исключения, разливами десятиминутной, яркой речи, в которой перемежая сны Веры Павловны с коллизиями «Интернов» и «Универа», он сто самых невероятных и блистательных синонимов придумал к любимому словечку Чернышевского «эгоизм» – «здоровье», «ясность», «очевидность», «простота», «дельность», «решительность» и «то, что мозг спинной, и головной, и копчик вместе взятые», и вот ему, отцу-красавцу, который в своем перманганатно-калиевом прикиде уж полечил, так полечил, сказать такое:

– Какой ты театр! Какой ты совок. Все в тебе поза и фальшь…

Вот так и раз, все от чего он как будто бы ушел, избавился. Ему и предъявляли. Как простой шиворот-навыворот…

Совок…приспособленец…

И хорошо, что не при всех. Не при всех. В коридоре, на ходу, тут же срываясь и убегая в какую-то гримерку, будку киномеханика, лабораторию при химкабинете, с какой-то такой же Марией Спиридоновой, чтобы только не участвовать в выходе парами, в вальсе белых фартуков и черных бабочек, на площади торжеств, линеек и забегов на пятьдесят метров перед родною школой.

Да, это было больно. Очень больно. Но все же теплилась надежда, довольно долго оставалась, на какое-то израстанье, выкипанье, умягчение, на новомодный Клирасил и старозаветный сок алоэ, рассасывание змей, жгутов, канатов, ну, или перерождение во что-то куда менее напряженное и концентрированное, просто в излишне ярко прорисованные вены, в чуть вздувшиеся, в чуть пульсирующие иной раз жилы, в румянец слишком, быть может, новогодний на щеках. Особенно, когда она выбрала ту же специальность и тот же вуз. Те же пути движения, те же флюиды, но, увы, не помогло… Все тот же ветер гнал и гнал все те же облака на восход, на Колыму и в Абакан… гражданка Парамонова в Душечку не израстала, не выкипала, не смягчалась… Хуже того, вместо абстракций, навроде совести, стыда и искупления, повседневный modus operandi Александра Людвиговича не опосредовавших ни в какой степени, и лишь в отношениях с дочерью являвшихся и раздражавших, как тараканы в чистой кухне, со временем объявилась еще и очень неприятная конкретика, а с нею практика – «общественное действие» и даже «активное сопротивление», и эти уже угрожали опосредовать, и самым неприятным образом… Простая ночевка дочери, приход на ужин к папе, могли обернуться допросом или обыском… Заботами, расходами, но главное – отходом от той равноудаленности и равноприближенности ко всему и вся, что позволяла Александру Людвиговичу так ловко тереться и кормиться, подобно хорошему теленку, у всех семидесяти семи наличных маток разом, включая главную держательницу и молока, и киселя в округе – собственно государство, с его субсидиями и фондами, образовательными проектами и просветительскими начинаниями.

В последний год, впрочем, опасность подобного весьма ослабла, но далось это очень дорогой и неприятною ценой. Переходом моральных, этических и прочих идеологических разногласий между отцом и дочерью, в область личной, чисто животной неприязни. И виновата в этом была любовь. Внезапно обручившаяся с позывом остепениться, устаканить жизнь и быт. От нерегулярности обедов, ужинов, эякуляций и фелляций перейти к размеренному и правильному их чередованию. От романов и союзов длинною в месяц, три, четыре, максимум пять, перейти к чему-то более устойчивому и даже смысл- и жизнеобразующему. Иными словами, в квартире на Лесной завелась дама, не приходящая, а постоянная. Не пассажир, а член экипажа. А, впрочем, какая уж там дама. Стала жить необыкновенно изящная, быстрая, как веретено, и ломкая, как ногти, длинноволосая и большеглазая красавица. Самая настоящая мамзель. Двадцати трех лет от роду. То есть, родившаяся тогда, когда Сашеньке Непокоевой уже был годик. Год! Двенадцать месяцев. Имелось шесть зубов во рту и набор из десяти базовых слогов, помимо, банальных и стандартных «па» и «ма», включавший также примечательный и необыкновенный «за» и означавший «зая!». Вислоухового, мохнатого, рыжего с глазами-пуговицами. Все как-то Саша могла пережить и допустить, но только не предательство этого бесхвостого, заштопанного гермафродита. Как-то соединявшего ее с отцом, что-то таинственное, общее формировавшего, секретное и недоступное ровесницам, ну, или даже женщинам гораздо младше, тридцати пяти и даже тридцати до этого вертевшимся возле отца. Бесследно приходившим и уходившим. Ну, а теперь, вот этой, не просто заявившейся и севшей, так словно навсегда, но, и какого-нибудь своего Тобика, Бобика или Леву, наверняка, притащившей в дом. Плюшевую гадость, тварь линялую и зацелованную, наверняка усевшуюся сторожить изголовье, покой и счастье общего ложа. Ненависть захлестывала от одной мыли об этом, но умереть, увидев собственным глазами, было по счастью, невозможно. Съехавшись с Асей Акуловой, отец очень быстро перебрался из двушки на Лесной в трешку на углу Миусских. И ключа от этой квартиры у Саши уже не было. Для связи оставался лишь номер телефона. И вот однажды утром, очень некстати, Саша им и воспользовалась.

– Папа, ты не на бабе? Говорить можешь?

Остро ощущая, как малиновый сироп обиды заливает ему лицо и царапающая, душащая, как непропеченный хлеб, сдоба оскорбления запирает горло, Александр Людвигович, тем не менее, выдавил из себя:

– Ты где? Что-то случилось? Очень плохо слышно.

Прозвучало название какого-то подмосковного медвежьего угла, что тут же вылетело, ни на секунду не задерживаясь, из головы, и далее какая-то сбивчивая история об акции защиты, а может быть в поддержку, пикете, митинге – то ли рощу нельзя ни в коем случае вырубать, то ли помойку ни за что на свете отсыпать – и это тоже в сознании не удержалось…

– И нас всю ночь держали в автозаке в Раменском… всю ночь… и там, а может быть и в отделении уже, не знаю, у меня пропали кошелек и телефон… только карточка осталась, она в рюкзаке была… в потайном кармане на спине…

– Тебе деньги нужны? – сквозь жар обиды и духоту оскорбления, неимоверным усилием воли прорываясь в сухие поля чистого, без всяких примесей, смысла, спросил дочь Александр Людвигович.

– Да, пятьсот рублей. Ну, или тысячу, если можешь… На карточку. Нам с Никой не на что уехать отсюда, а надо быстро, очень быстро или нас снова повяжут…

– Кто такая Ника?

– Ну, девочка… Подруга. Это ее телефон, только зарядка сейчас закончится…

И уже только в такси, одно удивительное соображение, простая, собственно, мысль, окончательно ошеломила и смяла Александра Людвиговича. В белой машине «Киа Рио», госномер 728, водитель Джанибек, уносившей А.Л. Непокоева на Маросейку, в Армянский переулок, туда, где притаился за кружевами кованной ограды, за кленами, пионами и белыми флагштоками, неброский российский офис крупнейшего мирового производителя оборудования для добычи нефти и газа, Александр Людвигович сообразил, что дочь помнит. Помнит, вот что поразительно, помнит наизусть номер его телефона.

Его, человека, который очень хотел бы, мечтал, забыть ее саму, Александру Александровну, как страшный сон.

3

Человек со смешной фамилией Виктор Большевиков работал в буржуйской компании. Двенадцать лет тому назад, когда Виктор только начинал подмахивать капиталистам и дуть в их дуду, слово «буржуи», в смысле англоязычные хозяева, а также их наемные англоязычные работники, использовалось вполне автоматически в разговорах любого уровня, включая еженедельную планерку у генерала:

– Хорошо. Согласуйте с буржуями текст, распечатайте на официальном бланке, поставьте мое факсимиле и шлите факсом в Роснефтегаз…

Новый генерал, сменивший старого в две тысячи восьмом, был помоложе, то есть воспитывался уже не на «Мистере Твистере миллионере», а на «Дяде Степе милиционере». Он не любил ни панибратства, ни амикошонства, тем более неуставных отношений и выражений, поэтому первое же прозвучавшее при нем определение «буржуи» по адресу тех необыкновенно приятных и обходительных, а равно деловых людей, что выбрали его и посадили в кресло, по вкусу ему не пришлось совсем. Буквально покоробило:

– Коллеги, – веско заметил новый генерал, с отчетливой неприязнью глядя в глаза так неожиданно и глупо подставившегося главбуха Андрея Вениаминовича, – Наши зарубежные коллеги…

Очень скоро в компании уже был другой главбух. И еще много, много новых людей на должностях уже существовавших или только теперь внесенных в штатное расписание, бизнес стремительно рос, и все меньше и меньше оставалось тех, в узком и понимающем кругу которых, еще можно было употребить со смыслом и со смаком слово «буржуи». Идеологическая составляющая утратилась, и как результат, в полном соответствии с учением основоположников марксизма, все смешалось в доме Облонских. Молоденькая девица офис-менеджер, сегодня утром, сообщая Виктору, что зарубежные гости приехали и ждут, воскликнула:

– А эти товарищи уже в малой переговорной!

