Елизавета Александрова-Зорина
Рюссен коммер!

© Е. Б. Александрова-Зорина, текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Все реальные герои вымышлены. Все вымышленные герои реальны.

За слова и поступки персонажей автор не несёт никакой ответственности.

Перемен («Кино»)

Когда в дверь позвонили, было три часа ночи. Мучаясь бессонницей, я слушала на YouTube лекции обо всём подряд, этике в цифровую эпоху, дигитализации смерти, правовых аспектах освоения Арктики и ранненовоирландских мифологических генеалогиях. На племенах богини Дану я наконец-то задремала. А потом в дверь позвонили. Ещё и ещё раз. Я подумала, что это кто-то из своих, наверное Феликс. Завернувшись в одеяло, отправилась открывать. Но глазок зажали пальцем, и кто стоял на площадке, было не разглядеть.

– Открывайте, – крикнули за дверью.

– Вам кого?

– Вы залили соседей снизу. Открывайте.

Я бросилась в ванную, проверила кран, ощупала пол – сухо.

– Вы ошиблись, – крикнула я, приложив губы к замочной скважине.

– Открывайте!

Я отправила сообщение Феликсу: «Ко мне ломится сосед, говорит, что залила его». Ответ пришёл сразу: «Не открывай, это менты». – «И что делать?» – «Не знаю».

Дверной звонок зазвонил долго, протяжно – кнопку утопили и так держали. Как была, в одеяле, я вышла на балкон. Закурила, чтобы унять дрожь. Под окнами стояли две полицейские машины, поодаль – автозак. «Полиция выламывает дверь, автозак у меня под окнами», – написала я в Facebook, добавив фото.

Сверху упала толстая верёвка, ударила по стеклу. Наверное, из квартиры двумя этажами выше, там жил чиновник Моссовета. Он как-то крикнул мне вслед: «Пятая колонна!», когда моё фото появилось в газете. Мы с Феликсом тогда приковались наручниками к забору Следственного комитета на Бауманской.

Один из полицейских, который пониже, схватил конец верёвки и начал по ней подниматься, упираясь ногами в стену дома.

– Шею не сверните, – крикнула я ему.

– О своей беспокойся.

Я быстро сделала фото для соцсетей. Полицейский попытался прикрыться рукой, едва не сорвавшись. Под первым статусом, несмотря на позднюю ночь, были уже тысячи лайков и бесполезных «держись» и «мы с тобой». Много сообщений пришло в мессенджер. Один из бывших активистов, с которым когда-то начинали вместе, написал: «если решишь уезжать, я тебе помогу, выбирай францию или чехию, там много наших, а в германию лучше не суйся».

На мобильный позвонили с неизвестного номера, и я ответила, не спуская глаз с полицейского – тот потихоньку добрался уже до второго этажа.

– Добрый день, это НТВ.

– Идите в жопу.

Полицейский был уже близко. Прицелившись, я швырнула в него окурком и захлопнула окно. Вернувшись в комнату, запахнула шторы, словно это чем-то могло помочь, и отправилась на кухню, не выпуская из рук телефон. Просыпав кофе на стол, машинально взяла тряпку, но отбросила. Какой смысл наводить порядок, если вот-вот вломится полиция. Можно начинать поиски новой квартиры, после таких историй меня всегда выселяли, пару дней на сборы – и всё.

Снова зазвонил телефон. Это был Феликс.

– Что там у тебя?

– Менты ползут по верёвке, – я пыталась сказать это задорно, со смехом, но вышло как-то жалобно.

– Выходи из всех аккаунтов, стирай всё. Адвокат приедет, только дай знать, куда тебя увезли. И как всегда, пятьдесят первая – никто не обязан свидетельствовать против самого себя.

Тут раздался звон разбитого окна.

– Ладно, не в первый раз же, да?

– На этот раз всё серьёзно. Лысому взрывчатку подбросили, но он успел меня предупредить. Тимура взяли, Майя с Тетерей через окно сбежали, – сказал Феликс и отключился.

Полицейский через разбитое окно забрался с балкона в комнату, прошагал по квартире, словно у себя дома, и попытался открыть дверь.

– На себя дёрните посильнее, а то замок заедает, – крикнула я ему с кухни, а сама стирала фото и сообщения.

– Угу, пасиб, – он открыл дверь и впустил людей в форме и масках.

В кухню ворвался человек с автоматом наперевес и сбросил меня со стула, уложив лицом вниз. Затем поволок в комнату, где другие уже осматривали разбросанные на столе книги и бумаги. Один из полицейских достал свёрнутые в рулон листы ватмана, которые остались с последней акции. «Нет полицейскому произволу», «Россия – не тюрьма», «Хватит нас убивать», – было написано на них. Другой пытался подобрать пароль к ноутбуку. В коридоре стояли сонные понятые, двое мужчин из тех, что всегда выезжают на такие вызовы. Мне даже показалось, что я уже где-то их видела. А впрочем, все они на одно лицо.

– Пароль? – кричал полицейский, размахивая передо мной ноутбуком, но я в ответ только смеялась.

Обыск длился несколько часов. Я лежала на полу, посреди комнаты, держа руки на затылке, и у меня страшно болела спина. Полицейские раскладывали вещи по коробкам из моей же кладовой и диктовали опись понятым, подписывающим листы. Каждый раз, когда я пыталась закрыть глаза, чтобы вздремнуть, полицейский без маски, тот, что первым забрался в квартиру через окно, поддавал ботинком по рёбрам.

– Не спи, сука, глаза открой.

– Я имею право на адвоката. И на звонок.

– Она, блин, думает, что в американском кино снимается, – смеялся он.

Понятые, зевая, стояли, опершись о стену, и со скукой слушали, как полицейский диктует им содержание коробок, которые оперативники одну за другой выносили из квартиры. Ноутбук одна штука, веб-камера одна штука, жёсткий диск на два терабайта одна штука…

– Я вот как думаю, – сказал полицейский, подписывая лист с описью, – если не нравится страна, то вали отсюда, правильно, да?

Остальные не ответили.

* * *

Меня привезли в районный следственный комитет. Старое двухэтажное здание из красного кирпича за высоким решётчатым забором. Полицейский вышвырнул меня из автозака. Руки были сцеплены за спиной наручниками, я не удержала равновесия и растянулась на дороге.

– Пьяная, что ли? – пнул он меня.

У него зазвонил мобильный, и он, понизив голос, пробормотал:

– Не могу сейчас говорить. У меня тут политическая.

Меня отвели в тесную комнату без окон, с голыми стенами и высоким, покрытым сырыми разводами потолком. В комнате были только стол и два стула, больше ничего.

– Есть хочу, – сказала я сержанту. – Можно мне пиццу заказать?

Он прицепил меня наручниками к стулу и вышел.

Первое время я ждала, когда кто-нибудь придёт, и прислушивалась к каждому звуку за дверью. Потом попыталась поспать, положив голову на стол. Но уснуть не смогла и чувствовала себя совершенно разбитой. Ныла спина, сильно знобило, хотелось в туалет и курить.

Я не знала, сколько прошло времени – час, два, пять. Без окна невозможно было понять, ещё ночь или уже утро. Дверь открылась, вошёл мужчина в штатском, за ним – другой, в форме.

– Я хочу в туалет.

Следователь, тот, что в штатском, сделал знак второму отвести меня.

Туалет был этажом выше, грязный, тесный, без кабинок. Два треснувших унитаза, протекающий рукомойник, переполненное мусорное ведро в углу, разбросанная бумага вокруг.

– А наручники? – повернулась я спиной, протянув руки.

Полицейский не пошевелился.

– Как я штаны сниму? – разозлилась я.

Он стоял, поджав губы и уставившись мне куда-то в переносицу. Я попыталась дотянуться до молнии, но ничего не вышло. Полицейский смотрел серьёзно, без тени улыбки.

– Может, ширинку хотя бы расстегнёте мне, раз уж вы так меня боитесь? – сдалась я.

Он снова ничего не ответил. Я ещё раз попыталась дотянуться до молнии, извернувшись, но всё было бессмысленно. Полицейский взял меня за плечо, толкнул вперёд и повёл обратно. Зачем-то прихватил пакет с мусором.

– Если у меня мочевой пузырь лопнет, у тебя, козёл, будут проблемы, – тихо процедила я.

Мы вернулись в ту же комнату без окон. Полицейский остался стоять у дверей, а следователь указал на стул.

– Он не снял с меня наручники, – сказала я. – Я хочу в туалет.

– Ответишь на вопросы, отведём тебя в туалет, – ответил следователь. – В твоих же интересах отвечать быстро и по делу. Если не хочешь обоссаться. – И тут же перешёл на «вы»: – Вы состоите в организации «Левый переворот»?

– Поворот. А не переворот. И это не организация, а страница в Facebook. Арт-полит-активизм, вот и всё.

– О каком перевороте идёт речь? Государственном?

Я отвернулась, не ответив. Полицейский подошёл ко мне и двинул ногой по стулу, давая понять, что отворачиваться не стоит.

– Вы готовили государственный переворот? – с нажимом спросил следователь.

– Вы бредите? Мы левые арт-активисты, ведём группы в соцсетях, ходим на митинги, проводим разные акции.

– Цель вашей организации?

– Мы хотим изменить ситуацию в стране, боремся за гражданские права. В любой цивилизованной стране протесты – это нормальная форма давления на оборзевшую власть.

– Давления на власть, – закивал следователь. – Понятно. А самодельная взрывчатка – тоже нормальная форма давления на власть? В цивилизованной стране?

– У нас мирное движение, а не боевое подразделение. Какая ещё взрывчатка?

– Которая хранилась на балконе у одного из ваших соратников. У Андрея Андреевича Семёнова.

– У Лысого? Да откуда у него взрывчатка? Менты подбросили.

– Кто? – переспросил следователь.

– Менты, – упрямо повторила я.

Очень хотелось в туалет, низ живота сводило от резкой боли, кружилась голова.

– Вы никогда не слышали от Андрея Андреевича разговоров о том, что хорошо бы где-нибудь чего-нибудь взорвать? О том, что он готовит нападение на отделение ФСБ или полиции?

Я фыркнула в ответ.

– А о том, что другой ваш соратник, по кличке Феликс, собирался захватить склад боеприпасов в воинской части? В Электрогорске? Кстати, Феликс – это в честь Дзержинского? Его же на самом деле Алексей зовут?

– Вы бредите, – процедила я. – Феликс продуктовый ларёк захватить не сможет, не то что воинскую часть. Да и как можно захватить воинскую часть без оружия?

– Устроив теракт, например?

Я закатила глаза.

– Расскажете мне что-нибудь о тренировках по стрельбе и спортивному ориентированию?

– Вы о чём вообще?

– О том, как все участники организации «Левый переворот»…

– Поворот! – перебила я.

– …«Левый переворот» уходили на недели в лес, где проходили боевую подготовку.

– Какую ещё подготовку? В походы мы ходили, на байдарках в Карелии сплавлялись. Слушайте, я на самом деле хочу в туалет. Очень хочу. У меня сейчас там всё лопнет, вам это надо?

Следователь пропустил мимо ушей.

– Ты понимаешь, что ты можешь сломать себе жизнь? Тебе замуж надо, детей рожать, а ты хернёй маешься, с террористами связалась. В итоге сядешь на двадцать лет, выйдешь старухой, с туберкулёзом и гепатитом. И всё, вот тебе весь поворот-переворот.

– Что-то я уже запуталась, вы добрый полицейский или злой?

Я устроилась на стуле удобнее, вытянув ноги, чтобы меньше болел вздувшийся живот.

– Впутали тебя дружки в такое дерьмо, что мне тебя искренне жаль, – гнул он своё.

Мне стало обидно: он намекает, будто я какая-то девочка на побегушках. Но это могло быть провокацией, и я стерпела.

– Я хочу в туалет, – сказала я медленно, делая ударение на каждом слове. – Очень хочу.

Но следователь, не ответив, встал, проверил, надёжно ли я пристёгнута, и вышел из комнаты. Стоявший в дверях полицейский взял мусорный пакет, который принёс из туалета, надел его мне на голову и вышел следом.

Я старалась дышать ртом, задыхаясь в пакете, набитом использованной туалетной бумагой, и чувствовала, как липнут к телу мокрые джинсы. Было стыдно и хотелось расплакаться, и от этого было ещё стыднее.

Наконец за мной пришли. Всё тот же полицейский и ещё двое, в форме и чёрных балаклавах. Они сняли пакет, посмотрели на растёкшуюся под стулом лужу и ничего не сказали. Молча повели меня через пустой коридор куда-то вниз по лестнице.

Мы пришли в другую комнату, тоже без окон. Тусклая лампа едва освещала её, бросая чёрные тени, возвышавшиеся надо мной на стене. Там были ещё двое, в резиновых перчатках и тоже в чёрных масках. А в углу, скрестив руки на груди, сутулился следователь. Это было похоже на второсортную, полную штампов постановку о застенках Лубянки.

С меня сняли наручники и приказали раздеться.

– Я хочу видеть адвоката, – сказала я.

– Раздевайся, – крикнули мне. – И ложись на кушетку.

Тут я разглядела кушетку, как в медицинском кабинете. Мне стало по-настоящему страшно.

– Зачем раздеваться? Что вы будете делать?

– Медицинский осмотр, – хмыкнул один из тех, что в перчатках.

– Я ничего не буду делать, пока не увижу адвоката.

Меня окружили, стянули джинсы, свитер и бюстгальтер, уложили на кушетку лицом вниз. Я пыталась кричать, но мне заткнули рот.

Потом перевернули на спину и, вытянув руки и ноги, привязали их по углам кушетки. В психиатрических больницах такое называется «распятием на кресте». Один из мужчин в перчатках достал полевой телефон, размотал провода и прицепил клеммы мне на соски. Следователь стоял с руками за спиной и сосредоточенно смотрел на меня.

– Вы не можете пытать меня, – крикнула я. – Я пожалуюсь правозащитникам…

Ударило током, и я выгнулась в дугу, ощутив такую боль, словно меня проткнули насквозь. Сначала они ничего не говорили, просто били током, затыкая рот, чтобы я не так громко орала. Потом разглядывали и ничего не говорили, ни слова. Потом снова включали ток.

Спустя время, измотав меня, начали задавать вопросы.

– Вы состоите в организации «Левый переворот»?

Я с такой силой стиснула зубы, что, казалось, они раскрошатся. «Ничего не говорить, ничего им не говорить». Мне всегда представлялось, что я смогу выдержать всё, и пытки тоже. Но продержалась я недолго.

– Да, состою, состою. Прекратите, как же больно!

– Члены вашей организации готовили теракт?

От нового удара током свело судорогой мышцы шеи и подбородка, сколько-то времени я не могла отвечать.

Следователь подошёл ближе и погладил меня по голове:

– Всё будет хорошо.

Полицейский, державший полевой телефон, снова ударил током.

– Всё будет хорошо, – приговаривал следователь, пока я корчилась от боли. – Всё будет хорошо.

Мужчина в маске нагнулся к моему лицу:

– Члены организации готовили теракт?

– Да!

– Собирались захватить склад боеприпасов в Электрогорске?

– Да!

– Вы проводили тренировки в лесу?

– Да!

– Кто готовил взрывчатку для теракта?

Меня вырвало, я едва не захлебнулась. Один из мужчин быстрым движением вытер мне рот, без брезгливости, деловито, как врач.

– Всё будет хорошо, – повторил следователь.

Полицейский снова навис надо мной:

– Кто готовил взрывчатку для теракта?

– Я не знаю! Я ничего не знаю!

– Семёнов? Он готовил взрывчатку?

Я разрыдалась. Меня облили водой, плеснув из чашки на грудь, и от следующего удара током я на какое-то время потеряла сознание.

– Кто готовил взрывчатку?

– Лысый! Лысый готовил! Лысый!

– Андрей Андреевич Семёнов, по кличке Лысый?

– Да, Андреевич, Семёнов, – плакала я.

– А кто планировал нападение на склад в Электрогорске?

– Феликс!

– Хорошая девочка, не плачь, – повторял следователь. – Всё будет хорошо.

Я была готова говорить всё, что угодно, лишь бы больше не было тока.

– У Феликса младший брат служил там в армии. Феликс знал, что склада хватит на четыре дивизии. Двенадцать тысяч всего: автоматов, штанов, подштанников, ложек, одеял, котелков, – перечисляла я всё, что придёт в голову, лишь бы они не включали ток. – Ещё машины, там были машины, не знаю сколько.

Полицейский потянулся к полевому телефону, но следователь сделал знак, и он не ударил меня.

– Феликс знал, как там всё устроено, вокруг болота и ров, он знал, где можно перейти, чтобы попасть в часть. Она плохо охраняется, срочниками, всего две роты.

Феликс и правда рассказывал мне об этом. Больше шутил. Говорил, мол, если начнётся какая-нибудь буза, как он любил выражаться, мы знаем, где взять оружие. Но, конечно, в голову не могло прийти, что мы с Тимуром, Феликсом, Лысым и Майей с Тетерей пойдём брать воинскую часть в Электрогорске. Тимур вообще был убеждённым пацифистом и сторонником мирных акций, мы из-за этого часто ругались.

– Хорошо, молодец, – сказал следователь. – Всё будет хорошо. Я тебе помогу, не бойся. Только пароль от ноутбука скажи.

От меня отцепили провода и развязали верёвки. Дали воды, сказали одеться. Грудь горела от боли. Меня снова вырвало.

* * *

Мне надели на голову мешок, на этот раз без мусора, и вернули в комнату, где я провела ночь. Спросили, хочу ли в туалет, но я покачала головой. Пристегнули к стулу наручниками, оставив на этот раз одну руку свободной.

Полицейский принёс сухой паёк: рыбные консервы, галеты, повидло, сухое молоко. И поставил передо мной мятый пластиковый стаканчик с пластиковой ложкой, уже использованные, и, похоже, не раз. Одной рукой я высыпала молоко в стаканчик, едва не просыпав на стол, и полицейский налил мне кипяток.

– Приятного аппетита.

Я размешала молоко, стараясь растворить сухие комки. Не знаю, почему я так сосредоточилась на этих комках, ведь мне было всё равно. Я поела, и от галет с консервами заболел живот.

Следователь принёс мне бумаги, протянул ручку.

– Всё будет хорошо, – повторил он в сотый раз, и мне захотелось плюнуть ему в лицо. – Всех террористов засадим надолго. А тебе зачтём чистосердечное раскаяние и сотрудничество со следствием. Отделаешься лёгким испугом.

– Я… Я… Я не…

Следователь ткнул пальцем туда, где нужно было расписаться. «С моих слов записано верно, мною прочитано», – написала я без подсказки.

– Опытная, – хмыкнул следователь. – Надеюсь, это твой последний раз. – Он внезапно взял меня за подбородок, сильно сжав, и заглянул в лицо: – Ты ничего, смазливая. Только дурная. Найди себе мужика нормального, сразу мозги на место встанут. Ну и рожай уже, лет-то тебе сколько, пора.

Мне позволили умыться, вернули сумку, в которой лежали расчёска и крем, так что я смогла немного привести себя в порядок перед судом. Дали даже сухую одежду, чтобы сменить мокрые, воняющие мочой джинсы. Прихватили, видимо, из моей квартиры.

Суд я помню плохо, я вообще мало что понимала тогда. У входа собрались журналисты, немного, человек десять, все из небольших независимых изданий, и один активист с плакатом «Нет политическим репрессиям!».

Я хотела было крикнуть: «Меня пытали!» Слова застряли в горле.

– Откажешься от показаний, вообще из подвала не выйдешь, – шепнул мне кто-то. Я обернулась, но не смогла понять, кто это был.

За мной шли полицейские, судебные приставы, люди в штатском. Где-то позади бежал адвокат. Он сотрудничал с правозащитной организацией и помогал нам бесплатно, приезжал в отделение каждый раз, когда нас задерживали на митинге, ходил на суды, отправлял жалобы в ЕСПЧ. Хороший мужик. Он зашивался на работе, всё время торопился, смотрел на часы и нервно размахивал руками. Но другого адвоката было не найти – откуда деньги взять?

– Сейчас у Лысого суд, – сказал адвокат, наконец-то прорвавшись ко мне. – Специально на одно время поставили. Справишься без меня?

Я безразлично кивнула.

Заседание объявили закрытым, в зале были только судья Яна Сергеевна – моя ровесница, помощница судьи, два пристава и несколько полицейских. Одного я узнала, это он забрался ко мне в квартиру через балкон. Про пытки рассказывать было некому. Я решила, что поговорю об этом с адвокатом.

– Подсудимая, встаньте! – прикрикнул на меня пристав, когда я опустилась от усталости на деревянную скамью.

– Есть ли у вас основания для отвода судьи? – спросила меня Яна Сергеевна.

– То есть?

– Вы мне доверяете?

– Я всей российской судебной системе не доверяю. Но у меня же нет вариантов. От вас всё равно ничего не зависит, вам уже спустили решения.

– Что вы хотите этим сказать?!

– Что вы ничего не решаете. За вас уже всё решили, а вы только озвучите приговор.

– Это ваше мнение, и вы можете держать его при себе!

