Сармат
Сибирь – медвежья сторонка

© Сармат, 2021

© Интернациональный Союз писателей, 2021

Часть первая

«Преданья старины глубокой»

Что такое Сибирь по представлению людей не только русских, но и европейцев вообще? Известно, что этот край простирается от Урала до Тихого океана. Издревле эта земля не была безлюдной. Ко времени освоения Сибири русскими она была населена всевозможными малыми народами. Но так было не всегда – в древней Сибири жили народы и многочисленные. Из сибирских лесов когда-то в Европу хлынули как саранча войска гуннов, сумевших потрясти Римскую империю. Также из Сибири на Европу шли потоки лангобардов, скифов, сарматов, мадьяр. И как завершающий аккорд, на Евразию пошли орды Чингисхана. Ко времени освоения Сибири русскими можно говорить, что этот суровый край опустел.

Какова же история освоения этого огромного пространства России? Исследуя этот вопрос, нужно сказать, что, когда Чингисхан создавал свою империю, Сибирь тоже была включена в состав Золотой Орды. О том, какой была Сибирь при жизни великого полководца, сохранилось мало сведений, но после смерти Чингисхана этот богатейший край унаследовали его потомки, и, как следствие, началось раздробление большой Сибири на мелкие княжества. Этим можно объяснить проживание в Сибири татар.

Одним из таких незначительных княжеств была Великая Сибирская Орда, столицей её являлся городок Кашлык. В названии этого поселения прослеживается тюркское слово «кишлак», что понималось как «зимний стан».

Вторым осколком Золотой Орды была Великая Тюмень. Потомки великого завоевателя любили громкие названия, но ничего великого в Сибири уже не наблюдалось. Иначе как объяснить, что менее чем за два года все эти «великие» татарские княжества были разбиты казаками Ермака? Даже регулярная русская армия в освоении Сибири не участвовала: обошлись казаками. Хотя и казачье войско изначально пришло в Сибирь частным порядком и на частный капитал.

Внимательно изучая историю освоения Сибири, мы придём к выводу: этот огромный край изначально начали осваивать простые торговые люди. Сибирь завоевали купцы, хотя серьёзных завоеваний как таковых не было, а было обычное освоение новых земель. Было очень выгодно купить в Сибири десять соболей за один серебряный рубль, а продать их за сто рублей. Именно такой торговый баланс складывался в Сибири изначально, и из-за этого стоило рисковать – торговый человек за один год становился миллионером. Конечно, царская власть тоже спохватилась, но только тогда, когда Ермак Тимофеевич дошёл до самого Иртыша и отправил богатый караван с подарками для царского дома. Именно поэтому нельзя говорить о точных датах освоения Сибири. Зачастую они писались задним числом.

Примерно в семидесятых годах шестнадцатого века в Сибирь из Бухарского ханства прикочевал хан Кучум; он был потомком Чингисхана из династии Шибанидов и внук Ибака – хана Тюменской Орды. Взяв власть над местными народами – остяками и вогулами, он стал наращивать своё влияние внутри региона. Сначала Кучум демонстрировал лояльность и соглашался платить ясак Москве, но, как только собрал достаточно сил, убил московского посла. На языке дипломатии это означало объявление войны. Однако царь Иван в то время не мог достойно отреагировать на наглый вызов, так как вёл тяжёлую Ливонскую войну. Естественно, что в отсутствие должной реакции царя начались набеги сибирских татар на приграничные территории русских в районе Перми и по реке Каме. Владели этими обширными землями богатейшие купцы Строгановы, заселившие эти пространства со своими людьми в 1556 году с разрешения царя. Конечно, интересы купцов Строгановых и сибирского князя Кучума вошли в противоречие. Зная, что царь в данный момент не может им помочь, Строгановы обратились напрямую к казакам Дона и Волги. Спустя малое время, в 1578 году, во владениях Строгановых был сформирован и снаряжён отряд казаков численностью в восемьсот сорок человек. Возглавлял это войско Ермак Тимофеевич. Нужно заметить, что все походы Ермака осуществлялись без ведома царских властей. Однако можно считать, что с этого времени началось так называемое покорение Сибири Ермаком.

Кучум принял первый бой с казаками Ермака и был разбит наголову, после этого местные племена его покинули. С остатками своих людей Кучум начал отступать в сторону Тюмени, которую он считал своей столицей, хотя Тюмень в те времена была просто большим татарским селом (с татарского языка слово «тумен» переводилось как «десять тысяч»). Может быть, во времена Чингисхана в этом месте и находилось десять тысяч воинов, но к приходу Ермака здесь жили не более трёх тысяч простых татар – скотоводов и земледельцев. Кучум отступал быстро и время от времени пытался противостоять Ермаку, но силы были уже не равны – в Тюмени этот азиатский военачальник был разбит окончательно.

Кучум был очень хитрым человеком, и, несмотря на полное поражение, ему с горсткой преданных нукеров удалось бежать от казаков Ермака. Однако когда-то грозный правитель Сибирского царства больше никогда не играл в этом краю значительной роли и умер в неизвестности, больной и забытый всеми, где-то в Барабинской степи.

Но можем ли мы говорить, что до похода Ермака в Сибири не было русских людей? Нет, так говорить нельзя, потому что в те времена за Уралом, к востоку, проживали русскоговорящие люди – чалдоны. Учёные допускают, что чалдоны – это коренные жители Сибири, и вполне возможно, что именно от них «пошла Русская земля». Чалдоны, в отличие от русских земледельцев-самоходов, были преимущественно охотниками, рыболовами и промысловиками. Вот что о них говорится в Википедии:

Время появления в Сибири чалдонов, по современным историческим данным, точно не определено. Согласно исследованиям части историков, многие названия рек и поселений в Сибири имеют русские и славянские корни задолго до общепринятого завоевания Сибири Ермаком, а многие до сих пор применяемые в обиходе чалдонами слова относятся ко временам до XIV века.

<…>

До прихода в Сибирь «самоходов из Расеи» чалдоны ставили в Сибири дома, чем-то напоминающие малозаметные на местности насыпные землянки и блиндажи, прикопанные в землю. Их при необходимости можно было легко и быстро построить при переселении людей или в новых местах охоты и рыбалки. В настоящее время привычку строить такие «охотничьи дома» в местах охоты и рыбалки переняли все охотники и рыбаки, включая сибирских татар, в которых [в домах] принято оставлять спички, небольшие запасы еды, примитивную посуду для других охотников и рыбаков.