Товарищей было двое. Одного звали Каз, Казик, а другого Бартоломью. С Казом все было просто и понятно, а вот Бартоломью представлялся скромным, но стойким бойцом с глобализацией в форме всеобщего корпоративного обезличивания. Буржуйская транснациональная компания, с офисами, заводами, складами и сервис-центрами по всему миру, родилась когда-то в Америке, принадлежала и поныне американским акционерам, поэтому и управляли ею на правах прямых наследников американцы. Эти, в своем Техасе привыкшие всем по-простецки тыкать, не разводили церемоний ни со своими собственными именами, ни с чужими. CEO, ну, то есть генерал всех генералов, Theodore S. Watermill Jr. подписывался просто, по-ковбойски, Ted. И в вице-президентах у него крутились такие же простые, свои в доску, Майки, Бобы, Сэмы и Филы. Естественно, что и Виктор Большевиков с первого же дня стал Vic'ом. Вик! Вечный уикенд без энда! Vic be quick! Вперед и с песней! Слегка поежившись, но лишь вообразив себе, какие могли бы быть фонетические последствия, попробуй только парням из прерий дать представление о славянской, хитроумной системе сокращений, (Виктор – Витя – Тюля – Тора). Большевиков свыкся с неверным, но благозвучным вариантом компанейской односложности. Слышь, Вик! It's big and thick. А вот Бартоломью быть Бартом или Барти не желал. Наперекор всей этой американской, заокеанской уравниловке и заединщине строго держался своей многоукладной, стратифицированной веками парадигмы английской жизни. Мистер Бартоломью Обри.

Сейчас, сидя в гостевом офисе мячковского дистрибуционного центра, Виктор волей-неволей фиксировал все перемещения британского подданного по обширным складским просторам за стеной. Геопозиционирование всегда насвистывающего представителя неунывающего Альбионав этом суперсовременном здании, стремительно построенном из металлических колонн и арок, буквально за два лета словно бы из гигантского лего, было делом совсем несложным. Звукоизоляция у прагматиков из отдела развития и капстроительства определенно не стояла во главе угла. Гудки погрузчиков, шелест их шин, удары и рывки мостовых кранов, звяканье металлических строп и перекаты секционных ворот, конечно, вклинивались время от времени в звуковую картину, но It's a Long Way To Tipperary, неизменно и браво выныривала из любого водоворота шумов, то где-то там, слева внизу у первого ряда стеллажей, то чуть правее и выше, где всякая мелочь пряталась на полках мезонина. Мистер Бартоломью Обри работал.

А Казик, Казимеж Халва, которому давно все было уже ясно… ясно и понятно… злился. Что внешне мог определить только человек опытный и хорошо знающий эту особую породу всегда улыбающихся людей с большими мягкими руками и детскими, картофельными головами. Виктор мог. Казика выдавали щеки. Круглые его, блестящие яблочки, медленно, но верно наливавшиеся красно-розовыми тонами «джонатана» и «виста беллы». И это веселило. Особенно в предчувствии тех гадостей, которые этот голубоглазый, такой располагающий к себе, доброжелательный на вид человек… халва́… непременно напишет и сделает, вернувшись домой в Штаты. Виктор ни с кем и никогда, тем более с буржуями, не заводил разговоров на темы, что называют свободными и личными, но, тем не менее, стороной знал, что в средине или в конце семидесятых подростка Халву в Америку вывезли родители, как-то вот сумели, он вырос там, получил свой MBA, какие-то еще добавки из разных аббревиатур к фамилии, обрел характерный чикагский акцент, а потерял всего два слога имени. Стал Казом. Кто-то из тех же компанейских всезнаек, утверждал, что Казик способен понимать русский и даже может говорить, если захочет. Проверить это у Большевикова не было ни желания, ни случая, но осторожным в присутствии Халвы, вполне возможно даже знающего, как же смешна в Москве его бабаевско-ротфронтовская фамилия, Виктор был вдвойне.

Зато коллега Обри особо не стеснялся. В английской незатейливой манере, с неподражаемой невозмутимостью и хладнокровием он сегодня предпринимал все, что только могло вывести из равновесия американца, явно желавшего визит в Мячково сделать по возможности короче. Но Бартоломью Обри не спешил. Не торопился. Он даже не отказался пообедать в местной рабочей столовой:

– And what about lunch, gents? В Москве обедаем? Back in Moscow?

– Why? What's wrong with the canteen Victor? А что, столовая закрыта? Let's have a borsch!

А, впрочем, возможно, тут было и другое. Не одно лишь на этом берегу Атлантики всегда заветное желанье указать любому и уж тем паче новоявленному янки его место. Бартоломью Обри относился к той редкой, буквально краснокнижной, категории британцев, да и вообще англо-саксов, что ели суп. Возможно, в самом деле, по вкусу оказался русский дух, ну, или просто оттого, что сверх всего мистер Обри был прижимист и расчетлив. И чеки для отчетов подбирал любые. Свои и не свои. Причем везде. Ну, а в дешевой пролетарской столовке он подхватывал сразу две большие дымящиеся тарелки похлебки дня, щей, борщеца или солянки, к ним полбуханки серого, пещеристого хлеба, нарезанного сантиметровыми рублевыми кусочками, и ел. Буквально смаковал, каждый обмакнутый в бурду толстый кусок тщательно перемолачивал, перетирал во рту, горячей юшкой догонялся и сглатывал все сладко, как в кошелечек сэкономленные пенни. По курсу лета две тысячи двенадцатого, один к пятидесяти. И все это, когда там наверху, в комнате для гостей, брезгливый Казик давился крекерами и кофе.

Еще через два часа, когда уже точно ничего не оставалось, как на дорожку отлить и двинуться к машине, Бартоломью неожиданно расцвел:

– Warranty stock…

Ба! Вспомнил… Склад гарантии… Ни один аудитор этими грязными чушками, что время от времени привозят от клиентов, никогда в жизни не интересовался, не думал и не беспокоился, но это ведь не аргумент, когда из потайного кармана так ловко выхватывается и на кон эффектно ставятся и добросовестность, и тщательность, и, главное, преданность интересам простых акционеров и инвесторов компании. Окей. Каз и Виктор встали, но тут Бартоломью Обри проделал еще один типично английский номер. Финт белого, тяжкое бремя мира несущего человека. Я сам!

– Don't bother, sirs… Just me and Paul…

И тут же с решительностью покорителя бескрайних территорий Азии и Африки распахнул дверь гостевой и растворился во тьме промышленных пространств с единственным, но верным ему аборигеном, сменным складским мастером Павло. Давным-давно в Россию мотанувшим на заработки из Полтавы, да и прижившимся.

Это была уже не просто задержка, а профессиональная саечка американцу Казу Халве. Щелбан. Что? Не додумались, там у себя, под боком у штаб-квартиры в Далласе? Yankee-doodle… yankee-doodle…A-giving orders to his men… Ну, а мы, простые английские экспаты в норвежском офисе, it's a long way to Tipperary, Piccadilly and Leicester Square, однако, тем не менее, не лыком шиты, не лаптем щи хлебаем…

We didn't know how to tickle Mary, But we learnt how over there…

Да, мудра политика глобальной компании, над офисами, заводами, сервисными и дистрибуционными центрами которой никогда не меркнет свет, никогда не заходит солнце от Китая до Мексики, через Самотлор и Эр-Румайлу, всегда отправляющей аудиторов на дело парами, двойками, четверками и тройками, из разных стран и не контачащих один с другим континентов. Надежно защищает такая практика имущество и бизнес миллионов ее совладельцев. Простых и привилегированных. Но вот душу и психику отдельных сотрудников – совсем необязательно.

Щеки Казика Халвы, ударение в фамилии на первый слог, медленно, но неуклонно меняли мягкие кисельные тона «джонаголда» на кроваво-багровые «китайки» и «титании», делая вечную, приклеенную навсегда улыбочку буржуя из Штатов все более и более неестественной. И было совершенно очевидно, что он, как и Виктор, и слышит, и отслеживает фиоритуры марша там, за стеною, в недрах склада. И представляет себе диалог вечного англичанина и вечного украинца на языке, который первый считает русским, а второй английским:

– To eto?

– Це it!

И бесится. И непонятно почему. Ведь он, голубоглазый и улыбчивый, еще возьмет свое. Каз Халва. Всех перекроет. Насобирает, наскребет, да, уж, конечно же, уже достаточно на самый гнусный, саркастический, полный подначек и подколок отчет, рядом с которым простое и прямолинейное творенье мистера Обри, со всеми его складами гарантии и не, будет смотреться похвальной грамотой и благодарственным письмом. Так уже было год назад, когда Каз приезжал с хмырем из Венесуэлы и теткой из Тяньцзиня. Но, впрочем, те, прошлогодние, ему выказывали безмерную лояльность и почтение. Не прекословили и не перечили. Венесуэлец Мануэль охотно соглашался быть Ману, а китаянка, в электронной почте Zhibin Chen, сама без принужденья представлялась – Салли.

Но, впрочем, лечил сэр Бартоломью своими бравыми, походными руладами не больше сорока минут, хотя они кому-то может быть и показались парой часов. В четыре все провода были отстегнуты, скручены, лэптопы сложены в сумки и рюкзачки, шелковые пряди закладочек разглажены, в нужное место ежедневников вложены, а сами пухлые закрыты – можно ехать. Двигать в гостиницу. Это был последний день гостей из внутреннего аудита. Бартоломью Обри улетал завтра утром, а Каз сегодня, но поздно вечером, ближе к полуночи, так что и в смысле логистики, потоков транспортных и пассажирских, процесс прощанья-расставания особой спешки не предполагал. Но что-то все равно гнало, торопило Казика Халву, человека с большою детского головой и мягкими ладонями младенца-переростка. Быть может, просто мячковские поля его томили, мелкими рощицами и кустами нерегулярно утыканная нива с далеким горизонтом и запахом Москвы-реки, нечто своей примитивной вольностью и первозданной дикостью враждебное и чуждое его уму, привыкшему работать только с прирученным, обузданным и запряженным в дело. И современное, и правильное.