– Могу держать, а могу и не держать, – вяло отозвалась я.

– Ещё одно слово – и это будет расценено как неуважение к суду.

– А за что вас уважать?

Ко мне подошёл пристав и предупредил, что я могу получить прямо сейчас пятнадцать суток. В довесок ко всему остальному. Я махнула рукой. Раньше я любила все эти пикировки с судьями, выставляла их потом в Facebook, собирая тысячи перепостов, и меня часто цитировали «Свобода» и «Росбалт». Но теперь в этом не было никакого смысла. Я оговорила своих друзей, но от пыток и бессонной ночи не чувствовала ничего, только страшно горели соски.

Я почти не слушала, что происходило в зале. А очнулась, когда судья ушла на перерыв. Я села, прикрыв глаза, и, уронив голову на грудь, уснула. Сидевший рядом полицейский со всей силы встряхнул меня, разбудив.

– Не спи, сука, – оскалился он.

Вернувшись, судья спешно зачитала приговор. Из её быстрого бормотания я различила только, что была в числе организаторов группы, планирующей участие в народных восстаниях, революционных действиях, в столкновении с представителями действующего в России режима. Меня обвинили по статье 205.4 УК, часть первая и часть вторая – организация террористического сообщества и участие в нём, и арестовали на месяц.

* * *

После суда меня сразу отправили в «Печатники», СИЗО № 6. Все, кто там бывал, называли его СИЗО № 666.

– Единственный бабий изолятор в Москве. Переполнен, как ад грешниками, – со знанием дела сказала мне женщина, которую везли вместе со мной. – Тебя за что?

У неё было одутловатое, потрескавшееся лицо, грязные спутанные волосы и большой мешок, набитый вещами, который она прижимала к себе.

– Ни за что. За политику.

– Ой-ё. Политика, скажешь тоже. Я как это слово слышу, так крещусь сразу, – и она действительно широко перекрестилась. – Ну, у нас всегда так, ни за что, это они любят, – она кивнула на полицейских, сидевших в кабине автозака.

– А вас за что? – спросила я без всякого интереса.

– Да меня всё время за дело, – засмеялась она, обнажив чёрные, гнилые зубы. – Жизнь-то она такая, сложная. Сука она, жизнь эта. Но в «трёх шестёрках» хорошо, кормят, крыша над головой. Много ли надо-то?

Мы какое-то время молчали.

– Я стукачка, – сказала я. – Они выбили из меня показания, заставили оговорить друзей.

Задрав одежду, я показала грудь. Женщина ничего не ответила, просто обняла меня и поцеловала в макушку. Меня вырвало на пол.

В изоляторе меня привели в камеру для новоприбывших и больных. Огромное помещение с рядами железных двухъярусных кроватей, застеленных серыми одеялами. Там было душно, воздух казался густым, хоть руками потрогай, и у меня тут же разболелась голова.

– Можешь лечь там, – сказали мне женщины, кивнув на свободное место на втором ярусе. – Только там чахоточная, смотри не заразись. Мы от неё подальше держимся.

Я посмотрела на женщину, которая лежала, отвернувшись к стене.

– Почему она не в больнице?

Никто не ответил.

Скоро за мной пришла надзирательница в марлевой повязке на лице. От усталости я еле передвигала ноги, и она на меня всё время прикрикивала. Меня отвели на флюорографию, взяли анализы крови и мочи. Тюремные медсёстры видели мою грудь, с синяками и обуглившимися сосками, покрытыми кровоточащей коркой, но ничего не спрашивали. Я хотела было сама сказать про пытки, но от воспоминаний о них меня снова вырвало.

Когда я вернулась, привели ещё одну женщину. Она не останавливаясь кричала от боли. Мне сказали, что у неё нашли рак на последней стадии и скоро должны перевести в тюремную больницу, а может, даже отпустить домой. Она сидела уже десять лет – зарубила топором мужа, который её избивал. В СИЗО её привезли из зоны во Владимирской области.

– Да заткнись же ты, – заплакала туберкулёзница. – Кто-нибудь, заткните её!

Мне тоже хотелось, чтобы она перестала наконец кричать, это было невыносимо.

Она не стихала до самой ночи. В конце концов женщины застучали по двери:

– Позовите врача! Дайте ей обезболивающее! Переведите её от нас!

Но никто не пришёл. Туберкулёзница, не выдержав, свернула свой обхарканный платок и затолкала ей в рот. Новенькая продолжала кричать, но уже тише.

Я не спала всю ночь, было душно, сыро, не хватало воздуха, болела грудь, больная раком приглушённо кричала, туберкулёзница кашляла, остальные храпели.

* * *

Ко мне пришёл адвокат, в мятом костюме, взъерошенный, словно спал не раздеваясь и только что встал. Я всё ему рассказала, показала на руках следы от верёвок. Плакала и не могла остановиться.

– Под пытками и не в таком признаются. Не плачь, ты не виновата.

– Что теперь будет?

– Твои показания используют против остальных.

– А если я откажусь? На суде?

– Это ничего не изменит. Они всё равно используют то, что выбили во время пыток. А сказанное на суде проигнорируют. И тебе будет только хуже.

– Но хотя бы журналисты напишут, что я не крыса?

– Тебе сейчас кажется, что это важно, что там о тебе все думают. Но поверь, пройдёт суд, тебя отправят в какую-нибудь Мордовию, и все про тебя забудут. Знаешь, как будет выглядеть каждый твой день? Подъём в шесть утра, завтрак, работа на швейном производстве, обед, снова работа, два часа свободного времени, ужин и спать. И так каждый божий день. Лучшие годы твоей жизни. А была ты крысой или нет, сломалась ты или нет, всем будет плевать. Я видел много таких историй, память у людей короткая, новостей много, сажают каждый день, а ещё политика, экономика, жизнь звёзд, новые средства от целлюлита и распродажи в модных магазинах. Вас всех забудут, и быстро. Поэтому думай только о себе. Сотрудничай, изворачивайся, лги, спасай свою шкуру.

Я вытерла рукавом нос и посмотрела на него удивлённо:

– Это вы мне как адвокат советуете?

– Как человек, который много видел.

Я подумала: а он не засланный? Адвокат хмыкнул, будто прочитал мои мысли, и перегнулся через стол.

– Ты должна сделать всё, чтобы тебя перевели под домашний арест, – зашептал он мне. А потом ещё тише, так что я едва расслышала: – И беги, беги отсюда.

– Да куда?

– Куда глаза глядят!

– Следователь сказал, что, если буду хорошо себя вести, меня переведут в статус свидетеля.

– Ты веришь следователям? Вот так новость. Человек, который пошёл на сделку, не является свидетелем в полном смысле слова. У тебя будет особый процессуальный статус. Вместо пятнадцати лет дадут пять, например. Но ты должна понимать, что это сделка без гарантий. Можешь и пятнадцать получить, несмотря ни на что.

Он нервно взглянул на часы.

– Куда глаза глядят, – повторил адвокат на прощание.

* * *

Меня несколько раз вызывали на допрос, и я подтвердила свои показания. Каждый раз, когда встречалась со следователем, грудь начинала нестерпимо болеть, напоминая о пытках. Один раз меня вырвало на стол. Он достал из стола пачку салфеток и протянул мне, чтобы вытерла за собой.

– Ты ведь хочешь, чтобы я тебе помог?

– Хочу. Что я должна сделать?

Он посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом.

– Делай то, что делаешь. Рассказывай правду, и всё будет хорошо. Ты спуталась с опасными ребятами, больными на голову фанатиками, ты была глупая и наивная, но готова исправиться. Всё будет хорошо, – снова сказал он, как тогда, на пытке.

Меня перевели в обычную камеру. В ней было людно и тесно, но всё же лучше, чем в транзитной. В несколько рядов стояли двухъярусные кровати, рядом с ними – приваренные к полу тумбочки. Был туалет и душ, правда, без горячей воды. Ещё комнатушка, которая называлась тут кухней, со столом, скамейками, холодильниками, где можно было хранить продукты, и «корма» – откидное окошко, в которое подавали еду. Повсюду, в дверях и стенах, торчали глазки, даже в туалете.

– Зовут как? – подошла ко мне женщина, невысокая, полная, с короткой стрижкой и татуировкой на затылке.

– Лиза.

– По какой статье?

– По двести пятой. Организация и участие в террористическом сообществе. Жду суда.

Женщина поморщилась:

– О, да ты политическая. Принесла нелёгкая. А семья? Дети?

– Мама, в другом городе. Детей нет.

Она показала мне моё место, на втором ярусе, у двери. За сотрудничество со следствием следователь передал мне посылку. Я положила вещи в тумбочку: зубную щётку и пасту, мыло, крем для лица и для рук, масло для тела, дезодорант, мочалку, блокнот для записей, набор ручек с синей пастой (другие цвета в СИЗО запрещены ещё с советских времён), шахматы на магнитах, пластиковую посуду – чашку, ложку, вилку, тарелку – и две книги: Фуко – «Надзирать и наказывать» и Франкла – «Скажи жизни “Да”». Я подумала, что у моих друзей неплохо с чувством юмора.

– Первый раз, что ли? – спросили меня.

– Нет, раньше административки были.

– Ну а чего напуганная такая? Расслабься, – сказала другая, постарше, со спутанными седыми волосами. – Тут тебе не как в кино, насиловать и бить не будут.

– Всё как на воле, только выйти, сука, нельзя, – засмеялась третья, свесившись со своих нар. – Сколько тебе прокурор просит?

– Пока не знаю. Но вообще по моей статье можно и на десять сесть, и на пятнадцать.

Женщины посмотрели на меня внимательно, словно мысленно взвесили, потяну или нет.

– В колонии тоже ничего, жить можно. Поначалу только тяжело, а потом привыкнешь. Научишься жить по местным правилам и не заметишь, как срок пролетит. Чем на жизнь-то зарабатывала на воле?

– Пиарщиком работала, организовывала разные ивенты. Презентации, праздники, рекламные кампании. Ничего общественно полезного, в общем. Если узнавали, что я политический активист, сразу увольняли с работы. Сто мест сменила. А училась в «кульке», на режиссёра массовых праздников.

Женщины оживились:

– О, дочурка, да ты не пропадёшь! Администрация колонии тебя сразу припашет. Они знаешь как любят всю эту самодеятельность. И бабы заняты, и московское начальство довольно. Как у Христа за пазухой будешь. Повезло тебе!

Я получила передачку. Сигареты лежали в целлофановом пакете и были сломаны пополам, конфеты вытащены из обёрток, фрукты, сыр и колбаса порублены на куски. Я поделилась с сокамерницами, всё равно ничего из этого не могло храниться долго.

– Это они тебя учат, – объяснила мне седая. – Кто плохо себя ведёт, получает всё порубленное и поломанное. А нормальные передачки – для хороших девочек.

Мы снова встретились со следователем, в этот раз вместе с адвокатом, и составили ходатайство на имя прокурора. На встрече с прокурором подписали соглашение о сотрудничестве. Через неделю меня отпустили под подписку о невыезде.

– Хотят остальных взять, вот и либеральничают, – сказал адвокат. – Как только все попадутся, на тебя браслет наденут или обратно упрячут. Не верь им и ни на что не надейся. Беги.

Мне вернули сумку, с кошельком и ключами от квартиры. Загранпаспорт остался у следователя. Домой заезжать я не стала – там меня наверняка пасли. Сняла в первом попавшемся банкомате всё накопленное, карту тут же выбросила, рубли обменяла на евро в маленьком тесном обменнике и сразу отправилась на площадь трёх вокзалов, к стоянке междугородних частных маршруток.

До Ковдора добиралась, меняя транспорт. Сначала до Питера на маршрутке, девять часов, от Ленинградского вокзала до Московского. В кабинке для фото на документы сделала, задёрнувшись шторкой, снимки груди.

В Питере пересела на попутку до Петрозаводска – нашла её через Blablacar в привокзальном интернет-кафе. Пыталась удержаться, чтобы не смотреть новости, но всё же вбила в поиске своё имя. Меня называли предательницей и внедрённым в оппозицию агентом органов, призывали правозащитников не заступаться за меня. В соцсети заходить я побоялась, но почту проверила. Среди писем было одно от Гудрун, шведки, с которой мы познакомились как-то на Готланде, на антимилитаристском слёте левых движений. «Приезжай в Швецию, мы тебе поможем», – написала она. И я тут же отстучала ответ.

Водитель, весёлый и разговорчивый, трепался о политике, в которой ничего не смыслил. Болтовня раздражала. В тесной машине за девять часов затекли ноги и заболела спина, но ехали без остановок – ему нужно было успеть к ночи домой.

– Да вы не пристёгивайтесь, – махнул он рукой, увидев, как я потянулась за ремнём. – Я осторожно вожу.

За окном мелькали заброшенные деревни, дорога была плохая, вся в колдобинах и трещинах, постоянно приходилось их объезжать.

– Страна у нас, как говорится, большая, а порядка ни хрена, – начал он вдруг голосом зазывалы.

– Может, шведов позвать? – перебила я его. Была не в настроении, хотелось во всём перечить. – Приходите, мол, и правьте.

– Зачем шведов? – возмутился он. – Ещё НАТО скажи позвать.

– НАТО по нашим дорогам не проедет, – сказала я. И как раз в этот момент он, объезжая яму, резко дал в сторону, так что я ударилась головой.

Водитель обиделся и замолчал, включив радиостанцию. Как раз начался выпуск новостей. Ведущий пробубнил, что МИД России не исключает ядерной войны с США, минимальное пособие по безработице поднимут с 850 до 1500 рублей, в Москве продолжается расследование по делу экстремистской леворадикальной группировки, готовившей теракты, два человека объявлены в федеральный розыск.

От Петрозаводска до Кандалакши я доехала мурманским поездом, договорившись с проводником – за деньги он пустил в своё купе. Не в силах уснуть, смотрела в окно. В нем отражалась я сама и изредка, с короткими, на полминуты, остановками мелькали станции: Энгозеро, Лоухи, Чупа. Этой дорогой ехали в 30-х товарные составы со спецпереселенцами из Псковского округа, и в одном из вагонов были мои прадед с прабабкой, раскулаченные крестьяне. Смотрели, возможно, через щели в деревянном вагоне на эти же самые озёра, леса, сопки.

В Кандалакшу приехали ночью. По легенде, название пошло от «кандалам – ша!», потому что здесь арестантам снимали кандалы – бежать некуда, кругом тайга. Старый деревянный вокзал, покрытый изморозью, словно плесенью, тонул в темноте. У входа растянулась лохматая лайка, пришлось через неё переступить. В тесном, обитом сайдингом зале спали мужики в тёплых дублёнках и лохматых шапках. Когда я вошла, они открыли глаза, оглядев меня с любопытством, и мне стало не по себе. На вокзале в Петрозаводске я успела купить газету с фотографиями всех наших на первой полосе и боялась, что кто-нибудь меня узнает. Там и о взрывчатке было.

– До Ковдора! Кому до Ковдора? – крикнул заглянувший в зал таксист. – Одно место до Ковдора есть.

Я была в лёгком пальто, в котором меня увезли в следственный комитет, и, приехав из весны обратно в зиму, которая за полярным кругом заканчивается только в мае, сильно мёрзла. Проводник согласился продать старое одеяло, колючее, грубое, с большой печатью «РЖД», и я куталась в него, пытаясь согреться. В сумке лежали пачка сигарет и деньги, в кармане – фото груди. Больше ничего с собой не было.

В такси со мной ехали две женщины, возвращавшиеся из отпуска. Их огромные дорожные сумки едва поместились в багажнике.

– Во Вьетнаме чувствуешь себя человеком, просто потому, что ты белый, – болтала одна, загорелая, словно покрытая охрой. – Идёшь по улице, узкоглазые смотрят на тебя с уважением. Не то что в России.

– И всё стоит копейки, – кивала вторая. – Массаж семьдесят тысяч донгов, двести рублей на наши. Только в салоне темно и жутко, массажисты все слепые, с белыми-белыми бельмами. Зато дёшево.

Перед саамским посёлком проехали мимо погранпункта. На синем щите рядом с вышкой было написано: «Приграничная зона. Пост пограничного контроля». Чуть дальше, в лесу, виднелся другой щит: «Осторожно, болото!»

– Погранпункт уже пару лет как сняли, – сказал водитель. – Он теперь за городом, если ехать к погранзаставам. Границы укрепляем.

– Чтобы лоси туда-сюда не ходили?

– Ну почему сразу лоси, – он даже обиделся. – Что, думаешь, больше некому, что ли? Сирийцы вон через границу прут и наши азиаты. Но, конечно, больше через Мурманск, тут-то в болотах увязнуть можно по макушку.

Ковдор почти не изменился за пятнадцать лет, что меня здесь не было. Всё такой же сонный городишко, только прибавилось пустующих домов, с чёрными слепыми глазницами и заколоченными дверьми, и ещё больше выросли «хвосты» – отходы от рудной добычи. Зимой здесь красиво, кругом снега и сопки, летом ещё красивее. Только межсезонье унылое и серое. Серые кирпичные дома, серый дым из фабричных труб, размазанный по небу, серая грязь под ногами, талый снег вдоль дороги, лица, одежды, бродячие псы, всё серое. Хорошо, что зима здесь по полгода.

Мама давно жила в Петербурге, но ключ лежал там же, где всегда, на выступе за щитком. Жильё здесь стоило такие копейки, что продавать не было смысла, покупать тоже никто не покупал, так что многие, уезжая, просто бросали квартиры.

Света не было, пришлось идти на ощупь. Пахло пылью и домом, на секунду показалось, будто я провалилась во времени, оказавшись в детстве. В моей комнате на полках лежали старые игрушки и книги. В детстве я много читала, теперь уже не так, а всё YouTube. Скинула только обувь, упала на постель и, прислушиваясь к звукам города за окном, успела подумать: как же тихо в маленьком городе. И провалилась в сон.

В дверь постучали. Голова была тяжёлая, я не понимала, как долго спала и что сейчас, ещё вечер или уже ночь. Снова постучали.

– Полиция! – донеслось оттуда, и я едва не разрыдалась. – Полиция, открывай!

Ну вот и всё, как быстро. Прижавшись спиной к двери, я села на пол, притянув колени к подбородку, и ждала, когда начнут ломать дверь. Она была старая и хлипкая, это не заняло бы много времени.

В дверь снова постучали:

– Полиция! – И чуть тише: – Открывай, это Петька.

Какой ещё Петька, удивилась я.

– Слышишь меня? Петька Кочкин.

Я открыла дверь и впустила полицейского. Петька располнел, раздался в плечах, но всё ещё был на себя похож.

– А что, света нет? – спросил он, ударив по выключателю.

– Нет. Наверное, отключили за неуплату, – извиняющимся тоном протянула я.

Он включил фонарик на мобильном телефоне и оглядел меня, проведя лучом от макушки до ног.

– Ничего так, почти не изменилась. Ну что, обнимемся?

– Ещё с ментом обниматься! – огрызнулась я. И бросилась ему на шею, так что свет от фонарика заметался по коридору.

Перерыв шкафы, мы отыскали походное сухое топливо в таблетках. Оно хранилось на всякий случай, по старой привычке с 90-х, когда постоянно отключали электричество и приходилось сидеть в темноте. Положив таблетки на плиту, зажгли и поставили кипятиться воду в кастрюльке.

– Может, чего покрепче найдётся? – спросил Петька, оседлав табуретку.

Я отыскала старую, пыльную бутылку водки, из тех, что мама держала для сантехников или плотников, если нужно было что-то починить. Разлили по чашкам, громко чокнулись за встречу. Закуски не было – запивали водку горьким чаем из брусничного листа и сушёных ягод.

– Как узнал, что я здесь?

– Из Москвы позвонили, попросили квартиру твою пасти, на случай, если вернёшься. Вляпалась ты, мать, по самую макушку. Чего сюда приехала-то?

– А куда, Петя? – И, помолчав, грубо спросила: – Тебе-то за меня небось звезду дадут?

– Стыдить меня сейчас будешь? Или на жалость давить? А я читал, за что вас взяли, за взрывчатку. Вы ж больные на голову. Вас не арестуешь – взорвёте кого-нибудь.

– Не было у нас никакой взрывчатки, понял? Как будто не знаешь, как вы подбрасываете то наркоту, то оружие. Менты поганые.

Он громко стукнул чашкой по столу, но, сдержавшись, промолчал. Мы закурили, не глядя друг на друга. Последний раз я перекусывала в привокзальной забегаловке в Петрозаводске и теперь почувствовала сильную тошноту.

– Хорошо тебе, в Москве живёшь. А у нас тут такая тощища, хоть вой. Даже медведи стали в город приходить.

– А что, многие уехали? – обрадовалась я, что он сменил тему.

– Спроси лучше, кто остался. Почти никого, я да ещё несколько парней, в карьере работают. Да вот Машка, она теперь в школе. И Галя, помнишь Галю, тихоню?

– Помню, как мы с тобой ей клей на стул налили и у неё юбка намертво приклеилась. Она в одних колготках домой ушла.

Мы расхохотались.

– Так она теперь судья у нас. Я как иду на суд, только и молюсь, чтоб не она была. Вечно орёт на меня, издевается, отыгрывается за школу.

