Сергей Овчинников
Сборник рецензий

Алексей Иванов. Географ глобус пропил

"Obviously somebody had been appallingly incompetent and he hoped to God it wasn’t him."

D. Adams "The Hitchhiker's Guide to the Galaxy"

Увидел на афише фильм с Хабенским, решил прочитать. Подействовало мм… отравляюще, что ли. Попробовал кратко резюмировать – не вышло. Пришлось писать.))

Итак, Алексей Иванов "Географ глобус пропил", сочинение на не заданную тему: "Модель лишнего антигероя"

Сначала о том, почему зацепило. В своё время у меня тоже был географ, т.е. учитель географии мужского полу. Тоже были походы и с географом, и с физруком. Время, правда, немного другое – но всего-то лет на 10 в минус от описываемого. Но привлекло контрастом. Практически ни одного совпадения, ни одной общей черты. Называется: почувствуй, что твоё детство было о-го-го каким безоблачным.

Что же до героя… Моя 4-летняя дочь слово герой понимает однозначно с префиксом супер – тот, кто всех спасает. Так что, пусть лучше будет – главный персонаж. Себя бы спасти – не до других.

По всем приметам такому персонажу не бывать главным героем, если бы не уважаемый автор. При этом он, оказывается, способен на отличные от нуля поступки. Возможно, чувствует, что мы за ним наблюдаем, угрюмо бурча себе под нос. Подобное наблюдение способно изменить поведение не только элементарных частиц, но и микроорганизмов типа Виктора Служкина. Хотя до образа Роберта Рождественского, когда «на всей Земле не хватило мрамора»[1] ¹тут все равно не дотянуться, но…

Первая ассоциация отравленного разума – фантомная боль. Это когда органа нет, а он болит. Героя этого тоже быть не должно. Его взаимодействие с собой и с остальными персонажами мало, что иррационально – деструктивно. Но создатель настаивает. Зачем? Проявить более выпукло окружающие его сущности? – Едва ли автора это вообще интересует – ну по крайней мере – по остаточному принципу. Фантомен не только главный герой, но и весь его контекст. Цветовой баланс отношений безжалостно выкрашен в страдальчески тоскливые тона, а в центре – человек с говорящей фамилией мечется в поисках и отрицаниях. И это единственный характер, препарируемый под микроскопом. Остальные – так, широкими мазками.

Ищет, понятно, любовь. И ведь находит и в разнообразных ракурсах. Едва ли не каждый день. Ну справедливости ради, конечно, не любовь это отнюдь – так, кувыркания, не возбуждающие впрочем никаких эротических переживаний. Хотя, в качестве стартовой точки – почему нет? Из чего-то же произрастает любовь и в наше техногенное время. Но вот беда: не гожа, всякий раз не соответствует желаемому образу. Отсюда неприятия и многочисленные попытки последующего разрушения – тоже вполне успешные.

Ну автор-то чем тебе не угодил? – спросите – вроде всё вкривь и вкось – на жизнь похоже. Как сказать – слишком вкривь. Если истина не может быть абсолютной, а также любовь – герой – вот тоже этим тяготится – будем лузерство абсолютизировать? Не верю я как-то в идеальные модели, пусть и с отрицательным знаком.

Но отравляет книга не этим. Мало ли неудачников – пусть и не столь абсолютных. В себе всегда есть возможность покопаться и всплакнуть, чего уж. Однако, наш в результате своих экстатических трепыханий приплывает в исходную точку и надежд на перемену участи творец ему не оставляет. Даже намёков ведь не делает стервец! Жалко, должно быть, модель ломать…

Апдейт после просмотра одноимённой экранизации.

Удачный кастинг – Константин Юрьевич может, наверное, в любой характер вжиться и ярко подать. Но такие надломленные типы это прямо его. У меня его образ прямо врос в этого персонажа. Возможно, оттого что читал я, уже зная о фильме вообще и об исполнителе главной роли – тем более. И тем более я благодарен К.Х. за то, что он для меня визуализировал и то, что не вошло в итоге в фильм. Весь этот неуклюжий секс и прочие метания этого с позволения сказать протагониста.

Ну, фильм полутонов не добавил, хотя довольно близко к тексту передал. Герой предстал ещё бóльшим бивнем и лузером, так сказать, для пущей однозначности. Сыграно всё вполне качественно. Уверен, те, кто ругают – больше возмущаются фабулой, как таковой, а не качеством картины. Что ж, атмосфера тоски и безысходности передана крайне правдоподобно. Попробуйте этим насладиться, если сможете.

Ноябрь 2013

Дмитрий Быков. Июнь

Этот роман с самого начала рождает диссонанс. Легкая и подвижная интонация Быкова-лектора, какой мы её помним, никак не хочет проецироваться в тяжеловатый аритмичный текст.

Буквально выпутываюсь из каждого абзаца, с недоумением и легкой грустью вспоминая стихотворные строки автора.

Роман состоит из трёх новелл с единым хронотопом: Москва 1939-41 и одним сквозным персонажем. И есть ещё одно, что объединяет судьбы героев. Эта предопределенность для каждого особенная, прорастая сквозь судьбы героев, преломляясь в них, являет свой неотвратимый безобразный лик. Война, которая уже завтра! Она уже прописалась в судьбе народа. Её надвигающийся ужас чувствуют не только персонажи с маниакальными психозами наподобие Крастышевского, но также студент-филолог и поэт Гвирцман и номенклатурный журналист Гордон. Водитель Лёня, неприметный герой всех трёх новелл и эпилога, выступает несуразным светлым ангелочком, невесть как попавшим в этот адский замес, мало что понимающим глубоко, но о чем-то догадывающимся, безусловно. Можно предположить в нём символический образ Советского народа, жизнерадостный и победоносный – со страниц газет и кадров кинохроники. И если повествование продолжать, он претерпит все невзгоды, пройдёт войну, вернётся к жене и дочери Наташе, а в 53-ем будет, рыдая, хоронить Вождя.