Быстро выскочили на Новорязанское шоссе и полетели против полуденного трафика легко и хорошо, и вдруг у самой развилки на Быково и Жуковский, уткнулись в задницы автобусов и фур. Сначала показалась досадная, пяти, десятиминутная задержка – длинномер задержался, застрял, выворачивая из правого ряда налево, или бесконечный отряд дошкольников переходит дорогу, никуда не спеша, из одной недели каникул в другую, но, минуты отстегивались, а неподвижность все больше и больше утверждалась, из местной, районной превращалась уже в областную… В холодной ладошке бокового зеркальца чистое серое сменилось многоцветьем. Крыши, фары, стекла множились и множились сзади, хвост обесточенных, стреноженных, стремительно и неуклонно рос, тянулся к Сельцу и Заозерью, и гудки носились в воздухе, как вспугнутые галки…

– Accident? – ну, то есть ДТП, лениво предположил Обри, сидевший рядом на пассажирском.

– Looks like it, – ответил Большевиков, – Что-то вроде того… Буквально нескольких минут не хватило. Могли бы и проскочить!

– Bad luck!

Халва на заднем сидении молчал и не предполагал, и не гадал. На широком и комфортном диванчике он громоздился, словно сведенный судорогой… торчал как куча мерзлого навоза. В голубоватой полоске салонного зеркала он отражался вполне как часть, и очень естественная, того самого пейзажа, который был ему не по душе. Не шел к его улыбке. Что в синеве машинной оптики стояла теперь перед глазами Большевикова заледенелой птичкой на фоне замерзшего сзади джипа. Все той же галкой, только дохлой. Эх, упромыслила земля просторы Родины, беднягу. Вписала все же в унылый свой тоскливый, скудный пленэр, случилось то, чего, наверное, и опасался коллега зарубежный Каз. Старясь побыстрее сделать ноги. Улепетнуть. Ан нет. Он все же стал своим здесь, на минутку, на секунду, но сейчас…

А пробка, между тем, рассасываться и не собиралась. И на следствие обыкновенного ДТП все меньше и меньше смахивала. При любом дорожном после первого шока, затыка и молчания, мало-помалу начинается движение. Рассасывание. Пятак печали начинают объезжать, как-то ловчить, по встречке, по обочине, а тут мертвяк… как будто не сошлось там что-то впереди, а разошлось… пропасть разверзлась… Земля вдруг треснула и федеральную трассу М5 разорвала… Вся полоса уже стоит, гудит, урчит, от Раменского района до Воскресенского и ни одной машины с той Люберецкой стороны на встречной полосе…

– All right, – сказал Виктор, и не заглушая мотор, исправно крутивший важнейший компонент машины в пробке – кондиционер, вышел, – Одну минуточку, I'll be back in a second…

И в самом деле на перекрестке развертывалось что-то экстраординарное. Едва лишь только Большевиков обогнул зад фуры, в которую уткнулась его служебная «камрюха», он увидел впереди алую ленту широкого транспаранта, развернутого на всю ширину дороги. Что-то на ней было написано, огромными черными буквами. Издалека ясно читалось только начало призыва «МОСКВА», дальше пробел и «ЗА» – остаток слова своим широким боком скрадывал застывший у самой линии противостояния длинный междугородный автобус.

– Что это? – невольно спросил Большевиков, поравнявшись с кабиной фуры, усталый, серолицый водила, которой смотрел на все происходящее там впереди с заоблачной высоты своего шоферского трона, далеко высунув голый торс в открытое дверное окно буквально двухэтажного капотного фрейтлайнера.

– Пидарасы! – уверенно объявил с высоких небес, нагой, как ангел, и несвежий, как шахтер, человек. И плюнул. Но не в Виктора, в которого мог бы легко попасть, и не в людей с транспарантом, в которых попасть не мог никак, а совершенно бесцельно, в бессильной злобе, на горячий летний асфальт, куда-то вперед и вбок.

Пидарасы – все до единого оказались девушками. Их было человек десять, молодых, разновеликих, растянувших поперек одной из самых оживленных трасс страны красную метровой, а то и больше, ширины полоску ткани с яркими черными буквами. Летнее солнце уже перевалившее на западную сторону, очень старалось, тела девушек сквозь тонкую ткань просвечивали, как соблазнительные штуки во фривольном фильме, отчего к буквам на транспаранте пририсовывались лишние элементы, палочки и черточки. Но прочитать все равно можно было.

«МОСКВА, ЗАБИРАЙ СВОЙ МУСОР».

– Что это? – обращаясь теперь уже неизвестно к кому, в пространство, спросил Виктор.

– Акция, – негромко сказали справа. Виктор скосил глаза и сразу понял, что человек ответивший – не просто один из кучки любопытных, подгребших, как и он сам от нечего делать, поглазеть, что за дьявол. Это была еще одна девушка. То есть, участница. Определенно. Не глядя на Большевикова, не меняя ни позы, ни выражения лица, держа перед глазами телефон, и явно снимая происходящее, она повторила:

– Акция, и вы можете, если у вас есть сердце и душа принять участие…

– Есть, наверное, – усмехнулся Большевиков, – Но как, как вы мое участие в этом детсаде представляете?

– Снимите, пожалуйста, – с внезапной быстротой и горячностью, проговорила девица. Мгновенно и неожиданно преобразившись, она повернула свое лицо к Виктору, – На телефон снимите!

Большевиков увидел хорошие зеленые глаза, на не очень привлекательном слишком круглом лице, но главное, большие темные брови и на их фоне кожу. Удивительный, светло-медовый колер, из-за которого все ее странное лягушачье, плоскогрудое и без талии тело, словно светилось. Во всяком случае обнаженные плечи, ключицы, шея и лоб.

– Снимите, пожалуйста, – вновь повторило это удивительное солнечное существо с формами обитателя болот, – наших парней с камерами повязали гаи на посту, и вот я должна быть не с ними, – он мотнула головой в сторону заглавных букв с лишними палочками и черточками, – А вот тут, это хоть и нужно, но постыдно… Понимаете?

– Пожалуйста… – зеленые глаза смотрели ласково и убеждали, убеждали чистой искрой доверия.

– Никак, – стряхнул какое-то нежданное и странное очарование Виктор, – Вас всех вот-вот повяжут, а заодно и тех, кто вам сочувствует, и тех, кто вас снимает, да просто всех. И очень уже скоро. А я на службе, на работе и она, ну, так уж вышло, важнее ваших игр и шалостей…

– У сердца и души есть много разных точек приложения…, – добавил и сам не зная для чего после короткой паузы Виктор Большевиков. Прозвучало, действительно, и жалко, и нелепо.

– Работа? Что еще за работа? – уже не слушая, мгновенно теряя интерес к нему, лишь по инерции, лишь только чтобы уже чисто механически израсходовать запал и пыл, спросила девушка, вся целиком и полностью ушедшая вновь в съемку. Общий план, крупный, и снова панорама…

– Большая, серьезная компания.

– Какая? Какая такая компания может быть важнее правды? – внезапно вспыхнула соседка, и окатила немыслимым, нечеловеческим презрением, на секунду даже отрываясь от экранного визира телефона.

– Love, – с усмешкой произнес Виктор.

– Лав?!

– Да, Love International…

И тут она сама увидела, с какой-то обаятельной смесью детского удивления и возмущения в глазах обнаружила на груди красной корпоративной рубахи-поло Виктора Большевикова вышитую шелком справа нефтяную вышку, искусно составленную желтыми нитяными буквами «L», «O», «V», «E». И рядом, словно соединяющиеся сосуды, трубы перегонные или батарея отопления во всю высоту вышки, таким же безукоризненным и золотым – INT.

– Какая мерзость!

– ОМОН, – сказал Виктор, – Вот и все…

И, действительно, из двух пазиков, стремительно подкативших со стороны Жуковского, и резко затормозивших, с мерзотным, кожу дерущим писком колодок, давно не знающих замены, решительно посыпались, словно карандаши из треснувшей внезапно пачки, черные люди в касках.

– На землю! На землю! Садимся! Все!

Крик сначала бухнул в ухо Большевикова, а затем дунул в лицо. Похожая на земноводное девчонка в джинсах и светлом, летнем топике на лямках кинулась к своим. С удивительным проворством и необыкновенной ловкостью она затем сиганула под заигравшую, заволновавшуюся, готовую было свернуться ленту транспаранта и потащила его на себя, валясь и валя товарок на горячий полуденный асфальт.

Через мгновение ничего не просвечивало, а лишь отсвечивало и против солнца уже почти не читалась плашмя на дороге. Виктор вспомнил медово-молочную нежность рук и плеч этой зеленоглазой жабки без талии, заигрывавшей, злившейся и изумлявшейся, а потом просто нырнувшей в пекло. И его невольно передернуло, когда он представил себе, как сейчас все это буду таскать и возить по суровой и злой наждачке шоссе.

– Well? – встретил вопросом мистер Обри, – Ну, что?

– Action, – сухо сообщил Виктор, – Public protest againts dump… Дорогу перекрыли… Blocked the speedway… Протестуют против свалки московских отходов в Островцах…

– Is it far from us… from Myachkovo? – оживился Бартоломью, как будто даже заинтересовался, – От нас далеко? От Мячково?

– Quite far, – успокоил Большевиков, – Не рядом…

– Perfect! Отлично, – сказал британец и как человек, выросший в самой колыбели мировой демократии и с молоком матери впитавший готовность и способность без возражений принимать все неудобства в жизни, что могут приносить с собой разнообразнейшие формы выражения общественной позиции и мнения, продолжил быть естественным. Он вышел из машины, перелез через низкий отбойник и скрылся в тенетах густых ветвей, свисавших до земли из-за забора придорожного строения. Такая же красная, как и у Большевикова рубаха просвечивала сквозь листву, еще были видны ноги в зеленых летних брюках и рыжие ботинки из толстой, бычьей кожи. Веселый, шипучий ручеек возле них не появлялся лишь благодаря счастливому обратному уклону обочины.