– Тихоня? Судья? Поверить не могу. А живы-то все у нас?

– Про Ваську слышала?

– Да, слышала, – я вспомнила белокурого троечника, славного и доброго Ваську. – Что, несчастная любовь?

– Ну. Заперся в гараже и надышался. Дурачок. Так уж десять лет прошло.

Мы выпили не чокаясь за Ваську.

Сухое топливо прогорело, и в кухне снова стало темно. За окном светились огни – городские фонари, а вдали фабрика.

– Через границу пойдёшь? – спросил Петька.

Его больше не было видно, только чёрный контур отяжелевшего с возрастом тела. Сколько я ни пыталась всмотреться в его лицо, в темноте ничего было не разглядеть.

– Тебя спрашиваю, – повторил он.

– А что, в отделение не потащишь? – спросила я с плохо скрытой надеждой.

Он не ответил.

– А как же звезда?

Петька закурил, и огонь от зажигалки на мгновение осветил его мясистый нос.

– Только я должен тебя предупредить, что это шесть лет строгача. А тебе так и поболе дадут.

– Ну, может, тихоня будет судьёй, скостит немного, – пыталась я пошутить.

– Ага, скостит она. Догонит и ещё раз скостит.

Мне стало нехорошо, на шее как будто сомкнулись чьи-то руки и стало нечем дышать. Я всеми силами пыталась не заплакать, это было так стыдно, расплакаться перед полицейским, хоть это и Петька, но я не сдержалась.

– Эй, ты чего, – Петька попытался погладить по голове, но в темноте неуклюже заехал пальцем в глаз. – Ну, прекрати, а?

Я вскарабкалась ему на колени, обхватив за шею, не знаю почему, может, просто много выпила, но очень захотелось, чтобы кто-то меня обнял. И он обнял, как тогда, на выпускном, когда мы оба напились и он решился наконец-то признаться, что я ему нравилась ещё с восьмого класса. Но через два дня я уехала учиться и больше не возвращалась.

Утром я проснулась с жуткой болью в затылке, во рту было сухо и противно, а затёкшая рука, которую всем телом придавил спящий Петька, почти не чувствовалась. Теперь, при дневном свете, я наконец-то разглядела его. Осторожно освободив руку, оделась и, стараясь не шуметь, потянулась к кобуре.

– Не смей, совсем дура, что ли, – открыл он глаза. – Если я сказал, что звезды не надо, это не значит, что у меня лишняя есть.

– Да я так. Извини.

Пошатываясь, я поплелась в ванную. Вода из-под крана оказалась с привкусом ржавчины, но пить хотелось невыносимо. От воды раздуло живот, а потом ещё и стошнило. Стоя перед зеркалом, я долго разглядывала отёкшее лицо и синяки под глазами, пока за спиной не вырос Петька, такой же помятый и заспанный.

– Я знаю, где переходить нужно. Только в лесу снега ещё полно, так что лыжи поищи.

– А что, говорят, погранконтроль усилили?

– Да, усилили, ловят периодически. Месяц назад вон двух пакистанцев поймали, и откуда взялись только. Но там дыр много, местами плохо охраняют – болота были, да высохли. Если что, скажешь, на лыжах пошла и потерялась.

– В конце апреля? Ты дурак?

– А что, у меня сосед неделю назад на зимнюю рыбалку поехал. С женой.

– И как?

– Ну как, провалились, конечно. На днях хоронили, – засмеялся Петька, но глаза остались серьёзными. – Ладно, проведём тебя как-нибудь. Только не вздумай моё имя светить. Тебе-то пофиг, а мне куда идти, если из полиции выгонят?

Он обнял меня, притянув к себе, и мне стало противно. От тяжёлого алкогольного запаха, от его грязных волос и щетины, больно царапавшей мне щёки, от того, что случилось ночью. Но я не решилась оттолкнуть его.

Петька задрал мне футболку и замер, разглядывая обожжённые соски. Потом снова натянул её на меня и принялся покрывать мелкими поцелуями шею и руки. Я смотрела на всё будто со стороны: потные тела, неловкие, резкие движения, мои ноги, торчащие за его спиной в разные стороны. Чтобы отвлечься, стала думать о том, как буду переходить границу. Когда – если! – окажусь на той стороне, нужно будет дойти до Салы, оттуда добраться до Торнио, там, через мост, до Хапаранды, потом сесть на поезд до Лулео, а оттуда – до Стокгольма. На моих мыслях о Стокгольме Петька застонал и обмяк.

* * *

Он сходил в магазин, принёс продукты, хлеб, сырную нарезку, кефир. Мы быстро поели, молча – говорить друг другу было нечего. Уходя, он сказал запереться и сидеть тихо, пока не вернётся за мной.

Я проспала весь день, мучаясь похмельем, и когда он вечером снова постучал, чувствовала себя немного лучше.

– Готовься, рано утром поедем. Зайду за тобой после ночного дежурства.

– Поедем? На чём?

– Увидишь.

Болело в шее и спине, я всю ночь не спала и прислушивалась: вдруг за мной пришли? Петька появился в шесть утра, только начало светать. Мы выпили травяной чай, оделись, присели на дорожку.

Лыжи я нашла советские, для детей, «Малыш», на которых когда-то училась кататься, зато с ремнями вместо креплений, и только одну палку. Петька посмотрел на всё это скептически, но, прочистив горло, промолчал.

У подъезда была припаркована полицейская «Лада» с синими номерами. Я вскрикнула.

– Тихо ты, – пихнул меня Петька. – Садись на заднее сиденье и пригнись.

Он открыл машину, и я, помявшись, всё же забралась внутрь. В салоне было очень холодно, на полу валялись пустые банки от энергетика и мятые шоколадные обёртки. Петька включил радио, заиграла музыка, какая-то дурацкая песня.

«Я прошу тебя, перестань,

Ты стреляешь из автомата.

Попросила тебя – оставь,

А так влюбилась, сука, сильно!»

– Выключи этот бред.

– Да это моя любимая, – сделал он ещё громче.

Мы выехали за город, в сторону озера Гирвас. Когда дома кончились, я смогла разогнуться и сесть удобнее. Прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрела на лес за окном, грязные снежные сугробы и потрескавшийся лёд на озёрах. Снег тут обычно до мая не сходит.

Увидев посреди дороги мужчину в охотничьей одежде, Петька притормозил.

На обочине был припаркован танк, только без пушки. Мужчина подошёл ближе, и я узнала Петькиного отца.

– Я же просила тебя никому не говорить обо мне, – втянула я голову в плечи. – Никому.

– Батя тебя вот такую помнит, – Петька поднял руку на метр. – Забыла, что ли, как он тебя на спине катал?

Петькин отец открыл мою дверь.

– Вытряхивайся.

Я вылезла, испуганно глядя на него снизу вверх.

– Это танк?

– Дура, тягач это. Давай внутрь.

– Шутите?

– Лезь, говорю, быстро. Через люк лезь, дверь не открывается.

Я посмотрела на Петьку, но он только кивнул, мол, не спорь, полезай. Я кое-как забралась на броню и неуверенно заглянула внутрь через откинутую крышку люка.

– Мы что, штурмом границу брать будем?

– Лезь, сказал! – рявкнул Петькин отец, и я полезла.

Внутри было тесно и холодно, всюду лежали инструменты, лопаты, мешки. Петькин отец спустился следом и сел в кабину.

– Нам эту мотолыгу воинская часть списала, – сказал он, заводя мотор. – Для поискового отряда.

– А что вы ищете?

– Самолёты сбитые, те, что после войны до сих пор лежат. Немецкий вот нашли осенью, с лётчиком внутри. Там, в мешке, рядом с тобой.

– Кто? – вжалась я в железную стену. – Кто в мешке?

– Кто, кто, – раздражённо прикрикнул он. – Лётчик в мешке.

Я покосилась на чёрный мешок, совсем небольшой, не больше, чем пакет для мусора. Удивительно всё-таки, что все мы, и я тоже, когда-нибудь поместимся в таком мешке.

– Короче, тряпку видишь? Она грязная, но другой нет. Ложись на пол и прикрывайся. Я скажу, когда вылезать. – Мы ехали через лес, внутри всё ревело и грохотало, и Петькиному отцу приходилось орать. – Доедем до места, где контрольно-следовая полоса без колючки. А дальше ты сама.

Я легла на пол, стараясь не смотреть на чёрный мешок, взяла тряпку, всю в грязи и налипшей высохшей траве, и натянула на себя. Тряпка пахла болотом, землёй и сыростью. Наверное, на неё складывали кости и разные вещи, найденные металлоискателем, оружие, пули, фляжки, продырявленные каски. Я вдруг подумала, что не успела попрощаться с Петькой, даже не обняла его напоследок.

– Ты знаешь, что я сын спецпереселенца? – перекрикивая громыхающий мотор, спросил Петькин отец. – Он железку эту грёбаную строил, поняла? И потом воевал ещё, и погиб в первую же осень, и могилы своей нет, общая, как барак. В жопу всё это.

Железную дорогу до того места, где после войны был построен Ковдор, тянули заключённые. Торжественное открытие назначили на 22 июня 1941 года, но в четыре утра началась война, и тем, кто выжил при строительстве, пришлось разбирать рельсы обратно. Говорят, хоронили их без опознавательных знаков, просто бросали в яму и зарывали, поэтому в детстве я боялась гулять в лесу. Каждый раз, когда запиналась о корни или корягу, мерещилось, что это они хватают меня из-под земли, и я истошно кричала.

– А теперь прикройся и тихо сиди, – рявкнул Петькин отец, и мы остановились.

Он выбрался наружу, и я слышала через открытый люк, как он переговаривался с пограничниками. У него был специальный пропуск ФСБ, разрешавший ему кататься туда-сюда в приграничной зоне.

– Представляю, как финны в штаны ходят, когда тебя видят, – хохотали пограничники.

Я положила руку на мешок, ощутив под ладонью большую кость, тазобедренную, наверное. Не знаю, зачем я это сделала, просто хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня сейчас за руку или обнял. Меня едва не стошнило. Теперь всегда тошнило, когда было страшно или больно.

Петькин отец вернулся, и мы поехали.

– Сейчас сделаем небольшой круг, покажу тебе кой-чего, – крикнул он.

Обалдеть, подумала я, мало того что еду на военном тягаче, так ещё и с экскурсией.

– Быстрее, высунь голову в люк, смотри! – заорал Петькин отец. – Быстрее!

Я вскочила, но, не удержав равновесия, рухнула на мешок, и мне послышалось, что кости захрустели. Я поднялась, потирая ушибленную руку, и, добравшись до люка, высунулась наружу.

Ветки, ломаясь, скребли броню и цеплялись за меня, одна чуть не выбила мне глаз. Я огляделась, пытаясь понять, на что же я должна смотреть. И тут увидела торчащее из снега крыло, а затем разглядела и весь самолёт, вмёрзший в снег. Это был немецкий штурмовик, изрядно проржавевший и даже поросший мхом. Видимо, из него и достали кости лётчика. Выглядело впечатляюще, особенно из люка советской МТ-ЛБ.

– Красота, а? – крикнул Петькин отец, когда я вернулась внутрь. – Скажи ж, красота!

Наконец он остановил тягач. Какое-то время сидел молча, просто глядя в окно перед собой, а потом, обернувшись, сказал непривычно тихо:

– Ну всё, конечная остановка. Приехали.

В ушах звенело, и меня трясло, словно тягач продолжал ехать. Он осмотрел мои лыжи, скривился. Достав откуда-то свёрток, вытащил из пропитавшейся жиром бумаги кусок сала и как следует смазал им лыжи.

Мы выбрались наружу, Петькин отец первым, потом я, держась за его руку. Но поскользнулась и едва не вывихнула ногу. Он схватил меня, как в детстве, и, крутанувшись, поставил на землю, утопив по колено в снегу. Я засмеялась, словно на мгновение снова стала такой, как показал рукой Петька, метр от земли.

– Всё, топай отсюда, и чтоб не видел тебя больше, – смутившись, буркнул Петькин отец. – Давай, давай, вот туда, – указал он на красно-зелёный столбик. – Не бойся, тут нет никого, главное, не заплутай.

– Не поймают? – с сомнением спросила я.

– Не должны. Я пару раз водил тут людей, все потом вернулись, – помявшись, ответил он. И, увидев мои вздёрнутые брови, замахал руками: – Не-не, не черноту всякую, те через Мурманск на велосипедах пробирались. Наших, местных. Ну, запрет на выезд у них, кредиты не выплачены, не выпускают. А им за покупками надо было, фейри там всякое, сыр, вещички, ну, сама знаешь.

Он дал мне мятую советскую карту, но я не была уверена, что она мне поможет. В школе на уроках ОБЖ нас учили, как не потеряться в лесу, но я помнила только, что мох на деревьях растёт с северной стороны, а человек часто плутает по кругу, сбиваясь в левую сторону, поэтому нужно всё время забирать вправо.

Какое-то время я шла на лыжах, но мокрый снег налипал на них, они вязли и плохо скользили. Я сняла их, провалившись в снег, и пошла, помогая себе лыжной палкой. Снег забивался в ботинки, пальцы окоченели, и очень скоро я уже не чувствовала ног. Было страшно – вдруг я хожу кругами и выйду в конце концов к российской погранзаставе, поэтому всё время прислушивалась. Но уже ночью наткнулась на указатель заповедника Värriö и поняла, что я уже на другой стороне.

Через несколько часов я вышла к деревне Куоску, но не решилась постучаться в какой-нибудь из домов, побоявшись, что местные выдадут меня пограничникам. Пошла дальше по автомобильной дороге. Рядом притормозила машина с местными номерами. За рулём была женщина.

– Я в Рованиеми, – сказала она по-русски. – Если тебе по пути или всё равно, поехали.

Я забралась на заднее сиденье и уснула, так и проспав всю дорогу, пока она меня не растолкала. Я даже не сказала ей спасибо – вспомнила об этом, когда машина уже скрылась.

На другой стороне улицы светилась вывеска Arctic City Hotel, но я не могла снять себе номер без документов. В забегаловке Hesburger на Маакунтакату, 31, взяла сою во фритюре, картошку и американо и пошла дальше. В магазине обуви Sievi выбрала полусапожки и прикупила тёплые носки.

– Можно по-русски, – сказала мне продавщица, когда я обратилась к ней по-английски.

Я расплатилась и тут же, в магазине, надела сухие носки и переобулась.

– Ты откуда вообще? – спросила она, глядя на мои обмороженные, отёкшие ноги. – Как оказалась тут?

Я не ответила и вышла. Пустая коробка и старые сырые ботинки остались в магазине. За спиной звякнул дверной колокольчик. В этот момент я вдруг осознала, что спаслась, и даже вскрикнула. Это было так внезапно, словно я случайно укололась об эту мысль, как о забытую в одежде булавку.

Resan (Torkel Rasmusson)

Поезд из Лулео до Стокгольма стоил шестьдесят евро и шёл тринадцать часов. Во втором классе были только сидячие места, и спина основательно разболелась. Я чувствовала себя, как будто мне сто лет, и не могла уснуть.

Напротив сидел высокий мужчина в костюме, белокурый, с молочной кожей, почти прозрачной, так что можно было разглядеть все прожилки. Он скинул ботинки, показав смешные носки с оленями, и вытянул ноги. Я завидовала его спокойствию, расслабленности, тому, как он пил чай из кружки-термоса, слушал музыку и в такт ей шевелил пальцами ног, смотрел на маленькие деревушки с красными деревянными домиками, которые мы проезжали, и сам даже не подозревал, какой он счастливый. Просто потому, что ему никогда не надевали мусорный мешок на голову.

В половине седьмого поезд пришёл на Т-Сентрален, большой вокзал в центре Стокгольма, и на платформе, у входа на вокзал, меня уже ждала Гудрун. Мы договорились, что она будет каждый день встречать этот поезд, пока я не появлюсь.

– Добро пожаловать, наконец-то, – обняла она меня. – Как ты?

– Вот, – зачем-то протянула я руки, обнажив запястья, на которых ещё виднелись тонкие следы от верёвок.

Гудрун охнула и снова обняла меня.

Ей было пятьдесят, крашеные волосы, высокие скулы, мелкие морщинки вокруг глаз. Она хорошо выглядела и была улыбчивой. Внешне – типичная шведка, ну или типичная шведка в моём представлении. Её отец был сотрудником советского посольства в Стокгольме в конце 60-х, в Союзе у него осталась семья, а с матерью Гудрун случилась интрижка, за которую МИД быстро вернул его обратно в Москву. Гудрун выросла в Швеции и русский выучила только в начале 90-х, когда впервые приехала в Россию. Но отец умер от цирроза печени за месяц до её приезда, и они так и не встретились.

– А где твой багаж?

У Гудрун был мягкий шведский акцент.

– Это все мои вещи, – показала я свою сумку, в которой лежала пачка евро, зубная щётка с пастой и крем для лица, купленные в Лулео.

Гудрун всплеснула руками:

– Ладно, ничего, это всё наживательное, главное, ты в безопасности.

– Наживное, – машинально поправила я.

Мы поехали в отель, который выбрала Гудрун. «Леди Гамильтон» в Старом городе. 1500 крон за ночь, тесный, но уютный номер, на стенах – фотографии короля Карла XVI Густава и кронпринцессы Виктории, на тумбочке – журнал с портретом королевы. «Сильвии опять нехорошо», – перевела мне Гудрун заголовок.

– Моя мать училась с королём в одном классе, – кивнула Гудрун на Карла Густава. – Он уже тогда был полный идиот.

– Почему вы не отрубите ему голову? – спросила я, падая на кровать. – Ну, в смысле, не отправите в отставку.

– У нас столько проблем, ультраправые, миграционный кризис, кризис левых, уход богачей от налогов… А Бернадоты – они просто фрики. Смешно с ними бороться. Даже нам, левым.

Гудрун одолжила мне свой смартфон, и я выложила в Фейсбук фотографии груди, сделанные в фотобудке на вокзале. Они отсырели и помялись при переходе через границу. Я подробно написала про пытки и отказалась от выбитых из меня показаний. В мессенджере были сообщения от друзей, что Майю и Тетерю поймали, а Феликса – нет. Не удержавшись, пролистала последние новости из России. Освятили ракетный комплекс и провели торжественное богослужение в воинской части. Женщина убила соседскую собаку, чтобы накормить детей, и получила два года условно. Одна охранница убита, три заключённые тяжело ранены: бунт в московском женском СИЗО № 6 вспыхнул после того, как десятки женщин заразились туберкулёзом. Россиянин, работавший на ЦРУ, смог выехать из России вместе с семьёй. Муж отрезал жене нос, заподозрив в измене. В Москве идёт расследование по делу леворадикальных экстремистов. В Мурманской области арестован полицейский, организовавший побег через границу одной из участниц группировки, пошедшей на сделку со следствием.

– Как ты думаешь, я выгляжу трусом? – спросила я Гудрун, отложив смартфон. – Они в тюрьме, а я здесь.

Гудрун села на кровать рядом и обняла меня. От неё пахло цветочной туалетной водой.

– Тебе просто повезло больше. Их поймали, а тебя нет. Ты бы хотела поменять с ними местом? Оказаться сейчас там?

Я вспомнила пакет, надетый мне на голову, клеммы на сосках, крики заключённой, умирающей от рака, жидкий тюремный чай, склизкую кашу, пинки охранников.

– Я готова мыть тут полы и задницы лежачим больным, но в тюрьму я больше не вернусь. Ни на один день.

– Ну, полы мыть совсем не обязательно, – засмеялась Гудрун. – Мы найдём тут тебе работать получше. А пока собирайся, поедем сдавать тебя.

Интересно, что теперь будет с Петькой, подумала я, причёсываясь перед зеркалом.

* * *

Миграхунсверкет, шведская миграционная служба, находилась на станции Сандбюберг, на синей ветке метро, и чем дальше мы отъезжали от центра, тем больше в вагоне появлялось чернокожих мужчин и женщин в длинных одеждах, в чадре, в парандже. На станции Сольна Странд напротив нас сели арабы, он в светлых штанах и куртке, а она – в никабе, с прорезью для глаз, вся в чёрном, без единой полоски кожи.

– Это что за херня? – тихо спросила я Гудрун.

Но она не ответила, сделав знак, что расскажет после.

– Они живут в западных пригородах Стокгольма, в Тенсте и Ринкебю, районах для мигрантов. Русские тоже живут там, ну, русские в широком смысле слова – русские, украинцы, белорусы, узбеки, молдаване. Но их немного.

– А почему женщина одета в мешок?

– Это их национальная одежда. Мы тут в Швеции считать, что люди могут носить всё что хотят.

В большом зале Миграционной службы было шумно. Мягкие кожаные стулья стояли в ряд, словно в кинотеатрах, повсюду были женщины в паранджах и бурках, с орущими детьми на руках, и чернявые мужчины, подпиравшие спиной стены. Мужчин было больше. Гудрун взяла талончик, и нам пришлось долго ждать своей очереди. Я не так себе всё это представляла. Думала, что меня встретят в отдельном кабинете и будут долго, с интересом, слушать о моих приключениях, всё-таки о новых арестах в России много писала Анна-Лена Лаурен из «Дагенс Нюхетер». Но, затерявшись в шумной, пёстрой толпе, я ощутила себя маленькой, ничтожной и никому не интересной.