После прихода в Сибирь русских характерной чертой чалдонов стала большая сибирская чалдонская изба, состоящая из двух объединённых в один дом частей; сейчас такие дома называются пятистенками. У этих жилищ справа от входа, за сенями, находилась женская половина избы. В неё входила кухня с божницей в дальнем углу избы… Особо нужно заметить, что рядом с христианскими иконами чалдоны ставили на божницы языческих идолов-божков; эти идолы были памятками древних верований чалдонов.

Возникновение традиции строить большую рубленую чалдонскую избу связано с приходом в Сибирь Ермака и новых русских поселенцев, от которых чалдоны переняли срубы и деревянные избы.

<…>

Необычной особенностью чалдонских традиций является в настоящее время редко соблюдаемый табуированный запрет захода мужчины на женскую половину избы, в том числе на кухню… Мужчине не разрешается ничего трогать, «чтобы не осквернить» утварь. Мужчина не имеет права взять на кухне даже кружку, чтобы попить воды. Что, вообще-то говоря, очень неудобно: хочешь пить – приходится ждать, пока кто-то из женщин нальёт и подаст тебе воды, поэтому нередко возле кухни ставят бачок с водой и ковшом, чтобы мужчина без женщины мог попить. Право приготовления пищи, лекарственных отваров, мытья посуды и приборки на кухне у сибирских чалдонов имеет только женщина. Поэтому, чтобы не допустить захода мужчины на кухню, женщина обязана накормить и напоить пришедшего мужчину, подать ему воды, если он хочет пить.

Любой мужчина, попытавшийся зайти на кухню, тут же будет отруган женщинами. В свою очередь, женщины не имеют права пользоваться «мужскими инструментами» и заходить на хозяйственную «мужскую половину» – обычно в сарай с инструментами. Брать в руки косу, молоток женщинам было воспрещено. Несмотря на такое «равноправие» мужчин и женщин, никогда не считалось предосудительным, если девочки бегают вместе с мальчиками на реку рыбачить или пасти скот. Женщина ходит на охоту и справляет все мужские дела по дому, если у неё нет мужа. В остальных случаях предполагается распределение женских и мужских семейных обязанностей по половому признаку.

Нужно сделать ещё одно важное замечание: слова «челдоны, чалдоны и чолдоны», которыми русские называют этих сибирских людей, не их самоназвание. Сами себя они называли словами «самарцы» и «сарьмяты».

Интересно, как образовалось название города Самара и сибирского народа сарматы. Вполне можно допустить, что чалдоны – это связующее звено между коренными сибиряками и русскими людьми, тем более что слово Сибирь – чисто русского происхождения. В бурятском языке есть слово сэбэр – «чисто, прекрасно», а в монгольском – сэвэр – «чисто, прекрасно». Эти слова прослеживаются в немецком языке: саубэр – «чисто» и саувэр – «чисто». В английском языке мы уже можем проследить название Сибири, которая обозначалась словом Сайбер. И только у русских из слов сэбэр и сэвэр образовались слова Сибирь и Север. Сибирь и Север – края хоть и холодные, но белоснежные и прекрасные. В данном случае снег и стал символом чистоты. На татарском языке слово шэбэр означает «подметать», звуки [с] и [ш] в речи часто варьируются. Также когда-то в Сибири жил народ под самоназванием «сабиры», с татарского языка это слово переводится как «стойкий». И действительно, сибиряки любой национальности должны быть на сибирском морозе стойкими.

Думный дьяк Захар Иванович

В тот весенний день рассвет над Москвой был каким-то тревожным. В последние три ночи на небе что-то происходило. Эта оказия случилась из-за бордовых всполохов, которые нагоняли тревогу на весь честной народ. Откуда были эти всполохи, никто из людей не знал, но объясняли просто: «А Бог к нам заглядыват, ить скоро Паска, вот Христос и проверят наши делишки, все ли пост исправно держат али есть грешники?» На дворе шёл 7159 год от Сотворения мира. В те времена Пасху ещё называли Паской, по истинному пониманию этого древнего праздника как начала выпаса своей скотинки: пережил скот зиму, и слава Христу.

Думный дьяк Захар Иванович проснулся от церковного звона, призывающего православный народ к заутрене. Он потянулся с хрустом и проснулся окончательно; в дому было ещё сумрачно и зябко: печь за ночь остыла. Его супружница Маланья спала в эти великопостные дни на другой половине хоромины, дабы не подвергаться телесному искушению. Свеча, которая стояла на столешнице за-ради огня, почти полностью сгорела. Захар встал перед божницей и троекратно перекрестился с глубокими земными поклонами. После этого можно было и огарок свечной поменять на новую свечу. Хотя чего там свечку менять – утреннее солнышко уже выглянуло и осветило жило дьяка так, что и самые дальние углы в хоромине были видны. Другое дело, что от свечи ещё можно было растопить печку, чего зря кресалом щёлкать.

Дверь, ведущая во вторую половину хоромины, отворилась, и порог избы с крестным знамением переступила Маланья, жена хозяина дома. Она улыбнулась мужу белозубой улыбкой и молвила:

– Как ночевал, Захар Иванович?

– Да ладом я выспался, Маланья Семёновна. Ты как ночевала? Чай, цветастые сны смотрела без меня-то?

Этими словами муж как бы попенял жёнке за своё ночное одиночество в постели, хотя и понимал: пост есть пост, а то потом иди исповедуйся в грехах своих постельных. Маланья ласково улыбнулась Захару и только заметила:

– Скоро уж пост закончится, Захарушко. Тада уж опеть вместях спать будем.

– Да скорее бы.

Она встала перед кивотом рядом с мужем и тоже стала креститься и класть земные поклоны. Потом они сообща прочитали «Отче наш» и ещё пару молитв. После молитвы супруги троекратно расцеловались, как требовал церковный устав в преддверии Паски, и сели за стол попить квасу после сна. Квасок жёнка Захара делала ядрёный, на аржаных корках, она ещё что-то в него добавляла, но что – даже муж не знал: это была Маланьина тайна. Такая тайна была у каждой московской хозяйки.

