Ванда Петрова
Курган. Mound

Главная идея произведения «Курган», «Mound»

Главная идея произведения – предложить к размышлению тему о простом человеческом счастье, как говорит Дуняша (Евдокия): «у счастья есть свой запах», у Дуняши, это запах полыни и земли на одиноком степном кургане …

Так же есть и мелодия счастья: у Дуняши (Евдокии) это – посвист степной птички, шелест трав под ногами и на вершине кургана, возрождающие в её памяти дорогие для неё события …

И что значат для человека эти отзвуки простого человеческого счастья, так бережно хранимые в самых заповедных тайниках нашей памятью, и при воспоминании только ли приносящие горечь утраты и душевные страдания или вместе с грустью о прошлом, привносят в нашу жизнь мудрое понимание бытия, обогащают нашу жизнь осознанием того, что на самом деле является для человека его счастьем…

Сюжетная линия

В повествовании присутствует период жизни, предшествующий тому – будет или нет в дальнейшем простое человеческое счастье, что зависит от реального восприятия происходящего человеком и с ним и вокруг него – это то, что является главенствующим пунктом для любого человека в выборе решений и поступков, от которых и зависит присутствие в нашей жизни простого человеческого счастья. Непреодолимых преград для того, чтоб сохранить своё простое человеческое счастье, за очень редким исключением, не бывает, обычно человек своевременно не направляет своё мышление на реальное восприятие всего происходящего с ним и вокруг него…

Так ведёт себя в юности Дуняша – она не открывает для себя дверь в реалистичный мир, а, захлопнув её, в наивной уверенности, что кто-то другой сбережет её простое человеческое счастье, остаётся в том мире, который ей легче воспринимать и жить…

Но героям повествования сохранить простое человеческое счастье всегда способствует необходимость понимания реалистичности происходящего с ними и вокруг них и восприятие возникшей проблемы в таком плане, что решение надо взять на себя, а не ждать самопроизвольной развязки…

Желаю вам, кто читает мои книги, не разочароваться в содержании и во мне, и желаю всем простого человеческого счастья, ваш автор, Ванда Петрова.

Знакомство с книгой

Произведение состоит из трёх книг: Курган – первая книга, Курган – вторая книга, Курган – третья книга.

Повествование первой книги ведётся от первого лица.

Курган (Mound, Kurgan, песня-сопровождение в книге «Курган».

Долина пустая

От края до края

Тропы пешеходной не знает …

И в этой пустыне,

В высокой полыни,

Курган свои тайны скрывает …

Здесь, на вершине,

В горькой полыни,

Сердце гнездо своё свило …

Степь ковром ляжет,

Но не расскажет,

Как это сердце любило …

Вихри шальные,

Да птицы степные,

Над этим курганом летают,

Коснутся крылами

Бурьяна с цветами

И горечь полыни вдыхают …

Здесь, на вершине,

В горькой полыни,

Сердце гнездо своё свило …

Степь ковром ляжет,

Но не расскажет,

Как это сердце любило …

И ветер с вершины

На травы долины

Полынью пылит вновь и вновь …

А в травах, к подножию,

На бездорожье,

Приникла печально любовь …

Здесь, на вершине,

В горькой полыни,

Сердце гнездо своё свило …

Степь ковром ляжет,

Но не расскажет,

Как это сердце любило …

Mound (Kurgan, Курган),

(variant na angliyskom yazyke pesni-soprovozhdeniya v knige «Kurgan (Mound)», (version in English for the song-accompaniment in the book «Kurgan (Mound)».

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it …

And my sadness

What are the words of the treasured

I did not whisper …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it

And my sadness …

Mound … On this top

In the bitter wormwood

Our love is alive …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it …

And my sadness

What are the words of the treasured

I did not whisper …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it …

And my sadness …

Mound … Here at the foot

On the road

My love is crying …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it …

And my sadness

What are the words of the treasured

I did not whisper …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it

And my sadness …

Mound … Your smell is bitter …

He rustles me

That I'm not alone …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it …

And my sadness

What are the words of the treasured

I did not whisper …

Mound … Mound … Mound …

Wormwood grows on it

And my sadness …

Mound … On top of yours

Many woeful days

our love

Alive …

Mound …

Kurgan, (pesnya-soprovozhdenie v knige «Kurgan» (Mound).

Dolina pustaya,

Ot kraya do kraya,

Tropy peshekhodnoy ne znayet …

I v etoy pustyne,

V vysokoy polyni,

Kurgan svoi tayny skryvayet …

Zdes', na vershine,

V gor'koy polyni,

Serdtse gnezdo svoyo svilo …

Step' kovrom lyazhet,

No ne rasskazhet,

Kak eto serdtse lyubilo …

Vikhri shal'nyye,

Da ptitsy stepnyye,

Nad etim kurganom letayut,

Kosnutsya krylami

Bur'yana s tsvetami

I gorech' polyni vdykhayut …

Zdes', na vershine,

V gor'koy polyni,

Serdtse gnezdo svoyo svilo …

Step' kovrom lyazhet,

No ne rasskazhet,

Kak eto serdtse lyubilo …

I veter s vershiny

Na travy doliny

Polyn'yu pylit vnov' i vnov' …

A v travakh, k podnozhiyu,

Na bezdorozh'ye,

Prinikla pechal'no lyubov' …

Zdes', na vershine,

V gor'koy polyni,

Serdtse gnezdo svoyo svilo …

Step' kovrom lyazhet,

No ne rasskazhet,

Kak eto serdtse lyubilo …

Давнее событие в жизни Евдокии (Дуняши) накладывает отпечаток на её последующую жизнь. И одним из этих штрихов то, что она Новый год встречает в одиночестве. У Евдокии есть друг с детских лет, Мишка Ткаченко.