– Несколько лет я работала в миссии Шведской церкви, с беженцами и мигрантами, – сказала Гудрун. – Знаешь, важно чувствовать, что ты делаешь что-то нужное. Что сам ты нужен.

Я понимала её, как никто другой. Весь последний год я выходила с одиночным пикетом против политических репрессий, в дождь, снег, солнце, стояла как дура посреди улицы, а мимо шли люди, равнодушно скользили взглядом по портретам политзаключённых, или смеялись, или кричали на меня, или поддерживали, но на ходу, не замедляя шага, по пути с работы домой. Многие спрашивали: «Зачем тебе это нужно?» Наверное, чтобы чувствовать, что делаешь что-то нужное, что сам ты нужен, зачем же ещё.

– Ты больше не работаешь там?

– Одна моя подопечная была гбайя, из ЦАР. Она соврала инспектору, что её приговорить к ритуальному съедению. Переборщила с историей и получила «негатив», отказ в убежище. Другая – женщина из Азербайджана, её дочь был больной, а такие болезни в Баку не лечат. Ещё она была беременна дочкой, а муж заставлял делать аборт, потому что хотел сына. Она тоже немного приукрасить историю, запутаться в деталях на интервью, и её выслали обратно. Третий был афганский парень, Шабир, сирота. Его насиловал родной дядя. Он прикинулся несовершеннолетним, скостил себе четыре года. Его тоже выслали. У нас была связь, но мы скрывали, потому что он врал, что ему нет восемнадцати, и это было совращение несовершеннолетнего.

Я с любопытством посмотрела на Гудрун, но ничего на это не сказала.

– Почему их всех высылают?

– Беженцев много, обычные истории уже никого не трогают за сердце. Все хотят война, политика, преследования ИГИЛ, оторванная взрывом конечность, а остальных не жалеют…

– Европейцы пресытились чужими страданиями?

– Да, да, именно. Как кино. Мелодрамы и трагедии всем уже надоели, зрители просят что-нибудь из другого жанра.

– Меня тоже вышлют? – испугалась я.

– Нет, тебя не должны. Главное, запомни всё, что говорить на дорожном интервью.

Чтобы хоть чем-то заполнить ожидание, Гудрун учила меня шведским словам первой необходимости. Asyl, асюль, – политическое убежище, fristad, фристад, – убежище, asylrått, асюльротт, – право на убежище. После сдачи в «миграхунку», как звали это место русские, полагалась комната в транзитном общежитии, бесплатное питание, удостоверяющая личность пластиковая карта, банковская карта для пособия. Пособие оказалось совсем не таким, как я представляла. В день платили всего 71 крону, столько стоило пиво в стокгольмском баре. Или три буханки хлеба. Или две поездки на метро. Через несколько недель из трансферного общежития отправляли на более-менее постоянное место жительства, если так можно говорить об убежище. В Стокгольме таких мест уже не осталось, и кому везло, отправлялись в Карлстад – четыре часа от Стокгольма на автобусе, а кому нет – в Керуну, за полярный круг. Но это касалось только тех, кому негде было жить. Я могла оставаться в Стокгольме, пока хватало денег.

– На первом интервью ты должна объяснять следователю, зачем ты искать политическое убежище здесь, как сюда попала, обращалась ещё куда-то за убежищем, была ли у тебя шенгенская виза, должна подтвердить свой идентитет. Интервью есть важное, ты должна запомнить, что говорила. Знай, главная задача миграхунсверкет – поймать тебя на ошибке или неправде и выгнать из Швеции.

– Я заучила всё наизусть, я не ошибусь.

– И не общайся с другими беженцами. Они стучат друг на друга. Приезжают к следователям, рассказывать, кто назвал ненастоящее имя, кто похвастался кражей в магазине, кто лгал о том, как добрался сюда. Миграхунсверкет всё это записывает и высылает потом из страны. Причём всех, и стукачей, и тех, кого они предать. О, твой номер, – пихнула меня Гудрун в плечо.

Мы подошли. В окошке сидела измождённая женщина, лет сорока пяти, которая смотрела сквозь меня.

– Я говорю только по-английски, – сказала я ей, когда женщина обратилась ко мне по-шведски. – Но со мной переводчица, – кивнула я на Гудрун.

– Имя?

– Я политический активист из России, – затараторила я, – я бежала от преследований правительства, меня пытали…

– Имя? – повторила женщина.

Я представилась, и она начала печатать.

– Из какой вы страны?

– Я же сказала, из России.

– Как вы попали в Швецию?

– Это долгая история. Ко мне домой вломились…

– Отвечайте на вопросы, – раздражённо ответила женщина.

Я повернулась к Гудрун:

– Не очень-то у вас тут вежливые люди.

– Она не шведка, – понизив голос, сказала Гудрун. – У неё сильный славянский акцент.

– Я родом из Польши. А вежливые люди – в Крыму, – ответила нам женщина, дав понять, что понимает по-русски, и мы смущённо переглянулись. – Отвечайте на вопросы.

– Через Мурманскую область, – пробормотала я.

– Каким образом?

– В багажнике автомобиля, – ответила я так, как научила меня Гудрун. – Мне закрыт выезд из страны по политическим мотивам. Подписка о невыезде. И мои документы у следователя.

На польку это не произвело никакого впечатления. Наверное, слышит такие истории в день по сто раз.

– Ваша семья?

– У меня есть мама, она живёт в Петербурге.

– Муж, дети?

– Нет.

– Ваше здоровье? Болеете ли чем-нибудь, принимаете ли лекарства?

– У меня остеохондроз ещё со школы, да и всё, пожалуй.

Гудрун нагнулась к моему уху и прошептала как можно тише: «Это чтобы знать, во сколько ты обойдёшься Евросоюзу. Здоровые беженцы выгоднее больных».

Меня сфотографировали, взяли отпечатки пальцев. Совсем как в полиции. Я даже ощутила себя как дома, на какое-то время забыв, что я в Швеции. Хотя, конечно, здесь меня не звали «политической» и не отправляли на 48 часов в спецприёмник за то, что грублю дежурному полицейскому. Здесь вообще всем было на меня плевать.

После фотографирования меня пригласили на разговор с инспектором. Я повторила ему свою историю про пересечение границы и подробно рассказала о пытках и времени, проведённом в СИЗО.

– Нужно ли вам жильё?

– Нет.

– Есть ли у вас деньги?

– Да.

– Собираетесь ли вы искать работу?

– Да.

– Есть ли у вас проблемы со здоровьем?

– Меня пытали током, цепляли клеммы на соски…

– У вас есть проблемы со здоровьем? – перебили меня.

– Нет.

Мне выдали бумаги и сказали, что приглашение на развёрнутое интервью и временное удостоверение личности пришлют по почте.

* * *

Корреспондентка Expressen ждала меня в баре «Волосатая свинья» на Лилла Нюгатан, Маленькой новой улице. Пернилле было за шестьдесят, русский она учила ещё в институте, когда в Швеции модно было увлекаться всем русским, и говорила плохо.

Мы сели за столик в углу у окна, под жёлтым торшером. За окном гуляли туристы, теснившиеся на узкой улочке. Пернилла попросила рассказать, чем мы все занимались.

– Ничего особенного, – пожала я плечами. – Ходили на митинги, пикетировали ФСБ и СК, требовали отпустить политзэков. Ездили в регионы вокруг Москвы, разрисовывали баннеры с Путиным, писали политические слоганы на стенах. В Москве всем плевать, а в провинции каждая такая надпись – событие. Майя писала политические стихи, читала их на улицах. Мы с Феликсом делали театральные сценки в отделении и выставляли в сети.

– Но вас объявили экстремистской организацией. Было за что?

– Один раз швырнули коктейлем Молотова в офис «Единой России». Ночью, когда там никого не было. И проткнули шины одному полицейскому, главе отделения, в котором нас избили после задержания. В общем, больше ничего такого.

– Хулиганство, но не терроризм, – закивала Пернилла.

Я показала ей фотографии ожогов на груди, и она оживилась.

– Мне цепляли клеммы на соски. Привязывали к кушетке за ноги и за руки. Крутили полевой телефон, и это было так больно, что хотелось умереть.

Пернилла осторожно, одним мизинцем, придвинула ко мне диктофон.

– Эту пытку называют «Звонок Путину».

– Звонок Путину?

– Ну да, это же полевой телефон. Они как будто по нему звонят.

– А что полицейские, которые пытать тебя? Они смеяться?

– Нет, просто смотрели, как я корчусь. Сущие садисты, как в нацистских лагерях.

– Что они хотеть?

– Чтобы я оговорила своих друзей. Я всегда считала себя сильной, мне казалось, что я многое способна вынести. Но я сломалась уже через несколько минут и начала говорить всё, что они от меня хотели. Я наговорила столько, что моих друзей могут упрятать на двадцать лет. Хотя, конечно, их тоже будут пытать или уже пытают, вот прямо сейчас, когда мы пьём кофе. Я не знаю, смогут ли они вынести пытки. Я не знаю, кто вообще сможет их вынести.

– Многие написали тогда, что ты предать всех…

– Да. Я так себя и чувствую, слабой, всех предавшей. Мне стыдно, я не сплю ночами и плачу, но что я могу с этим сделать? Люди, которые это пишут, не были в подвале Следственного комитета, не лежали связанные на кушетке, им на грудь не плескали воду, чтобы ток бил сильнее. Я чуть не захлебнулась в собственной рвоте, так мне было больно.

Пернилла накрыла мою ладонь своей.

– Как твои ощущения, как ты ощущать себя сейчас тут?

– Я сегодня сидела на скамейке, курила, смотрела на прохожих. И думала о том, что никогда не чувствовала себя в такой безопасности.

– Ты здесь в безопасности, – закивала она.

– Наверное, только здесь поняла, что значит жить без страха. Не какого-то большого, уважительного страха, который сопутствует активистам в России, не страха того, что к тебе вломятся среди ночи или отправят в колонию по сфабрикованному делу. Нет, множество маленьких страхов, ежеминутных, сопровождающих тебя везде и во всём. Страх гулять в парке или в лесу, особенно если ты женщина. Страх возвращаться домой поздно. Страх пойти в гости домой к другу, которого знаешь много лет, ведь даже старое знакомство не убережёт тебя от приставаний или изнасилования. Страх быть сбитой на пешеходном переходе, страх быть избитой, страх забыть запереть входную дверь, страх, страх, страх. Я думаю, что любой человек из России чувствует то же самое. Это можно описать словами, хотя и трудно, но понять это может только русский.

Пернилла закивала, показывая, что не очень понимает, о чём я, но верит.

* * *

Я гуляла в Старом городе, разглядывая старые дома и узкие улочки, как вдруг кто-то меня окликнул по имени. Я обернулась. Подошёл мужчина, лет за пятьдесят, полный и лысоватый. Представился Сергеем.

– Я знаю, кто вы. Про вас писали в газетах. А я тоже, как вы, эмигрант. Политический.

– Политический? – оживилась я. – Кофе хотите?

Мы зашли в кафе на Стура Нюгатан, 31, Большой Новой улице. Несколько веков назад тут была пыточная, а теперь – обычное кафе с неплохим кофе и бельгийскими вафлями.

– Почему вы уехали из России? – спросила я. – Что случилось?

– Я уехал, потому что не могу жить при диктатуре Путина.

Я подумала, что он, возможно, издевается, и посмотрела на него внимательно. Но он был абсолютно серьёзен.

– Не можете жить при диктатуре Путина? – переспросила я.

– В последнее время стало совершенно невыносимо. Но вы же и сами всё знаете.

– И поэтому вы приехали в Швецию?

– Сначала в Италию. Но это был кошмар. Меня поселили с африканцами, в каком-то огромном спортивном зале, где на полу лежали матрасы. Там можно было находиться только ночью, а утром нас всех выгоняли. Я ночевал там только раз, у меня поднялось давление, и я пошёл в Миграционную службу, попросил, чтобы мне предоставили нормальное жильё. К тому же нас отвратительно кормили, и у меня всё время была изжога.

– Ну, это ж вам не дом отдыха… А что Миграционная служба?

– Мне сказали, что ничего не могут сделать. Я провёл там ещё неделю, затем потребовал назад свои документы и решил вернуться в Россию.

– Итальянская миграционная служба хуже диктатуры Путина?

Он, казалось, не услышал иронии.

– В России я получил новую туристическую визу. И теперь прошу убежища здесь.

– Но что вы говорите миграционным инспекторам? Почему Швеция должна дать вам убежище?

– Потому что я не могу жить при диктатуре Путина!

Я спешно допила кофе и попрощалась.

– На интервью в Миграционном агентстве я скажу, что знаком с вами, хорошо? – крикнул он мне вслед.

Потом по скайпу со мной связался Тамерлан Мусаев. «Вы ничего не знаете о Швеции. Я вам могу рассказать, что они делают с людьми». Я погуглила его имя и прочитала про угон самолёта в 1993 году. Мусаев с женой и новорождённой дочерью захватил рейс «Тюмень – Петербург», показав стюардессе «фенюшу», гранату Ф-1, и приказал, залетев на дозаправку в Хельсинки, направляться в Штаты. Но Финляндия и Штаты отказались принимать самолёт, а вот Швеция, на свою голову, согласилась.

Мусаев позвонил мне, и я увидела на экране рано постаревшего, осунувшегося человека.

– Мне тоже казалось, что Швеция – это рай на земле. Когда меня обманом выманили из самолёта, то все были очень приветливы. Сотрудники аэропорта, газетчики, правозащитники. Все улыбались. И еда была вкусная.

Я представила себе тот рейс, сумасшедший с гранатой в руке, его жена, бьющаяся в истерике, орущий младенец, перепуганные пассажиры.

– И камера была как в санатории, и мороженым кормили, и фруктами…

– А зачем вы самолёт-то угнали? 93-й год, границы открыты, лети куда хочешь.

Он не ответил, притворившись, что не слышит меня.

В газетах я прочитала, что Мусаева экстрадировали в Россию. Там ему дали 10 лет, из которых он отсидел всего 7, а жена вышла замуж за другого.

– Вот увидите, эта милая демократическая Швеция на самом деле имеет уродливое звериное нутро. Меня разлучили с семьёй, вышвырнули в Россию, где уже ждала тюрьма, из-за них я переболел туберкулёзом и потерял близких.

– Но вы же угнали самолёт…

– Поймите, Швеция только с виду санаторий, – вновь пропустил он мои слова мимо ушей. – На самом деле это концлагерь, в котором гнобят всех, кто не хочет ходить строем. И Швеция очень боится, что мир узнает правду о ней. Поэтому я хочу, чтобы мир знал правду. Вы должны рассказать эту правду, это ваш долг политического активиста.

– Я читала в газетах, что вы занялись телефонным терроризмом. Три раза из-за вас самолёты сажали.

Писали, что он отсидел за это в шведской тюрьме и получил запрет на въезд в Евросоюз на десять лет. Но каким-то образом он снова был в Европе, потому что звонил мне из Голландии.

– Швеция мне должна! Она должна извиниться передо мной, официально признав свою ошибку. Швеция сломала мне жизнь!

Я захлопнула крышку ноутбука, спрятав его под подушку, словно Мусаев мог оттуда вылезти.

* * *

Гудрун нашла мне комнату за 7000 крон в районе Эстермальм, недалеко от Карлаплан, у женщины по имени Ваня.

– В России Ваня – это мужское имя, – сказала я, пока мы искали нужный дом.

– Я знаю. Ванин папа любил Чехова и назвал её в честь «Дяди Вани».

Я волокла за собой чемодан с вещами, которыми уже успела разжиться за эти дни. Одежду купила на распродаже в H&M и Indiska, где было дешевле, обувь в Vagabond, и совсем уже почти слилась со стокгольмской толпой, если бы не смуглая кожа и тёмные волосы. Цены в Швеции оказались запредельные, а я не очень-то была осторожна с деньгами и обнаружила, что за неделю спустила треть всего, что у меня было.

– Ты должна быть больше ответственная, – сказала Гудрун. – В Швеции относятся к финансам очень серьёзно, здесь не принято быть, как это по-русски, кутилой, если у тебя нет на это средств. Нас этому учат в школе.

Район оказался тихим, уютным, и Стургатан, «большая улица», была не такой уж большой. В доме, где с последнего этажа свешивался огромный шведский флаг, был один подъезд с широкой лестницей и старинным лифтом, в котором мы с Гудрун едва поместились вдвоём.

– Ты будешь жить в самом шикарном месте Стокгольма. Тут только богачи, политики и кинозвёзды. Засранцы, которые голосуют за модератов и ультраправых. И совсем нет мигрантов, так что не удивляйся, если твои соседи будут принимать тебя за уборщицу только потому, что ты русская.

Звонок не работал, зато был кнокер в виде львиной головы, и я постучала. Ваня, оказавшаяся седовласой старушкой, оглядела меня с любопытством и, отступив на шаг, пригласила войти. Квартира была огромной, с длинным, изогнутым коридором, упирающимся в кухню, и я насчитала восемь комнат, одна из которых, гостиная со стеклянной дверью и деревянным обеденным столом, использовалась как кладовка. Везде стояли безделушки, игрушки, вазы с цветами, на стенах висели старые картины, подобранные без всякого вкуса и замысла, и квартира напоминала игрушечный дом.

– Здравствуйте, добро пожаловать, как дела? – выпалила Ваня все слова, которые знала по-русски. И, помявшись, добавила: – Поехали, товарищ Гагарин! – а потом перешла на английский: – Как дела?

Но не успела я ответить, как она уже повернулась к Гудрун:

– Привет, как дела?

Ваня пригласила нас на кухню выпить кофе со свежими булками.

– Очень тёплая весна в этом году, – сказала она, ставя перед нами чашки. – Нетипичная для Швеции.

– Отличная погода, не то что в прошлом году, – закивала Гудрун.

– Да, погода хорошая, – поддакнула я.

Мы осторожно рассматривали друг друга, стараясь делать это незаметно, а встретившись взглядами, неловко улыбались.

– В ближайшем магазине ICA по утрам свежие булочки и круассаны, всего восемь крон за штуку.

– Да, булочки вкусные, – подхватила Гудрун. – Ещё тёплые даже.

– Очень вкусные. В России таких нет, – сказала я, протягивая руку за второй.

– У нас хороший дом, тихий, – сказала Ваня. – Но квартиру во дворе недавно купили китайцы.

Гудрун натянуто улыбнулась, но промолчала.

– Нет-нет, – спохватилась Ваня, – я не против мигрантов. Эту страну сделали мигранты, что бы было со Швецией, если бы сюда не приехали финны, поляки, югославы и иранцы с чилийцами. Но китайцы… Вы слышали, они даже «Вольво» купили! – Она решила сменить тему: – Расскажи о себе побольше.

– Меня пытали в полиции, – с набитым ртом ответила я. – Надевали на голову мешок, били током, заставили оговорить друзей. Теперь они в тюрьме и им грозит до двадцати лет. А мой бойфренд в федеральном розыске.

Гудрун посмотрела на меня растерянно.

– Как ужасно, как ужасно, – покачала головой Ваня. – О, совсем забыла, в торговом центре на Карлаплан в эти выходные большая распродажа.

Моя комната была маленькая, узкая, как пенал, зато с собственной ванной и отдельным входом. Окно выходило во двор. На балконе соседнего дома за столиком сидели мужчина и женщина, пили белое вино, ели креветки. Они ни о чём не говорили, только перебрасывались короткими репликами, и даже мне было понятно, что это «передай, пожалуйста, салфетку», «вино хорошее», «да, неплохое, только тёплое».

– Ну как? – спросила Гудрун.

– Мне нравится! Очень!

Я открыла окно, свесившись вниз, и помахала рукой мальчишкам, играющим во дворе в мяч.

– Откуда у старушки такая огромная квартира? Она процентщица?

Гудрун прыснула в кулак.

– Получила от государства.

– В смысле?

– Так, как у вас в Союзе получали. Встала в очередь, дождалась квартир. Мы все так живём. Платим арендный плата жилищной компании. И никто не отобрать у нас наш квартир. Но и в наследство оставить не можем.

– И что, если я, ну, предположим, получу вид на жительство, постоянный, или даже гражданство…

– Да, ты встанешь в очередь тоже. Но в таких районах муниципальных квартиров уже не осталось. Или ждать свой очереди нужно лет сорок. Там, где я живу, на Сёдермальме, лет тридцать. А в Ринкебю и в пригородах – быстрее, лет шесть.

– То есть социальное государство ещё работает, но уже еле-еле, со скрипом?

– Даже на ладан дышит, как вы, русские, говорите.

Когда Гудрун ушла, я села на подоконник и закурила. Вставила сим-карту Comviq в купленный телефон, загрузила Signal, по которому можно было безопасно говорить, и позвонила адвокату.