И в этот момент полного и безусловного торжества английской прагматичности и парламентаризма Халва заговорил по-русски:

– Холера! – он произнес ясно и четко за спиной у Большевикова. И тут же снова повторил все то же слово:

– Холера! – наверное, чтобы Виктор и не думал, будто ослышался. – Холера!

А потом добавил совсем уже загадочное, но тоже очень четкое и ясное:

– Ковер!

Пораженный Большевиков обернулся, и сам от изумления, наверное, стал говорить по-русски:

– Нет, Казимир, не ковер, транспарант с надписью, мы называем это транспарант…

– Ковер! – настаивал американец с чикагской юностью, но польским корнями, – Ковер!

Белки его голубых глаз заметно покраснели, а вечно улыбающиеся губы казались серыми.

– Ковер! – еще раз повторил Казик с совершенно уже неподдельным отчаянием.

И тут Виктор понял, что это не русский язык вовсе, другой, с очень похожими, знакомыми как будто бы словами, но смысл имеющими, как видно, совсем иной, и перешел на английский. Счастливо и одновременно, как однозначный, так и односложный:

– What do you mean, Kaz? В чем дело? Что случилось?

К американцу тоже возвращалось спасительно самообладание, расцветка глаз и губ стремительно нормализовалась.

– Caviar, – сказал он четко и понятно. Икра! Очень дешевая икра в маленьком магазинчике напротив их отеля на Мясницкой. Добрыни́нский, говорил Халва нажимая на первую «и». Dobrynínskiy! Там очень все дешево, в два раза дешевле, чем в дьюти-фри. У родителей через две недели юбилей свадьбы. Сорок лет вместе. We're gonna celebrate. Когда он закрывается? До которого часа работает? Добрыни́нский? До семи или до восьми? Eight or seven?

Ах, вот оно что? Ну, это поблагороднее, конечно, поатмосфернее, борщевой экономики мистера Обри и его левых чеков. Икра, в два раза дешевле, чем в аэропорту. Ковер! На юбилей. Родителям.

Виктор посмотрел на часы. До половины шестого оставалось восемь минут.

– Yes, unfortunately, можем и не успеть, если он, этот Dobryninskiy, до семи…

– Курва! – вновь перешел Халва на то, что, видимо, считал русским языком.

– Курва! – и тем уже окончательно себя вписал в округу, в ровное и плоское Подмосковье, что обязательно предполагает в комплект к последними словами ругающемуся водиле с голым торсом, еще и выражающегося точно так же пассажира в белой отглаженной рубашке с вышивкой шелком на левой груди.

4

В иерархии большой компании Борис Ильич Винцель был очень важным и заметным человеком, а по натуре очень недобрым и совершенно непредсказуемым. Его боялись и ему не доверяли. Но именно от него Виктор Большевиков впервые услышал нехорошее слово «буржуи». После чего и оказался, собственно, в Москве. И это, вне всякого сомнения, лишь потому, что мог и даже имел право, единственный из окружающих, звать Винцеля просто Борисом, и даже иной раз без лишних, посторонних и свидетелей, и вовсе Боря. Мог ему тыкать.

Вплотную уже подобравшийся к пенсионному, осеннему десятку Борис Ильич давно уже не напоминал того, кем был в прекрасной молодости – всего на роликах, на смазанных шарнирах и на пружинках аквалангиста. Ныне он смахивал больше всего на утопленника. Его некогда ловкое, сухое тело, безжалостное время надуло, накачало какой-то кисловатой, липковатой жижицей. Пузатый толстячок весь из мешочков, из подушечек и валиков. Рука, протянутая для рукопожатия, буквально погружалась в его ладонь. Пальцы засасывало, как в тину, как в болото. Несчастные потом мучительно хотелось вымыть и даже простерилизовать. О том Борьке́ из тысяча девятьсот восемьдесят второго, что делил с Витькой Большевиковым комнату в аспирантском общежитии на Беляевке, напоминали только глаза. Крупные, синие, но с какой-то живой гальваникой внутри, с искрой, очень подвижные и вездесущие. Прямо-таки электрические на фоне всего прочего, под флером, пленкой чего плавали и вдруг выныривали, выстреливали, как два веселых радужных пузыря.

Двенадцать лет тому назад, на заре нового, невиданное обещающего тысячелетия в южносибирской квартире Большевикова стал звонить настырными и длинными междугородными трелями домашний телефон. Виктор снял трубку.

– Алло!

На той стороне отозвался человек из тысячелетия предшествующего, с итогами и результатами как будто уже подведенными и сданными в архив.

– Привет. Ты очень занят? Мог бы на денек подскочить в Томск? Немного пообщаться с нашими буржуями?

Ничто не предполагало возможность этой дружбы, даже длительное сожительство в одном довольно тесном помещении. Разница в возрасте почти десять лет, разные институты, пусть и академические, нефтяной и горный, но главное характеры, совсем несходные. Очень расчетливый и энергичный, а потому недобрый и ехидный Боря. Сливной бачок, сангвиник – только за ручку тронь и все вокруг бурлит. И флегматичный, как черное ведро с талою водой над костерком с полусырыми щепками – реакции ждать вечность, Витька Большевиков. И тем не менее, сошлись.

Бабушка Большевикова, Вита, Виктория Михайловна Поспелова, тезка, в честь которой или для умиротворения которой он и был назван, любила говорить, чему-то особенному удивившись, или поразившись:

– Ишь ты, нас – рать татарская! – звучало это одобрительно, как будто в самом деле очерчивая некий круг своих, буквально или фигурально. И в детстве Виктору частенько казалось, что он и мама, именно в этот боевой круг, ратный, славный, как раз и не попадают. Оба. Не входят в ряды людей уверенных, решительных, в любой момент готовых к бою. И удивительно поэтому и страшно было то, что рать эта, татарская, монгольская, всемирная, не важно, главное, мобилизованная и вооруженная, стоящая на стременах, на башне танка, с биноклем и ружьем, всегда его, Большевикова, считала за своего. И принимала, и одобряла, и любила. От бабушки, крутой и грозной, до Винцеля, ехидного и злого. Была его судьбой, которую Виктор, по крайней мере так ему хотелось и казалось, стремился избежать, отталкивал, но вот…

Отталкивала ли ее мама? Мама, всю жизнь прожившая с Витькиным отчимом, который сталь закалял всю свою жизнь. Впрочем, маму он обожал, боготворил, и трогать не смел. Даже надравшись. Напившись… из-за отрицательного отношения ко всяким шуткам. А вот Витю пробовал, взял Миркиным и очень долго делал Большевиковым… строгал, ковал…

– Смешная у тебя фамилия, чувак, – сказал когда-то, при самом первом знакомстве Боря Винцель. Бойкий, худой и рыжий. Как конь Буденого, как кобура Якира. Человек-шмель.

– Да, я и сам смешной, – ответил Большевиков, – смешной…

Но кажется, поверил в это Боря, окончательно и бесповоротно только тогда, когда увидел у в Виктора в паспорте запись «место рождения город Москва». Город его, Винцеля, мечты. Город, в который он хотел внедриться, влезть, проникнуть любым способом… Москва… дана человеку от рожденья, за просто так, а он… он сам при этом… из Южносибирска… из места, из дыры, которая на тысячу километров дальше на восток, чем собственная Борина Караганда.

– Как так?

На этот вопрос могла ответить мать. Бабушке Виктории, во всяком случае, очень хотелось, чтобы она это сделала. Так часто представлялось по ночам, до появления отчима, когда до маленького Вити долетал из кухни резкий, командирский голос бабушки, но мамин, рассудительный и тихий, никогда не отзывался… Не объяснял, как так и почему у студентки университета ровно через две недели после госов и диплома родился мальчик. Витя Миркин. Вика… И это радовало. Почему-то радовало самого мальчика. Витю, до шести лет Миркина, а потом… потом уже Большевикова. Ему казалась, если мать сдастся, если начнет рассказывать, то жизнь изменится… и все… все надо будет делать по-другому. И сам собой уже никто не будет. Ни он, ни мама… Никогда…

Но это были лишь сны, лишь виденья… все бабушка знала, просто не одобряла эту «пассивность»… эту простоту, с какой мама дала, позволила своему одногруппнику, отцу Виктора, «абрамчику твоему», как припечатывала она… бабушка… считая, что внук не слышит, спит, распределиться не в Сибирь, а в Белоруссию. Домой уехать. В Полоцк. Ускользнуть.