У Мишки тоже есть своя заноза в сердце, он с первого класса влюблён в подругу Евдокии, Ольгу, но безответно. И только вот этот друг детства, ломая все запреты, может ворваться к Евдокии на Новый год. Так идёт год за годом. Но тот, кого ждёт сердце Евдокии, не появляется, а вместо него периодически начинает сниться степной курган. И когда перед Евдокией в очередной раз предстаёт во сне её курган, девушка решительно собирается в путь и едет на встречу с курганом.

«Я шла уже второй час, хотелось, есть, пить, но желание поскорее увидеть курган было сильнее усталости и голода…».

«А вдруг его уже нет?!»

«Я повернула голову и, не веря своим глазам, вдали увидела возвышение, на котором виднелась сухая полынь вперемежку с высоким бурьяном. Кто изведал чувство горькой потери, но вдруг к нему возвращалось то, что он считал навек утраченным, тот поймёт, какая радость охватила меня, вытеснив из груди боль, освежив пересохшее горло и возвратив силы…»

На вершине, до которой наконец-то в яви опять добралась, я упала в уже сухую полынь, на пыльную сухую землю и зарылась лицом в этот запах – запах счастья…».

«У каждого человека есть свой запах счастья, у меня, оказалось, был вот этот – запах этого пыльного степного кургана…»

События военных лет, произошедшие ещё до рождения Евдокии и не пережитые ею самой воочию, проходят по всему произведению, так или иначе влияя на её жизнь и на жизнь так беззаветно любимого ею юноши.

Об этом и далее читайте в повествовании книги …

Сценическое написание книги на 100% пригодно для фильмов.

Всех благ, уважаемые читатели, удачи!!!

Ваш автор, Ванда Петрова

Редактор и системный администратор, Дмитрий Никитченко

All the best, dear readers, good luck!!!

Your author, Wanda Petrova

Editor and system administrator, Dmitry Nikitchenko

Первая книга

Глава первая

Запах счастья

Курган (Mound, Kurgan, песня-сопровождение в книге «Курган»).

Долина пустая

От края до края

Тропы пешеходной не знает …

И в этой пустыне,

В высокой полыни,

Курган свои тайны скрывает …

Здесь, на вершине,

В горькой полыни,

Сердце гнездо своё свило …

Степь ковром ляжет,

Но не расскажет,

Как это сердце любило …

Вихри шальные,

Да птицы степные,

Над этим курганом летают,

Коснутся крылами

Бурьяна с цветами

И горечь полыни вдыхают …

Здесь, на вершине,

В горькой полыни,

Сердце гнездо своё свило …

Степь ковром ляжет,

Но не расскажет,

Как это сердце любило …

И ветер с вершины

На травы долины

Полынью пылит вновь и вновь …

А в травах, к подножию,

На бездорожье,

Приникла печально любовь …

Здесь, на вершине,

В горькой полыни,

Сердце гнездо своё свило …

Степь ковром ляжет,

Но не расскажет,

Как это сердце любило.

Уже несколько лет Новый год я встречала в одиночестве. Это было, как данный самой себе обет – в канун Нового года вот так сидеть за празднично накрытым столом и ждать…

Заимев собственную квартиру в Подмосковье, в Калининграде, в городе, который кроме всего прочего был дорог мне памятью отца и его сестры, живших некогда здесь, ходивших по этим улицам, по паркам, по площадям, я жила в ней одна и в новогодний вечер вокруг меня стояла сонная тишина, не нарушаемая ничем и ни кем.

Сидя у заставленного разнообразными яствами стола с бокалом, наполненным только что выжатым соком апельсина и граната, я ждала, когда стрелки часов сойдутся на двенадцати. Вспомнив, что сегодня не заглядывала в свой почтовый ящик, накинув на плечи шарф, вышла на площадку. Через двери соседей слышен был весёлый гомон, по лестнице торопился с улицы в свои квартиры празднично шумливый народ, скоро двенадцать часов, все спешили к застолью встречать Новый год.

В почтовом ящике меня ожидала новогодняя открытка. Это одноклассник, Мишка Ткаченко, не забыл поздравить и в этот Новый год. Став взрослыми, мы по стечению тех или иных у каждого из нас обстоятельств, оказались в одном городе и жили, как и в детстве, не далеко друг от друга. Но на Новый год Мишка почему-то поздравлял непременно открыткой, хоть мы и сегодня успели встретиться на улице, поздравить друг друга с наступающим Новым годом, пожелать много-много хорошего и так далее.

Письменное поздравление начиналось с вопроса: «Как жизнь, отшельник?!» Так Мишка стал меня звать за мой категорический отказ присоединяться к шумной новогодней вечеринке. Далее шло короткое поздравление и пожелание «много, много, много хорошего». Старинный друг, как видно, подозревал, что в жизни у меня образовалась «льдинка» и старался согреть своим вниманием.

Отслужив армию, в первый после армии предновогодний вечер, Мишка заявился ко мне с роскошным букетом цветов, с огромной коробкой конфет, поставил на стол бутылку красного вина.

И я со страхом стала ждать его «сватовства», которое нарушило бы нашу светлую многолетнюю дружбу ещё с первого класса.