Он рассказал, что Тетеря добрался до Ростова, оттуда, вступив в добровольцы, которых вербовали через группу в Telegram, уехал автобусом до Донецка. Оттуда, с помощью активиста одного из левых движений, перебрался на украинскую часть и автобусом доехал до Киева. В Киеве, каждый день с трёх до пяти на Крещатике, у памятника Городецкому, его должен был ждать Бернар из меланшоновской «Непокорной Франции», внешне чем-то похожий на Тетерю. Бернар должен был уронить свой паспорт, чтобы Тетеря его подобрал и по нему уехал автобусом через границу с Польшей, а оттуда в Париж, где просил бы политического убежища. Но утром, когда он вышел из хостела на Подоле, кто-то напал на него сзади, скрутил, затолкал в багажник, и через полдня, когда Тетерю вытащили оттуда, он снова был в Ростове.

Майя пыталась бежать через Беларусь. Её повёз приятель, антифашист, у которого она пряталась несколько дней. Через КПП ехать было опасно, могли остановить и проверить документы. Ехали ночью, искали дорогу. У Солонца нарвались на полицию, но у водителя проверили документы и отпустили. Они проехали через лес, вдоль железной дороги, и через два с половиной часа были уже под Минском, в аэропорту. Майю зарегистрировали на рейс «Белавиа» до Варшавы, она без заминки прошла паспортный контроль, но в зале ожидания её задержали. Белорусские милиционеры отвезли её на границу и у КПП «Красное» вытолкали из машины. А там уже ждал микроавтобус ФСБ.

* * *

– Тетеря пошёл на сделку со следствием, Майя, Лысый и Тимур жалуются на пытки, Феликс по-прежнему в розыске. А твоя сделка со следствием аннулирована, так что, если вернёшься, получишь по полной, – подвёл черту адвокат, пожелал удачи и отключился.

Дело Тетери теперь должно было рассматриваться в особом порядке, а заседания объявили закрытыми. Я не знала, пытали его или нет. Знала только, что Тетеря никогда не был трусом и стукачом. Но он был невзрачным, кособоким, с таким тихим голосом, что всё время хотелось подкрутить тумблер, как у радиоприёмника, чтобы сделать громче. Когда мы собирались, чтобы обсудить какую-нибудь акцию, все наперебой спорили и кричали, но Тетерю никто никогда не слышал. Да если даже никто не кричал, как только Тетеря начинал что-то говорить, кто-нибудь обязательно начинал говорить одновременно.

Я видела фотографии в газетах после ареста, на них были все, Лысый, Тимур, Майя, на некоторых даже я и Феликс, которого до сих пор не нашли. О Тетере почти не вспоминали, такой плохо смотрится на первой полосе. Наверное, Тетере надоело быть невидимкой. Это напоминало историю Самуцевич из Pussy Riot, когда все издания публиковали фото красивых Толоконниковой и Алёхиной, а Самуцевич как будто не сидела с ними на одной скамье подсудимых. В конце концов это её достало, она пошла на сделку со следствием, и её освободили в зале суда.

Я зашла в мессенджер. В нём было столько сообщений, что я не могла их все прочитать. «Не возвращайся», – писал каждый второй. «Только не возвращайся ни в коем случае», «Не думай возвращаться», «Зацепись там», «Делай что хочешь, только останься в Швеции», «Найди себе какого-нибудь шведа». «Ну какого ещё шведа?» – спросила я. «ЛЮБОГО», – ответили мне капслоком.

* * *

– Пойдём на вечеринка к социал-демократам, там будет много интересных людей, – позвонила мне Гудрун. – Тебе нужно заводить знакомства. Я помогу. Но русским трудно найти себе друзья в Швеции. Шведам намного проще в России.

– Почему?

– Шведы закрытые. Они дружат с теми, который учились в школе или университете. Даже с коллегами не всегда сближаются. И новых друзья почти не заводят. Русские совсем не такие. Вы обожать иностранцев. Когда я была в России, все мечтали дружить со мной. Только потому, что я шведка.

Мы встретились на площади Марии и долго петляли по улицам, пока искали дорогу, заодно купив в цветочном магазинчике гортензию в горшке. Гудрун катила рядом свой велосипед и рассказывала мне о Даниэле, в гости к которому мы шли.

– Он из рабочей семьи, парень с окраины и сильно счастлив получить этот квартир. Вообще-то он карьерист, как все политики, но человек неплохой. Наши социал-демократы уже давно не социал-демократы, так, партия власти с неолиберальным уклоном. Но такие, как Даниэль, хотят вернуть её в старое, как там называться это у река?

– Старое русло.

– Да. Жаль только, что все эти партийные функционеры такие трусы. Боятся потерять место и испортить карьер. И он не исключение.

На зеркале в лифте была приклеена записка, и я попросила Гудрун перевести.

– Дорогие соседи, в квартир 1603 сегодня вечеринка, и если вам будет мешать шум, пожалуйста, сообщите об этом.

– Шведы такие внимательные к другим.

Гудрун засмеялась:

– Они просто боятся, что соседи будут жаловаться домоуправителю. К тому же он известный политик, ему нужно быть осторожный во всём.

На днях, за завтраком, Ваня развлекала меня рассказами о том, как шведские политики ломали себе карьеру. Претендентку на пост главы соцдемов Мону Салин поймали за тем, что она оплачивала шоколадки «Таблерон» партийной банковской картой, а министр образования Аида Хадзиалич возвращалась из Копенгагена на машине, и патруль поймал её с 0,2 промилле в крови. Я в ответ рассказала Ване, как наш премьер-министр создал целый преступный картель, чтобы отмывать деньги и покупать земли, особняки и яхты в России и Италии. «Его посадили? – спросила Ваня, но, увидев, как я скривилась, добавила: – О’кей, понятно».

Мы позвонили в дверь, и нам открыл Даниэль. На вид лет сорок, лысый, с хипстерской бородой, делавшей его похожим на народовольца.

Гудрун нас представила. Даниэль скользнул по мне нелюбопытным взглядом и предложил вина. Стены в квартире были увешаны картинами в стиле соцреализма, а из спальни смотрел огромный портрет Улофа Пальме. Ничего был мужик, но я бы его в спальне не повесила, подумала я, представляя, каково это, заниматься сексом, мучиться бессонницей или мазать пятки кремом, и всё это под насмешливым взглядом Пальме.

Обо мне все уже были наслышаны и спешили познакомиться. Писатели, журналисты, политики, чьих имён я не запомнила. При мне они перешли на английский, и от смущения, не зная, о чём говорить, я стала рассказывать про пытки.

– Моего приятеля Тимура били бронежилетом. Это называется «выбить пыль». Кладут человека на живот и бьют по спине броником. А он весит больше десяти килограммов. Ещё они любят «учить». Так и говорят, мол, пойдём на урок, учиться будешь. Усаживают на стул и бьют по голове разными книгами.

Шведы слушали, вытаращив глаза, и стеснялись жевать.

– Ещё есть такая пытка, как «больница». Когда надо выбить показания, а человек известен и следов оставлять нельзя, чтобы правозащитники вой не подняли, то его бросают в камеру с больными туберкулёзом и гепатитом С. Когда твой сокамерник отхаркивает куски лёгких, то тут что хочешь подпишешь.

Гости переминались с ноги на ногу.

– А меня пытали током. Подключили электроды к соскам. Сначала просто били током, молча, минут десять, я точно не понимала сколько. А потом стали диктовать показания. Было так больно, что я оговорила всех своих друзей. На моём месте любой бы оговорил, вынести это невозможно.

Я сама не знала, зачем рассказывала всё это. И, что ещё хуже, я зачем-то решила показать, как человек бьётся в судорогах от удара током. Я стала трястись, изображая что-то вроде пляски святого Витта, и шведы сильно растерялись. Потом мне сказали что-то ободрительное, вроде «хорошо, что ты в Швеции» и «теперь ты в безопасности», и, отвернувшись, вернулись к обычным разговорам. Так что скоро я осталась одна.

– О чём они говорят? – спросила я Гудрун.

– Ни о чём. Сплетничают. Обсуждают еду. Сегодня же пятница, по пятницам в Швеции никто не говорит ни о чём серьёзном. Сделали небольшой исключение для тебя. До понедельника шведы хотят только пить и веселиться.

За окном быстро стемнело, и я, оглядевшись, увидела, что гостей вдруг стало много, вся квартира битком. Даниэль принёс мне бокал вина, решив, что нужно поболтать со мной немного, как требует гостеприимство.

– А вы знаете, что мы бомбили Стокгольм? – вдруг спросила я, сама удивившись прорвавшемуся в моём голосе злорадству.

К нам подошли другие гости.

– Русские бомбили Стокгольм? Когда? Почему?

– Во время Второй мировой. Вы задержали нашего резидента. И тогда мы отправили самолёт, который якобы заблудился и по ошибке скинул пару бомб на город. И резидента тут же отпустили.

Гудрун изумилась, а Даниэль закивал:

– Да-да, бомбы упали здесь на Сёдермальме, неподалёку, – он махнул рукой в сторону окна. – Но никто не пострадал.

Все посмотрели на меня.

– Как хорошо, что никто не пострадал, – я попыталась спрятать улыбку. – Мы в общем-то не хотели никому навредить, так, припугнуть только.

Мне и самой было странно, зачем я говорила «мы» и «вы». Какое отношение к этой истории имели мы все, я, Гудрун, Даниэль, его гости?

Вынесли торт, и все, обступив Даниэля, запели. Гудрун по дороге научила меня нехитрым словам: «Да, пусть он живёт сто лет, да, конечно, он будет жить сто лет, ура, ура, ура, ура».

Среди гостей я приметила одного мужчину. Его трудно было не заметить, он был под два метра и возвышался над остальными. Рано полысевший, с тёмной бородой, в костюме – значит, приехал сразу после работы. Мы встретились взглядами, и он подошёл ко мне, протянув огромную руку.

– Оскар Нильссон.

У шведов нет звука «з», зато есть несколько ударений в слове, и мне понравилось, как звучит моё имя по-шведски. Я уже и сама начала представляться: Лииисааа Сорин, всё равно шведам было не запомнить моего имени.

– Лиса Сорин? Та самая русская, которая бежала от преследований?

– Ага. А ты чем занимаешься?

– Я пресс-секретарь Левой партии.

– Той, что раньше была Коммунистической?

– Точно. Но сам я в ней не состою.

Он нависал надо мной, согнувшись, как колодезный журавль, а я смотрела на него снизу вверх, так что затекла шея. Мы говорили обо всём и ни о чём, о политике, Пальме, левых, правых, русской литературе. О пытках я заводить разговор не стала.

– Мне нравятся русские книги, – сказал Оскар, – но очень сложно следить за сюжетом из-за того, что у вас так много уменьшительных имён: только успеешь привыкнуть, что героев зовут Пётр, Александр, Мария, Татьяна, Иван, как спустя несколько страниц появляются какие-то Пети, Маши, Тани, Вани, Шуры, Саши, Сашеньки… читаешь и думаешь: да кто все эти люди?

Я расхохоталась.

– А у тебя есть уменьшительное имя? – спросила я, пытаясь представить, как бы оно могло звучать.

– Близкие зовут меня Орре, монетка, но это только для своих. Ты меня тоже можешь так звать, если хочешь, – добавил он шёпотом.

Мы сели на диван в кухне, где было меньше гостей. Вокруг шумели и смеялись, Даниэль включил музыку, в большой комнате начались танцы, но мы были так увлечены друг другом, что ничего не замечали.

– О, я вижу, что могу оставлять тебя одну, – заглянув на кухню, ехидно улыбнулась Гудрун.

Я помахала ей рукой, не поворачивая головы.

– Я одинок, – вдруг сказал Оскар и пристально посмотрел мне в глаза.

– Я тоже.

Про Феликса я в тот момент даже не подумала, словно моя прошлая жизнь стала недействительной, а теперь в Миграционном агентстве мне выдали новую. Чистенькую, без пометок.

– Но у меня есть кошка. – И, на секунду смолкнув, Оскар добавил: – ты случайно не аллергик?

– Нет, – засмеялась я.

Он был «не моя чашка чая», как говорят англичане, но с ним было весело.

– Я расстался с подругой и переехал в свою квартиру, – вдруг сказал он, – так что у меня совсем нет мебели, только книги и большая кровать ИКЕЯ два метра на метр восемьдесят.

Я ничего не ответила, только откинулась на спинку дивана, наслаждаясь моментом. И мы снова заговорили о политике, десять минут, двадцать, полчаса.

Черноволосая женщина в маленьком чёрном платье с глубоким декольте, с которой меня знакомила Гудрун в начале вечера, вдруг упала на пол, но быстро вскочила. Видимо, перебрала лишнего. Гости сделали вид, что ничего не заметили, и вели себя, словно ничего не произошло. Русские бы засмеялись, наверняка грубовато бы пошутили, но уж точно спросили бы, не ушиблась ли она. А шведы только молча опустили глаза, притворяясь, что ничего не видели.

– Это Вероника Пальм, – прошептал Оскар, – она была в миллиметре от того, чтобы возглавить Социал-демократическую партию, – он отмерил ногтем на кончике пальца, – а значит, в миллиметре от того, чтобы стать премьер-министром.

– А что не сложилось?

– У нас был скандал с один шведским курдом, Омаром Мустафой. Он возглавлял «Молодых мусульман Швеции». И пригласил на конференцию людей с антисемитскими, гомофобными взглядами. Ну и его собственные взгляды на женское равенство довольно сомнительные.

– Ну, типичный набор, разве нет? – пожала я плечами.

Оскар смутился, посмотрел на меня долгим взглядом.

– Не говори так, все люди разные.

– Ну-ну, – я одним глотком допила вино.

Оскар резко прильнул ко мне. Я решила, что он меня сейчас поцелует, но он хрипло зашептал:

– Представь себе, Стокгольм, конференция, организованная партией власти, социал-демократы в хороших костюмах, пресса, и вдруг докладчики начинают говорить о ритуальных убийствах христиан на Песах и мировом еврейском заговоре.

Он захихикал.

– Шутишь! – не поверила я. – Ну а при чём тут Вероника Пальм?

– Она продвигала его в партии. Он и поставил крест на её карьере. Швеция – маленькая страна, Лиза, тут одно неловкое движение может сломать жизнь.

Оскар много рассказал о себе в тот вечер, так много, что мне казалось, будто я знаю его уже несколько лет, а не один вечер. Его мать алкоголичка, отец рабочий, а ещё пару лет назад у него были проблемы с наркотиками и он ходил к психоаналитику.

– Ты тоже должна пойти к психоаналитику, – сказал он, сунув под губу снюс.

– Почему? Неужели я выгляжу сумасшедшей?

– Ты же русская. Вы все сумасшедшие.

Я расхохоталась, запрокинув голову, и гости обернулись.

– Ты бы хотела продолжить вечер у меня? – спросил Оскар.

Я покачала головой:

– Лучше проводи меня до метро, а то я не помню дорогу. А если хочешь, мы можем поужинать на днях, это ведь ничего, если я сама приглашаю тебя на свидание, у вас ведь в Швеции так можно?

Он открыл ежедневник и, пролистав его, совершенно серьёзно сказал, что на семнадцатой неделе он занят под завязку, а на восемнадцатой есть свободный вечер двадцать пятого апреля. «Дело вовсе не в том, что он такой занятой, – объяснила мне потом Гудрун. – Просто в Швеции все живут от зарплаты до зарплаты. А получают её дружно 25–26-го числа. Гуляют, пьют, оплачивают счета, покупают то, что собирались купить, – и ждут следующую зарплату». Поэтому выходные на «зарплатной неделе» – особенно весёлые, шумные и пьяные. В шведском языке есть даже специальное слово, lönehelg, которое можно перевести как «выходные после получки».

* * *

Оскар пригласил меня в ресторан Riche на улице Ярла Биргера, основателя Стокгольма. По легенде, Александр Невский выбил ему глаз в Невской битве, «самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемь». Куда ни ступи, везде тут была Россия. Даже статуя Карла XII, стоявшая в саду Кунгстредгорден неподалёку от Риксдага, указывала в её сторону рукой – чтобы шведы не забывали, где главный враг. Наверное, Оскар видел Карла XII каждый день, когда шёл на работу и с работы.

Он ждал меня на улице, на этот раз не в костюме, а в джинсах и свитере, отчего показался намного моложе. Нервно теребил в руках баночку снюса и, увидев меня, как-то странно скривился.

Мы вошли внутрь, и официантка отвела нас к забронированному столику. Я сразу почувствовала, что Оскар изменился, был как-то непривычно серьёзен и напряжён, но списала всё на усталость после работы.

– У тебя всё хорошо? – спросила я, когда мы заказали пиво.

Он вытащил из-под губы снюс и спрятал его в баночку. Громко выдохнул, нервно закинул ногу на ногу, посмотрел на меня долгим взглядом.

– Я рассказал о тебе моим друзьям. Сказал, что встретил девушку и она мне очень понравилась.

Я покраснела.

– Я сказал, что ты русская. И они уверены, что ты шпионка.

Я засмеялась.

– Ты шпионка, Лиза? – спросил Оскар, пристально глядя в глаза. – Если ты шпионка, я не могу ужинать с тобой, потому что я работаю в Риксдаге. Я должен встать и уйти, сейчас же.

Сидевшие за соседним столиком мужчины, обернувшись, посмотрели на меня с интересом.

– Ну, если я шпионка, то ты это уже знаешь, – попыталась пошутить я. – Не пей много, не рассказывай лишнего, и всё будет хорошо.

А что мне было ответить? «Да, я шпионка» и «нет, я не шпионка» прозвучало бы одинаково глупо. Но я совсем забыла, что у шведов с чувством юмора не очень.

Оскар, побледнев, начал собираться, а я поняла, что этот идиот сейчас уйдёт и я останусь одна и буду допивать своё пиво под любопытными взглядами мужчин за соседним столиком. А ведь Гудрун меня учила, что в Швеции надо всегда предупреждать заранее, если собираешься пошутить.

– Ты ведь знаешь, что я оппозиционерка? – начала я нелепо оправдываться. – Что моему другу подбросили взрывчатку? Что меня пытали, чтобы я оговорила себя и друзей? Что бежала от преследований? Все ваши газеты написали обо мне.

Я хотела было показать ему следы на груди, но, слава богу, сдержалась.

– Да, я всю ночь читал твои интервью. – Оскар снова сел. – Но вдруг это просто крутая легенда?

Я ощутила себя Матой Хари и Рихардом Зорге в одном лице, тот, говорят, тоже на свиданиях информацию выпытывал. Первый раз я вышла на протестный митинг в двадцать лет, в Питере, и тогда же первый раз получила дубинкой от ОМОНа. А на втором митинге у меня была сломана ключица, но я даже не стала писать заявление, какой смысл. Я давно уже сбилась со счёта, сколько раз меня задерживали, штрафовали и отправляли на сутки, и уже пять лет была на профилактическом учёте полиции, в числе бывших заключённых, как «лицо, склонное к правонарушениям». И вот теперь какой-то швед говорил мне, что это просто крутая легенда и прикрытие для шпионки. Мне захотелось плеснуть ему пивом в лицо.

– Ладно, прости, давай что-нибудь закажем, – сказал он, увидев, как я побледнела. – Но о политике говорить не будем.

Мы открыли меню. Я выбрала грибной салат с авокадо и яйцами, ризотто с вялеными помидорами и мидиями, а Оскар взял полдюжины улиток по-провански и Secreto Iberico на гриле, с тушёной кукурузой и лаймом.

– А какая позиция у вашей партии по поводу НАТО? – забывшись, спросила я, и Оскар поперхнулся улитками. – Ой, прости, прости, я забыла! – замахала я руками. – Не отвечай, не надо, я не хочу этого знать!

Он начинал меня бесить. О чём нам вообще было говорить? Об улитках по-провански?

– Почему Левая партия так непопулярна в Швеции? – спросила я и подумала, что, кроме политики, у меня, пожалуй, вообще нет никаких тем. Да, я тоже так себе собеседник.

– Ну почему же непопулярна, – заёрзал Оскар. – Мы ведь в парламенте.

– Ультраправые тоже в парламенте, но у них гораздо больше голосов.

– За них голосуют те, кто живёт в таких районах, как этот, – кивнул Оскар за окно. – Богатые белые засранцы.

Ну-ну, хмыкнула я. Сам-то выбрал дорогой ресторан в самом снобском районе города.

– А ещё за них голосуют те, кто живёт в нищих пригородах и скучных деревнях, те, кто едва сводит концы с концами.

– Потому что им внушили, будто во всех их бедах виноваты мигранты!

– А разве нет? – спросила я, прищурившись, и он смутился. – Я шучу, прости. Это дурацкий русский юмор.

– Да, я уже немного начинаю различать, когда ты шутишь. Хотя это сложно. Мы так не шутим. Так…

– Как? Провокационно?

– Да, точно, – он взмахнул вилкой. – В Швеции люди стараются быть вежливыми, мягкими друг с другом, никогда ничего плохого не говорят в лицо.

– Только за спиной? – съязвила я.

Он засмеялся:

– В каком-то смысле да. Мы ведь обычные люди, такие же, как все. Тоже сплетничаем и говорим гадости о других. Но никогда лично. Потому что если ты скажешь что-то неприятное человеку, ему будет обидно. Мы всячески избегаем конфликтов.