Примечателен контекст-сопоставление невысокого роста Миши Гвирцмана с Лермонтовым и с Гёте, а за ними между строк маячит фигура ещё одного поэта. Он прозу пишет тоже и даже получает за неё литературные премии. Википедия помогает проставить 169 напротив Гвирцмана и Лермонтова. Роста уважаемого автора не нахожу, что очевидно роднит его с Гёте, данных которого также обнаружить не удалось.

Возвращаясь к тексту, осмелюсь попенять Дмитрию Львовичу: он постоянно занимается толкованием своих героев, что вроде бы вполне органично для лектора. С одной стороны это упрощает мне понимание, с другой – я начинаю опасаться, как бы не атрофировалось то, чем я пока способен это делать. Автор ведь нам загадок не оставляет, равно как и пространства для собственного осмысления. Объясняет всё, даже по какой причине забывали снять «фотографию пухлого ребенка» с обоев.

Иной раз хочется вмешаться и крикнуть: Оставьте героя в покое, не лезьте ему в душу своим эстетским, литературоведческим пинцетом! Дайте ему свободу действовать, высказываться, мыслить! А мне, читателю, – возможность всё понять и самому выводы сделать! У меня же стойкое впечатление, что я читаю не сам роман, а уже критическую статью о нём с разбором мотиваций и что хотел сказать автор и тому подобное. Не мне упрекать Дмитрия Львовича в профдеформации, но читателю тут и в самом деле места маловато оставлено.

Поражает практически полное отсутствие эротизма интимных сцен и немного коробит порнографическая точность, с которой автор фиксирует окончание актов соития – будто ему, и похоже ему одному, чрезвычайно важно кто куда кончил в "краях, где аборты запрещены". Коробит, впрочем, не сильно. Ровно так же, как не чувствуешь эротизма, так не чувствуешь и отвращения, которое казалось бы должно возникнуть при подобной отнюдь не романтической детализации. Без вкуса и запаха! Возникает мистическое ощущение что эффект предвоенного омертвения распространился и на авторский нарратив. Если это не исключительно моё искаженное восприятие, но художественное решение, я бы предпочел все-таки что-то поизящнее. По тексту ведь должна быть три дэ страсть, а по факту нечто плоское, немое, черно-белое.

Показалось, что Валя Крапивина чересчур стремительно преодолела дистанцию от "вдовы героя" до шлюхи. И уж если автор успел меня приучить к объяснению всего и вся, то эту тему, наверное, стоило поподробней разжевать. Хотя повторюсь, мне было бы куда как приятней увидеть воочию, нежели выслушивать длинные объяснения.

Чтобы проиллюстрировать насчёт объяснений.

«Из коридора донеслось «Пожалте-пожалте», и Максимов пропустил впереди себя девушку, показавшуюся ему шестнадцатилетней. Как и все, Боря сначала заметил огромные светло-голубые глаза, две голубые фары, как называла она их, насмешничая над собой. И она сразу остановила взгляд на нем, зацепилась за него, как за спасательный круг. Она вошла в комнату быстро и радостно, но видно было, что – растеряна; неясно было, как встретят существо из иного мира, с другим опытом, а тут он, совершенно такой, какого ей было нужно. Так она говорила потом. И еще говорила, что загадала. Удивительна была ее детская манера гадать, загадывать, доверие к приметам, самые старые московские суеверия, сохраненные в европейских странствиях и с новой силой расцветшие тут. Все эти «месяц слева», четные и нечетные ступеньки на лестницах, сложная система ее внутренних сказок, половину которых, он был уверен, она сочиняла для него.»

С этим текстом вводится новый персонаж – Аля или Ариадна – возлюбленная героя второй новеллы Бориса Гордона. Я почти увидел, как ровно этими строками преподаватель Дмитрий Львович рассказывает студентам о новом романе. Полное впечатление, что где-то есть оригинальный живой текст, но я по недоразумению взялся читать не его, а интерпретацию уважаемого литературоведа и критика. Я не то чтобы не согласен с интерпретацией, мне просто хочется почитать сам роман.

Но квинтэссенция в следующем фрагменте:

«И заметил, потом, вытряхивая косточки в ведро, что они цеплялись за дно миски, не хотели падать, выигрывая, может быть, секунду – но выигрывая. Вот так и мы, подумал Борис, но не стал уточнять, за что мы цепляемся и куда падаем. Просто подумал, просто таково было ощущение.»

Т.е. даже когда, по мнению автора не стоит объяснять мысль героя, решив её оборвать, не объясняя, он, по инерции что ли, продолжает намыливать вокруг этой мысли совсем уже пустопорожний текст. Вот и я, похоже, здесь намылил – неужели эта штука заразна?

Временами не понимаешь, чей текст в данный момент читаешь. Иной раз выводы героев звучат подозрительно современно и не попадают в эпоху, а ассоциативный ряд их мироощущения велик, прекрасен и похож один на другой. То ли это мысли персонажа, то ли авторский текст, то ли – текст того же автора, но уже в роли критика самого себя. На мой вкус автора в тексте романа отчаянно и даже неприлично много. Обидно и несправедливо упрекать в этом Дмитрия Львовича. Его летучие, скачущие мыслеформы перекрывают по яркости и эмоциональности размышления и переживания любого из героев. Сюжетные рамки тесны для него и выглядят вместе со всеми действующими лицами лишь декоративным обрамлением для пламенной речи. И, в конце концов, какая разница, от чьего имени она провозглашается – от лица героя, писателя или критика – главное, чтобы она резонировала со струнами, вибрирующими в душах читателей, и рождала в результате некую новую гармонию.