Попив квасу, супруги пошли в кутний угол умываться. Они слили деревянной плошкой друг дружке на руки, умылись и начали утираться вместях одним большим полотенцем сразу с обоих концов. Это был ритуал, неписаный закон, чтобы держаться друг за друга, как за это полотенце. Умывшись, занялись делом: Захар открыл печную заслонку, а затем начал щепать и укладывать лучинки под выкладку дров, которые были заложены в печи с вечера, дабы лучше просохли за ночь. Захар поднёс свечку к щепочкам, и огонь занялся сразу по всему устью печи. Сухие дрова горели ровно, без треска, глухой гуд шёл от печи. Только плита успела нагреться, как Маланья начала готовить заутрак. Она вскинула на плиту сковороду и мелко накрошила в неё репу, которая оставалась от вчерашнего ужина. Всю эту жарёху жёнка обильно посыпала луком, сухими грибами, а затем от души плеснула в сковородку конопляного масла. По хоромине от печи пошёл вольный грибной дух, запахло постным маслом и жареным луком. Захар тоже не сидел без дела: он спустился в подполье, и скоро на столе стояли солёные грузди, мочёная клюква с костяникой, квашеная капуста, а в конце и мочённый с яблоками арбуз образовался. Маланья скоренько поставила сковороду на стол, Захар нарезал ломтями хлеб от большого каравая, и заутрак был готов. Чета снова встала перед кивотом, и каждый начал истово креститься с земными поклонами. Потом Захар сказал:

– Благослови, Господи, стол наш, и чад наших, и нас, рабов твоих.

А Маланья продолжила:

– Дай нам, Боже, и всегда тако, пусть никогда стол наш не будет хуже этого.

Степенно сели, и чета начала снедовать.

Только успели ложки деревянные облизнуть после постного кушанья, как полати под потолком хоромины ожили, с них начали доноситься возня и приглушённый смех. А потом на пол все пятеро мальчиков думновских посыпались с полатей, яко горох из худой торбы. Хоромина сразу наполнилась гомоном детских голосов; не прошло и минуты, а уж вся детская орава заняла места за столом, но Захар грозно цыкнул на своих чад:

– Этта што ишшо такое! Лба не перекрестили, рожу не умыли и сразу за стол? А я вот чичас вожжи принесу да дам кажному по мякишке-то. А ну, быстро «Отче наш» читать, да степенно, чтоб бесов не тешить торопкостью! Вот я чичас до трёх дошшитаю, и кто не успеет к кивоту – не обижайтесь! Единожды… дважды…

До трёх Захару довелось досчитать только в первый раз, лет пять назад. Запомнили тогда старшие, что такое вожжи, а малые, глядючи на старших, и не пытались дожидаться. В это время и две дочки-близняшки думновские вышли из горницы, где ночевали с маменькой. Увидев своих дочек, Захар как-то сразу обмяк лицом и молвил:

– А-а-а, красны девицы, выспались, ну крестите лбишки, да за стол. А то заутрак стынет.

Однако девушки встали рядком с мальчиками и с ними стали читать молитвы.

– Ну, навёл я справу в дому, а таперича и на службу можно, там тоже порядок нужон. – Сказав эти слова, Захар накинул на плечи шубу, на голову – треух куний да и вышел к воротам своего двора. Уже у самых ворот его догнал средний по годам сынишка. Он бежал и кричал от самых дверей:

– Тятя! Тятя, ить ты свою палку забыл в дому.

Захар взял у подбежавшего мальца трость, потрепал его по вихрам и молвил:

– Ну молодец, Николка, потрафил отцу, а теперь беги в жило, ещё оченно студёно на улке без шапки-то шастать.

С этими словами Захар ступил за калитку своего двора и степенно пошёл на службу – а служба у него была не простая. У самого царя Алексея Михайловича, в миру – Тишайшего, служил думным дьяком Захар Иванович. Будешь тут степенно ходить, а как же иначе.

Это только прозвание такое было – «думный дьяк», якобы он за думными боярами всё записывать должон. Когда-то так и было, но его природная смётка и хорошая грамота вывели Захара Ивановича из разряда простых приказных. Его приблизил к себе сам Тишайший, и только за ним да его собеседниками записывать Захар таперича был должон. Он и записывал, благо Бог наградил его борзой и баской[1] скорописью.

«Э-хе-хе, Тишайший… Ага, знаю я, почему ты, батюшка, Тишайший. Не потому, что тихо беседу ведёшь, а потому, что дела государственные втихомолку решаешь, иначе был бы Тихоня». С этими мыслями полез Захар Иванович в боковой карман сюртука и достал из него золотые часы-луковицу – подарок боярина Голицына, который привёз их ему из неметчины. По тем временам такие часы были большой редкостью у москвичей. Стрелки показывали восемь часов с четвертью – следовало поспешать, и думный дьяк зашагал ходко в сторону Московского Кремля. На подходе к Кремлю он отметил, что торговцы уже заняли почти всю Красную площадь своими столами, ящиками и прочей торговой справой. Он подумал про себя: «Эх, бесовское племя, доберусь я до вас, всю площадь загадили, перед иноземцами стыдоба». Потом Захар Иванович усмехнулся в усы и молвил тихо: «Да многие уж добирались, иных даже и нетути, а эти знай себе торжище ведут». С этими мыслями Захар Иванович подошёл к царской палате, рядом с которой у него была маленькая светёлка. Здесь он отдыхал между царскими приёмами да переодевался. Вот и сейчас, тряхнув плечами, он быстренько скинул с себя шубу, а затем и шапку. Новомодный сюртук тоже повис на вешале посередь другой лапотины. Разоблачившись до исподнего, дьяк надел на себя чёрную рясу, скуфейку[2] красного бархата и туго подпоясался. Всё, он был готов нести царскую службу. Переведя дух и приосанившись, Захар Иванович вышел из светёлки – и прямиком к дверям царской палаты, сквозь толпу просителей. Не любил он этих просителей, вместе с их заискивающими глазами. Добиваясь всего в жизни сам, он прекрасно знал, что все эти умоляющие его люди – обычные бездельники или люди, алкающие получить то, что им по чину не положено. Они раздражали дьяка, и он их не жаловал. Вдруг ниоткуда пришла мысль: «А ведь это князь Голицын мне часами мзду всучил – что-то попросит взамен». Захар Иванович ступил в палату, сел к своему столу, покрытому камчатной[3] скатертью, и зыкнул в двери:

– Заходи по одному!