Мы заказали ещё по пиву.

– А мы, русские, наоборот. Всё говорим в лицо. И дерёмся. Можем не только послать, а сразу в глаз дать. И другой в ответ тоже в глаз. А потом мы целуемся и миримся.

– Вы, русские, очень странные. И буйные.

– Вы, шведы, странные тоже.

Мы засмеялись.

Когда пришло время рассчитаться и официантка принесла счёт, я достала кошелёк.

– Если ты не возражаешь, я заплачу за обоих, я же тебя пригласил.

Я пожала плечами:

– О’кей.

Мы дошли до метро «Эстермальмсторг». Интересно было, поцелует меня Оскар или нет. Но он не поцеловал, только неуклюже обнял.

– Это был чудесный вечер. Несмотря ни на что. Ну, по крайней мере, вторая его часть.

– Чудесный, – отозвалась я эхом.

– Давай увидимся ещё раз.

– С удовольствием.

– Я позвоню тебе через пару дней.

Он не позвонил. Через неделю я написала ему сама, спросила, как дела и не хочет ли он выпить кофе. Оскар не ответил и заблокировал меня в мессенджере.

* * *

Я часто приходила выпить кофе в Sjocafeet на набережной, у моста Юргоден. Оттуда был красивый вид: мост, лодки, особняки вдоль набережной.

В кафе меня уже знали и шутливо звали ryskan, русская. «Как дела, русская? Хорошо выглядишь, русская! Русская, почему ты вчера не приходила, мы скучали».

Один из официантов, итальянец Мауро, подбадривая мои жалкие попытки говорить по-шведски, стал учить меня разным словам.

– Смотри, русская, это вилка, это ложка, это салфетка. Вот так ты должна сказать, что хочешь кофе, а вот так ответить, если собираешься платить наличными.

– Я знаю много других слов по-шведски, – стала я оправдываться. – Просто они не очень полезны в обычных разговорах.

– Например?

– Тюрьма, пытка, война, террор, репрессии, суд, правозащитники, – выпалила я по-шведски, чуть коверкая слова.

У Мауро отвисла челюсть.

– Ты не знаешь, как по-шведски «вилка», но знаешь, как будет «пытки» и «тюрьма»?!

– Ээээ… Мммм… Ну, наверное, потому, что я слежу за новостями из России.

По скайпу позвонила мама. Она была счастлива, что я уехала в Швецию. От такой дочери, как я, одно расстройство. Не то чтобы она так уж хотела внуков, но хотя бы какой-то более пристойной жизни для меня. Диплом, муж, хорошая работа 5/7, три недели оплачиваемого отпуска и социальный пакет, встречи с подружками по пятницам, уикенд с семьёй по выходным. А у меня два курса института культуры, уголовное дело по террористической статье, сломанная омоновской дубинкой ключица, вывихнутая после драки со скинхедами лодыжка, первые седые волосы, которые я выдёргиваю пинцетом, и никаких перспектив.

– Тебе нравится Стокгольм? – тихо спросила мама.

– Очень. Приветливые люди, чистый воздух, много воды вокруг.

– Я говорила с твоим адвокатом. Прокурор просит для твоих друзей двадцать лет. А тебя объявили в федеральный розыск. Меня уже несколько раз вызывали на допросы. Ты ведь не приедешь, правда?

– В тюрьму? Я же не сумасшедшая.

– Но ты в Швеции тоже будь осторожнее. В новостях рассказывают, что вечером там опасно. Грабят, насилуют, поджигают машины. Ты уж, как стемнеет, из дома не выходи.

– Это всё наша пропаганда.

– У тебя всё пропаганда, – разозлилась мама.

– В районе, где я живу, только одна брюнетка. И это я. Все остальные – голубоглазые блондины. Я этих мигрантов и не вижу.

– Я читала скандинавские детективы. Там в каждой книге какой-нибудь милый, вежливый, застенчивый швед живёт себе в домике на архипелаге, – а потом раз, и соседку на куски порубил. Так что ты и со шведами поосторожнее.

Мне позвонили с неизвестного номера, из России. Я ответила и вскрикнула, услышав в трубке голос Феликса.

Отношения у нас были так себе. Феликс был аскетом, фанатиком и скучным, упрямым догматиком. Он терпеть не мог оперу, называл её буржуазным искусством и как-то раз выбросил из окна мою колонку, потому что я включила «Медею». После этого мы несколько недель не разговаривали. Нам было хорошо вместе только тогда, когда мы делали какие-нибудь глупости, дрались с нацистами или заливали коктейли Молотова.

– Феликс, я облажалась, – заплакала я. – Я так облажалась.

– Не реви. Я видел фото твоих сисек, со следами от тока. Они все там грёбаные садисты.

– Где ты?

– Я в порядке.

– Ты сможешь выбраться из страны?

– Пока нет.

– Ты мне будешь звонить, хоть иногда?

– Буду. У меня, кроме тебя, теперь никого. Я ведь не могу ни с кем общаться. Ни с друзьями, ни с родными, брату даже не могу позвонить.

– Почему?

– Потому что сдают только свои.

– Что теперь с нами будет?

– Нет больше никаких нас. Сиди, как Ленин, в Швейцарии, и не вздумай возвращаться.

– Феликс, я в Швеции.

Но он уже положил трубку.

* * *

В Стокгольме все бегают, утром, днём, вечером, поодиночке и толпой, с друзьями или с инструктором, старые и молодые. Сидишь себе в парке Нобеля на скамейке, куришь, смотришь на уток, а мимо туда-обратно пробегают, поднимая пыль, подтянутые шведы и шведки, с тайским загаром и мускулистыми ногами.

Однажды один из них присел ко мне на скамейку – завязать шнурки на кроссовках. Мы разговорились. Шведы вообще оказались любителями поболтать ни о чём с незнакомцами. Недолго, конечно же, и без личных подробностей.

– Что читаете? – спросил швед, кивнув на электронную книгу в моих руках.

– «О бессмыслице и структуре Бога»[1].

Он посмотрел с любопытством:

– По работе?

– Нет, просто чтобы время убить. Так-то я безработная. А вы чем занимаетесь?

– Работаю в правозащитной организации.

– Ух ты. Какая специализация?

– Защита прав животных в зоне военных действий.

– Прав кого?

– Животных.

– Животных? В прямом смысле?

– Ну да, в каком же ещё. Одомашненных, в первую очередь кошек и собак. Но также и представителей дикой природы.

И, помахав мне рукой, побежал дальше.

Я решила примерить на себя шведский стиль жизни. Купила кроссовки и спортивный костюм, чтобы бегать по утрам. Сонная и злая выбегала из дома, перебегала через мост, где у меня уже кончались силы, садилась на скамейку и доставала сигарету. Обычно я сдавалась где-нибудь неподалёку от памятника «за мир во всём мире и против ядерной войны», на котором была изображена девушка, аллегория борьбы с ядерным оружием. Через неделю я решила, что лучше ядерная война, чем эти проклятые пробежки, и сдала кроссовки в секонд-хенд.

– Мы тут все помешались на здоровый образ жизни, – сказала Гудрун, заехавшая за мной перед интервью в Миграционном агентстве. – Бегают, прыгают, качаются, едят только экопродукты. Это настоящее массовое умопомрачительство.

Я не стала её поправлять, слово «умопомрачительство» мне понравилось.

– Следить за здоровьем нужно, чтобы жить. А они все живут, чтобы следить за здоровьем.

– А ты не бегаешь?

– Я уже десять лет хожу на встречи анонимных обжор и всё время боюсь сорваться. И ещё я лечилась от алкоголизма, давно, в молодости. Русская и шведская кровь, наверное, тяжёлая смесь, – засмеялась Гудрун.

На интервью, которое больше напоминало допрос, передо мной сидели двое инспекторов. Я была с адвокатом, которого оплачивало шведское государство. Мы говорили на английском, поэтому обошлись без переводчика. Гудрун осталась ждать в холле, предупредив меня заранее, что главная задача миграционных инспекторов – поймать меня на лжи.

– За что вас преследуют в России?

– За участие в террористической организации.

– Вы террористка?

– Нет.

– Вы участвовали в организации?

– Да.

– Так вы террористка?

– Нет.

– Мы не даём убежище террористам.

– Я не террористка.

– За что вас преследуют в России?

– За участие в террористической организации.

– Вы террористка?

– Нет.

– Вы участвовали в организации?

– Да.

– Так вы террористка?

– Нет.

– Мы не даём убежище террористам.

– Я не террористка.

Я посмотрела на адвоката, но он только едва заметно пожал плечами.

– Расскажите, как вы попали в Швецию.

Мне нельзя было говорить, что я перешла границу, иначе бы меня отправили в Финляндию. И я повторила легенду, которую мы придумали с Гудрун.

– Один мужчина перевёз меня в багажнике машины. Я забралась в спальный мешок и лежала там среди разных туристических снастей.

– Где это было?

– В Алакуртти.

– В ваших газетах писали, что в вашем родном городе арестовали полицейского, который помог вам перебраться через границу. На танке.

Я чуть не брякнула, что это был вовсе не танк, но вовремя спохватилась.

– Вам не кажется, что это звучит как анекдот?

Инспектор пожал плечами:

– Нас тут ничем не удивишь.

– Вообще доверять российским СМИ не стоит, там одна пропаганда. А на самом деле полицейский, мой бывший одноклассник, нашёл мне проводника. Тот перевёз меня из Алакуртти в Швецию в багажнике, – беззастенчиво врала я.

– Тяжело, наверное, столько времени лежать в багажнике? Приходилось выходить, разминать кости?

На таком меня было не поймать.

– После пыток током полежать немного в багажнике, поверьте, полная ерунда. Когда проводник открыл багажник, мы были уже в Хапаранде. Там я села на поезд до Стокгольма. Давайте я расскажу вам, как меня пытали? Мне к соскам цепляли клеммы и поливали водой, чтобы было больнее. А когда я теряла сознание, били по щекам, чтобы я пришла в себя, и начинали сначала. Эти люди были, как врачи, в резиновых перчатках, а на головы у них были надеты чёрные балаклавы.

Я задрала свитер и футболку, чтобы показать ожоги на груди, но они уже почти прошли.

– Это возмутительно, – сказала я адвокату по-русски. – Они разговаривают со мной, словно я преступница. Я почувствовала себя как дома, в полицейском отделении или в кабинете Следственного комитета.

– Да ты что, – отмахнулся адвокат, – они с тобой очень любезны. Всё-таки о тебе вышло много публикаций в наших газетах, и с доказательствами не было проблем. Ты просто не представляешь, как они разговаривают с другими. В этих кабинетах мужчины рыдают.

– Но так же нельзя!

Адвокат пожал плечами:

– Это их работа – дать убежище как можно меньшему количеству беженцев. Тем более очень многие врут. Тут полно людей, которые зарабатывают на жизнь тем, что придумывают легенды и тренируют для интервью с инспекторами.

– Но это же Швеция!

– И что? – удивился адвокат.

Я промолчала.

* * *

Одна молдаванка, с которой я разговорилась в «миграхунке», посоветовала мне сайт «Шведская пальма», бог знает, почему он так назывался. Здесь можно было найти всё: дешёвые сигареты, алкоголь в любое время, антибиотики, русских парикмахеров, койко-место в пригороде за две тысячи крон, проститутку, гражданина ЕС для фиктивного брака. Мне не хотелось начинать новую жизнь в новой стране с нарушений закона, но уж больно дорогие в Швеции были сигареты. На «Шведской пальме» блок стоил всего триста крон, в два раза дешевле, чем в магазине, и, позвонив по номеру в объявлении, я договорилась о встрече с неким Ахмадом. Судя по акценту, он был из Средней Азии.

– А какие сигареты? – спросила я его.

– Какие принесу, такие и будут.

Ахмад также торговал разными средствами самозащиты, которые в Швеции нельзя было купить, и я заказала у него перцовый баллончик. Привыкла всегда носить что-то с собой, потому что у нас постоянно были стычки с националистами или активистами из провластных движений. Без ножа или баллончика я чувствовала себя беззащитной, почти голой.

О районе Ринкебю много писали в наших газетах. No-go-zone, мигрантское гетто, где нет полиции и действуют законы улицы. Я спросила Гудрун, не опасно ли туда ехать.

– Не говори глупостей, – разозлилась Гудрун. – Я думала, ты умней.

До Ринкебю со мной в вагоне ехали одни арабы и африканцы, многие говорили по телефону, очень громко, перекрикивая друг друга. Мужчина рядом со мной смотрел видео на YouTube, что-то на арабском, с завываниями муллы на заднем плане.

Когда я вышла из метро на площадь, мне показалось, что я приехала не из одного района Стокгольма в другой, а из Швеции в другую страну. На скамейках, подставляя лица холодному солнцу, сидели чернокожие пожилые мужчины, вокруг палаток с фруктами и овощами ходили женщины в длинных чадрах, торговались, спорили.

Мы договорились встретиться у забегаловки «Пицца, кебаб», и я села за один из столиков. Мужчины посмотрели на меня с любопытством. Я огляделась, отметив, что во всех кафе на площади были только мужчины, ни одной женщины, не считая меня.

– Лиза? – подошёл ко мне чернявый мужчина. – Вот, забирай.

Он протянул мне пакет. Я отсчитала деньги.

– Курить вредно. Дети зелёными будут, – сказал мне Ахмад и, не прощаясь, пошёл, пряча деньги в карман.

Я открыла пакет. Там лежали баллончик и блок белорусских сигарет «Минск», а на предупреждающей наклейке было написано «Слепата». Распечатав пачку, закурила. Сигареты оказались не такими уж плохими. Вообще-то в Швеции нельзя курить на летних верандах, но Ринкебю – это как бы и не совсем Швеция. Поэтому никто мне не сказал ни слова, а официант даже принёс консервную банку в качестве пепельницы.

В принципе, здесь было как в Люблино или Марьине, грязновато и много мигрантов. Но не как в статьях наших журналистов, которые писали, будто стоит женщине появиться в этом районе, как на неё бросаются толпы мужчин, отнимают сумку, вырывают серьги из ушей и насилуют всей толпой. Я решила, что хорошо бы написать, как врут о Швеции российские телеканалы. Достала мобильный и сделала пару снимков. Посетители кафе тут же отвернулись, пересели или прикрыли лица газетами.

Я прошлась вокруг грязной площади. Чувствуя на себе пристальные взгляды, сделала несколько панорамных кадров, и двое пожилых чернокожих прикрыли лица рукой. Один крикнул мне что-то.

– Простите, я не говорю по-шведски.

– Не снимать. Нет. Нет, нельзя. Я человек! Запрещаю! – перешёл он на ломаный английский. – Вот их снимай! – махнул он в сторону голубей.

Я пожала плечами, нет так нет.

На скамейке сидели молодые ребята, арабы и африканцы, все в адидасовских спортивных костюмах, поигрывали широкими цепочками, слушали музыку в мобильном. Мне показалось, что я слышу русский. «Хард басс тусовки, Адидас кроссовки. Три полоски, три по три полоски», – донеслось из мобильного, и ребята принялись подпевать, коверкая слова. Кто бы мог подумать, что тут слушают русский рэп. Я бросилась снимать, и они, заметив это, выключили музыку, обернувшись на меня.

Телефон пришлось убрать, и я нащупала в кармане перцовый баллончик, на всякий случай. Парни продолжали пристально на меня смотреть, и я решила прогуляться по Ринкебю.

От площади тянулась узкая улочка, по одну сторону были дома, по другую – тесные магазинчики и лавки, и на газонах вдоль тротуара сидели на корточках мужчины. Здесь не было привычных бутиков H&M, продуктовых ICA или Coop, жёлтых магазинчиков «Прессбюро», где я пополняла проездной, покупала Aftonbladet, сандвичи и фрукты, если нужно было перекусить, не было даже привычных забегаловок 7/11, с кофе и булочкой по акции, и румынских цыган, сидевших в Швеции у каждого торгового центра, с фотографией детей и стаканчиком для милостыни. Несколько человек что-то продавали с рук, пряча товары под курткой, и, приблизившись, я увидела, что чернокожий парень предлагает мобильный телефон в упаковке, а белобрысый славянин торгует слегка поношенными ботинками.

– Не надо ничего? – спросил меня молоденький араб, довольно смазливый.

– Не надо ничего, – отозвалась я эхом. Под «ничего», видимо, подразумевался гашиш.

На тротуаре стояли ящики с овощами, картошка продавалась в огромных мешках, как на наших рынках, и узкоглазая продавщица, выглянув из окна, выплеснула грязную воду из ведра прямо на дорогу. Я зашла в магазин одежды, на зарешечённом окне которого были вывешены рейтузы, футболки, майки, совсем как в каком-нибудь российском провинциальном городишке.

Туфли, тапки, ботинки были свалены на полу, и одутловатая женщина рылась в куче резиновых сапог, пытаясь отыскать свой размер. На стенах висели длинные этнические платья, на полках был огромный выбор платков, хиджабов и никабов, а пластиковый манекен с оторванной рукой был одет в буркини. Я посмотрела африканские платья, некоторые из них были очень красивые.

– Ты слишком короткая, – сказала мне дородная, высокая чернокожая. – На твой рост у нас платьев нет, только детские.

Когда я вышла на улицу, заметила, что меня ждёт один из ребят, слушавших «Три полоски». Я занервничала, огляделась. Непохоже, что мне было у кого просить помощи, жители Ринкебю смотрели на меня насторожённо, словно у меня на лбу было написано, что я чужая.

Я прибавила шаг, и парень пошёл за мной, не приближаясь и не отставая.

Навстречу мне плелись две африканки в джильбабах, с большими, набитыми продуктами сумками. Мулатка в толстовке с логотипом Упсальского университета. Арабка в никабе, закрытая полностью. Я сфотографировала их.

– Эй, что ты делаешь?! – закричала мулатка и выставила руку, пряча лицо.

Я хотела развернуться и пойти обратно к метро, но за спиной вырос парень в адидасе. Меня прошиб пот. Я сразу же вспомнила все статьи, которые прочитала в интернете, про мужчин, разбивших камеру о голову телеоператора, о сожжённых машинах и полиции, которая не приезжает сюда на вызовы, про инструкцию, которую получили сотрудники «Шведского радио»: отправляясь в Ринкебю, они должны были спрашивать разрешения службы безопасности.

Мулатка продолжала вопить, и вокруг меня стали собираться люди.

– Эй, подожди, в чём проблема? – спросила я, а сама быстро набрала 112. – Я снимаю не тебя, а улицу.

– Ты не имеешь права, – она подошла ближе, прижав меня к стене.

Обступившие нас люди стали что-то выкрикивать на разных языках.

На том конце ответили, и я залепетала:

– Полиция? Я в Ринкебю, я русская. Меня окружили. Я не знаю, кто все эти люди. Приезжайте, пожалуйста.

Кто бы мог подумать, что я буду звонить в полицию, да ещё и умолять их приехать.

– Где вы находитесь?

– Рядом с площадью, там, где метро.

– Ждите.

Люди подходили всё ближе, но я не решалась достать баллончик. Вряд ли это бы помогло, их было слишком много.

– Ты кто? – спросил меня парень в адидасе. – Ты что тут вынюхиваешь? Кто тебя прислал?

– Я Лиза, – протянула я руку.

Он растерялся, уставившись на мою дрожащую ладонь, но всё же пожал её.

– А я Мохамед. Чего тебе надо?

– Да я просто… – и, сделав вдох, решила тянуть время до приезда полиции. – Слушайте, я не пойму, это Швеция или нет?

– Швеция, Швеция, – крикнула мне в лицо мулатка, но Мохамед отстранил её плечом.

– Значит, тут действуют законы Швеции, правильно? Я гуляю, никого не трогаю, делаю фотографии. Я снимаю улицу и дома. И тут вы меня окружаете, не даёте пройти, разве это правильно?

– Ты не имеешь права снимать!

– Это вы не имеете права нападать на меня.

Полиция ехала совсем не так быстро, как в скандинавских детективах, а люди всё подходили и подходили.

– Вообще-то я из России, – сгорая от стыда, достала я последний козырь. – Мафия, Путин, «новичок». Ясно?

Никто не впечатлился. Мафии тут своей хватало.

– Три полоски, – вспомнила я песню. – Адидас-кроссовки!

Мохамед как-то странно посмотрел на меня. И в этот момент зазвонил мобильный.

– Это полиция. Где вы?

– Я недалеко от площади, рядом с магазином Halal Gross. Меня окружили и не пускают.

– Мы стоим у фонтана. Подходите.

– Я не могу, меня окружили.

– Если вы не придёте, мы не сможем вам помочь.

– Вы издеваетесь! Говорю же, меня окружили. Меня не пускают. Спасите меня, мать вашу!

– Если вы не придёте, – повторил равнодушный голос, – мы не сможем вам помочь. Через пять минут нам придётся уехать.

Я осторожно вытащила баллончик, спрятав его в рукаве. Оглядевшись, увидела сломанный деревянный ящик от яблок и, схватив его, заехала Мохамеду по лицу. Он упал, держась за голову, и из носа у него хлынула кровь. Люди заорали, мулатка кинулась на меня, но я плеснула ей в глаза из баллончика и побежала. Толпа бросилась за мной.