И для меня тоже этот момент в романе настал, когда всё сошлось, и избыточные объяснения отлетели и исчезли, как ненужная пустая шелуха, а мне даже показалось, что я наконец дочитал до оригинального, т.е. исходного, текста, прорвавшись сквозь бесконечную встроенную авторецензию. Поездка Бориса в Котлас в лагерь к Ариадне. Там как-то всё на месте – и правда, и боль, и недосказанность. Ну и легкая горечь: «Вот бы точно так же с самого начала!»

Январь 2019

Владислав Артёмов. Император

Этот роман взял меня штурмом с первой фразы: "Долг Бубенцовых к Новому году перевалил за полмиллиона". Текст показался крепко сбитым, плотно упакованным смыслами без рыхлостей и провисаний. Ритмически цельный – заражает и подхватывает своим драйвом с первых строк и протаскивает на хорошем ходу где-то до середины. Дальше у меня начинаются разногласия и разочарования, но об этом позже, хотя набранного темпа хватает до самого финала.

Любой текст с подобной тематической привязкой будет неизбежно сравниваться с бессмертным творением сами-знаете-кого, так что я не буду. Автор же делает интересный и в определенном смысле провокационный реверанс в адрес Мастера, но быть может, чтобы отмежеваться от булгаковской концепции. Однако, в результате он ещё больше к ней прирастает с той точки зрения, что даёт в руки даже очень ленивому читателю повод для открытого сопоставления.

Действительно, несогласие с позицией Михаила Афанасьевича хоть и выражено от имени его же отца Афанасия Ивановича, который введен в качестве персонажа, но по поручению, несомненно, автора. В нашей реальности отец Булгакова не дожил, конечно, до создания известного романа, не говоря уже о публикации. Однако, его богословский научный профиль хорошо вписывается в мистическую реальность, созданную в романе "Император". Почему бы и нет? Только одно, на мой взгляд. Обнаружив эту крайне любопытную деталь, читатель уже не может читать "просто так" – он лезет в Википедию, чтобы проверить автобиографию, а также уже и в текст "Мастера и Маргариты" в надежде найти менее явные отсылки. А если не находит, неизбежно разочаровывается. Осмелюсь утверждать, что использование Афанасия Ивановича в качестве одного из ключевых персонажей задаёт довольно высокую планку, которой необходимо соответствовать теперь до самого финала.

Идея и смысл, смыслы для читателя с самого начала непрозрачны. Интрига аккуратно удерживается. Даже мистический контекст до поры до времени, используя авторскую лексику, "таится под спудом".

Я бы возможно предпочел постепенное проникновение в суть, но автор безжалостно прячет и лишь, забегая временами вперед, дразнит, дескать, ещё немного обожди и начнется то самое, и откроется, и воздастся читающему. Приём, надо сказать, обоюдоострый: ожидания ведь тоже нарастают!

За неимением прямой информации от автора читатель продолжает метаться в поисках отсылок и подсказок. Имя главного героя – пословицы – ну, наверное, вот эта к месту: "Наш Ерошка не пьёт понемножку" – нового ничего не привносит. Полное имя Ерофей Бубенцов что-то слышится шутовское, скоморошье. И это в тексте уже отражено – не дополняет.

Метрдотель в "Кабачке на Таганке" Семён Михайлович Шпак. Сложносочинённое ФИО всегда толкает на поиски курьезной этимологии. Все же знают, что Шпака зовут (или звали) Антон Семеныч. А Семён Михайлович для меня, как надеюсь и для многих – Будёный. И?.. И ничего, Франкенштейн не складывается. Ну, бог с ним!

Автору, на мой взгляд, иногда блестяще удаётся транслировать идеи, не прибегая к прямым толкованиям – напротив: смыслы проникают в нас сами на уровне ощущений – например, вместе с "ядовитой сладостью успеха", растворяющейся в крови главного героя.

К середине туман немного рассеивается, нечисть конкретизируется, отвратительность её плавно нарастает, обретает функционально-целевую структуру, прорисовываются четкие контуры авторского мировосприятия. Принципиальность несогласия с Булгаковскими представлениями о дьявольских сущностях и обличиях тоже обретает черты.

Да, весьма неожиданно наступает момент, когда идеи и смыслы разом обрушиваются на читателя. Становится одновременно всё понятно и неинтересно.

Во второй половине всё чаще появляются сомнения в решении тех или иных сцен. Смерти следуют одна за другой рядовыми событиями, сопровождаемыми едва ли уместным сарказмом. Реплики представителей свиты условного князя тьмы зачастую исполнены неприкрытой, а то и программной прямоты. Не обесценивает ли подобная откровенность весь месседж содержательно? Не облегчает ли она отрицательный потенциал адова войска до уровня лубочных персонажей? Не смещается ли восприятие от подобного саркастического смакования смерти в опасную зону, где то, что по сути своей зловеще, выглядит ничтожным и фиглярским. Обидно, что на подобном фоне глубокие размышления героя о жизни и смерти также за компанию легчают.

Получается вместо заигрываний с Сатаной, против коих автор посредством Афанасия Ивановича отчаянно протестует, мы получаем концепт, в котором зло бескомпромиссно с отрицательным знаком. Готов ли современный читатель поверить в такие кромешные краски без оттенков и полутонов?

Я-то субъективно привык считать, что зло матёрое и мерзейшее, внешне почти неотличимо от добра, но смотрится как его улучшенная копия, более успешная и притягательная до поры. Ну а то, бесноватое и средневековое, обнаруживает себя ещё на дальних подступах, а потому опасности не представляет, по крайней мере, для бессмертной души. Да и это уже скорее ситуативный фантом, ибо наипристойнейший внешний облик зла – весьма натоптанное общее место.