И начало Мишкиной речи слушала, напустив на себя угрюмое молчание. А Мишка, открыв бутылку и налив вина в бокалы, которые я с неохотой поставила на стол, провозгласил: «Давай, Дуня, выпьем за моё возвращение из армии и за нашу встречу! Ты, ведь, знаешь, что я не тебя любил, а Ольгу…»

«Ну, начинается, – с тоской и изрядной долей отчаяния подумала я, – прощай, наша такая хорошая дружба и ты, мой друг, Мишка! Сейчас он скажет, что, пересмотрев свои взгляды в армии, понял, что всегда любил только меня».

А Мишка, кивнув мне, чтоб подняла свой бокал, тихонько звякнул об него своим и выпил, взял из открытой коробки конфетку, пошуршал обёрткой, но есть не стал, положил обратно в коробку. Я съёжилась и с тоской смотрела в свой бокал, а Мишка продолжил свою речь: «Так вот, любил я не тебя, а Ольгу, – и широко улыбнувшись, уточнил, – это и тебе и всем известно». Действительно, то, что Мишка влюблён в Ольгу, было всем известно с самого первого класса! Но я-то тут причём?! А вот, как оказалось, причём, что Мишка и пояснил: «Но ты для меня с самого первого класса стала незаменимым другом, есть сейчас, и будешь всю мою жизнь». Мишка снова взял из коробки полуразвёрнутую конфетку, доразвернул и с аппетитом стал её есть. Мной овладело такое радостное ликование, что друг не потерян, и мы всё так же без напряжения и побочных эмоций можем продолжать дружить!

Мы и дружили. Если же ко мне в гости приезжала Ольга, переехавшая в соседний городок, уже замужняя женщина, я по негласному уговору, звонила Мишке. И он через пару часов был тут как тут с букетом цветов, бутылкой хорошего вина и коробкой конфет, весёлый и неистощимый на шутки, забавные рассказы, всевозможные смешные курьёзы. Эти встречи всегда носили характер общения школьных друзей, а что там творилось у Мишки внутри, знал только он.

«Переболел» ли Мишка уже своей любовью к Ольге, или нет, это был его собственный мир, в который я не вторгалась и не «царапала» ни взглядами, ни намёками, ни вопросами.

Сидя в удобном мягком кресле, под воспоминания детских лет о нашей с Мишкой дружбе, катании с откоса на лыжах, его не шуточной любви к моей однокласснице и подруге, я незаметно погрузилась в сладкую дрёму. Из дрёмы меня вырвала неожиданно возникшая за стеной громкая песня соседей, вероятно вернувшихся с площади от городской ёлки, куда и я раньше ходила с родными, с подругами, в новогоднюю ночь перед застольем. За стеной громкоголосо пело несколько голосов: «Динь, динь, динь. Динь, динь, динь, звон бокалов шумит, с молодою женой мой любимый стоит…»

Стрелки часов сошлись на двенадцати, я выпила своё «вино» под праздничный гул, доносящийся от соседей через стенку, отщипнула ягодку от кисти красного винограда. За стеной женский голос с печалинкой в интонации опять громко запел: «Динь, динь, динь. Динь, динь, динь, звон бокалов шумит, с молодою женой мой любимый стоит…». Тут же несколько женских и мужских голосов перебили поющую, загорланив, что было мочи: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Песнопение сменилось весёлым смехом. Началась новогодняя ночь. Я знала, что не усну, но выключила везде свет, раздёрнула шторы на окнах и снова уютно устроилась в кресле, словно ожидая запоздавшего долгожданного гостя…

Но постепенно дрёма окутывала меня своей зыбкостью и через неё слышалось: «Динь, динь, динь. Динь, динь, динь, с молодою женой мой любимый стоит…», толи в праздничном шуме продолжал петь печальный женский голос за стеной, то ли в моей памяти удерживался грустный напев…

Пологий курган, заросший густым разнотравьем, как и прежде, неожиданно предстал предо мной. И я покорно пустилась в уже ставший привычным, обход этого знакомого до мельчайшей былинки пустынного места вокруг кургана. Потом по спирали стала всходить к невысокой плоской его вершине, пока не останавливалась от негромкого, застенчивого, милого голоса: «Дуняша».

И всегда в это время наступало резкое пробуждение, словно сон был хранителем тайны, скрывающейся за этим голосом, на вершине пологого степного кургана, до которой мне ни разу не удавалось подняться в однообразном и периодически повторяющемся сне.

Закончилась зима, весна, лето, наступила тёплая яркая осень.

За много лет я привыкла к своему одиночеству и к внутреннему ожиданию чего-то очень нужного и важного для меня, чего и сама не осознавала. Просто было чувство, что я не сделала что-то важное, от чего вся моя жизнь станет иной. Какой – я не знала, но – иной…

Вечер был тёплый, в окошко смотрела огромная полная луна, ничто не нарушало тишины во всём доме, уснувшем перед следующим рабочим днём …

Знакомый до мелочей пологий курган предстал передо мной в тишине тёплого осеннего дня. Я медленно обошла вокруг кургана и стала подниматься на его вершину. И услышала негромкое застенчивое: «Дуняша» …

Проснувшись, я долго вглядывалась в темноту ночи, словно надеясь разглядеть за окном кого-то …

Решение пришло неожиданно. Сборы были не долгими, захватив только самое необходимое в небольшую дорожную сумку, я решительно захлопнула за собой дверь уютной городской квартиры и отправилась в своё, длившееся во сне уже много лет, путешествие.