И началась обычная колготня людская. Этому дай, а тому, наоборот, не давай, и так целый час.

Захар Иванович вышел из-за стола, подошёл к двери и сказал строго:

– Всё, православные, на сегодня хватит. Кто не успел, приходи завтра.

Встреча – на многие лета

Только успел он эти слова промолвить, как из арки вышел царь Алексей Михайлович в сопровождении роты стрельцов. (Да-да, именно так называлась рота охраны: они ртом клятву верности давали, потому ротой и прозывалась сия команда. С глубокой старины клятву стрельцов и ратников называли ротой.) Царь неспешно прошествовал в палату, охрана заняла своё место по бокам двери. Захар Иванович, подражая царю, тоже проследовал в палату скорым шагом и молвил с поясным поклоном:

– Ладно ли почивал, надёжа-царь Алексей Михайлович?

– Да всё хорошо, Захар Иванович, спасибо на добром слове, – ответил царь и милостиво улыбнулся дьяку, а затем продолжил: – Помнишь ли ты, Захар Иванович, чернеца, с которым я беседовал месяца два тому назад здесь же?

– Да-да-да, припоминаю, царь-батюшка, его звали Никоном. – И Захар Иванович начал вспоминать.

В 1646 году Никон прибыл в Москву по делам монастыря, в котором он был игуменом. Его представил молодому царю Алексею Михайловичу князь Голицын. Захар Иванович при этом присутствовал, благо тайн у царя от него не было. Да и было тогда царю всего семнадцать лет. Игумен Никон настолько приглянулся юному государю своими ласковыми речами, что он решил оставить его при дворе и назначил на должность архимандрита в московский Новоспасский монастырь. Прошло совсем немного времени, и благодаря царскому фавору Никон стал митрополитом Новгородским. Хорошо делать карьеру, когда царь к тебе расположен! А сейчас шёл 1651 год, царь снова заскучал без своего фаворита, а главное, без его весёлых и прелестных речей.

– Что ж, Захар Иванович, снаряди-ка ты посольство в Новоград, пусть привезут в Москву ихнего митрополита Никона. Давно я его не видел, что-то меня без него скука одолела. Сказывали мне, что патриарх-то наш Иосиф совсем слаб стал здоровьем. Не дай бог, преставится, а замены нетути, готовить надо замену-то самим, пока попы её не приготовили. Мы их, конечно, переубедим, но с ними тяжеленько разговаривать: наместниками Бога чувствуют себя при церквах. Охо-хо, грехи наши тяжкие… Что молвишь, Захар Иванович?

– Дык а чего я могу молвить, царь-батюшка? Завтрева же с утра велю снарядить посольство в Новоград за Никоном ихним.

Спустя две недели новгородский патриарх Никон не только каждый день беседовал с царём Алексеем Михайловичем в присутственной палате, но и к трапезе царской был допущен. Иногда к ним присоединялся князь Голицын.

Накануне Паски в царской трапезной собралась тёплая компания: царь Алексей Михайлович, Никон, без пяти минут новый патриарх Русской православной церкви, боярин Голицын, стольник боярин Шереметьев и окольничий Захар Иванович Думнов. Каким-то образом его первое звание постепенно превратилось в фамилию. Частенько даже царь обращался к нему за советом – может быть, поэтому.

Великий пост накануне Паски был строг, но стол царский ломился от яств. Мясо нельзя было есть в пост, но на столе стояли два блюда с бобрятиной. Из-за покрытого чешуёй хвоста бобр в те времена не считался мясом, но и к рыбе его не относили. А бобёр – животное очень вкусное, да и ест только траву и веточки. Лукавили люди, но голод не тётка, и бобров поедали в пост сотнями. Ещё на столе стояли солёные грибы всех мастей и другие разносолы. Орехи, тоже разных видов, были насыпаны в миски с опупком[4]. На отдельном блюде были выложены фрукты и сухофрукты. Конечно же, на столе стояло большое блюдо с осетриной, которую при царском дворе считали постным харчем. Про икру чёрную да красную и говорить нечего – исстари постной считалась. Всяческие настойки да мальвазии пить в Великий пост не разрешалось, но всевозможные меды и квас, больше похожий на брагу, можно было пить досыта.

Компания обедала уже более часа, меды сделали своё дело – все сотрапезники были в благодушном настроении. Товарищи были в подпитии, но пьяных не наблюдалось. Все знали, что царь не любил выпивающих лишку, сам знал меру, а других и призывать не нужно было. Кому охота охулку от царя получить? Кто и любил выпить, с царём скоромничал.

В застолье шёл серьёзный разговор о церковных делах, благо здесь присутствовал будущий патриарх. Завёл разговор князь Василий Васильевич Голицын, который считался другом и даже сподвижником царя.

На службу к Алексею Михайловичу он поступил в пятнадцать лет, был стольником, а впоследствии, как самое доверенное лицо царя, стал чашником. Важность этой должности нельзя преуменьшать: в чашку могли подсыпать чего угодно. Несмотря на столь юные годы, боярин Голицын знал несколько иностранных языков, геометрию и математику. Да и вообще, благодаря своим талантам был человеком зело образованным. В окружении царя как-то так получалось, что о чём бы ни говорили, но говорили именно то, что хотел услышать государь. И откуда только ведали?

Голицын не так давно, покинув рубежи России, объехал всю Неметчину, благо хорошо знал немецкий язык. А потом и по всей Европе вкруговую прокатился. Но самое главное, он побывал в Греции. Изъяснялся он с греческими иерархами на латыни, которую хорошо знал. В греческом государстве Василия Васильевича принимали как посланника братской церкви. Здесь, на берегах Средиземного моря, Голицын понял, что греческие попы по гордыне своей начали считать себя прямыми преемниками Константинополя. И прямо давали понять Голицыну: мол, Московская церковь – сестра наша младшая. От как!

Об этом и велась речь за царской трапезой. Голицын говорил неспешно, подбирая убедительные слова и соразмеряя паузы.