С оглядкой на выдержанную первую часть мне немного грустно наблюдать, как примерно со второй половины роман неуклонно прорастает чертополохом фарса. Здесь уже натуральная вакханалия в полный рост и бесы и полубесы удержу не знают – на "худсоветах" выворачивают наизнанку весь свой сокровенный примитив. С легкой ностальгией вспоминаются Ерошкины заказные скандалы, как некая грань, за которой маховик нарратива слетел с катушек и стал методично размалывать в щепки худ. правду.

Нельзя не обратить внимания на жену и детей главного героя. Мне показалось, что слишком служебное место отведено Вере – она появляется в те и только те моменты, когда необходима по сюжету. А необходима она, видимо, лишь для редких минут близости и как проводник веры, хоть и довольно формальный: при созвучном имени, внешней воцерковленности фактически в бога она не верует, а принявший из её рук Евангелие Ерофей ей же и толкует суть. Контекст красивый, поэтичный и вполне жизненный – хочется отвести ему больше места. В остальное время её будто и нет. Детей, как в начале романа отправили в Калугу, а потом переотправили учиться за границу, так они и не появляются боле. Не усмотрит ли пытливый читатель в подобной небрежности неполноту проработки полотна произведения? С позиции раскрытия характера и происходящей трансформации главного героя постоянное физическое отсутствие детей и частичное супруги вызывает вопросы и представляется необъяснимым упрощением. И совсем непонятно, отчего в картине душевных метаний героя дети не упоминаются, по крайней мере, вскользь. Ни имен, ни даже их количества нам узнать не суждено. Дознаватель, не страдающий умственными повреждениями, и тот судьбой детей не озаботился. Одним словом: странно!

О помешательстве Ерофея. Это конечно "счастливое избавление", которое может списать и фарс, и клоунаду, и смакование смерти, да и ещё бог весть что! Но в данном случае сумасшествие одновременно и примиряет, и ставит новые вопросы. Что же весь адский, чернее чёрного, замес герою привиделся в своей бредовой реальности? Выходит, нет – и расправа над дознавателем подтверждает, что реальность Бубенцова, хоть и бредовая, но довольно точно отразила: зло в лице Амадея Вольфганга Готфрида Скокса по-прежнему мерзко и бескомпромиссно!

Ну и о разочаровании, раз уж заикнулся. Читатель может не соглашаться, протестовать даже – это всё в спектре восприятия, надеюсь, желанного для автора. Разочарование немного из другой категории. Постараюсь объясниться. Выстроена яркая метафоричная картина, которая в моём представлении не очень проецируется в реальность. Точнее, сложно смириться, что она проецируется настолько буднично, что от её многих объемных граней (пусть и спорных для меня) остаётся только скупая отвратительная суть. Возможно, нафантазировал, но мне в названии и мистической фабуле почудилась заявка на мощный обобщающий интеграл, который в итоге оказался нереализованным. И от неиспользованного потенциала у меня выпал едкий осадок, который сложился в слова и выводы, наверное, не очень приятные автору. А может, и не должно было случиться грандиозных обобщений? Может, это просто история красивого помешательства на фоне чисто коллекторской драмы? Не надо возводить завышенных ожиданий – не будет и горьких разочарований! Это претензия, конечно, уже не к автору, но к излишне требовательному читателю. И это точно не я!

Февраль 2019

Евгений Водолазкин. Брисбен

Эту книгу я увидел на промо выкладке в «Книжном мире», пробежал глазами пару страниц и захотел дочитать. Текст простоватый, не слишком метафоричный. Скупые описания. Всего этого автору достаточно, чтобы контексты отрывались от бумаги и оживали.

В центре повествования судьба знаменитого музыканта, переживающего творческий кризис в связи с прогрессирующим заболеванием. Герой, насколько могу судить, не имеет реального прототипа, но при этом он экстремально знаменит.

О тексте и стилистике

Буквально сразу обращает на себя внимание манера давать в скобках уточняющие комментарии. Там – в скобках – оказываются порой целые фразы и прямая речь кого-то из персонажей. Приём вроде бы совсем не художественный, но вписывается хорошо и язык не портит, а может и придаёт ему то, что принято называть почерком, самобытностью.

«Они (бабушка первая) осторожно спускались по ступеням».

«Всё как положено: забитые до предела книжные полки (мужу дарят много книг, мы же их давно не покупаем), где вертикальная расстановка соседствует с горизонтальной».

«Книги на столах, на кроватях, на полу, на микроволновке и стиральной машине (писатель любит читать в ванной)».

Продолжая о стилистике, в качестве иллюстрации:

«Катя утыкается лицом в плечо Нестора. Нестор гладит ее по голове. Передние машины трогаются с места, задние сигналят. Катя резко стартует и чуть не врезается в черную Ауди. От удара о стекло после резкого торможения ее и Нестора спасают ремни безопасности».

Ритм текста не меняется независимо от того, что происходит в кадре, и происходит ли вообще что-либо или же это всего лишь мысли главного героя. Если бы в приведенном отрывке Катя все-таки догнала чёрную Ауди, на ритме это никак не отразилось бы. Может показаться монотонным, а то и нудным. Про повторы сейчас не будем – редактор не поправил – значит пусть так.

Я вот нахожу это малоинтонированное бормотанье, по меньшей мере, обаятельным. Оно узнаваемо, демократично, хорошо вмещает в себя ровный же юмор, когда смех не накладывается фонограммой и автор не смеётся первым над своей шуткой, а спокойно дожидается реакции читателя, какой бы она ни оказалась.

Приведенный отрывок ни в коей мере шутливым назвать нельзя, зато здесь встроена своего рода «драматургия». Смотрите: если идти последовательно, как и происходит чтение в обычном режиме, то взгляд цепляется за оборот «чуть не врезается», который на фоне размеренного, усыпляющего нарратива довольно напряжён. Читатель выходит из равновесного состояния. Следом он сначала выхватывает «от удара о стекло» и уже готовится увидеть кровь и, возможно, что-то ещё более травмирующее психику. И только в конце следует успокаивающее: «спасают ремни безопасности».