За время пути по железной дороге я изрядно устала от жёсткой вагонной полки и с радостью покинула и вагон, и железнодорожную платформу.

В кассе автовокзала смуглая девушка любопытно взглянула на меня и переспросила, до какого места мне нужен билет и на мой молчаливый вопросительный взгляд пояснила, что, то место теперь обезлюдело и даже автобус останавливается по требованию пассажира. Я приветливо улыбнулась и согласилась: «Ну, что ж, потребую остановить». «Но обратный маршрут будет только через семь часов, не раньше. Да и то, если не поломается автобус. Почему именно так едете?! Местные автобусы сейчас там не проезжают. Вы рискуете заночевать в поле», – опять заботливо и участливо предупредила девушка. «Что ж, подожду семь часов», – я ещё раз улыбнулась заботливой кассирше и заторопилась к стоянке автобуса. И всё-таки с облегчением подумалось: «Хорошо, что ранним утром рейс, а обратный будет засветло».

Я не могла представить, что, когда-то многолюдное место могло превратиться в немую безлюдную пустошь, но от слов смуглянки на душе было тревожно: «Нежилая глушь, да ещё и автобус для обратного рейса «может поломаться!» Эй, Дуняша, куда тебя несёт «сломя голову»?!» Но я понимала, если бы мне приветливая кассирша сказала, что автобус точно сломается сегодня и в обратный маршрут не выедет, всё равно бы поехала, хоть «сломя голову!» Так больше продолжаться не могло, я должна была воочию встретиться с курганом и воочию взойти на его плоскую вершину, хоть для этого пришлось бы идти пешком неизвестно, сколько до жилья, если не будет обратного маршрута.

Я всего лишь передремала несколько раз в поезде, так и не сумев хорошенько уснуть. Но и в автобусе, под мелодичное шуршание колёс о гладкий асфальт хорошей дороги, так же не сумела уснуть, хотя все пассажиры, транзитники, мирно спали, уютно устроившись в мягких откидных сидениях респектабельного автобуса дальнего следования. А потом я боялась проехать свою остановку, помня слова кассирши, что там водители останавливают только по требованию. Но водитель сам незадолго до остановки, встретившись взглядом со мной в зеркале, кивком предупредил, что уже подъезжаем. При выходе я заметила скромное не навязчивое любопытство и пассажиров, и водителей, один из которых вышел со мной и, махнув в степь, сказал: «До первого жилого пункта километров пять будет, местный автобус здесь давно не проезжает, другим маршрутом ходит, может, кто проедет, голосуйте». Пожелав друг другу счастливого пути, мы расстались: автобус покатил по асфальтной дороге на закат, а я, сойдя с асфальта, прошла немного по накатанной дороге и повернула в степь, на полдень. Время дня тоже приближалось к полдню, день был солнечный, тёплый. Осень возвращала свой долг, промочив дождями половину сентября, начиналось «Бабье лето».

Степь встретила меня молчанием. Не стрекотали кузнечики, не пели птицы, даже ветер не веял, будто задремал на сухой траве, вернее, на том, что осталось от неё, тихо шуршащей под моими шагами. Из большого города, после шума поездов, автобусов, в молчаливой степи казалось, что это я оглохла и ничего не слышу. Такой тишины не может быть в природе. Ведь есть же хоть кто-то живой в этой осенней пустой степи?!

И, словно услышав мой призыв, свистнула какая-то птица, видно из оседлых, не покидающих своих родных мест никогда. Я шагала и шагала по степи, вслушиваясь в тишину, всматриваясь во всё, что попадалось на глаза. Вот и ещё одно живое существо – муравей! Не из тех, что строят замысловатые муравейники, а – степняк, красный, большой, с поднятой задней часть своего туловища, как хвост у скорпиона. Я обрадовалась встрече с муравьём, как с хорошим старинным другом и пригласила его идти со мной, сухой травинкой, преградив ему путь и стараясь направить на полдень. Но муравей решительно перебрался через сухую былинку, гордо пронеся свою, поднятую воинственно, часть туловища и побежал по избранной им дороге.

Я шла уже второй час, хотелось, есть, пить, но желание поскорее увидеть курган было сильнее усталости и голода. «А вдруг нет его?!» Эта мысль, раньше никогда не приходившая в голову, так ужаснула, что, бросив сумку, я заторопилась, чуть ли – не бегом, в страхе озираясь по сторонам. Стало так страшно, будто, вот только что была с кем-то надежным вместе и неожиданно осталась одна в этой глухой бескрайней степи! Я задыхалась, во рту пересохло, кололо в левом боку. «Не найду!» – подумала в паническом диком ужасе, и безысходное отчаяние перехлестнуло горло, как удавкой. Опустившись на колени, затем сев на пыльную колючую траву, я выдохнула пересохшим горлом: «Юра!» В ушах стоял звон, и чувство невозвратной горькой утраты болью окольцевало левую часть груди. Солёные скупые слёзы не проливались освежающей влагой, а жгли глаза. Пискнула несколько раз какая-то птица, нагоняя ещё большую тоску и отчаяние.

Прижимая левую руку к боли в груди, правой опираясь на сухую землю, я повернула голову и, не веря своим глазам, вдали увидела возвышение, на котором виднелась сухая полынь вперемежку с высокими колючками.

Кто изведал чувство горькой потери, но вдруг к нему возвращалось то, что он считал навек утраченным, тот поймёт, какая радость охватила меня, вытеснив из груди боль, освежив пересохшее горло и возвратив силы. Вскочив с земли и в миг единый добежав до брошенной сумки, подхватив её на ходу и, развернувшись, я поспешила, что было сил, к моему кургану!