После того, как матери не стало, Виктор Большевиков нашел у нее в столе, в самой глубине выдвижного ящика среди запаха забытой пудры и чернил, большую жестяную коробку из-под мармелада с разрозненными бумагами. Там была небольшая групповая фотография с карандашными контурами на обороте. И в каждом имя. Только мамин контур без подписи. Зато рядом – Виктор Миркин. Отец был точно тезкой. И только одно тогда поразило Большевикова, почему… почему избавившись от одного, мама нашла потом точно такого же. Отчима. С такой же челкой-чайкой, с крылышками, но без пробора, и большими, наглыми, как два фонарика, глазами. Блестящими. Решительного, энергичного, которому все время надо что-то делать, делать, делать…

Как бабушке. Как Боре Винцелю. Как деду…

Да, дедушке, конечно… наверное… во всяком случае, рассказы бабушки о нем, Виктору Большевикову точно не чудились. Она успела поводить внука и в садик, и из садика, прогулка длинная от Красноармейской до Коммунистической, успела рассказать о домике. Что далеко отсюда, от Сибири… над Волгой… домик, в котором была одновременно и сама школа, и квартира, куда однажды пришли люди, приехали под утро, разбудили…

– У нас была собака, большая немецкая овчарка Айна, и мама, твоя мама совсем тогда такая же как ты, малышка, ее держала, чтобы она на них, на этих ночных гостей не кинулась и не загрызла…

И в это легко было поверить. Очень легко. Особенно попозже, когда Виктор уже вырос, когда уже мог и умел не только слушать, но и думать, видеть, понимать… Понимать, что именно за это, за это совершенно точно, их тихих, немногословных, как говорила всегда с нажимом, осуждая, бабушка, «пассивных»… таких как мама, как сам Виктор, как его Таня, конечно, Таня… так их особенно любили и ценили те самые «активные»… что «рать татарская», «монгольская» и прочая, и прочая… искали, выбирали, привечали за эту вот способность крепко держать… безропотно и молча… собак, волков, море и небо… все… чтобы не кинулись, и не загрызли…

– В Томск? Завтра? Да как же, если бы даже хотел и мог, Боря?

– Я за тобой такси пришлю. Оно же и обратно увезет. Адрес только назови.

Это было шоком. В Томск на такси. 250 км. Просто поболтать. Туда и обратно. Но таков был мир, в котором существовал Борис, давно обжился и освоился, и в него он приглашал Витю. Виктора Викторовича Большевикова.

– Да, задолбали эти московские пижоны и бездельники. Не люди, а выхухоли. А мне же во чтобы то ни стало надо наладить службу нормо-контроля. То самое, чем ты всю жизнь и занимаешься. Стандарты-мандарты…

– Но я же горняк, Борис. Шахтер, а не нефтяник.

– Машиностроитель, – был непреклонен Боря, – Как и чем резать знаешь, значит поймешь и как бурить. Как вставить и как вытащить ведь в курсе? Так? Остальное приложится. Легко.

Также мог бы сказать и отчим, если б дожил. Он тоже был самоуверен, как самый главный стратег генштаба. Директор английской спецшколы номер двадцать один города Южносибирска. Всем в мире спортивным упражнениям предпочитавший, как индивидуальное, так и командное, окучивание картофеля, переходящее в копку и закладывание в бурты. Прополку моркови на скорость и разгрузку рассады на время. Широкоплечий человек с колхозными усами и удивительно прямой спиной, больше похожий на майора, не ставшего полковником, чем на учителя, не ставшего заведующим ОБЛОНО. Отнявший и заместивший, как самому ему, наверное, казалось, у пасынка-приемыша все. Все, кроме отчества. Просто не мог, поскольку сам был Витей. Виктором Васильевичем.

Его дрессура, метода, сходная с методой ежегодной перекопки грядок, перелопачивания огорода, шести мичуринских соток, легко решили дело на том давнем томском интервью.

– Hey Boris are you not afraid… А что, Борис, не страшно… to recommend someone who speaks better English than yourself… кого-то рекомендовать, кто с языком получше управляется, чем вы?

– Me? Not… Мне? Да ни минутки… It's Russian that really matters in the end… here is at least… Тут русский все решает… Русский в этой стране…

Но, кажется, и с этим Борис тогда лукавил. Случались дни, когда и русскому Виктора он доверял больше, чем своему…

– А… на ловца и зверь, – сказал Борис Ильич Большевикову, поймав на лестнице уже довольно поздно вечером, – Давай зайдем ко мне на парочку минут… Ты не торопишься?

Ну, конечно, Виктор торопился. После поездки в Мячково, после возни с прелестной из-за невозможности их разлучить, тем более рассеять, парой – Казиком и Барти, хотелось только домой. От всего избавиться. Забыть все до утра. И в контору Большевиков заскочил всего лишь за Таниной страховкой… Да вот…

– А я уже звонить собирался, – мягко, ведя Виктора под локоток, обещал и безнадежность, и неизбежность Винцель, – А ты вот сам… Отлично…

– Отлично, – продолжил Боря уже в своем кабинете, всегда лишенном кислорода, да, и водорода, и азота, скорее годном для испытания противогазов, изолирующих самоспасателей, чем для каждодневной, многочасовой работы. Неправильном, трапецевидном в плане, на самой широкой серой стене которого, вызывая легкую оторопь у тех, кто мог и должен был тут выжить, особенно гостей из-за бугра, висели в застекленных рамочках портреты Путина и Медведева, – Тут небольшой проектик нарисовался… Юбилейный…

Борин магнитный глаз сверкнул и заискрился нехорошо и даже гадко.

– Юбилейный? – переспросил Виктор глухо. Юбилейный? И стало ему как-то совсем уж грустно на склоне этого догорающего дня. Всем успел позаниматься Vic в большой компании и занимался, вот только подхалимажа еще не было. Не предлагали.

– Да, нет, не генерального славить, не генерального… – реакцию Большевикова правильно истолковав и ухмыльнувшись с противноватым удовлетворением, продолжил Боря, – Молод он еще для юбилеев, подождет…

И это он любил, где надо и не надо подчеркнуть, что сам он, Винцель, и опытней, и старше пришельца и назначенца.

– Выше бери, выше, где только богоизбранные… – тут глазки Бори стали похожи на два детских солнышка, легонько окривели, но совершенно прояснились, – Отец наш, благодетель, Рони Лав в начале девятьсот тринадцатого за счастьем приехал на бакинские прииски. Явился. Джон Ланкастер в одиночку… Американский инженер, ага… Механизировать и автоматизировать. Чувствуешь? Сто лет, как мы тут украшаем все своим присутствием… Ровно сто лет. Ну, в смысле будет, в следующем две тысячи тринадцатом… И по этому поводу решено альбомчик забабахать, шикарный фолиант «Сто лет в России»… Как-то так…

– Прекрасно, замечательно… новость отличная, духоподъемная, только ко мне-то как она прикладывается? К службе качества и нормо-контроля? И шик, и фолиант?

– Все просто, Витечка, – тон Винцеля стал совершенно доверительным и ласковым, как в давние, давно ушедшие времена, когда он удивляться не переставал, откуда же Витя Большевиков такой вот вообще взялся, неторопливый пофигист – книжка, понимаешь, книжка. Не ротор, не лебедка, не лафет, а книжка. Штука такая с буквами… И это значит, что заняться ей должен интеллигентный человек… Культурный… А кто у нас такой, в компании, сын педагога, супруг учителя? Ну, не я же? Сам знаешь, мы из железнодорожников. Из стрелочников и машинистов. Я кроме расписания поездов до самой «Родной речи», до здравствуй, школа, первый класс, другого слова печатного и не нюхал. Нет, правда, верил, что все книги так и состоят из череды табличек с цифрами.

– Ну, а этот…, – Борис, глазами показал за стенку, туда, где дальше по коридору был офис генерального, в отличие от Бориного всегда проветренный и выстуженный, – Он и сейчас так думает… В общем, давай, давай, твое, готовься… Завтра в десять заявится сюда еще один интеллигентный человек… звезда культуры и искусства, между прочим… Профессионал пиара… Искали официально через два кадровых и одно арт-агентство… В общем, нужно сработаться… Найти общий язык… Ну, Пушкин-там-Херушкин… Мгновенье чудное с главою непокорной…И прочий инфракрасный объектив… Короче страна и партия тебе доверили.

Врожденная интеллигентность и в самом деле слыла недостатком, изъяном в той индустриально-промышленной среде, в которой по большей части протекала жизнь Виктора Большевикова. Вообще. И уж, конечно, последние двенадцать лет. Синонимом ее было обычно слово «нюни». Ну, те, что разводят, распускают. И ясно было, и понятно, что Боря Винцель, не очень-то хотел бы на склоне лет и долгой, успешной карьеры попасть под подозрение. Ну, а с в Витей все и так было понятно. Это единственный в компании менеджер среднего звена, да и, вообще, сотрудник в командировочных аксессуарах которого, в портфеле или чемодане, могла обнаружиться литература не по специальности и не рекламного характера. И это не только в географических пределах того, что обозначается буквами «РФ», похожими на одну целую и перед ней поставленную половинку. На всем, охватывающем все часовые пояса и климатические зоны, не знающем границ и рубежей трансконтинентальном пространстве Лав Интернешнл, Виктор встретил за целую декаду с хвостиком еще лишь только одного такого дурака. Это был буржуй. Американец. Он первый раз летел в Россию учить неделю или даже целых две нефтедобытчиков где-то во тьме самарской области работе с новыми проточными взрывозащищенными подогревателями. Звали его Джеф Метьюз и до Москвы ему с Виктором было по пути. В самолете этот рыжий, веснушками, словно отравой от насекомых и вредителей, щедро опрысканный человек, из рюкзачка внезапно выудил явно сейчас, вот только что, в какой-то лавке зоны дюти-фри закупленный карманный томик с кровавым синяком заглавия «Crime and Punishment».

– Oh, my! Федор Михайлович? – не мог не изумиться Большевиков.

– What?

– Dostoevsky I mean…

– Yes, yes, – заулыбался в ответ с явным энтузиазмом и самодовольством самой природой надежно продезинфицированный рыжий, – Would like to undedrstand better the mindset of my students out there… Хотел бы лучше понять склад ума моей будущей аудитории в России…

Ну, то есть и этот уникальный случай можно было спокойно в расчет не принимать. Чудесное явление литературы под суровой сенью тяжелого и среднего машиностроения счастливо и разумно объяснялось и обуславливалось очевидной производственной необходимостью. Похвальным добросовестными отношением к своим прямым обязанностям инструктора и тренера в большом интернациональном монстре. В ином раскладе было бы, конечно, некомфортно Поскольку, сам Витя… Виктор Большевиков читал исключительно и только фантастику. Как мама, может быть в память о ней.