Если уместна метафора: курс акций в итоге почти не изменился, но котировки успели сходить вверх-вниз с изрядной амплитудой. Понятно, что инсайдер, он же бенефициар, здесь только один.

В результате нервозная атмосфера сюжетных перипетий ещё и так, исподволь, передаётся читающему. Кто-то скажет: «Мастерски». Другие (и я в том числе) будут робко напоминать о манипуляциях. На что первые вполне резонно возразят, дескать, любая большая проза сильна подтекстом, аллюзиями и коннотациями, а это тоже своего рода манипулятивные приёмы. Полемизировать можно долго. Но главное для себя понять и читать дальше, если нравится. Учитывая образовательный и профессиональный (дописательский) профиль уважаемого Евгения Германовича, подобные приёмы случайными точно не назовёшь. А как к ним относиться – на ваше усмотрение. Для тех же, кто, как и я, любит забегать вперёд, ни драматургии, ни манипуляции не случилось, но мы за это не в обиде!

Быть может так и надо писать большие вещи – однообразным монохромным слогом, в котором скобки и нечастые описания, расцвеченные неожиданными эпитетами, – немногие дозволенные средства худ выразительности. В конце концов читатель устанет и от обилия метафор, и от прочих декораций, а от такого, как здесь, языка не сможет. Потому что его и нет будто, он неприметен. Лишь временами напоминает о своём присутствии необычным сравнением ли, очередной звуковой аллюзией, а то и подробным портретом персонажа. Читатель тут не избалован и жадно ловит каждый художественный всплеск на ровной глади повествования, если конечно не заснёт раньше!

Но если наблюдаемые главным героем созвучия, рассыпанные во множестве в главах, посвященных детству и становлению, нашли бы отражение в определенной ритмической организации текста, то возможно это добавило бы несущую и резонирующую частоту и обогатило бы в итоге восприятие в целом?

Текст точен в описании обстоятельств – может даже с избытком – в приведенном примере это оборачивается дополнительными сомнениями. При резком торможении непристегнутым водителю и пассажиру будет довольно сложно удариться о стекло. Вероятнее всего водитель приложится к рулевому колесу, а пассажир боднёт бардачок.

О жанровой эклектике.

Отдельные эпизоды романа зачастую демонстрируют принадлежность к абсолютно разным жанрам. Не возьмусь судить, насколько удачно получилось, – на мой вкус – пёстренько. Вот наиболее яркий:

Случайная знакомая Глеба, с которой, по всей видимости, у него даже ничего и не произошло, заявляется к нему (и супруге) в дом. Через некоторое время приезжает и её мама. Какое-то время они все вместе живут под одной крышей.

Сложно однозначно сказать, какого эффекта добивался автор с помощью представленного «драматичного» поворота, могу доложить лишь о своих ощущениях. Я буквально вдруг обнаружил себя, смотрящим не очень доброкачественный сериал. Как читатель отказываюсь верить, что сие произошло по доброй воле создателя (романа). Вот и я стал комментировать в скобках – видимо, надышался – подхватил. Мне было бы гораздо удобнее считать, что наш книгоиздатель всея Руси в лице ловкого редактора таки-настоял! В конце концов, с какой стати сужать целевую аудиторию до интеллектуальной, тонко чувствующей и такой же тонкой прослойки. Простым людям, живущим на земле и случайно заглянувшим, тоже хочется простого человеческого счастья или, по крайней мере, уюта. Так в роман «Брисбен» была аккуратно внедрена серия из «Сватов-5». Правда, мне не показалось, что аккуратно, и я забеспокоился, что же почувствует бедная прослойка. Хотя там люди понимающие, не впервой!

Вообще, маркетинг – субстанция удивительно прилипчивая. Вступив в неё лишь раз, отмыться бывает сложно до самого конца (романа или жизни – по-всякому). Она модифицирует генотип творчества механизмом обратной связи с целевой аудиторией. Автор получает более совершенную технологическую линию – попробуй откажись!

Я, скорее всего, нафантазировал и упомянутый эпизод ничего общего с маркетингом не имеет. Быть может, он всего-навсего призван показать, как глубокая личная драма, происходящая с главным героем на фоне прогрессирующей болезни и утраты, таким образом, смысла существования в профессии, в карьере, оборачивает деструктивным влиянием прочие сферы его жизни, которые, по традиционной логике, болезнь должна была бы укрепить и сплотить. Тяга к саморазрушению может принимать, безусловно, разные формы. Ну а аргументом «в жизни ещё и не такая Санта-Барбара бывает» можно покрыть любые призывы оставаться в границах жанра, стиля, меры.

В качестве ещё одной иллюстрации, вся главка про встречу Нового года в Питере – кусок из какого-то адова женского романа. Апартаменты, приобретенные исключительно для празднования и только потому, что расположены на месте университетского общежития. Гастрономический беспредел, стилизованный под голодные 90-е. Всё во имя любимой, одним словом.

Карнавально-криминальная история из киевских 90-ых о музыкальной группе на деньги овощного короля и вокального энтузиаста написана с эдакой эстрадно-сатирической интонацией. Не возьмусь классифицировать.

Да и вообще сдаюсь – не расшифровал, для чего все эти врезки весьма чужеродных жанров. Может разрозненные иллюстрации к дипломной работе по полифонии?

О достоверности.

Где-то на середине начинаешь уставать от непомерной известности главного героя. Пожалуй, соглашусь с тем, что это неправдоподобно и к тому же навязчиво.