Там, на вершине, до которой наконец-то в яви опять добралась, я упала в уже сухую полынь, среди колючек, на пыльную сухую землю и зарылась лицом в этот запах – запах счастья.

У каждого человека есть свой запах счастья, у меня, оказалось, был вот этот – запах этого пыльного степного кургана. Я даже слышала, как застенчивый, милый голос негромко произнёс: «Дуняша». Сердцем слышала, душой слышала. Все оттенки.

Я вдыхала запах моего счастья и слушала, слушала: «Дуняша». Так и уснула, в полыни с запахом счастья и звуком дорогого голоса. Проснулась от сильной жажды, я так и уснула, даже не попив воды, и счастливая, какой и забыла уже, когда просыпалась. Может, мне и снилось что, но ничего не помнила, ни одного даже самого мимолетного сновидения. Солнце было ещё высоко, да и по времени до обратного рейса было несколько часов. Мне спокойно и уютно было на вершине кургана, радовали окружавшие запахи засохшей полыни, колючек, трав, сухой земли, пыли.…

Напившись припасённой в дорогу, ставшей тепловатой, но всё равно вкусной, воды и плотно, с аппетитом, поев, я наконец-то воочию обошла вокруг кургана. И по спирали взошла на плоскую его вершину, по пути наломав сухой полыни, как когда-то набирала охапки степных цветов. Другого никакого чуда не случилось, но я и не ждала. Для меня было уже то чудом, что курган был цел. И я была здесь, на кургане …

От моих дум на вершине кургана оторвал меня сигнал машины. Какой-то сердобольный автомобилист, заметив меня, решил предложить – подвезти до селения. И так бывает, доброе дело не к месту. Поскорей раскланялась я с добросердечным водителем автомобиля, заверив его, что я здесь не одна и свои дела. Извинился вежливый проезжий, рванул на всём авто, только пыль скоро напоминала, что кто-то был здесь.

До обратного автобуса было ещё время. Я спустилась к подножию кургана, по памяти нашла то место, где так целовал меня Юра, а потом пролежал в сочной траве до заката, и сама прилегла, глядя в высокое светлое безоблачное небо, по которому неспешно катилась солнечная колесница, приближая нашу с курганом разлуку.

Что случилось в тот далёкий май с Юрой там за границей, я так и не знаю. Но, то, что мой милый жив, я знаю точно. Ничего больше не знаю. Это единственное, что судьба разрешила мне узнать про Юру, как бы, в насмешку и в наказание за мою глупость.

Узнав это, одно я сказала: «Спасибо тебе, Юра, что ты живой и любил меня, такую дуру, и прости меня, мой любимый, если можешь». И много лет мечтала сказать эти слова, если не Юре, так нашему с Юрой кургану, моему кургану. Вот теперь мечта моя сбылась, я теперь знаю, какой запах у моего счастья, и я сказала кургану, то, что так хотела сказать.

В надвигающихся сумерках показались огни автобуса. «Не поломался», – только теперь впервые за весь день, вспомнила я опасения приветливой кассирши. Автобус остановился «по требованию» и, прежде чем войти в освещённый салон, я повернулась и несколько секунд вслушивалась в тишину, что струилась через степь от моего, от нашего с Юрой кургана, и душой услышала звуки негромкого ласкового голоса: «Дуняша».

Опять в удобных сиденьях мирно спали пассажиры, мягко катились колёса автобуса, а я смотрела через окно в тёмную ночную степь и шептала «Любимый, спасибо тебе за твою любовь ко мне и прости меня». И в ответ от кургана, через всю степь, душа моя слышала тихое и ласковое: «Дуняша, любимая, жди меня, жди…».

Глава вторая

Минута молчания.

Впервые с этим курганом я встретилась много солнечных восходов и закатов назад, это было в конце весны, вокруг зеленела и пламенела дикими маками степь. И сам курган был в зелени весенних трав и в разноцветии степных цветов.

А до встречи с курганом был тихий ласковый тёплый вечер и догоняющий стук солдатских сапог по накатанной сельской дороге. Это бежал, да, да, бежал, громко стуча по сухой дороге солдатскими сапогами, приехавший в солдатский отпуск из далёкой заграничной срочной службы в Германии, Юра Ванин. Вечер был безлунный, звёзды спрятались за сплошными облаками, темно, «хоть глаз выколи», и Юра бежал, чтоб догнать нас с Мусей, думая, что мы уже далеко.

Мы с Мусей шли молча, неслышно ступая по обочине, где росла трава, и наших шагов слышно не было. В тот вечер из нас двоих только Муся знала, кого спешит догнать юный солдат.

Юра просто столкнулся с Мусей, что шла за мной. И мы с ней весело засмеялись, довольные, что шутка, задуманная над юношей, нам удалась. Юра же впал в такое смущение, что так и шёл за нами, молча.

Какая я была глупая, а попросту – дура! Из армии Юра прислал мне одну открытку, которой я не придала должного значения. Как и тому вниманию, которое Юра оказывал мне до армии, застенчивый скромный юноша из крестьянской семьи, выросший при мачехе, хоть он и отзывался всегда о ней хорошо, но детство у него было не без помех, о чём мне рассказала Муся, близко знакомая с семьёй Ваниных. До призыва в армию Юра ни с кем из девочек не дружил, хоть и многие заглядывались на статного ясноглазого застенчивого юношу.