– Я думаю так, православные: греческая нация очень древняя, они христьяне, как и мы есмь, но я полагаю, что они просто в гордыне своей погрязли. Они перепутали своих идолов каменных с верой Христовой. Ведь мы хорошо помним, откуль пошло прозвание греков. За поклонение богам каменным их и прозвали изначально – «грехи», это уж потом они себя в греков превратили. Слово «грех»-то от них пошло – коротка у эллинов память. Хотя свою выгоду они хорошо помнят. На каждом углу кричат, что, мол, Александр-то Македонский ихний-де, грек! Он мир завоевал! Его, мол, сам Аристотель учил. А сейчас они македонцев презирают: тёмные, мол, они, козлопасы. А вот о том, что царь македонский Филипп ихние города когда-то объединил и сделал государство эллинское, они прочно забыли; и о том, что Македония всегда была славянской державой, у них в памяти тоже дыра. А нам помнить надобно крепко: Александр Македонский – славянин по своему рождению!

Выслушав князя Голицына, вся компания оживилась и заговорила разом. По знаку царя рынды[5] налили каждому из застольцев по полной чаше крепкой медовухи. Послышались дружные здравицы: «За Александра Македонского!», «За славян!». Больше других выпивший крепкого мёда Никон громко крикнул: «Ура!» А царь произнёс: «Стоя, стоя за Александра – Великого славянина». Все встали, дружно чокнулись чашами с медовухой, и пир продолжился.

Князю Голицыну было лестно, что его речь о греках и Александре Македонском возымела такое воодушевляющее действие на сотрапезников. Как всегда бывает в застолье, ему захотелось подлить масла в огонь, и он снова попросил у царя разрешения слово молвить. От царя да и с других углов стола послышалось: «Говори, говори, говори, князюшко, руби правду-матку до конца». И князь рубанул!

– А кто прибил свой военный щит на ворота Царьграда в 6415 году от Сотворения мира? Вещий Олег прибил! А ведь это в те времена означало не только победу над этим городом и получение с него дани. Это означало, что с того самого дня, как он прибил на городские ворота свой щит, город получает от победителя покровительство и защиту.

Хотя и откуп тогда русичи получили знатный. А что в это время делали греки, какая защита была от них Царьграду? – И сам себе ответствовал князь: – А ничего они не делали, не было их у ворот константинопольских.

Ещё, может быть, успел бы что-нито промолвить Василий Васильевич, но подвыпивший Никон крикнул, как в лужу пёрнул:

– Москва – Третий Рим! Ура! Ура! Ура!

Тут кони, что называется, понесли. В общем, пост постом, а выпили тогда друзьяки изрядно. И кто бы мог подумать в то далёкое время, что слова «Москва – Третий Рим», сказанные во хмелю, возымеют для московского православия такое огромное значение.

Спустя малое время наступил 1652 год от Рождества Христова. (В окружении царя стало не редкостью считать года по-новомодному, а не как ранее, от Сотворения мира.) В этот год случилось знаменательное событие – умер Патриарх Московский и всея Руси Иосиф, и его место занял Никон. С этого момента и закрутилась церковная реформа. Хотя патриарх Иосиф тоже толковал о новом церковном порядке.

Нельзя сказать, что церковный раскол начался в одночасье, и нельзя говорить, что кто-то хотел устроить церковную распрю. Нет, как исстари повелось на Руси, «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Патриарх Никон

Нужно сказать, что патриарх Никон в памяти русского народа остался навсегда лицом отрицательным. Церковные реформы, начатые им в православной России, были непопулярны и вредны. Патриарх Никон, в миру Никита Минин, родился в крестьянской семье. В двенадцать лет он покинул отчий дом и поступил в монастырь простым чернецом. В 1625-м Никита женился, но семейная жизнь у молодой пары не задалась. Все трое детей, которые у них родились, умерли в младенческом возрасте. Это было воспринято как Божья кара. Жена его приняла постриг, а сам Никон отправился на Соловки, где был пострижен в 1636-м. Приехав в 1646 году в Москву за сбором милостыни для монастыря, в котором он был игуменом, Никон познакомился с царём Алексеем Михайловичем. Они подружились, и молодой царь назначил его архимандритом Новоспасского монастыря в Москве. (В этом монастыре, между прочим, была усыпальница Романовых.) В 1649 году Никон был избран митрополитом Новгородским.

После пирушки, когда сотрапезники уже в третий раз выслушали друг от друга заверения в вечной любви и дружбе, они наконец-то распрощались и пошли каждый восвояси. Захар Иванович пил меньше других: он знал, что назавтра царь будет спрашивать его со всяческими подробностями о сегодняшней трапезе, а может быть, даже потребует и записать, кто и что говорил на пиру. За простоватой внешностью царя скрывался изворотливый разум.

Когда Захар Иванович переступил порог царских покоев и вышел на улицу, его догнал боярин Голицын. И сразу без обиняков начал:

– Ну и как тебе сегодняшняя трапеза, Захар Иванович?

«Ну, началось, – подумал дьяк. – Вот они, часики-то, выплывают». Однако виду не подал, что о чём-то догадывается, а продолжал источать приятность и радушие. Вслух же сказал:

– Да по мне, так хорошо потрапезовали, Василий Васильевич.

Окончание «ич» в отчестве Голицына он постарался произнести чётко и с нажимом. Ещё не каждый боярин на Москве был удостоен такой чести, чтобы его отчество имело такое почётное окончание. Это было нововведение, придуманное царём: денег платить не надо, а скажи «ич» в отчестве – человек и радый. А потом, подумав, рискнул:

– Только отец Никон чегой-то за Третий Рим вещал, я не шибко понял.

Хитрил Захар Иванович: всё он распрекрасно понял, но решил в простачка поиграть – а вдруг и Голицын что-нито брякнет. Но было похоже, что боярин пошёл с ним на разговор в открытую. Он сказал думному дьяку:

– Давай присядем, Захар, да вот хотя бы на этот ящик, и поговорим ладом. Я ведь понимаю, что ты рядом с царём чаще других пребываешь, он тебя, конечно, не слушает, но, я мню, прислушивается.