Возникло запоздалое предложение – сделать Глеба Яновского не гитаристом-виртуозом, а рок или поп исполнителем (а то и группой) и подданным каких-нибудь США или, на худой конец, той же Германии, раз уж она всё равно заявлена. Хотя с подданством тут и так всё более-менее. Ну а происхождение (и детство, стало быть) у него могло бы остаться тем же – киевским. В этом случае никаких проблем с достоверностью ни один въедливый читатель не посмел бы отыскать. Но тогда другой вопрос: почему в рамках своей художественной правды писатель не имеет права сделать его всё-таки гитаристом и при этом, ах, боже мой, суперизвестным? Ну и что, что «не бывает»! Вот так впервые случилось в этом романе! Украинец по происхождению, считающий себя русским? – Да сплошь и рядом! А как же, а вдруг усмотрят боль за пошатнувшееся братство народов? – Пусть усматривают, надо усматривать! Братство было? – Было! – А боль? – Есть!

О сомнительных местах

Как-то неуклюже появляется в романе дед Мефодий. Он, словно по вызову (дедушка по вызову), является на выручку уже относительно взрослому внуку (15 лет), не объясняя, где пропадал до сих пор. Цель понятна – наставить на путь, воцерковить – с его помощью завершается «смертельная» инициация Глеба, после чего он возвращается в музыкальную школу. Но лично мне от этого понимания только хуже. Да, и про Гагарина многотиражная шутка, на мой взгляд, совсем зря. Ну и выглядит дед Мефодий искусственно внедренным – шпионом-нелегалом со слабой легендой.

Иногда встречаются неловкие фразы:

«Впрочем, наибольшим удивлением в этой квартире была для него другая птица – Катя.»

– Здесь вроде бы и логика есть – интерьер в квартире семьи орнитологов изобилует чучелами птиц и… И этой прямолинейной метафорой героиню накрывает как шрапнелью!

«Растворяясь в Глебе без остатка, она хотела видеть и встречное движение».

Не ради того, чтобы упрекнуть автора в банальности и, о ужас, в пошлости, просто выразить лёгкое разочарование от того, что подобные обороты вкупе с описанными эпизодами на мой взгляд неуклонно понижают уровень произведения в целом.

Вот ещё:

«Здесь речь пошла преимущественно о русско-немецких связях, которые пара укрепляла всеми доступными средствами». Тут даже комментировать не хочу, но на всякий случай: Фраза по форме слишком клиширована, по сути же содержит вдобавок весьма приземленный сальный намёк, что по совокупности отягчающих делает её едва ли уместной.

Ну и самое вопиющее:

«Катя и Глеб очень горевали и не могли представить Дуню мертвым».

Это уже за гранью! Ради какой великой цели был умерщвлён персонаж, пусть не главный, Красимир Дуйчев по прозвищу Дуня? Чтобы главный герой с возлюбленной в одном коротком предложении погоревали о его безвременной и ничем не обоснованной кончине? Если бы речь шла о начинающем авторе, можно было бы предположить, что фраза перекочевала из синопсиса, и автор просто забыл (или не захотел по какой-то причине) развернуть вместо нее яркое и исчерпывающее описание обстоятельств «горевания» (да и гибели вообще-то). Здесь же извинительных моментов не наблюдается, и по всему выходит, что Дуню автор убил цинично и небрежно, не удостоив даже минимальных погребальных почестей. О цинизме к тому же можно спорить, ведь Красимир, являя собой яркий боковой персонаж, никому, включая автора, не мешал. Так что запишем: даже цинизма не был удостоен! Обидно ещё, что сквозная тема смерти, о которой ниже, здесь тоже мимо. По меньшей мере, странно!

Замыкает перечень спорных моментов фамилия главного героя. Для чего это «созвучие» вкупе с дипломом филолога? Чтобы показать, что не из каждого Яновского получится Гоголь? Достоевский тоже, видимо, не получится, несмотря на тему дипломной работы. Но вот в данном случае получился гитарист-виртуоз. Следуя высказыванию в начале романа: «Там где кончается слово, начинается музыка…» Слово, видимо, кончилось на рубеже диплома, и полифония в терминах Бахтина уступила место иной, более привычной. Прошу прощения, если чего-то не догнал.

Вообще, возникло ощущение, что, перевалив через экватор, текст похужел и ослаб. Быть может, по мере погружения Глеба в экзистенциальный кризис и, видимо, следом в кризис идентичности. А может, я просто устал читать.

С появлением девочки Веры повествование напротив обретает упругость, становится звонче, что ли. Здесь также видится определенная синхронизация с жизнью Глеба – она одновременно наполняется новым смыслом, к которому герой уже подошёл вплотную, переживая собственную боль. Тот же смысл находит свои полифонические отражения и интерпретации от лица других персонажей – справиться с болезнью, принять её, помогая тем, кому несравнимо хуже. И первая же попытка достойно и масштабно доказывает, что процесс может перевесить результат или даже стать им.

Интересно показаны взаимоотношения со смертью. Глеб Яновский при непосредственном участии явленной смерти получает своего рода творческую инициацию. В Киеве, на берегу Днепра, герой становится свидетелем гибели девушки. И хоть последующее сюжетное решение отдаёт схематичностью, этот аккорд звучит многозначительно и веско! Город Брисбен, давший название роману, превращается в некий семейный мем или, если угодно, символ лучшего из миров, царства вечного покоя. Можно даже предположить вектор Киев-Брисбен своего рода некро-координатным для произведения в целом. Если развивать этот образ, всё пространство романа расчерчивается жутковатой координатной сеткой, в смысловых узлах которой кто-то умирает. Наверное, притягиваю и дорисовываю – у подобной идеи в романе не чувствуется должной поддержки. Эпизоды, где смертельные энергии и дыхания выходят на передний план, интегрально не осмысливаются, а некоторые вообще оставлены без внимания. Однако, заявка, по-моему, сделана основательная.

В целом роман запоминается ярким и детальным изображением мироощущения человека, для которого музыкальное творчество становится чувственной основой бытия и универсальным инструментом познания. Весь мир для него состоит из созвучий, звучит сам и резонирует с мелодиями внутри, а автор щедро делится с нами этим удивительным восприятием, в котором зрительные образы далеко не самые впечатляющие.