Я видела Юру близко, как помню сама, несколько раз до призыва его в армию. Радостно было встречаться с его ясными глазами, видеть застенчивую улыбку на его, уже тогда ставшим для меня милым, лице. Но случайно, по направлению, приехавшая в глухое селение, я только и ждала, когда уеду в большой шумный город с яркими ночными огнями, театрами, широкими асфальтированными улицами, парками, разноцветными клумбами ухоженных городских цветов, к городским подругам, друзьям. Мне было семнадцать лет и мечты о какой-то нереальной фантастической жизни, которой я не могла более-менее ясно представить даже себе самой, не то, что объяснить кому-то.

В приезд Юры в отпуск мне было уже восемнадцать лет, но ума не прибавилось нисколько! Стремление к чему-то яркому, необычному, увлекательному, и привело меня в степное селение. Оказалась я в этом селении, когда мне не было и восемнадцати, исключительно из-за моего упрямства и полнейшего отсутствия навыков житейской практичности хотя бы теоретически.

Оставшись в пятнадцатилетнем возрасте без отца, я понимала, что теперь многое изменилось в нашей с мамой жизни. Я родилась, когда мой папа был весь седой, инвалид Отечественной войны. Таким мне и помнится мой отец. Память моя хранит самые ранние воспоминания моего детства. Но в этих самых ранних воспоминаниях нет папы, потому что я родилась, когда папа очередной раз находился в госпитале с вновь открывшейся раной в левом лёгком, которую он получил под Вислой. Там же осколком снаряда срезало у папы левую руку до локтя. Я родилась уже после того, когда папа весь израненный, после длительного лечения вернулся домой из фронтового госпиталя и стал работать на своём прежнем месте, главным технологом.

Но и после возвращения из госпиталя папе приходилось не раз и длительное время находится на стационарном лечении. По рассказам мамы даже когда я родилась, папа был в госпитале. И мама ездила к папе со мной, чтоб показать ему меня.

По рассказам мамы, папа долго не мог привыкнуть в быту с одной рукой, но и помощь отвергал, упорно стараясь овладеть способностью – всё делать самому. Когда же что-то у него не получалось с третей, четвёртой попытки, он уходил во двор и там, по-видимому, восстанавливал своё моральное равновесие. Но, никогда не срывался на грубость или крик. Таким знаю моего отца и я, всегда уравновешенного, доброжелательного, внимательного ко всем. И ко мне мой папа был всегда очень ласков, заботлив. Читать я обучилась, сидя у папы на коленях и заглядывая в центральные газеты, которые он читал. Меня заинтересовали крупные заглавные буквы в газетах, которые мне напоминали то, одно, то другое из окружающих предметов и я, указывая пальчиком на них, спрашивала – это что? И папа называл мне букву, прочитывал всё слово, называл другие буквы в словах. Мне тогда шёл третий год. Так к пяти годам я уже читала, писала и могла решить простые арифметические примеры и задачки. Потому что папа, видя мой интерес к учёбе, обучил меня и цифрам, и несложным арифметическим действиям.

Но примерно до двух лет, сколько я ни роюсь в своей памяти, вообще не могу найти воспоминаний об отце.

Первое моё воспоминание, это мы у костра в лесу и папа держит меня на руке. Сразу такое чёткое. До этого воспоминания, по-видимому, то занятый с раннего утра до позднего вечера на работе, то находясь в больнице, папа, вероятно, боялся брать меня маленькую на руки, имея одну руку, боялся уронить меня? Но вот с этого дня, от лесного костра память моего раннего детства идёт об руку с моим отцом.

Потом мы переедем в сельскую местность. И папа станет работать заведующим. У него будет лошадь и такая длинная повозка, называемая линейкой. На этой линейке было так просторно и уютно мне с папой в его поездках по объектам его работы. Я играла на огромном домотканом мягком пологе, сложенном в несколько раз и расстеленном на этой линейке, а папа правил лошадью, посматривал на меня через плечо и улыбался, бывало, папа пел мне детские смешные песни, у папы был очень красивый голос. В пути на линейке появлялись длинные ароматные дыни, потому что это было лето. И я ела сладкие сочные ломти этой ароматной дыни.

На этой линейке, у папы за спиной, я и спала, если ездили долго. Но потом меня оформили в детский сад и эти такие замечательные путешествия с отцом на линейке прекратились.

Но каждое утро папа сам привозил меня к воротам детского сада и сдавал с рук на руки «тёте Глаше», которая ласковыми словами утешала моё горе от разлуки с отцом и уносила меня от ворот.

А я всё оглядываюсь и машу, машу рукой и кричу – папа, приезжай поскорей! И папа тоже оборачивается и кивает мне седой головой и улыбается в ответ, такой родной и никем не заменимый.