И это смешило Таню. Супругу, как неизменно называл ее Борис, «твоя супруга», будто бы вкладывая в эту «подпругу» и «пургу» в бараньем «супе», всю неказистость и нелепость, какую только мог себе представить и вообразить.

– Ты же большой, – говорила Таня, – совсем большой…

Таня, маму знавшая только как ученного. Учителя. Человека без недостатков и смешных изъянов.

В общем, фантастику, и только. Всего иного в мире слов и образов Виктор откровенно сторонился. Особенно того, что в рифму. Стихи кропал отчим. О Родине, вообще, как патриот, и о полях ее и травках, как картофелевод. Даже пытался издать в начале девяностых, незадолго до смерти сборник избранного, Витя и Таня ему что-то одалживали, какие-то прямо в руках как сахарная вата таявшие, деньги на это неудавшееся предприятие. Завтра, так получалось, Виктора Большевикова ждала вторая издательская афера в жизни. Финансового участия, правда, теперь не требовалось, зато о неудаче не могло идти и речи. Тем более, что к управлению и организации процесса привлекался человек-звезда, во всяком случае так следовало из досье на приглашенного, которое прощаясь, бровями полетав и губками поплавав, Борис Ильич Винцель передал Виктору Викторовичу Большевикову. Сделал длинный и точный пас. Через всю поляну.

В реальности кент, что вкатился на следующее утро в генеральский кабинет, более всего напоминал не галактический хрусталь, а клумбу, осемененную каким-то зоо-био-хулиганом. Незабудки соседствовали с маками, фиалки обрамляли розы, и на гвоздики дышали ландыши и каллы. Ни одна составляющая туалета Александра Людвиговича Непокоева не сочеталась ни кроем, ни фасоном, ни цветом, ни структурой со смежной и соседствующей. Малиновый жилет в смородиновых точках, пиджак песочный с металлической искрой, сорочка голубая с выпукло-вогнутыми обойными узорами и гладкие гнедые брючки. Ботинки красные, как две варенные креветки, и галстук-бабочка из изумрудных зенок тысячи кузнечиков. Они кусались, дрались и конфликтовали. В результате создавался какой-то совершенно калейдоскопический эффект. Все прыгало и плыло перед глазами, перетекало одно в другое и менялось местоположением, и совершенно ошеломленному Виктору Большевикову по временам казалось, что руки мастера пиара легко кочуют из рукавов в штанины и обратно, жилет без остановки перелицовывается в пиджачок, а затем снова остригается, в то время как глаза гостя, подобно пуговицам, непрерывно разбегаются и сбегаются, шныряя без остановки по всем поверхностями его радужного носильного гарнитура. Фонтан цветов, углов падения и отражения, спектральный беспредел. Стоит ли удивляться тому, что прозорливый Винцель, и не стремился, и не хотел на таком фоне красоваться.

Со своей стороны генеральный директор большой компании, Геннадий Георгиевич Пешков был дальтоником, и, счастливо наделенный самой природой этим и множеством других защитных, усекающих и чувства, и мысли свойств, их благодатно одебиливающих, не ведал дискомфорта. Он вел с пришельцем из мира высокой моды и культуры, чужого и недосягаемого, нечаянно залетевшего сюда, в бензин и масло, как какаду в прокатный цех и кузню, деловой, размеренный разговор.

– Мы не будем впадать в кофейную гущу и загадывать на завтра, – говорил он, в своей обычной торжественной и напыщенной манере, – Мы приняли решение в вашу сторону, на основании максимально расширенного кругозора поиска, объективного анализа фактов и обстоятельств актуального и исторического содержания, и очень надеемся, что и вы в свою очередь согласитесь взять это на свои плечи…

От подобного потока обращенных к нему лично слов Александр Людвигович Непокоев, человек-пэчворк, неповторимый ни в одном фрагменте самого себя, как бабушкино лоскутное одеяло, просто съезжал с катушек. Ему, выпускнику филфака, пусть формально уже давно бывшему, но в сердце своем вечному учителю русского языка и литературы, казалось, что он посланник гомо сапиенсов в темной утробе века неандертальцев. Судьба и благосклонная фортуна его, краснодипломника, как-будто бы внезапно вывели на нетронутые, девственные кисельно-молочные берега дислективных и дегенеративных, и он как Гулливер тут всех не напрягаясь и не разбегаясь высушит, и выдубит… Вот уж свезло, так уж свезло…

– Мы хотим верить, что все позиции совместно нами выработанного плана окажутся охвачены выполнением и для этого готовы передать вам это дело все целиком в бразды управления, – между тем продолжал формулировать саму идею проекта «Сто лет в России» и основных этапов его реализации генеральный директор большой компании, управляющий ее российским подразделением Геннадий Георгиевич Пешков. Столпом всего и осью, как верно вчера сообщил Винцель Большевикову, действительно должен был стать художественный альбом, но в антураже его шла и мелочишка капельмейстерская, вроде разработки специальной юбилейной символики, и настоящий гроссмейстерский крупняк, в виде двенадцатимесячной, а может быть и двухгодовой пиар-компании, вершиной которой должен был стать юбилейный вечер.

– В Колонном зале дома союзов, может быть? – в патриотическом порыве предположил, вскормленный виршами Барто и Михалкова, генерал буржуйской компании Геннадий Георгиевич Пешков. И в этом была доля настоящего гражданского мужества. Поскольку присутствовавший здесь, тот же ходячий цветник лицезревший Нат Биттерли, вице-президент, ответственный за русский бизнес, уже высказывался предварительно приватно в пользу Спасо-хауза, и вовсе не потому, что был поклонником белогвардейца М.А. Булгакова. А потому, что был американцем. Но Пешков очень надеялся «склонить чашу весов в пользу обратного» весомым мнением специалиста и общепризнанного эксперта:

– В Колонном зале дома союзов, – он повторил с особым выражением, и весьма многозначительным уперся взглядом в Непокоева, – Мы тут единогласно к этому склоняемся. А вы что в смысле этого думаете, Александр Людвигович?

А Людвигович, вот ведь скандал, в этот момент не думал вовсе. Он млел… Это был, кажется, первый случай в его полной трудов и подвигов жизни, чтобы на самом первом интервью, когда встречают сначала по одежке, а провожают по словарному запасу, гордость его, кормилец – лизун и пестик не прыгал между зубов, не бился в небо и не разбрызгивал слюну. Лежал в ней беззаботно и сладко мок. Хозяин мероприятия и кабинета Геннадий Георгиевич Пешков сам говорил не останавливаясь, да с такими нечеловеческими, марсианскими неправильностями в соединении слов и смыслов, что у Александра Людвиговича росло и крепло ощущение того, что группа умственно отсталых первоклассников ему готова вручить ключи от кассы Пинкоды всех компанейских кредитных карт, а вместе с ними и пароль от корпоративного клиент-банка.

Когда же в голове Непокоева, из самой глубины педагогических, филологических напластований внезапно выплюнулось еще и слово, научное определение системы тропов, посредством коей речь свою конструировал оратор – катахреза! да, катахреза, ну, конечно, она самая! катахреза! – Александр Людвигович ощутил такой прилив самоуверенности и чувства превосходства, абсолютного, немецко-фашистского, учительского, что окончательно забыл про все. Про всю дикую череду событий этого утра, несвоевременную ненасытность подруги Аси, и все границы уже перехлестнувших хамства и бесцеремонности дочери Саши, всего того, что он, как тяжкую ношу сюда привез и лишь сверхчеловеческим усилием, каким-то сверхъестественным вдохновением надеялся преодолеть и перемочь. И не понадобилось. Ему, как Бендеру, все подавали сами, на тарелочке. С прекрасной даже не голубой, а золотой каемочкой… на блюдечке, вот этом самом, что стояло перед ним с парочкой отменных брауни… и «рафаэлкой» в хрустящем целлофане. О!

Впрочем, в отличие от безнадежно уже простывшего кофе, в парной с тарелочкой чашечке, скучавшего на столе переговоров, расслабленность и размороженность всех членов и головного мозга Александра Людвиговича была минутной и обратимой. Рецепторы его работали, ушки всегда стояли на макушке, и роль пистолета в любой момент готов был выполнить язык. И потому, когда вопрос бы повторен два раза, Непокоев, даже не затрудняя ликующий свой мозг, просто ведомый своими мощными и безошибочными инстинктами, приятно улыбнулся и неожиданно для самого себя и собеседников переключился на английский…

– Oh, well, – сказал он, мгновенно прекращая подпольщический шепот, наушничество девушки-референта, и этим сейчас же гениально и красиво объединяя всех сидящих за одним столом, – The Palace of the Unions… Great point… Why not.. But in any case with our level of experience and punditery we'll definitely find the best possible solution…

Punditery – это слово мистер Биттерли до сего дня ловил только из уст второго по значимости вице компании. Финансового советника CEO, английского экспата Джока Ливси. В специальном, особом офисе техасской штаб-квартиры, где высшие офицеры ежеквартально, без посторонних и свидетелей, обсуждали прогнозы и виды на будущее. «Как интересно, – подумал мистер Биттерли, – That's funny». И улыбнулся. Впервые за это утро не положенным, формальным образом подвесив уголки губ, а с явной и недвусмысленной приязнью. И дело на том сладилось.