Когда проникаешься подобными вибрациями, уже не так напрягают описанные выше сюжетные ходы. Думаешь: «Бог с ним! Пусть будет как в жизни. Она ведь не всегда настолько же стильная, насколько нам бы этого хотелось. Случаются и эпизоды из сериала, и приступы немотивированного счастья, как в женских романах».

Смерть Красимира вот только простить не смогу! Хоть в зловещий концепт она и укладывается.

Март 2019

Гузель Яхина. Дети мои

Очарован первыми страницами романа. Обычно меня не трогает, но здесь невольно увлекаюсь природной панорамой. Она ёмко обозначает хронотоп и устанавливает правила восприятия – условные сигналы и язык, на котором автор собирается общаться с читателем. Я уже готов, что отглагольного действия в романе будет немного – здесь уже глаголы зачастую не то, что в совершенной форме, но уже в свершившейся, а потому застывшие величественными картинами мира – прекрасными и зловещими – в ожидании новых великих потрясений.

«Йенский романтизм и гейдельбергская школа действовали на класс лучше снотворного»

Вот и я, признаться, не думал, что можно осмелиться вести с читателем столь неторопливый разговор-рассуждение. Заснёт же! Теперь лишь изумляюсь: читаю ведь и ничего! В сон не клонит.

«насколько равнодушна к ученикам была его душа на школьных уроках, настолько страстна и горяча становилась к предметам и деталям окружающего пространства в часы прогулок.»

Равнодушие души, понятно, редактор пропустил. Однако цепляет фраза не этим. Некоторая чёрствость главного героя (по отношению к ученикам) противопоставляется чуткости к предметам, населяющим мир, условно неживой. Отмечу также и лёгкий диссонанс с названием. При этом указанный контрапункт не выделяется ни ритмически, ни какой-либо специфической эмоциональной окраской, а отливается тем же струящимся повествовательным размером. Таким образом, авторская позиция едва ли не созвучна. С точки зрения любви к своему герою и принятия всех его положительных и не очень сторон – вроде бы понятно. Но мне, как читателю, не симпатично. Хочется здесь остановится, хочется чего-то ещё, чтобы наравне с автором принять эту особенность главного героя. Чтобы автор не делал вид, что это само собой, даже если он/она так именно и считает.

Встреча с Гриммом нарушает, тем не менее, и ритм и стилистическое позиционирование что ли. Вопрос "а что же это я читаю?", на который вроде уже был получен ответ, опять на повестке. На ровном полотне в меру тоскливой эпичной пасторали вдруг выскакивает и упруго покачивается на хрестоматийных куриных ножках лубочный теремок, населенный персонажами "В гостях у сказки". Повышенная театральность и позерство Удо Гримма, данная нам в щедрых деталями описаниях, резко контрастирует с унылой вековой мудростью и неуклюжестью Баха. Неужели схватка миров? Или просто показное многообразие культурных обликов колонистов, имеющих единую национально-родовую основу? Посмотрим дальше. Сейчас важно зафиксировать первое впечатление.

Повторный приезд преподавателя и неудавшийся побег и вовсе разрушают картину восприятия, заставляя искать ответ на вопрос: "что это было?" И поскольку автор ответа не предлагает, по крайней мере, в близких контекстах, то возможны варианты. Наиболее романтично и фантазийно ориентированные читатели наверняка усмотрят вторжение волшебного – по мне, так грубое и бесцеремонное. Поэтому я, вместе с другой половиной читателей, склонен видеть в происходящем бредовую реальность по-тихому "отъехавшего" одинокого учителя, который выведен едва ли не стариком, хотя ему всего 32 года от роду, о чём автор нам повторно сообщает уже теперь от имени самого Баха.

Пару слов относительно "высокого немецкого". Мне, к слову совершенно не знающему немецкого языка, и то было бы органичнее читать "хохдойч" или даже лучше не в транслите, а в исходном "hochdeutsch". Приводит же автор сравнения между немецкими и киргизскими небом/солнцем, погружая читателя в произношение и написание. Но пресловутый "высокий немецкий", тем не менее, оставляет нам спотыкаться.

Я имел удовольствие и практически детскую радость столкнуться с олдскульным в хорошем смысле повествовательным полотном. Здесь внутренний мир героя, включая все его мысли, ощущения, чувства и даже предчувствия раскрывается исчерпывающим образом. Под аккомпанемент богатых природно-климатических описаний полотно становится поистине живописным. Краски положены густо – холст, масло, белых пятен нет – ну разве что прошлое героя в таинственной дымке, но ведь и мы только в самом начале. Предвкушаю не менее красочное и многоцветное развитие сюжета.

Ещё немного о качестве текста. Он, как бы это сказать, надёжен. Переходя от абзаца к абзацу не возникает и тени страха, что в следующем автор лажанёт, вставит неуместное словцо (как я, например: «лажанёт» – ну вы поняли) или пропустит что-то, досадно травмирующее восприятие читателя, уже успевшего привыкнуть к хорошему.

Вторая глава называется "Дочь", что, вероятно, соответствует структуре авторского замысла, но совсем не соответствует содержанию главы. А содержательно мы здесь погружаемся в исследование творческого процесса писателя, коим волею судьбы и автора становится главный герой. Герой переносит на бумагу мифологию этноса – скрупулёзно воссоздаёт культурное многообразие жизни и быта. При этом сюжетно сама глава углубляет мифологичность романа в целом, жанрово всё больше отодвигая его от реалистических основ. Являясь свидетелем исторических социальных потрясений, произошедших в стране, шульмейстер существует в некоем персональном вакууме. Его пересечения с действительностью минимальны и наполнены скорее символичными смыслами. Вообще, фамилии и образы персонажей – горбун Гофман, требующий сказку, ещё ранее Гримм и его хутор, неясного происхождения – читателя настраивают на волшебный лад. Да и сам шульмейстер, творящий свою симфоническую гофманиаду (не уверен за уместность термина по сути, но по форме иначе и не скажешь).