Лето ещё только в начале. Вот папа привозит мне ещё зеленоватые, но очень вкусные яблоки и с улыбкой склоняется надо мной, только что проснувшейся – попробуй, доченька, они уже вкусные. И я, полусонная, ем эти яблоки, и они действительно уже вкусные. В этот период мама отдаляется на задний план, папа занимает главенствующее место в моей памяти. Папа и приезжает за мной в детский сад и «тётя Глаша» так же с рук на руки передаёт меня папе. Вечер, папа укладывает меня спать и напевает мне забавную песню, которая служит мне колыбельной: «Ай, дуду, дуду, дуду, сидит ворон на дубу и играет во дуду…»

Но я ведь уже знаю буквы! И в другое время папа усаживает меня на колени, и мы вместе с ним «читаем газету»! Затем «решаем задачки»! А затем и – пишем! Вот так я к пяти годам и умела уже, и писать и считать! И только, когда мне стало семь лет, память вновь переключается на маму, а папа? А папа сильно болеет, опять открываются страшные раны на ногах и начинают гноиться. Простреленное лёгкое тоже «просыпается». Мама то и дело меняет повязки на ногах у папы, поит отваром трав, в доме всё пропахло мазями, риванолью и горькими травами. Левая «рука» тоже «оживает» с острой болью в «пальцах», в «локте», и папа скрипит зубами, чтоб не стонать. Но тогда маме удалось поднять папу, и он снова вышел на работу. Получая 24 рубля пенсии по инвалидности, папа, уже совсем больной, оставил работу заведующего и перешёл работать на почту.

Перемогая недуг, папа стал молчаливым, усталым, с трудом поднимался утром и отправлялся на работу. Работал уже очень больной. Но смерть родных и дорогих нам людей всегда приходит неожиданно.

В это горестное время и пришла ко мне моя одноклассница и сообщила, что в одном из населённых пунктов до которого надо ехать на поезде, есть училище. Обучение в этом училище четырёхгодичное. И что в этом училище можно закончить 10 классов на государственном обеспечении. И стала звать меня с собой, дескать, и десять классов закончим, и вдвоём нам будет уютнее там, в незнакомой местности. А мне действительно стало до отчаяния одиноко и неприютно без папы.

После смерти папы я потеряла ту силу, что чувствовала в себе, ту уверенность и надёжность всей жизни, которая оказалась такой хрупкой, а горе безысходным. К тому же я осознала в полной мере, что теперь мне самой надо позаботиться о своём пропитании и одежде. У нас абсолютно не было ни каких сбережений. У мамы стало слабое здоровье, она то и дело болела. Я и раньше это понимала, но теперь так чётко осознала, что папа работал такой больной, чтоб была возможность одевать меня и учить. В это страшное время меня терзала вина перед папой, что я была недостаточно внимательна к нему, что я плохо заботилась о нём, что можно было что-то сделать и папа бы был жив, что я что-то проглядела, зависящее только от меня. И я не хотела, чтоб и перед мамой меня терзала такая же вина. Я не должна повиснуть бременем на маминых хрупких плечах, я должна сама найти выход и позаботиться хотя бы о себе пока что, чтоб не стать обузой для слабой здоровьем мамы. Но мне нет и шестнадцати, на работу меня ещё никто не возьмёт!

Мне, как я узнала позже, было назначено, как сироте инвалида войны, 19 рублей. Но тогда я ещё об этом не знала и решила, что это училище – единственный выход продолжить среднее образование.

И мы с одноклассницей старательно собрали нужные документы и приехали в это училище, сдали документы. Но уже после сдачи документов и зачисления в училище, стало известно, что среднее образование в этом училище отменили именно с этого года.

Осталось только обучение профессии. И учиться теперь мы будем два года. Одноклассница, как я узнала позже, узнав об отмене школьной программы, даже не попрощавшись со мной, забрала свои документы и уехала.

А я, упрямо сказав себе – поступила, так – поступила, осталась в этом училище обучаться выращиванию садов, виноградников, и приобретать права и знания на вождение всех тракторов, комбайнов и прочей сельхозтехники. В общем, решила, что виноградарь-садовод с умением вождения сельхозтехники тоже не плохая профессия. А там жизнь покажет, что дальше.

Но и для меня такое известие об отмене школьного образования в этом училище тоже было полной горькой неожиданностью.

И несколько дней я всё надеялась на чудо, что вот всё станет по-прежнему и вернут школьную программу. Но чуда не случилось и школьную программу не вернули.

Потом я узнала, что вот это училище первоначально предназначено было для детей сирот войны, и в нём создавалось такая обстановка, чтоб дети, у которых отцы или матери, или погибли на войне или умерли после войны, чувствовали заботу, как в родном доме. И учились здесь в этом училище до этого года четыре года, выходя из училища с профессией и аттестатом зрелости за полное среднее образование (10 классов).

В первый день моей жизни в училище ко мне подошла белокурая приветливая девочка и предложила дружбу. Я с радостью согласилась. Ведь ехали мы в это незнакомое место вдвоём с моей одноклассницей. И я не ожидала, что останусь одна, а одноклассница уедет, даже не поговорив со мной. Мне было одиноко среди, пока что, совсем не знакомых людей. Звали мою новую подругу Светланой, и была она местная, из соседнего посёлка рабочего типа. И уже на другой день мы побывали у моей новой подруги дома.

Мама Светланы, гостеприимная и улыбчивая молодая женщина, тут же усадила нас за стол и стала угощать чаем и сдобными булочками, которые испекла только что сама. С улицы прибежали два мальчика и тоже присоединились к чаепитию. Это были младшие братики Светланы.

Когда мы вышли из дома на улицу, Светлана дружелюбно сказала:

– Это мои братики, но отцы у нас разные. Их папа мой отчим. Мой папа вернулся с войны израненный и вскоре умер. Я его совсем не помню, а вырастил меня вот этот отчим, он очень хороший человек. С мамой они живут дружно. Вот этот мой папа – отчим не хотел, чтоб я поступала в училище, но я настояла на своём!