Оставались чистые формальности. Рукопожатия. Обмен визитками с человеком, которому поручено решать оперативные вопросы на стороне большой компании и быть по всем вопросом contact person:

– Виктор… Виктор Большевиков…

– Александр… Если угодно, просто Саша…

Передача из рук в руки проекта рабочего контракта, который здесь называли драфтом. Последние напутственные слова генерала Геннадия Георгиевича Пешкова:

– Тут все условия русским по белому, все ясно и разложено, как чистый день, и в связи с этим очень ждем и надеемся вашего положительного решения в нашу сторону…

Пауза. Пристальный, едва ли не заговорщический взгляд в упор и сокровенное на брудершафт:

– Дело такое для нас новое по сути, неизученное, но остаемся верить, что с вашим уровнем знаний и экспертизы вопроса, этот первый блин не окажется у нас неполный…

И с этим Александр Людвигович Непокоев вышел в летний угар московского дня. Легким успехом и удачей опьяненный он совершенно естественным образом бухнулся в волны, счастливо всем ртом хлебнул и полной грудью вдохнул горячки уже городской, белой, зеленой, голубой, серо-буро-малиновой, такой родной и свойской, и некоторое время шел в общей оглушающий и ослепляющей смеси отупелости и осатанелости, беззаботно помахивал черной изящной папочкой с красиво вытесненными буквами «LOVE INT», пока вдруг в холодном поту и ужасе не остановился на углу Армянского переулка и Маросейки.

Имя! Неужели и в самом деле там, сейчас, в офисе большой, транснациональной компании, крупнейшего мирового производителя оборудования для нефтеразведки и нефтедобычи, он его слышал. Мельком, как бы нечаянно, но совершенно отчетливо и определенно? Да! Кляйнкинд!

Кляйнкинд!

5

Имя быстрой, пулеметной-телеграфной дробью, жарким шепотком захлебываясь, отбила девушка-референт, провожавшая Александра Людвиговича. Пока шли церемонно из приемной, а затем маршами парадной лестницы:

– Это же я… я вас нашла и рекомендовала рассмотреть пиар-агентству, да. да… очень настойчиво… а все благодаря нашему преподавателю литературы в университете, я в лингвистическом училась, ну, Мориса Тореза, знаете, конечно… да? А нашего преподавателя литературы, доцента, Гейдара Чингизовича Гаджиева тоже знаете? Он ведь, как и вы, теперь на «Эхе»… там… на радио… конечно… да… А когда мы учились, он книгу вашего дедушки часто упоминал… честное слово… как яркий пример усвоения одним языком слов и выражений другого… Он знаете, смешно говорил, вот сделали жупел из мадам Курдюковой, и все, кому не лень издеваются над смесью французского с нижегородским, а на самом деле, язык ведь развивается заимствованиями… Я вот когда тут стала работать это как-то особенно ясно стала осознавать… да…да… честное слово… Но главное, мне, знаете, что здесь открылось? Ну, знаете, как озарение… нет, правда… Тот американский инженер, который в книге вашего дедушки едет в Баку… вот именно что в Баку… в Баку и там работает … это же основатель нашей компании, мистер Лав! Да, мистер Лав… только он там под другой фамилией выведен…

Вот как. Похоже, искажал реальность, обманывал других и сам обманывался Борис Ильич Винцель, когда утверждал, что Виктор Большевиков – единственный культурный человек в компании. Червь книжный. Читатель худла. Убийца времени. Хотя возможно и другое – Борис Ильич Винцель просто не принимал во внимание технический персонал. Игнорировал курьеров, референтов, переводчиков, бухгалтеров и прочий человеческий материал из категории расходного и оборотного. А он, оказывается, этот материал, существовал и даже ходами тайными и подковерными влиял на судьбоносные решения и исторический выбор:

– И вот, знаете, мне показалось… нет, правда… правда-правда…. что это будет очень, очень символично… именно, символично…. если окажется такая эстафета от деда к внуку… Такая живая связь времен… Ваш дедушка начал писать летопись наших дел в России, а вы на рубеже столетия подхватите… Прямую проведете… Именно вы…

Человек, которого девушка-референт не говорившая, а быстро и горячо словами, как дыроколом, гвоздавшая реальность, назначила на роль деда Александра Людвиговича, звали Степаном. Степаном Кляйнкиндом. И он, действительно, имел самое прямое отношение к роду Непокоевых, но сама линия родства совсем прямою, строго геометрически говоря, не являлась. Не представлялась такой же магистральной, какой виделась история компании Лав Интернешнл в России. Степан был братом. Всего лишь братом, правда, родным Савелия Непокоева. Настоящего деда Александра Людвиговича. Деда по прямой. И со времен РАППАа и Пролеткульта вражда двух братьев, бывшего Кляйнкинда и Кляйнкинда, оставившего все как есть, была общеизвестной и непримиримой. Младший, пропагандист и идеолог, Сава делал все возможное, чтобы старший, Степа, писатель и киносценарист, отправился в какой-нибудь далекий лагерь, а еще лучше вообще был бы стерт с лица земли, старший же как будто не обращал на младшего и все его старания особого внимания. Ну, или делал вид. И в результате сам чуть не убил свою кровиночку, отхватив в конце концов не десять лет без права переписки, а сразу после Великой отечественной Сталинскую премию за пьесу «Закат над Берлином». Но вовсе не эти страсти эпохи Расковой и Стаханова, Матросова и Кожедуба, заставили Александра Людвиговича охнуть, остановиться и вспотеть, когда в его голове наконец стрельнуло. Кляйнкинд! Кляйнкинд! Черт побери! Она сказала, Кляйнкинд!

Да, черт побери. В дурмане легкой победы, в идиотизме предвкушений, ведь он успел взглянуть на суммы, что предстоит освоить, еще бы, быстро листнул проект контракта, прежде чем папочку предложили, ну, и, конечно, при общей, столь схожей с высокомерием Бориса Винцеля, нерасположенности считаться и воспринимать техперсонал, уши Александра Людвиговича из короткого и хорошо смазанного лаза в мозг, канала прямой и быстрой доставки информации к височным долям, левой и правой, превратились на некоторое постыдное время в дыру, слепой и темный подпол для механической, тупой загрузки словесного гороха. Смысл наговоренного столь интимно девушкой в рубашке-поло с вышитой на правой груди нефтевышкой и красиво повязанным шейным платком в цвета компанейского флага – желтый и красный, смысл сказанного на лестнице, впопыхах, пророс, раскрылся в голове Александра Людвиговича и зацвел лишь на улице.

– Черт побери, – сказал Непокоев и остановился. Все новые и новые слова всплывали в голове, как рыбки вились и искрились…

«Эстафета… Такая живая связь времен… Ваш дед начал писать летопись наших дел в России, а вы на рубеже столетия подхватите… Именно вы… Внук Кляйнкинда».

Да. Кляйнкинда. Эта забытая, затерянная во тьме веков фамилия, с которой уже второе поколение Непокоевых, а по сути и третье, никак себя не связывало, и не ассоциировало, на которое всякое право утратило, включая галахическое, рождаясь последовательно от мам нижегородских и тверских, привязывало не только Александра Людвиговича, но и весь этот жирный, заманчивый проект Лав Интернешнл, вдруг и сейчас, к тому, к чему увязки вовсе не хотелось.

К дочке Саше и ее нерасчетливой, безумно жизни. Ее борьбе за идеалы. Всего лишь две недели тому назад в квартиру на Миусской явился участковый, и выяснилось, что при последнем задержании, она, Сашка, назвала в милиции этот адрес, адрес отца. Назвала, как место своего собственного проживания, его Александра уютный, милый дом, его рай с Асей.

– Можно увидеть Александру Кляйнкинд? – спросил приятный, вежливый старлей.

А ведь когда-то наивный Александр Людвигович даже обрадовался, узнав об этой официальной перемене, всего лишь пару лет тому назад, этому вызывающему возврату к тому, к чему, казалось, можно было вернуться лишь для одного, чтобы уехать. Свалить. Ту-ту. Освободить его, и, может быть, не только лишь его одного. А всех. И Сашу, в том числе. Сначала все начать. С нуля. Но, увы, как выяснилось, оказалось, благословенный сионизм тут ни причем. Дикость и несуразица, восстановление первобытно-общинных связей, предпринято в рамках борьбы с большевизмом предков, как шаг искупительный, символ и знак его. И все. Очередной асоциальный жест. Плевок в лицо обществу. И адрес папин в ментовский протокол. Ужасно. В самом деле, кто гарантирует, что через год, или там полтора, когда быть может и в самом деле надраен и начищен будет Колонный зал дома союзов, и надо будет ab ovo, настроено так будет, идти от Кляйнкинда, это же имя не будут синхронно полоскать по Первому каналу в малопочтенной рубрике «Судебная хроника». Не будет оно обязательным по теме «Агенты влияния» и «Вашингтонский обком»? Кто гарантирует? Кто исключит?

«Ах, почему, не Кац, не Рабинович? – расстраивался Александр Непокоев, стоя на солнечной стороне улицы Маросейка, – Ну почему же, почему для удара по наследию совка, во искупление промахов и преступлений предков, надо было выбрать, непременно вернуть из небытия, такую редкую, такую запоминающуюся фамилию? Вопрос ведь, если уж на то пошло, исторических принципов, а не частной генеалогии. Вполне абстрактный. Вот и не впутывай, не впутывай! Саша Кац или же Саша Шейн. Порезче, попроще, покороче. И все дела. Без лишнего замаха перчатку обществу бросай. И родственникам заодно».

И тут на пике совершенного расстройства Александр Людвигович Непокоев, все так же напоминавший убранством своего тела лоскутный ковер, цыганский веер, рассыпанную в беспорядке колоду цветных игральных карт, внезапно рассмеялся.