Большая полицейская машина стояла посреди площади. Два офицера, мужчина и женщина, прижимались друг к другу спинами, третий, с большим электрошокером, ходил вокруг машины, охраняя её. Похоже, полиция была напугана не меньше моего.

Женщина заметила меня, преследуемую толпой, и сделала шаг вперёд. Но я пробежала мимо. Достав на бегу проездной, успела заметить, что до отхода поезда в сторону станции Кунгстрэдгорден оставалась минута. И едва успела вбежать в вагон, как двери закрылись.

«Kak dela? Kak tjebje Rinkeby?» – пришло сообщение от Гудрун. «Бра, яттебра[2]», – ответила я ей и, протерев рукой глаза, почувствовала резкую боль, такую сильную, что невозможно было открыть левый глаз. Видимо, на пальцах остались следы перца.

У сидевшего рядом чернокожего старика из сумки торчала бутылка воды. Я протянула руку, показав на бутылку, и он, удивившись, отдал её мне. Я промыла глаза, проливая воду на пол вагона, и стало легче.

Несколько дней я следила за новостями, не появится ли в них что-нибудь о Ринкебю, но никто не написал о сумасшедшей русской, избившей ящиком из-под помидоров местного гангстера. Это меня немного успокоило, значит, Мохамед не очень сильно пострадал, а полиция меня не разыскивает. Иначе плакало бы моё прошение об убежище.

* * *

В чужой стране одиночество рано или поздно настигает любого. Даже если все с тобой милы и приглашают на фику. Когда мне было грустно, я слонялась по улицам, хорошенько кутаясь, чтобы ветер не забирался за воротник. От дождя пряталась в Национальном музее. Вход туда был бесплатным, и я любила смотреть на шведскую Мону Лизу, «Даму под вуалью» Рослина. После смерти жены, той, что была изображена на картине, Рослин приезжал в Петербург. Екатерина Вторая уговаривала его остаться, предлагая большие деньги, но он не согласился. Мало кто из шведов у нас задерживался, во всяком случае по собственной воле.

Именно тут, в музее, я впервые ощутила ностальгию, ту самую, над которой раньше так много смеялась. Я замерла как вкопанная у картины Лепренса. Россия на его картинах была не правдоподобнее, чем в голливудских фильмах, где всё время говорят: «Na zdorovje!», даже природа была какая-то странная, больше похожая на Северную Италию, и деревянный кабак, каких у нас в жизни не было, и пьяные русские, валяющиеся вокруг кабака, на русских не похожие. А всё же я простояла у этой картины минут десять.

Ещё в Стокгольме я полюбила ходить в церковь. Кроме праздничных дней, шведские церкви стояли совсем пустыми, и мне это нравилось. В некоторых по вечерам проводили занятия йогой, уроки шведского, лекции по здоровому питанию, кинопоказы и концерты. Я заходила в каждую церковь, что попадалась мне по пути, но были и любимые. Церковь Фредерика Адольфа на Свеавэген, где похоронен Пальме, и старая церковь в Тэбю, с фреской Альбертуса Пиктора «Смерть, играющая в шахматы». Я садилась на скамейку, закидывала ноги на подставку для Библии и, запрокинув голову, разглядывала росписи на потолке.

– Никогда вас у нас не видела, – сказала мне женщина, подметавшая в церкви.

Я хотела было ответить, что иностранка и совсем недавно в Стокгольме, но, смутившись, выпалила:

– Я русская.

Она посмотрела с любопытством, а потом засмеялась:

– Ничего страшного, бывает. У всех свои недостатки.

– Я атеистка, – осторожно добавила я.

– Бог всем рад, детка. Приходи почаще.

Я вспомнила церковь в Свияжске, где мы были с Феликсом проездом, после акции местных коммунистов в Казани. Я заглянула посмотреть старые иконы и не стала надевать платок и юбку, которые были свалены у входа в большой коробке, потому что церковь показалась мне пустой.

– Ты в божьем храме! – закричала на меня выскочившая из церковной лавки женщина. – Это всё равно что к Путину в трусах прийти!

– Ничего себе у вас сравнения, – удивилась я.

– А что? Бог на небе, Владимир Владимирович на земле. – И, повернувшись к помощнице, крикнула: – А ну, тащи сюда Библию!

– Ой, давайте без агитации, – отмахнулась я.

– Сейчас как огребёшь по башке, – показала она толстенную Библию, – сразу к Богу придёшь.

– А другие пути к Господу имеются? – засмеялась я.

– Да, и он на тебя их скоро нашлёт. Будет у тебя столько несчастий, столько горя, столько всего плохого, что приползёшь к Богу.

Я направилась к выходу, и женщина закричала мне вслед:

– А как тебя зовут?

Сидевший в дверях нищий хрипло зашептал мне:

– Не говори, не говори ей, не говори!

Выйдя из церкви, я выгребла деньги из кармана и, положив в его протянутую ладонь, спросила, почему нельзя было называть своё имя.

– Наша матушка – та ещё ведьма. Я недавно отца Сергия пьяного домой привёз, так она мне сказала: буду свечки за тебя ставить. За упокой. Чтоб ты сдох скорее. А я ей: и я за тебя буду ставить, сама сдохни, сука нах.

– И что, ставите?

– Не, денег жалко, а так бы ставил.

Самыми одинокими были вечера пятницы. Когда шведы, целую неделю такие дисциплинированные, холодные, тихие, заполняли все бары и рестораны, так что нельзя было найти свободного места, и напивались вдрызг. Именно вечером в пятницу я слышала позади себя свист и склизкие комплименты и видела, как шведы в дорогих костюмах дружно мочатся прямо на дорогу, не потрудившись даже отвернуться.

В одну из таких пятниц, очень тёплую для мая в Стокгольме, я сидела на скамейке на набережной, куря одну сигарету за другой. В этот день было последнее заседание суда. Лысому дали двадцать лет, Тимуру – пятнадцать, Майе – десять, пожалели девчонку. Феликс по-прежнему был в федеральном розыске, прятался на какой-нибудь квартире или ушёл в лес. Я пыталась позвонить ему, но номер был заблокирован. Тетере дали пять лет.

Погода была хорошая. Кафе на набережной уже открывались, готовясь к летнему сезону. На яхте, пришвартованной к стоянке, началась вечеринка.

Я позвонила Катарине из шведского ПЕН-центра.

– Нашим ребятам дали безумные сроки. Они полжизни проведут в тюрьме, если ничего не делать. Давайте завтра устроим митинг у посольства?

– Завтра суббота.

– Хорошо, тогда на площади Сергеля. Там по субботам много туристов.

– Я имела в виду, что я буду за городом. Давай перенесём это на понедельник.

Я позвонила Малин из Amnesty International.

– Прости, я уезжаю на архипелаг. Давай запланируем что-нибудь на неделе?

Я набрала Уле из Östgruppen.

– Рабочая неделя закончилась. В понедельник позвони мне в десять, и мы что-нибудь придумаем.

Друзья написали мне, что в субботу в Москве будут одиночные пикеты на Пушкинской площади. Целый год я, Тетеря и Майя стояли там по выходным, а у администрации президента по будням с плакатами «Крики пыток – новый гимн нашей страны», «Остановите репрессии», «Свободу политическим заключённым». Иногда прохожие подходили, спрашивали, о чём речь, кто-то вырывал плакат, пытался ударить. Ребята из SERB даже облили зелёнкой, которая потом неделю не смывалась с лица, и об этом написали в газетах. Полицейские каждый раз проверяли документы, часто приходили фээсбэшники в штатском, фотографировали, иногда говорили что-нибудь, тихим, спокойным, даже мягким голосом.

– Ты такая смелая, не боишься, что с тобой что-нибудь случится? – сказал мне один.

– Угрожаете?

– Переживаю. Смазливая, жалко будет мордашку.

Несколько человек, за которых мы весь год стояли в пикетах, отпустили, заменив срок на условный. Но теперь Тетеря и Майя сами политзаключённые, а я в бегах.

Я не удивилась, когда прочитала в ленте Фейсбука, что на Пушкинской разогнали несанкционированный митинг и шестнадцать человек арестовали. Замкнутый круг, чёртов конвейер, который никогда не остановится.

* * *

Митинг организовали вместе со шведским ПЕН-центром. Из России мне передали толстовки и футболки с портретами наших ребят. Мне стало немножко обидно, что там были их имена, а моего не было. С другой стороны, они сидели в тюрьме и ждали отправки в какой-нибудь Копейск под Челябинском или Лабытнанги в Ямало-Ненецком округе, а я наслаждалась жизнью в Стокгольме.

Площадь скульптора Сергеля перед городским театром была самым популярным местом для всевозможных акций и митингов. За месяц я видела здесь митинги против военной интервенции в Венесуэлу и закрытия музыкальной школы, против атомных станций, глобального потепления, торговли людьми в Азии, убийств геев в Чечне, употребления в пищу мяса, не считая разных акций, посвящённых metoo, геноциду в Судане и годовщине Минских соглашений.

Для охраны митингующих прислали полицейскую машину и двух симпатичных блондинов-полицейских. Пришли писательницы из ПЕН-центра, женщины лет пятидесяти, пара мужчин из комитета «Писатели в заключении», двое политических беженцев из Украины и муж с женой из известной панк-группы, тоже беженцы. Был ещё журналист из Красногорска, которому пять лет назад какие-то отморозки, подосланные местной властью, проломили голову арматурой. Он теперь ничего не понимал и сидел, свесив голову, а жена возила его на инвалидной коляске.

Мы поставили ролл-ап ПЕН-центра, развернули плакаты «Free political prisoners in Russia».

Катарина, из правления ПЕНа, начала говорить в мегафон что-то по-шведски, наверное, рассказывала, в чём суть пикета. Всё равно её никто не слушал. Мимо нас, не останавливаясь, шли через площадь люди. Спешили в метро или торговый центр Åhlens, где вчера началась большая распродажа.

Мегафон передавали по цепочке, и каждый что-нибудь говорил.

– Free political prisoners in Russia! – крикнула в мегафон Гудрун и протянула его мне.

Несколько человек подошли поближе. Наверняка ждали кого-нибудь, договорившись о встрече на площади, а тут мы со своими политзаключёнными, хоть какое-то развлечение. На ступеньках, неподалёку от нас, сидели чернокожие ребята, пили колу, играли в игры на смартфонах, пользуясь бесплатным вай-фаем.

Я представила, как кричу: «Эй вы, отвлекитесь хоть на минуту, пока вы покупаете крем для задницы со скидкой 50 %, люди сидят в тюрьме, и будут сидеть год, два, двадцать, а вы всё так же будете покупать товары по акции, читать скучные газеты и пить пиво по пятницам». Или: «В России люди вышли, вот так, как я сейчас, на площадь, и за это их осудили на десять лет тюрьмы, а вы можете выходить хоть каждый день, вам ничего не будет, можете говорить всё, что хотите сказать, всё, за что других сгноят в тюрьме, а вас нет, но вместо этого вы рассказываете друг другу сплетни о своих соседях, – так зачем вам эта свобода слова, которой вы не заслуживаете?»

Но вместо этого я заученно пробубнила:

– Преступный путинский режим отправил в тюрьму левых активистов. Против них сфабриковали дела и осудили на огромные сроки. Мы просим европейскую общественность заступиться за наших политзаключённых и потребовать у своих правительств ужесточения санкций! Свободу политическим заключённым!

Мы помитинговали час, сделали фото для соцсетей и, свернув плакаты, пошли пить кофе в Cafe 60 на Свеавэген. Я сделала публикацию в Facebook, и несколько оппозиционных СМИ написали, что в Стокгольме прошла акция против политических репрессий в России.

* * *

Была хорошая погода, и мы катались на велосипедах. Гудрун была в шлеме и в специальном воротнике, который при падении срабатывал как подушка безопасности. А я была без шлема, я же русская.

Когда проезжали мимо здания американского посольства, Гудрун махнула в сторону серого забора:

– У меня был бойфренд из Таджикистана. Он решил устроить здесь акцию. И зашил себе рот.

– Ого. И что он хотел этим сказать? – спросила я, поравнявшись с Гудрун.

– Честно говоря, я не знаю. Но выглядело впечатлительно. Мы приехали, встали у ворот. Вышел охранник. Сказал: уходите, уикенд же, никого, кроме меня, нет. Приходите в понедельник.

– И вы ушли?

– Ну да, постояли немного и ушли. А что было делать? Я купила ему билет в Таджикистан и посадила на самолёт.

У яхтенной стоянки зашли в кафе, взяли кофе. Я купила булочку с корицей, а у Гудрун был с собой бутерброд.

– Я всем рассказываю про пытки. Сама не знаю почему. Вчера на набережной сидела вечером на скамейке и курила. Ко мне подсел симпатичный швед, мы познакомились. И что ты думаешь, через пять минут я уже рассказывала, как в Следственном комитете мне не давали сходить в туалет и я описалась. Конечно же, он тут же от меня сбежал…

Гудрун, улыбаясь, покачала головой:

– Давно был у меня бойфренд. Босниец, военный. Мы стали встречаться, когда он только оттуда появился здесь, в Швеции. На первом свидании говорил мне про воздушно-наземную операцию, дальнее высокоточное оружие и тактику обороны.

– Ну и ну, – расхохоталась я. – И чем дело кончилось?

– Секс был ужасный. Как будто объявили военную тревогу и надо быстро-быстро, а потом прятаться в бомбоубежище. А спать он стал на полу. И до утра кричал что-то во сне про наступление. Думаю, у него было ПТСР. И ты, кстати, тоже должна говорить с психотерапевтом.

Я поморщилась.

– Знаю, знаю, русские думают, что психотерапевт – это психиатр. Вместо терапии у вас подруги и водка. Хотя… – она на секунду задумалась, – знаешь, психотерапевты хорошо, но подруги и водка тоже. А у нас не принято плакаться друг другу в жилетку, никто не будет приезжать среди ночи с бутылкой, чтобы поддержать. Скажут: обратись к специалисту. И не будут отвечать на звонки, пока ты в себя не придёшь. Когда у меня была депрессия, мои друзья мне так и сказали: «Мы тебе не терапевты и не должны слушать твоё нытьё, вылечись, тогда и увидимся». А они хорошие друзья и любят меня, я знаю это.

За соседний столик сели двое шведов с детьми.

– Ты когда-нибудь жалела, что у тебя нет детей? – спросила я.

– Да, я часто представляю, что хожу, как это по-русски… беременная. Как у меня растёт живот и ребёнок внутри шевелится и плачет.

– А я не хочу ребёнка. Смотрю на своих подруг, которые их завели, – и на что похожа их жизнь?

– В России, наверное, материнство тяжело?

– Конечно. Пособия на подгузники даже не хватает. А если мать-одиночка? У нас же мужики алименты не платят, им даже на работе в этом помогают, официальную зарплату меньше оформляют. Ни свободного времени, ни карьеры, ни радости. А ради чего? Чтобы потом, после климакса, не пожалеть, что не родила.

Я осеклась, виновато взглянув на Гудрун.

– Ничего. Я не страдаю от этого. Грущу, но не страдаю.

– Вот, думаю, и я не буду страдать. Жду с нетерпением, когда перестанут спрашивать: «Ну когда же ты уже замуж выйдешь?», или говорить: «Ну хоть для себя ребёночка заведи». Как будто это собачонка какая-то, которую для себя завести можно. Ну, только если какого шведа найду. Рожу и вручу ему: на, возись.

Гудрун засмеялась:

– Хороший план.

Мне начинала нравиться моя шведская жизнь, спокойная и размеренная. Велосипедные прогулки, разговоры с Гудрун, соседские дети, играющие в мяч во дворе, бесплатные кинопоказы в англиканской церкви по соседству, шум моря и крик чаек, спектакли в театре «Драматен» с английскими субтитрами и опера «Онегин» в постановке российского режиссёра, курсы шведского языка, тягучие дни. Я подумала, что это впервые так со мной, чтобы совсем ничего не происходило, ни хорошего, ни плохого. Может, это и есть счастье?

* * *

Все давно уговаривали меня поставить Тиндер. «Найдёшь себе какого-нибудь шведа и останешься навсегда», – закидывали меня сообщениями. «Всё равно тебе обратно не вернуться. Ты же не хочешь сидеть пятнадцать лет». «Не будь дурой, выходи замуж и рожай. Шведы без ума от наших баб, шведские феминистки у них уже всю кровь выпили».

В Facebook, в рубрике «вы можете их знать», стали появляться только Нильсы, Есперы и Стефаны. Google-direct начал выдавать объявления: «Вам 35? Красивые и одинокие шведы ищут себе русскую жену!» Фотографии одиноких шведов прилагались. Большой брат, похоже, следил за мной, и это был не Кремль.

Я завела аккаунт, залила пару удачных селфи, но таких, чтобы были не очень похожи на мои фото в шведских газетах. Не хотелось, чтобы меня тут узнал кто-то из знакомых. Приложение выдало всех мужчин поблизости, и все они были красавчики. Палец устал ставить сердечки.

Первым, с кем я пошла на свидание, был Никлас. 43 года, дважды женат, дважды разведён, сын от второго брака. Первая жена, Надя, была из Петербурга, поэтому Никлас немного говорил по-русски. Вторая – то ли немка, то ли австриячка. «Gte ty zhivesh’? V Rinkeby, ha-ha? Ili Märsta?» – спросил он меня в чате. Я быстро отстучала ответ: «Нет, в Эстермальме». «Oh, I see. OK. Davaj uvidumsja».

Мы встретились на Уденплан. В чате Никлас был очень весёлым и много шутил, но в жизни оказался застенчивым. Мы неловко топтались, не зная, что сказать. Потом пошли в кафе. О личном говорили немного, Никлас смущался, я чувствовала себя глупо. Поэтому мы просто пили кофе и ковыряли ложками пирожные.

А потом разговор как-то сам свернул на политику.

– А почему ты спросил про Ринкебю?

– Это самый известный мигрантский район. Я просто глупо пошутил, прости.

– А ты где живёшь?

– Хессельбю странд, это конечная станция на зелёной ветке. У нас тоже много мигрантов, – на последнем слове он понизил голос и огляделся.

– Была я в вашем Ринкебю, – сказала я, поставив чашку на стол с громким стуком. – Меня там едва не побили.

Никлас оживился, и я пересказала ему свои приключения.

– Ну ты даёшь, – отстранившись, оглядел он меня. – Они ведь и убить могли.

– А что ты сам думаешь об этом?

Никлас снова огляделся. И предложил пересесть за столик в углу, где нас точно никто не мог слышать. Совсем как наши оппозиционеры, когда обсуждали что-нибудь важное и боялись, что их подслушают.

– Я боюсь вечером выходить из дома, – зашептал мне Никлас, перегнувшись через стол. – Они сбиваются в группы, шляются по району. Увидят шведа – и лезут к нему, смеются, толкают. Увидят девушку, окружают её, пристают, говорят гадости.

– А полиция?

– А что полиция? Даже на вызов не приедут. Никакой угрозы ведь нет, они не убивают, не грабят, не насилуют, просто задирают. И жаловаться никому нельзя, сразу в нацисты запишут.

– А журналисты?

– Да что ты. Они же все живут на Сёдере. Строят из себя таких левых и свободомыслящих, а в Ринкебю ни ногой. Не потому, что боятся, а просто – зачем? А политики живут в Эстермальме, Дандерюте и Тэбю, и мигрантов видят только по телевизору. Легко им быть добрыми и политкорректными!

После мигрантов мы перешли на шведов.

– Чтобы понять нас, ты должна прочитать закон Янте.

– Что это за закон?

Никлас снова обернулся, удостоверившись, что нас никто не подслушивает, и скороговоркой прочитал мне десять правил:

– Первое. Не думай, что ты особенный.

Второе. Не думай, что ты нам ровня.

Третье. Не думай, что ты умнее нас.

Четвёртое. Не воображай, что ты лучше нас.

Пятое. Не думай, что ты знаешь больше нас.

Шестое. Не думай, что ты важнее нас.

Седьмое. Не думай, что ты всё умеешь.

Восьмое. Тебе не следует смеяться над нами.

Девятое. Не думай, что кому-то есть до тебя дело.

Десятое. Не думай, что ты можешь нас поучать.

Он вскочил, сделал пару нервных шагов по залу, вернулся за столик. Я погуглила потом, что это ещё за закон Янте, и оказалось, что он из романа 1933 года «Беглец пересекает свой след» датчанина Акселя Сандемусе. Книга на русский не переводилась, и имя автора я слышала первый раз. Действие происходило в вымышленном городе Янте, а по этим законам, как считал автор, жили маленькие города. Швеция в этом смысле вся как маленький город.

– Мне нравится Россия, я прожил там два года, – грустно сказал Никлас. – Но когда я говорю здесь, в Швеции, что хотел бы вернуться, на меня смотрят как на сумасшедшего. Они думают, там опасно, там стреляют, как на Диком Западе, некоторые и правда верят в шутки про медведей на улицах.

Он оказался большим поклонником Джордана Питерсона, которого на шведский манер звал Йорданом Петерсоном.