Светлана взглянула на меня озорно и продолжила:

– Я влюблена в мальчика, который учился в нашей школе, он из детского дома, вот он и поступил в наше училище. Когда я это узнала, тоже решила идти учиться в училище. Я тебе покажу его. Только ты в него не влюбись, он, знаешь, такой…, такой…, хороший!

И Светлана опять озорно и радостно улыбнулась. Её радовало то, что она опять будет рядом с так полюбившимся ей мальчиком. И мне стало хоть немного теплее рядом с такой счастливой подругой.

– А тот мальчик знает, что ты влюблена в него? – поинтересовалась я, чтоб поддержать разговор, который явно нравился моей новой подруге.

– Нет, нет, что ты! – замотала головой Светлана. – И никто не знает. Я тебе первой об этом сказала. Знаешь, Дуня, давай будем так дружить, чтоб не бояться обо всём говорить друг с другом.

Я согласно кивнула головой. И Светлана опять добродушно и радостно улыбнулась.

В этот же день, на обратном пути, Светлана показала мне школу в их посёлке, где она училась. Здание школы было на другой стороне просторной площади. Мы пересекли площадь и Светлана, стоя у ворот, стала рассказывать, какая это хорошая школа! Просторная, светлая! Какие красивые клумбы во дворе школы! Какие доброжелательные все учителя! По всему чувствовалось, что моя новая подруга очень любит свою школу, но мальчика, что ушёл из школы и поступил в училище, по-видимому, любит сильнее.

Так же Светлана рассказала мне, что в этой школе днём учатся обыкновенные ученики, а вечером в ней учатся взрослые девушки и парни. И тогда школа называется – вечерней.

Нам по времени уже было пора возвращаться. И мы поспешили в обратный путь. Прошли через площадь, потом по асфальтированному тротуару широкой улицы к небольшой речке, перешли по дощатому мостику через речку и поднялись по тропинке к виноградникам. Это уже начиналась территория нашего училища. Мы со Светланой сорвали по кисточке винограда с нашего виноградника и поспешили к гостеприимно распахнутой калитке. Вот мы и на ухоженной территории самого училища.

Училище имело своё обширное подсобное хозяйство, на котором работали мы, учащиеся этого училища. Так, уже до первых занятий, мы перезнакомились друг с другом и сдружились. Нашей дружбе помогало и то, что мы все были дети или погибших в войну или инвалидов войны.

При поступлении в училище отменялась и выплата как сиротам, мы переходили на казённое обеспечение. Оказывается и среди нас, поступивших в училище в этом году, все учащиеся тоже были детьми погибших родителей на войне или инвалидов войны.

Много было подростков из детских домов. И это подсобное хозяйство позволяло разнообразить питание для учащихся в столовой, что находилась тут же на территории училища. В нашем училище даже был собственный механический двор с несколькими тракторами, другими сельхозмашинами и грузовиком. Жизнь подростков, поступивших в это училище, была организована слажено, уделялось внимание не только обучению, но и эстетике, этике. Само училище и все его корпуса, и подсобные постройки, были расположены на плоской просторной возвышенности. На территории училища, прямо посередине, был отличный плавательный бассейн. Рядом была оборудованная спортивная площадка. Просторные уютные спальни, приветливый учебный корпус с доброжелательными преподавателями, гостеприимная хлебосольная столовая, где вкусно и сытно кормили три раза в день. Надо отдать должное нашим воспитателям и преподавателям, в училище была обстановка дружелюбности и сострадательности.

Осень в том году была тёплая. За тёплый осенний день вода в нашем бассейне нагревалась и вечером была мягкая, ласковая. И вечерами, до самого отбоя, в бассейне плавала или лежала на воде на спине, пошевеливая ногами и руками, Люда Мун из нашей группы. От многочасового пребывания в воде, Люда стала такой изящной, с «осиной» талией. О чём она думала или мечтала, плавая вечерами в бассейне?

Фонари у самого бассейна не горели и порой было не понять, там Люда или уже ушла. Я подходила близко к краю бассейна и вглядывалась в сумрак позднего вечера. Да, Люда всё ещё была там, в воде. Мне нравилась Люда, умная, спокойная, не зависимая и, как я рассуждала, бесстрашная. О чём она думала в одиночестве всеми вечерами, плавая или отдыхая на спине в бассейне? Я плавать совсем не умела.

Меня манили учебники, мне всё было интересно в них, от виноградных лоз до подшипников и коробки скоростей у трактора…

В тёплое время года в нашем распоряжении была танцевальная площадка, просторный заасфальтированный круг в окружении стройных деревьев акаций. Под этими изумительными деревьями были расположены удобные для сидения деревянные диванчики. Звучала красивая музыка.

И мы танцевали под эти чарующие звуки и прекрасные голоса исполнителей песен, или разыгрывали всевозможные викторины, затевали наивную и милую игру в почту, радостные и уверенные, что у каждого из нас всё в жизни сложится отлично.

Нам выдали форменную одежду, обувь, головные уборы – девочкам беретки, учебники, тетради, ручки, карандаши. Учебники были такие красочные, с красивыми цветными иллюстрациями и фотографиями. Мы узнавали на фотографиях наше училище и окружающие его виноградники, сады…

Многие из нас уже успели побывать друг у друга дома. Я тоже приезжала к маме с новыми подругами, рассказывала о моих успехах в учёбе. Мы весело шутили и смеялись.

Но внутри боль от потери папы не переставала терзать меня. Мы все в нашем училище были – дети отцов и матерей, воевавших в смертельных боях за нашу Родину и за нас. И каждый из нас носил в себе свою горькую невосполнимую утрату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.