Сели на ящик торговый, помолчали, а потом боярин начал говорить, да сразу и гладко, как будто заранее приготовил сказ свой:

– Ты же знаешь, Захар Иванович, что я не так давно всю Европу верхами проехал. Сам знаешь, верший человек с седла много больше видит, чем пеший, а тем боле, чем тот, кто в карете или возку санном катается. Дык вот что скажу я тебе, мой дорогой дьяк. Ехал я, смотрел внимательно по сторонам, и горько на душе у меня было. А почему? А потому, что Европы я с Московией нашей сравнивал. И вот теперь думаю я: легко сказать «Москва – Третий Рим», а куда нашу грязь московскую по колено девать? Ведь только площадь Красная камнем мощена да две улицы, ближние к ней. А пьянство у нищебродов наших чем закроешь? Ты загляни в любой кабак московский – вонища такая стоит, какой у доброго хозяина и в хлеву нету. Помои хозяйки московские прямо с порога на улицу выливают. Да что там говорить, окна у нас все слюдяные, а в Европе я ни одного слюдяного окошка не видал – всё стекло. У нас пока только в домах горожан богатых стёкла стоят. Тамошние люди тоже пьют, да только пиво, потому и пьяных не увидишь. А по нужде? У нас в каждом дому ушат стоит, дык хорошо ещё, если в сенцах. Что молчишь, Захар Иванович, что молвишь на мои слова?

– Дык что тут можно ответствовать? Я мыслю, правду ты вещаешь, как видал, так и молвишь. А бани-то есть у них в Европах?

Сказав эти слова, дьяк хитро подмигнул князю, и оба расхохотались.

– Бани я в Европе не наблюдал, Захар Иванович, дома в корытах моются; да, честно сказать, и горшки для нужды у них даже в богатых домах стоят.

Захар Иванович внимательно слушал Голицына, а потом молвил:

– Не пойму я тебя, князь, к чему ведёшь энти речи?

– А речи мои к тому, Захар Иванович, что при удобном случае замолви за меня словечко царю-батюшке – хочу я с посольством в Европу отбыть. Служить буду верой и правдой, ты меня знаешь, а грязь московская надоела по горло, и даже выше.

Помолчал Захар Иванович малую толику времени для важности, а потом ответствовал:

– Быть по сему, Василий Васильевич, недолго ждать будешь. Его царское величество Алексей Михайлович уж спрашивал меня по энтому делу – мол, кого подберём с посольством в Неметчину ехать? Буду царю тебя навяливать, боярин. Только ить царь может и не отпустить от себя такого бравого боярина, любит он тебя, князь. Ну да ничего, Бог не выдаст… – и замолчал на полуслове, понял, что чуть не ляпнул непотребно.

На этом и расстались, довольные друг другом. Голицын был доволен, что выплясывалось его дело с посольством, а дьяк был доволен, что сможет после этого дела не считать себя должником Голицына, только дело это нужно было решать верно и окончательно.

Размышляя таким образом, Захар Иванович незаметно подошёл к своим воротам и стукнул кольцом воротным три раза подряд. Немного подождал и ещё раз стукнул. Ворота отворил опять Николка, стоял и смотрел на отца выжидающим взором. Захар сказал весело:

– Что, пострелёнок, гостинца чаешь? Чичас посмотрю, чего тебе лисичка послала.

Николенька уже давно знал, что никакой лисички нет, но виду не подавал уж года два.

С этими словами Захар отвернул полу шубы и начал шарить в нутряном её кармане, который был больше похож на кису[6], чем на карман. В кармане он искал нарочито долго, играя в каждодневную игру. Наконец достал большой калач с маком и протянул его сынишке:

– На-ка гостинец, да не забудь с братьями поделиться, калач-то не мал.

Последние слова Николка уже не слышал – стрелой в хоромину убежал. На дворе начинались сумерки, и Захар Иванович зашёл в конюшню проведать Голубчика – своего верхового коня, который заржал мягко, узнав хозяина. Жеребец был обихожен справно, видно было, что он напоен, начищен и овёс задан в кормушку сполна. В стойле было чисто и сухо. Знать, дворовый работник Гаврила на службе не дремал. Ладноть, на дворе порядок, можно и в дом иттить.

Захар Иванович подошёл к высокому крыльцу своих хором и с прищуром оглядел всё вокруг. Хозяйство дворовое было в полном порядке, пока ладить ничего было не нужно. «Эхма, кабы денег тьма!» – сказав свою присказку, дьяк усмехнулся в усы и бодро поднялся на крыльцо. Только успел Захар войти внутрь жила, как сразу увидел Маланью, которая пребывала перед ним с подносом, на котором стояла чарка с медовухой, а в отдельной мисочке лежал мёд в сотах.

– Выпей и закуси, Захар Иванович, чем бог послал, – чай, замёрз, свежо ещё на улке-то. Видела я в окошко, как ты с кем-то на торговой площади боле часу беседовал.

– Боярин Голицын совету просил, вот и разговорились. А ранее с ним, да с царём, да с патриархом Новгородским Никоном трапезовали. Выпивали, конечно, не без этого. Насмешил меня Никон-то энтот, грит, Москва – Третий Рим. А царю понравилось. Да-а. Нек добру энтот Никон на Москве, царь его шибко возлюбил, патриархом всея Руси сделать хочет. Гордыня обуяла сего Никона, наплачется с ним православный люд. – С этими словами Захар поднёс чарку к усам да и выпил зараз, а потом заел питьё сотейным мёдом.

Завтра Паска, и семейство его было занято подготовкой к празднику. Кто-то лук шелушил для покраски яиц, девчонки варили холодец. Всем Маланья дело нашла, а мужу сказала:

– Иди в светёлку, Захар Иванович, вздремни там часок-другой, чай, намаялся за день. Шутка ли, с самим царём меды распивал. А вы нишкните мне: что в дому говорится, в дому и остаться должно. Смекайте, у тяти не простая служба – он муж государев.

– И то верно, шанюшка моя, вздремну трошки, а то ко всенощной пойдём, там обзеваешься, – сказал Захар и скрылся за дверями светёлки – лёг, как был, в одеждах, да и задремал сладко.