– Вот посмотри, что такое ваша левацкая политкорректность. Стоило профессору высказаться вразрез с общепринятым мнением, покритиковать немного лицемерие нашего общества, как его тут же выгнали из всех университетов. Есть два мнения, наше и неправильное, но вообще-то у нас свобода слова и демократия, – громко и нервно рассмеялся Никлас.

– При чём тут леваки? Это либеральная политкорректность. Давайте говорить исключительно о меньшинствах и сделаем вид, будто не знаем, что женщины даже в Европе до сих пор получают меньше мужчин, азиатские девочки шьют наши джинсы, а тайки отсасывают за вид на жительство.

– А почему мы вообще должны говорить о женщинах? – завёлся Никлас. – Почему мы всё время говорим только о женщинах?

– Потому что мы веками говорили только о мужчинах!

Мы начали спорить о социализме, перешли на крик, и посетители кафе стали на нас оборачиваться.

– Приведи сперва в порядок свою комнату, прежде чем спасать мир, – с вызовом процитировал Никлас своего любимого Питерсона.

– Ну-ну. Наши пропагандисты тоже любят эту фразу. Это звучит как «прежде чем бунтовать, отдрай свою шконку». И что будет, если все мы отдраим свои шконки до блеска? У нас будет образцово-показательный концлагерь!

– Что такое шконка? – растерялся Никлас. – Я не понимаю.

– Да и хрен с тобой, – разозлилась я и, громко отодвинув стул, встала из-за стола.

На улице, через окно, я видела, как Никлас достал из кармана таблетки и проглотил, не запивая.

* * *

После нескольких так себе свиданий, настолько скучных, что и вспомнить нечего, я стала переписываться с Бу. Ему было пятьдесят, но на фотографиях он выглядел моложе. Подтянутый, загорелый, наверняка недавно из Таиланда. Я решила, что должна хотя бы ночь провести с ним. Тем более что прочитала где-то, будто шведы именно так часто и начинают отношения, сначала переспят, а потом уже знакомятся поближе.

Я нашла на «Шведской пальме» объявление об эпиляции. Вместо 2000 крон, как в салоне, там предлагалось сделать всё за 300, и я тут же позвонила.

Ехать пришлось далеко, минут сорок по красной ветке до конечной станции Нуршберг. Это был серый, невзрачный пригород с домами, похожими на наши хрущёвки, и дорогой без тротуара. Унылый район, повеситься можно от тоски.

Мне нужен был первый дом по Фриггсвэг, панельная восьмиэтажка рядом с большой автомобильной парковкой. У подъезда меня встретила Тетяна, чуть полноватая блондинка, за тридцать, симпатичная, но вульгарно накрашенная.

– Я предупредила, что беру только наличные? – встревоженно спросила она.

– Да уж сама догадалась.

Мы поднялись на шестой этаж, и, открыв дверь ключом, Тетяна пригласила меня войти первой. Квартира была просторная, чистая. Две комнаты, кухня и большой коридор. Среди обуви было много детской.

– Одна здесь живёте?

– С подружками. – Тетяна предложила мне тапочки. – Много нас, приезжаем на заработки, салон у нас тут.

– А сами откуда?

– Черновцы.

Большая комната, в которой стояли две кушетки, была разделена перегородкой. На одноконфорочной плитке подогревался воск для эпиляции. На дальней кушетке лежала женщина с какими-то странными банками на лице, наполненными чем-то бордовым, похожим на кровь. Над ней хлопотала Мадина, в длинном платье и с убранными под платок волосами. Мы поздоровались.

– Мадина приехала на неделю, – объяснила Тетяна. – Она лечит только мусульманок.

На полу стояло много бутылок с алкоголем, польской настойкой Żubrówka и болгарским виски Black Ram.

– Подрабатываю слегка, вожу вот по чуть-чуть, – перехватила Тетяна мой взгляд.

– Из Польши, что ли?

– Из Польши. Если кому надо будет, имей в виду.

Я разделась и легла на кушетку. Тетяна протёрла меня влажной салфеткой, припудрила тальком и, зачерпнув воск деревянной лопаточкой, вымазала лобок.

– Горячо? Потерпи, сейчас полегчает.

– А что это за процедура? – спросила я, кивнув за перегородку. – Вот эта вот, – я изобразила руками банки.

– Это хиджама, – услышала меня Мадина. – Косметологическая процедура для мусульманок.

– Да, Мадина у нас косметолог. Специальные курсы прошла в Махачкале, – сказала Тетяна. – А теперь на три-четыре выдыхай. Три-четыре!

Я выдохнула, и Тетяна дёрнула воск. Я вскрикнула от боли.

– А теперь лягушечкой ноги сложи.

– Что такое хиджама? – спросила я, чтобы отвлечься.

– Это то, чем пророк Мухаммед, мир ему и благословение Аллаха, велел нам лечиться, – ответила Мадина. – «Если и есть в чём-либо из того, чем вы лечитесь, благо, то оно в кровопускании».

– М-м-м, понятно, – протянула я, хотя ничего понятно не было, и тут же заорала, потому что Тетяна дёрнула воск.

– Краса требует жертв, – хохотнула она, присыпав меня тальком. И, достав пинцет, стала выщипывать оставшиеся волоски.

– Хиджама выпускает дурную кровь, – продолжала Мадина. – Омолаживает, оздоровляет, лечит прыщи, морщины, дряблость.

– Как лечит? Кровопусканием?

Тетяна перевернула меня на живот.

– Ягодицы раздвинь руками, – деловито сказала она.

– Да, да, кровопусканием, – закивала Мадина. – Делается надрез в нужном месте, на щеках, на лбу, а сверху ставятся банки.

– Ты не думай, она этому училась, у неё и сертификат есть, – сказала Тетяна, выдирая мне волосы из задницы.

Я посмотрела на комод, там стояли дипломы и сертификаты, в рамках, на русском, украинском и арабском.

– Два часа не мыться, сутки ничем не мазать и не ходить в сауну, – сказала Тетяна.

Я оделась, достала триста крон, протянула ей. Она суеверно кивнула на стол:

– Туда положи. Плохая примета, денег не будет.

Провожая, она протянула мне две визитки, свою и Мадины, на случай, если у меня есть подруги мусульманки. На её карточке было написано про эпиляцию и маникюр, на визитке Мадины – про хиджаму для женщин и детей, от всех болезней и в косметологических целях.

– Я, кстати, ещё убираюсь, стригу и делаю интимные причёски, – крикнула мне вслед Тетяна, когда я уже сбегала по лестнице. – И шью!

* * *

С Бу мы встретились недалеко от дома, где я жила, на набережной Страндвэген, самой дорогой улице Стокгольма. В 90-е её звали русской: стремительно разбогатевшие бандиты скупали здесь квартиры. Только высокие налоги и холодное лето спасли Швецию от нашествия наших нуворишей, выбравших более тёплые и весёлые страны.

Бу был в моём вкусе, голубоглазый, светловолосый и угрюмый. Только смотрел на меня, словно я прозрачная, и вообще вёл себя, будто я напросилась на свидание, а он, так уж и быть, согласился. Я подумала, что, видимо, не понравилась ему. Зря только эпиляцию делала.

– Я работаю в музее, – сказал Бу.

– Искусствовед?

– Нет, бухгалтер.

Я задумалась, как представиться.

– А я политический активист. Наверное, ты читал обо мне в «Дагенс Нюхетер». Ну, или в «Экспрессен». Я бежала от пыток. Мне цепляли клеммы на соски, обливали водой и пытали током, – мне хотелось сквозь землю провалиться, я и сама не знала, зачем каждый раз рассказывала это.

– Я не читаю газет. Люблю рыбалку и ходить на лыжах.

Я немного опешила. У него была странная манера общения.

– Да, лыжи я тоже люблю. И оперу.

Не зная, что ещё рассказать о себе, мы просто пошли по набережной. С одной стороны тянулись уличные кафе, а с другой были припаркованы яхты.

С борта Cinderella донеслась песенка Петры Мёде, с которой она выступала на «Евровидении»:

Proper and polite and private is our style

Never ever talk on a train

And if we see a stranger throw us a smile

He’s either a drunk or insane.

– Ты родился в Стокгольме? – спросила я. Не потому, что мне это было интересно, а просто чтобы хоть что-то спросить.

Бу презрительно скривился:

– Разве я похож на стокгольмца?

Я пожала плечами. Никогда не думала, что это для кого-то могло прозвучать обидно.

– Я из Керуны, – гордо сказал Бу. – Знаешь, где это?

– О да, знаю, это Заполярье, – обрадовалась я. – А я из Мурманской области.

Бу посмотрел на меня с любопытством. Потом достал мобильный, открыл Google Maps и попросил показать ему мой город. Я ткнула пальцем в то место, где российско-финская граница вдавалась клином в Кольский полуостров.

– Почти что на одной широте, – уважительно закивал Бу. И в его взгляде появилась даже какая-то нежность.

Мы зашли в кафе. Официант принёс меню и пледы.

– Слабый алкоголь – для изнеженных стокгольмцев. А суровые северяне пьют водку, – сказал Бу и заказал две по пятьдесят.

Когда официантка принесла водку, Бу поднял стопку:

– Na zdorovje!

– Нет-нет-нет, мы так не говорим никогда! – замотала я головой. – Это штамп из голливудских фильмов. Так говорят поляки, а не русские.

– Вы никогда не говорите «Na zdorovje»? – удивился Бу. – А что же вы говорите?

– «За встречу» – если пьём с друзьями, «за знакомство» – если с кем-то новым.

Бу попробовал повторить, но вышло кое-как. Мы выпили и заказали ещё по пятьдесят.

Стоило нам выяснить, что оба выросли за полярным кругом, как между нами появилась какая-то неуловимая близость. Мы по-прежнему много молчали, но это молчание больше не тяготило.

– Мы, шведы, любим быть правильными, – наконец сказал Бу. – Говорить правильные вещи, совершать правильные поступки. И очень гордимся тем, что мы правильные.

– О, ну, русские-то наоборот. Мы очень любим быть неправильными. Произносить вызывающие речи, совершать безрассудные поступки. Это для нас предмет особой гордости.

Мы выпили за то, что мы такие разные.

Когда нужно было чем-то заполнить разговор, я обычно рассказывала новости из России. На шведов действовало безотказно, они слушали, как дети слушают страшные истории перед сном, про чёрную руку, скажем, или гроб на колёсиках.

– Наша полиция арестовала отшельника-старовера.

– Кого?

– Отшельника. Старовера. Он шёл из Сибири босиком, с посохом, завернувшись в тряпку.

– Почему босиком? – не понимал Бу. – Почему завернувшись в тряпку?

– Потому что он отшельник, они странные, эти отшельники.

Бу опрокинул стопку и так посмотрел на меня, что я прочитала в его взгляде: «Да вы все там в вашей России с прибабахом».

– И куда он шёл?

– В Кремль.

– Зачем?

– Изгонять бесов из Путина.

– Кого изгонять?

– Бесов. Нечистую силу. Это было смешно, пока его не арестовали. Сейчас он в тюрьме. Его обвиняют в создании террористического сообщества, потому что по пути к нему присоединились другие люди. А это от пятнадцати до двадцати лет. Моим друзьям столько и дали.

Бу долго, долго молчал, глядя на меня. Так долго, что я даже немного занервничала.

– Тебе не скучно в Швеции? – спросил он наконец. – Ну, после России.

– Да, скучновато немного, – кивнула я.

Мы чокнулись и выпили ещё по пятьдесят.

Стемнело, зажглись фонари, на пришвартованных яхтах включили свет. Мы какое-то время просто сидели, смотрели на воду и наслаждались приятным вечером. Бу осторожно положил мне руку на плечо, я накрыла его ладонь своей, давая понять, что я не против, и он придвинулся ближе.

– Ты не хотела бы поехать ко мне? – спросил он. – Я живу недалеко, на Гулльмаршплан.

Я чувствовала, что сильно перебрала, голова кружилась и немного плыло перед глазами, но раз уж решила, значит, решила. В обнимку мы дошли до метро, долго ждали поезда – в это время они ходят чуть ли не через двадцать минут. В вагоне я задремала на плече у Бу, и он гладил меня по голове, приговаривая: bra lilla ryskan, хорошая маленькая русская.

Мы вышли на Гулльмаршвэген. Все магазины были уже закрыты, на скамейках спали бродяги, какие-то чернокожие парни крутились у бара.

– Если мы будем заниматься сексом, нам нужны презервативы, – деловито сказал Бу. – А купить уже негде.

– Окей, – пожала я плечами.

– Ну, может, завалялся один, надо поискать. Попробуем что-нибудь придумать.

Мы поднялись к нему на третий этаж, и я, пошатнувшись, уронила цветочный горшок, стоявший на подставке у лестницы. Он разбился, цветок вывалился, и земля рассыпалась по ступенькам. Бу очень расстроился из-за горшка. Он оставил меня на кухне, предложил поискать что-нибудь из выпивки, а сам, взяв щётку с совком, отправился убираться в подъезде.

Я прилегла на диване, подложив под голову подушку, и провалилась в сон. А проснувшись от жуткой жажды, увидела, что Бу сидит за столом и пьёт «Абсолют».

– Ничего не получится. Я не нашёл презерватив, – сказал он меланхолично. – Странно, мне казалось, что у меня был один.

– Ну ладно, я поеду домой, – ответила я, уверенная, что меня будут отговаривать.

Бу посмотрел на часы.

– Метро уже закрыто, но я могу дать тебе свой велосипед, если ты не хочешь тратиться на такси.

Я подумала, что и так уже потратила шестьсот крон на водку, поэтому согласилась на велосипед. Правда, до последнего мне казалось, что Бу шутит. Но он спустился со мной во двор и достал спортивный Bikeid. Чувствовалось, как на мгновение Бу засомневался, можно ли мне доверять, ведь такой велосипед стоил не меньше двадцати тысяч крон, но в конце концов он отдал мне его вместе с ключами.

– Будь осторожна, – сказал он, провожая меня. И заботливо включил велосипедный фонарь.

Я очень долго плутала на дорожной развязке, несколько раз возвращалась туда, откуда уехала, но в конце концов вырулила на трассу, что вела в сторону Сёдермальма. Там было проще, я просто ехала по прямой. Ну как по прямой – улица была прямая, а меня, конечно, сильно заносило. Я снова немного заблудилась на Слюссен, где нужно было переехать с одного острова на другой, но в итоге оказалась в Старом городе. Там я врезалась в прохожих, обругавших меня по-шведски, выехала случайно на проезжую часть, но машин всё равно почти не было, и добралась до Королевского дворца.

Дурнота прошла, и накатило какое-то необъяснимое веселье. Я словно увидела всё со стороны: Тиндер, дурацкие свидания, шведа, который не нашёл презерватив, себя на велосипеде, в два часа ночи, пьяную, зато с гладким лобком. До дома я так и доехала, хохоча, но, уже заворачивая на свою улицу, не вписалась в поворот и грохнулась посреди дороги. Надо было бы встать и отряхнуться, но я почему-то не смогла этого сделать и просто уснула, не выпуская руль из рук.

Под утро меня разбудили строители, поляки, которые ремонтировали что-то на Карлаплан. Наверное, они думали, не умерла ли я, потому что очень обрадовались, когда я наконец-то очнулась. Я отыскала в кармане куртки ключи и, стараясь не смотреть полякам в глаза, прошмыгнула в свой подъезд. Велосипед я оставила во дворе и отправила Бу сообщение, что он может заехать забрать его в любое время.

* * *

Гудрун помогла мне составить резюме и разослать по разным правозащитным организациям.

– Вот увидишь, всё будет хорошо, – повторяла она. – Будет работа, получишь вид на жительство и жильё, выйдешь замуж и станешь настоящей шведкой. В конце концов, заниматься политикой можно и здесь.

– Да уж, лучше в Швеции, чем в тюрьме, – тихо сказала я, но Гудрун всё равно услышала и покачала головой.

До шведки мне, конечно, было как до луны. Шведский национальный характер – полная противоположность русскому, и я сомневаюсь, что между русскими и шведами есть хоть что-нибудь общее, кроме любви к высокоградусной выпивке.

Труднее всего давался мне lagom – ни больше ни меньше, а ровно столько, сколько нужно. Это у нас всё чёрно-белое, чересчур, с перехлёстом, навзрыд. У шведов – во всём умеренность, спокойствие и консерватизм, неброские цвета, негромкие разговоры, осторожно подобранные выражения и всё в таком духе. Я, правда, заметила, что в Стокгольме перестала носить вещи в своей любимой красной, коммунистической, расцветке, заменив на скучные серые, чёрные, бежевые одежды. Но научиться подбирать выражения и избегать конфликтов было гораздо сложнее.

Меня раздражало слово nja – не nej или ja, «нет» или «да», а что-то между. И то, что шведы никогда не говорят «нет».

– Надо будет увидеться в следующую пятницу.

– С удовольствием.

В России это означает, что в следующую пятницу вы увидитесь. В Швеции может значить, что не увидитесь никогда. Вот и поди пойми их, этих шведов.

Или смягчение слов с помощью lite, немножко, чуть-чуть. Премьер-министр немного врёт, король чуть-чуть дурак, погода слегка омерзительна, доставка в этом ресторане немного медленная, поэтому я полдня ждал пиццу и чуть-чуть не умер от голода.

– Знаешь, – сказала я как-то Гудрун. – Мы никогда не поймём друг друга по-настоящему. Вам кажется, что если не скажешь что-то обидное напрямую, то и не обидишь. А для нас это ещё обиднее и унизительнее, вот это молчание и недосказанность.

– А мы не выносим споров, ругательств, выяснений отношений. Лучше умрём.

– Мы наоборот. Покричим, подерёмся, побьём посуду и поломаем мебель, а там, глядишь, и помиримся. Ведь если отношений не выяснять, то и не выяснишь никогда, что не так.

– Ты права, мы разные, – качала головой Гудрун и погружалась в раздумья. Наверное, думала о своём русском отце, которого никогда не видела.

Мне было сложно приноровиться ещё и к тому, что шведы всё планируют. За неделю, за месяц, за год. Не важно, будь то вечеринка с друзьями, встреча с миграционным адвокатом, интервью, свидание, похороны, да что угодно. Открывают свой ежедневник и говорят: «Сейчас посмотрю, когда я буду свободен», – а в ежедневнике уже расписано всё на месяц вперёд, от ужина у бабушки с дедушкой до рабочей конференции. Даже Гудрун нельзя было позвонить и сказать: «Заходи в гости», хотя она нигде не работала. Её младший брат Гуннар был богат и каждый месяц присылал ей что-то вроде пособия, и это позволяло Гудрун вот уже двадцать лет писать книгу про свою мать, известную феминистку, и у этой книги всё никак не видно было конца. Так вот даже Гудрун открывала свой ежедневник и смотрела, в какие дни сможет заехать.

Но самой ужасной была лакрица. В детстве, когда я простужалась, мама поила меня настойкой солодки, отвратительной на вкус. Но то было лекарство. Где это видано, чтобы лекарство – и вкусное? А шведы килограммами поедали лакричные конфеты и клали эту дрянь куда только можно – в булки, мороженое, тушёные овощи, рыбу. Чуть зазеваешься, забыв прочитать состав, и обязательно получишь проклятую лакрицу там, где не ждал – в обсыпке орехов, в йогурте, в твороге, в начинке шоколадного батончика, в жевательной резинке. Лакрицу в Швеции я ненавидела больше всего.

* * *

Мы встретились с Гудрун в Sjocaffet. Было двенадцать, время ланча, и у кассы собралась длинная очередь. Мне не хотелось ждать. Я помахала рукой итальянцу Мауро, стоявшему за кассой, и он подозвал меня.

– Два кофе, – попросила я.

Мауро, как обычно, сделал мне скидку, хотя она полагалась только сотрудникам – я ведь постоянная посетительница. Увидев всё это, второй официант, швед, накричал на него. Когда я уносила кофе, они громко ругались.

– Прости, русская, ничего личного, – подошёл к столику швед-официант. – Ты мне очень нравишься. Просто у нас так не принято.

Мауро издали подмигнул мне.

– Прости, это моя ошибка. Больше не повторится.

А когда он ушёл, я сказала Гудрун:

– Ну а что такого? Я прихожу сюда каждое утро. К тому же очередь стоит за ланчем, а мне нужен был только кофе. Почему бы быстренько не обслужить меня? И разве я не заслужила скидку?

– Да, русские и итальянцы похожие друг на друга. А на шведов нет.

– Это точно, – закивала я. – Итальянцы нормальные ребята, не нудные.

– Поэтому у вас есть мафия, а у нас нет, – ехидно отозвалась Гудрун.

Тут уж мне нечем было крыть.

– Да, наверное, ты права. Вообще-то мне нравится, что здесь все соблюдают правила. И что у вас во всём пропагандируется равенство, даже на бытовом уровне. Очередь одна для всех, образ жизни один для всех. Если богач построит большой дом, над ним будут смеяться. А у нас будут смеяться, если он построит маленький.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Книга Жака Лакана.

Вернуться

2

Bra, jättebra – хорошо, очень хорошо (швед.).

Вернуться