В конце второй главы содержание подтягивается к названию. Вырастает ёмкий персонаж, заслоняющий по значимости и главного героя. Начинает формироваться развернутая метафора, сформулированная в названии.

Дети непростыми тропами приходят в жизнь шульмейстера. В самом начале у него их вроде уже много – целый класс, но это формальное обладание оттого и непрочно – не в нём учитель находит вдохновение. Нереализованный в страстях, иного ищет потрясения. И судьба (автор) ему их уготовила. Да немало, но и уберегла летописца-сказителя от большинства потрясений, изолировав на хуторе за рекой. А и река тут непростая. Со своей символикой и мифологией.

Обретение же своих детей героем – драма и трансформация, где и крах мужественности и невыносимость принятия и тихая радость "быть рядом". К черту сексизм, но при прочих равных автор мужского пола с главным героем бы так не обошёлся. И в этом свете Бах представляется неким умышленно трансгендерным существом, коль скоро в этой чудесной мифологии ему отведена символическая роль олицетворять собою многих.

Да, это непросто – ёмко показать судьбу народа. Видимо, поэтому мифология. Что ж, здесь мы не увидим многих выписанных характеров-архетипов. Нам предлагается один мистически собирательный, но не архетипичный персонально, скорее наоборот.

В целом роман оставляет неоднозначное впечатление. Он с одной стороны о нелегкой доле этнических немцев в процессе разворачивания трагических событий в России начала XX века. Но с другой – автор будто избегает прямого детального повествования, убирая своего героя из гущи этих событий.

Таким образом, всё происходящее мы видим в отраженном свете да ещё сквозь дрожащее марево прекрасной мифологии. Событийный ряд избирательно отфильтрован – нас допустили лишь к тем из них, коим шульмейстер сам стал свидетелем. А это при его отшельническом образе жизни, прямо скажем, негусто.

В противовес тому богатые живописные картины природы, её явлений и катаклизмов, сопутствующих катастрофам политическим и социальным. Словно вместо вторжения в кровавый эпицентр со всей его пронзительностью и ужасами нам предлагают менее травмирующее олицетворение из категории 12+.

Интересное решение, но я усматриваю в этом скорее своего рода подтасовку и обман. Ведь шокирующая реальность совсем рядом – буквально, за рекой! А я, читатель, по воле автора здесь многого лишён. Олицетворение – что ж, оно прекрасно. Хотя я, честно сказать, пресытился пейзажными красками и затосковал по действию, которого описываемая эпоха имела в избытке, но повествование, увы, им обделено.

Октябрь 2019

Формула П

Попробуйте представить, что Единственный и Неповторимый Виктор Пелевин (ЕНВП – серия ЭКСМО) может быть неинтересен. Рискую навлечь обвинения в зависти и очернении талантливого писателя. Но просто попробуйте абстрагироваться от личного восприятия, чтобы чуть лучше понять тех, кто не разделяет вашу точку зрения.

Читая очередное творение уважаемого ЕНВП, я вдруг подумал, что писать всё это гораздо интереснее, чем читать. Пытаясь ответить на логичный вопрос «Почему, собственно?», пришел к нехитрой формуле. Вот она.

В основе любой книги ЕНВП схема. В узлах этой схемы персонажи, уровень проработки которых может в крайних случаях стремиться к нулевому. Персонажи носят вспомогательную функцию в рамках схемы и проработаны ровно настолько, насколько требует функция. Главные герои не являются исключением. Персонажи соединяются такими же формальными связями и двигаются вдоль формальных же сюжетных линий. Схема создается с единственной целью – как носитель некой провокационной (или не очень) мировоззренческой концепции, которую автор посредством этой схемы намеревается сообщить читателю. В общем случае концептов может быть сколь угодно много, а их масштаб варьировать от бытового курьёзного кейса-анекдота до версии вселенского миропорядка. Весь этот смысловой контент более-менее аргументированно внедрен в пространство схемы. А схема, как несущая частота – главное, чтобы она была!

Что ж, скажете, схему можно усмотреть и у Толстого с Достоевским, да и у прочих. – Безусловно, но с одним нюансом. В лучших образчиках сама схема и представляет собой предмет восхищения потому как несёт в себе составляющие великой литературы – систему образов, характеров, многомерное развитие сюжета, трансформации героев, сумасшедшие вторые и третьи планы – будь то пейзаж, интерьер или политическая канва. И многое, многое…

Но автор может распорядиться же и по-другому. Ну, если не входит в его трезвый расчет встретить читателя с прекрасным, на кой хр..н выписывать эти бантики, образы, портреты, сюжетные линии и т.п. Представьте, вы пришли в картинную галерею насладиться живописным полотном, а на абсолютно белом холсте утилитарным без засечек шрифтом набрано:

«Художник просил передать следующее:

Хорошо в деревне летом!

Крестьяне измождены непосильным трудом!

Всё-таки я опять хочу в Париж!»

В принципе, если задаться такой целью, из любого романа ЕНВП можно сделать литературное произведение. Только нужно ли это читателю – пелевинскому читателю? Думаю, нет, так как это неизбежно затруднит коммуникацию автора с ним.

В конце концов, из самого примитивного и шаблонного контекста можно заглянуть в бездну. Вопрос только в том, есть ли у художника намерение это сделать. У кого-то получится именно что в бездну, бездонную и со всеми прочими тематическими атрибутами. Для иных же – в манящий безграничный космос. Большинству же будет комфортней оставаться в рамках контекста, в этом обрыдшем «здесь и сейчас».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«На Земле, безжалостно маленькой…» Роберт Рождественский 1969 г.

Вернуться