«Да кто? Кто это все за уши притянул? – при этом подумал бывший учитель русского языка и литературы, – Кляйнкинд, Баку, да это же вообще конец двадцатых, если не тридцатые, нелепый тот, дебютный, производственный роман Степана. Причем здесь столетие? Какая-то девушка-референт напутала, ошиблась, да и вообще, завтра она работает в Армянском переулке, а послезавтра уже нет… Во всяком случае никто из тех, кто что-нибудь действительно решает и определяет в этой большой, ему решившей отдаться сердцем и душой компании, ни словом о Кляйнкинде и его романе не говорил. Не упоминал. Не обмолвился. Ни господин Пешков, ни этот мистер… мистер… да, мистер, как же… Биттерли… конечно!»

И тут здоровый смех и пробрал бывшего педагога, ха, Пешков и Горький. Максим и Алексей, сиамские близнецы, разъединившиеся у него прямо на глазах. Счастливо избавленные, наконец, от раздвоения, мук родовых и травм младенческих, немедленно забросили литру и стали делать бизнес. Ха-ха. И это правильно!

Столь чуждые ему трагедия и драма буквально на глазах Александра Людвиговича превращались в излюбленные и понятные пародию и анекдот. В голове его уже роились варианты рассказа об этом:

– Представляешь, Ася! Фантастическое недоразумение. Феерия. Могли ведь по такой наводке начать искать Василия… Внука Степана…

– А он есть… существует?

– Да, сторож, что ли, в Мытищах на авторазборе, был книжным художником когда-то, но мне говорили, спился, спился совершенно … Только пуант не в этом, весь цимус в том, что у брата деда, у писателя этого самого Степана Кляйнкинда, не было вообще своих детей. Васькин отец – приемный, он сын второй жены Степана, мальчик от Костояна, помнишь, ну, двадцать шесть бакинских комиссаров… Герои революции… Один из тех, двух или трех, что смылись… Ноги сделали… Начдивом был, членом ЦК потом…. Арсен, кажется, Костоян…

– Это те самые, что там все у всех отнимали и национализировали… А потом их за это американцы кокнули…

– Да, англичане, в том-то и смех… Лав этот самый и просил, наверное, американский инженер Рональд Реджинальд, чтоб к стенке поставили этих смутьянов, чтобы не нарушали революционной суетой непрерывный цикл производства…

Мир снова стал пьянить, а не душить, топить и гробить. Александр Людвигович взмахнул замшевой, на ощупь гладкой, нежной, как плоть головки члена, папочкой с тисненной надписью «Love International» и облизнулся. Язык – прекрасный орган, счастливо наделявший Непокоева сладкой возможностью поесть и потрепаться, соединявший и олицетворявший в себе одном, красненьком червячке, тревожном крылышке, ту пару действий, инь и янь, ради которых жить стоило и хотелось, изнемогал. Просился вон из залитой слюною вдохновенья и удачи ротовой полости. Его в бой настоящий, праведный, сегодня так и не вступившего, но от готовности, от долгой и трудной настройки и накачки, дрожавший, вибрировавший целиком от спинки до уздечки, хотелось почесать. И поскорее.

Александр Людвигович посмотрел на часы. Малая стрелка уперлась прямо в небо, в зенит глядела, в то время как большая уже валиться начала на запад. Начало первого. Ася, конечно, уже встала и завтракает наверняка в «Хлебе насущном» на Лесной. Еще пара минут, и Зайнал – водитель серебристой «Хэнде Солярис», госномер «216» уже махал Александру Людвиговичу рукой из Старосадского переулка, потому что у Белорусского посольства, у дома номер 17/6 на улице Покровка, куда его вызвали, остановиться нет никакой возможности. Одностороннее движение и выделенная полоса для общественного транспорта.

Свою прекрасную подругу, изящную и хищную как жужелица, Асю Акулову, Александр Людвигович Непокоев, как и предполагал, нашел в кафе на Лесной улице. Девушка на винте, с копной немыслимо прекрасных черных волос в бесовских завихрениях и кольцах, с руками легкими и беспокойными, как тени луны, в самом деле завтракала, но не одна. Ася была с подружкой, редактором глянцевого журнала для очень богатых мам и деток «Блабер». И это было не слишком приятно, поскольку Александр Людвигович тяжело и остро ревновал. Он не желал делить Асю не только с мужчинами, что естественно, но и с женщинами, с любыми теплокровными вообще, включая кошек, собак, морских свинок, а также кассиров-консультантов в парфюмерных магазинах, со всеми, что могут нюхать, таращиться, тереться и лизаться. Тем более болтать. Но вид того, что развалилось сегодня на маленьком столике у огромного витринного стекла, смотревшего на Бизнес Центр «Белая площадь», смягчил его сердце и обруч ревности не сжался, как обычно. Не стал душить. Немного поколол и все.

А девушки листали и обсуждали книгу. Книгу, которая еще три дня тому назад была в Стокгольме, вчера днем передана из рук в руки Александру Людвиговичу и уже вечером им лично доставлена Асе.

О! Заинтересовала. И неприятные иголочки обиды на то, что Ася не одна, тотчас же перестали жалить. Они сменились волнами тепла, сладкого предвкушения. Конечно, при таком раскладе едва ли Непокоеву удастся сходу похвастаться невероятным содержимым папочки, ласкавшейся в его руке, словно панбархат крайней плоти, но и не надо, если все равно сейчас он и без этого станет немедленно центром всеобщего внимания. Звездой. И с этой мыслью, заранее в улыбке расплываясь, Александр Людвигович уселся на свободной стул.

– Сашок, это пиздец! – приветствовала его любимая. В ее глазах пылал восторг.

– Да, охуеть, – охотно подтвердила редакторша гламурного журнала для мам и деток.

Есть! Непокоев вновь угадал тренд. Поймал нечто такое, что уже начали делать в больших культурных центрах мира, но не додумались слямзить, пока еще не успели в красавице Москве. Этим, собственно, и был силен Александр Людвигович, это и сделало его и популярным, и известным, и, главное, неподражаемым – уменье всех обойти на голову, искусство пользоваться правом первой ночи. До всех успеть прокукарекать, сказать «А». Право, которое он зарабатывал, неустанно перелопачивая груды иноязычной свежатины, вдыхая полной грудью, пробуя на вкус любой первач, проистекавший от брожения и возгонки самых передовых умов по всей планете. Смакуя, примешивая к родным осинам, и в березовые ситцы обряжая. Он не скупился на платные подписки в Интернете, и каждому знакомому, на время отъезжающему, когда сам почему-либо сидел, пух, в заботах и делах в родной столице…всегда давал бабло на все малодоступное и единичное, контркультурное и поп-авангардное. На Амазон или же Гугл по определению не выкладываемое… Работал, в общем. Трудился денно, и нощно. И попадал. Брал и присваивал. Из раза в раз угадывал. Вот и сейчас, ущучил нечто, что могло бы полоскаться, над всеми реять, словно флаг, скандалы генерировать, симпозиумы, встречи, теле-дискуссии и радио-беседы, волну последователей и подражателей, страстных противников и оппонентов-охранителей. Годик, другой. Светить. Кормить и продвигать.

Детские книжки с недетским содержанием. То, что лежало на столе кафе, играло красками, крупными буквами, стишками и картинками архетипического букваря, ABC book'а, primer'а, на деле же было реестриком всех гнусных, гадких, скверных и неподобающих слов английского языка, каждое из которых подавалось в столь знакомой Александру Людвиговичу, сюсюкающей и до коликов смешной манере типичной первой школьной книжки. Особый восторг у Аси и ее подружки из журнала «Блабер» вызывали прописи. Раздельчики, где предлагалось после знакомства с каждым конкретным матерным словцом, после рассказа с рифмами и сладкими примерами о его смысле и вариантах употребления, еще и написать на специально для этого разлинованных страничках, с нажимом правильным и подобающим наклоном, его пять или десять раз… fuck, fuck you, fuck you in the ass и fuckly-duckly…

– Ебать! – шептала, задыхаясь, редакторша гламурного журнала с элитной семейной аудиторией, – Нам бы такое подверстать к статьям, ко всем, сразу в два раза вырос бы тираж.… В три, на хуй… Сука буду… Все до единого с карандашом читали бы… Ну, или с фломастером… Дети – все однозначно были бы наши!

Александр Людвигович усмехнулся, он, конечно, был в курсе, что «Блабер» по сути своей и природе издание совершенно непристойное, паскудное буквально, но слишком уж напыщенное, жеманное и криводушное, чтоб взять и вдруг признать это открыто, так что идею из-под носа у него гламур не уведет. И книжку, изданную американскими трендмонгерами, глобтроттерами и джетсеттерами в свободной, вольной Швеции и уже запрещенной к ввозу в лицемерно фарисейских Штатах, он притащил сюда, в Россию, не для чужих людей. Понимала это и Ася, поэтому, не давая подруге особо заиграться с такою хлебной темой, она спросила просто и по-деловому:

– А как ты вот думаешь, Сашок, как бы это могло в русском варианте называться? – и тут же, обыгрывая оригинальное английское название предложила: – Фигли-Хуигли? Хуюшки-Дуюшки?

– Нет! – сладко протянул Александр, и закрыл глаза. Он всегда их прикрывал в миг наивысшего взлета вдохновения, экстатического парения мысли, грядущего прорыва в иные сферы и откровения. Он делал это из естественной предосторожности, чтобы зенки его, склонные вообще вылезать из орбит, выпучиваться на ровном месте от самого простого, но удачного соединения субъекта с предикатом, в моменты настоящего прозрения просто не вылетели вон, как бильярдные шары…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.