Паску отпраздновали на Москве знатно, с молебнами и звоном малиновым на колокольнях, и как тут не вспомнить старинное «Веселие на Руси – питие есть!». Дни шли своим чередом, вот уже и зелень летняя стала видна. Погоды стояли ясные, с птичьим щебетом и ветерком ласковым. А среди народа московского шла колготня и раздражение, на улицах больше, чем всегда, мелькали всяческие кликуши и нищие. Люд московский хотел понять, за-ради чего началась эта церковная реформа? Чего хотели добиться реформаторы и какие выгоды сулили они теперь уже не Московскому княжеству, а России? Пир четырёх под Пасху через малое время стал уже забываться, но словеса, которые тогда Никон брякнул спьяну, не забылись, а, наоборот, были на слуху у всей Москвы. Люди как-то с гордостью произносили их, будто Москва была выстроена на развалинах Константинополя и как минимум на костях греческих. Даже слово «Москва» начали толковать и так и сяк, пытаясь в названии города найти какие-то отголоски былой славы. Но приходили к одному: город Москва назван по названию Москвы-реки, ведь город построили люди, а река была всегда. На этом досужий народ не успокаивался, начинали рассуждать, как название реки вообще образовалось. Тогда начинали уже расспрашивать дедов столетних: как же Москва-река называлась в их молодости? Кто ищет – тот всегда найдёт; и здесь нашёлся дедок-моховичок, который помнил, как его дедушка называл реку. Он заявил, что дед его рассказывал, будто Москва-река во времена его молодости была шире в два раза, чем она стала к его старости, и называлась она Мощква, что весь люд московский понимал как «мощная вода». На это некоторые возражали: «Ну ладно, “мощь” может быть, а “ква” – это, конечно, название воды, но в заморских наречиях». На это какой-нибудь бойкий малый ответствовал: «А “квас” тоже слово нерусское? Ить квас – это вода и есть». После таких бодрых заявлений спорщики на время успокаивались. После того как народ уже и устал от праздников, Никон созвал Великий церковный собор с участием царя Алексея Михайловича и многих лучших людей Москвы.

Великий раскол

По большинству исторических записей, раскол в Русской православной церкви произошёл в семнадцатом веке, а начало ему было положено в Москве в 1652 году. Сейчас никто и не вспомнит, что начался он с обыкновенной пирушки накануне Паски. Раскол православной церкви имел тесную связь с реформами, задуманными и проводимыми патриархом Никоном. Они были направлены на то, чтобы внести изменения в богослужебные книги, печатавшиеся в Москве. Книги предлагалось привести в соответствие с древними греческими образцами и по греческим же канонам. Было заявлено: в связи с тем, что на Руси писцы часто имели малую грамоту, со временем богослужебные книги претерпели большие изменения. Почему-то реформаторам не пришло в голову списать новые книги с древнерусских образцов. Также на соборе было решено в дальнейшем креститься не двуперстием, а тремя перстами, собранными вместе. Из этого следовало, что и иконы, на которых изображено двуперстие, следует похерить или переписать. Вот, собственно говоря, и всё, чего хотели реформаторы. Но какими средствами они всего этого пытались достигнуть, требуется описать отдельно и подробно.

Осуществление реформ происходило при участии царя Алексея Михайловича и при его поддержке, а также при поддержке некоторых патриархов из православных. Реформирование было подтверждено постановлениями, принятыми рядом соборов, которые проходили в Москве довольно часто. Конечно, у реформ появились противники, которых позже стали называть старообрядцами. Их на ряде Московских соборов и на Большом Московском соборе, состоявшемся в 1667 году, предали анафеме. Она коснулась тех, кто придерживался крестного знамения двумя перстами. Несложно представить, что в те времена означала анафема. Человека, подвергшегося этому церковному остракизму, вполне можно было сравнить с абреком, то есть он был обречён на вечное скитание. Община просто-напросто изгоняла этого страдальца из своей среды, такой человек был как бы заражён какой-то страшной болезнью.

Захар Иванович Думнов видел изнутри все эти никонианские новшества на Москве и, как человек наблюдательный, ведавший дела государственные не понаслышке, был в большой тревоге. Он видел, что патриарх Никон вёл дела духовные уже не ради веры, а для собственной гордыни. Теперь стало не редкостью, что патриарх вмешивался и в дела светские, пользуясь расположением царя. Он даже к своему титулу «патриарх» вымолил у мягкого царя Алексея Михайловича приставку «Великий Государь». Теперь его титул был – Патриарх, Великий Государь всея Руси. Если Никон на выход к царю одевался попросту, то службу он вёл в золотых одеждах, каких ни у одного патриарха отродясь не бывало.

Всё это вкупе окончательно переполнило чашу терпения думного дьяка. В один из дней, дождавшись, когда царь остался один, он кинулся ему в ноги со словами, больше похожими на стон:

– Царь-батюшка, кормилец-поилец наш, Алексей Михайлович, не вели казнить, дай слово молвить!

Царь, услышав такие речи от всегда спокойного и вдумчивого Захара Ивановича, даже как бы испугался:

– Что ты, что ты, батюшка Захар Иванович?! Али я когда тебя не слушал? Молви, что поведать хотел? Встань с колен-то.

Дьяк проворно встал с колен, помолчал, собираясь с духом, а потом промолвил:

– Не обессудь, Алексей Михайлович, на мои слова, но буду говорить тебе хоть и горькую, но правду, а потом хоть голову вели мне отсечь!

Царь насупился; вся кротость, сохраняемая им всегда в лице, исчезла, он был серьёзен и внимателен. Видимо, понял, что его наперсный слуга хотел сказать что-то важное. Захар Иванович начал говорить – сначала тихо и робко, но по мере высказывания речь его становилась уверенной.

– Говорить я буду, царь-батюшка, о том, о чём вся Москва говорит. Не знаю, могёт быть, и до тебя слухи доходили. Но, чаю, – нет, не доходили. Бурлит Москва-то, да так бурлит, что и до крамолы недалеко, весь народ готов в кулачки пойти друг на друга, а от кулачков и до дубья прямая дорога. Ведаешь ли ты, государь-батюшка, что весь народ московский надвое поделился? Молодняк, которые до сорока лет, молятся по-нововведённому – тремя перстами, а кому за сорок, не хотят того, они продолжают двуперстием креститься. Да так упёрлись, что стенка на стенку готовы пойти. Ить молодёжь стариков из церквы Божией волоком волокёт! Всё это непотребство происходит по наущению и науськиванию никониан и по прямому попустительству Никона – разве это по-христиански? Дело, батюшка Алексей Михайлович, зашло уже очень далеко. Ты обратил внимание, как участились пожары на Москве?

Царь оживился, в глазах его играло любопытство. Он молвил:

– Не хочешь же ты, Захар, сказать, что отец Никон домы московские поджигает?

– Нет, царь-батюшка, этого сказать я не хочу. Но могу сказать другое: христьяне, несогласные с троеперстием, боясь анафемы, собирают своих чадушек в кучку, скарб – в узлы и идут куда глаза глядят. А домы свои поджигают – не оставлять же их никонианам, говорят.

Захар Иванович перевёл дух, утирая большим платом испарину, выступившую обильно на лбу и шее.

– Всё сказал? – спросил царь сурово.

– Нет, не всё, ещё хочу молвить важное, – упрямо сказал дьяк и продолжил: – Ведаешь ли ты, батюшка, что Никон к твоей власти подбирается, наравне с тобой себя мнит, а то и выше. Сам слышал, как он в кругу своих единомыс-ленников толковал, – мол, духовная власть выше светской, ибо она напрямую Богом даётся. Это как понимать? Стало быть, патриарх выше помазанника Божия? Ан нет, он же не патриарх, таперича он «Патриарх, Великий Государь» пишется.

Царь посидел в задумчивости, а потом молвил:

– О каком круге единомысленников ты толкуешь, Захар Иванович?

– А енто они сами себя эдак прозывают, мол, мы – ревнители благочестия, сиречь боголюбцы, если по-простому. Хороводятся они вокруг твоего духовника Стефана Вонифатьева. Эти «ревнители» стремятся к исправлению не только церковной, но и светской жизни. Добиться этого они хотят путём насаждения строгого благочестия. Надо, мол, немедля ужесточить следование церковным уставам и постановлениям. В этот круг входят люди начитанные и искусные в деле проповедования. Перечислять их долго, вот я, батюшка-царь, переписал их, тут люди духовного сану немалого, а есть и бояре знатного роду.

Царь взял бумагу у дьяка, прочёл со вниманием и только хмыкал удивлённо. Это надо же – Ивашка Неронов, настоятель Казанского собора, протопопы Логгин и Аввакум. Вот те на! И Фёдор Ртищев здеся, да ишшо и сестра его Анна.

– Им-то чаво не хватает? – молвил царь озадаченно. – Это им Никон говорил, что священство выше царства?

– Да, истинно так, царь-батюшка.

Царь почесал в затылке, задумавшись на малое время, а потом молвил:

– Это, конечно, важно, что ты, Захар, сказываешь, но что может сделать чернец, хоть и патриаршего сана, супротив власти царской? Ить у меня охрана с хорошим коштом, а рынды и войско стрелецкое ить тоже не шутка. Куда уж тут Никону супротив меня? Кишка тонка будет.

На это Захар Иванович возразил:

– А помнишь ли, царь-батюшка, когда супостаты пришли на Русь и выставили своего богатыря Челубея перед решающей битвой на поединок? Мол, нет у вас против нашего батыра супротивника, говорили. Тогда монах Пересвет вызвался на битву, сам гибель принял, но и батыра ихнего проколол насквозь копьём. Он ведь чернец был, и таких монахов много у Никона по монастырям молятся. А погорельцы московские куда идут? Мы того не ведаем, а ну соберёт кто-нито этих недовольных – а их не мало сейчас по России-матушке слоняется. – Дальше дьяк продолжал уже в запальчивости: – Ладноть, это всё могёт бысть, а могёт, и нет, но когда такое было, чтобы доходы с трёх монастырей – Воскресенского, Крестного и Иверского – мочно было класть в свой собственный карман?

Наверное, добрую четверть часа сидел в задумчивости царь Алексей Михайлович, а потом молвил:

– За службу благодарствую, Захар Иванович. Многое я знал, но на многое ты мне глаза открыл. Обмозговать мне слова твои надобно, прощевай, Захар Иванович, до заутра.

Закат звезды Никона

Прошло несколько времени после челобития Захара Ивановича Думнова царю Алексею Михайловичу. Кажется, никто не присутствовал при том разговоре царя с дьяком, однако по отношению царской челяди к себе Захар Иванович понял: знают, всё знают, черти. Слуги царские, да и не только царские, всегда угадывают желание господина. И в этот раз при очередном посещении царя Никоном его служку побил царский рында. Выйдя из царских покоев, патриарх увидел слугу своего с синяками и в слезах. Никон понял всё без слов и рассвирепел так, что начал слюной брызгать в разные стороны. Он однозначно понял избиение своего слуги как личное оскорбление от царя. Обида его была столь велика, что он в тот же день покинул Москву и удалился в Воскресенский монастырь, который считал своей вотчиной. Мало того, Никон в сердцах написал личные письма патриархам, в которых ябедничал ехидно на царя Алексея, что он «латиномудреник, мучитель и обидник, Иеровоам и Озия» и что Русская церковь в латинские догматы впала. Узнав о поступке Никона, царь Алексей Михайлович дюже осерчал и послал за ним посольство. Никон послов царских прогнал и заявил: «Пусть царь сам ко мне приеде».

Здесь Никон перегнул палку; всем стало ясно, что дни его патриаршества сочтены. И действительно, это случилось в знаменательный год с тремя шестёрками – 1666-й, числа 12 декабря. В грамоте, подписанной всеми архиереями Русской поместной церкви Большого Московского собора, а также иерархами греческих поместных церквей, были указаны преступления, из-за которых Никон извержен из патриаршества и священства судом Поместного собора Русской православной церкви. Так закатилась звезда крестьянского сына – Патриарха Московского и всея Руси, Великого Государя – Никона.

Отстранение Никона от церковных дел уже не могло повернуть раскол вспять: церковная машина раскрутилась, и ничто её уже не могло остановить. Низложенный патриарх Никон пробыл в ссылке пятнадцать лет. Перед своей смертью царь Алексей Михайлович в завещании просил у Никона прощения. Новый царь Феодор Алексеевич принял решение о возвращении Никону его сана и просил патриарха вернуться в основанный им Воскресенский монастырь. Семнадцатого августа 1681 года по пути в Москву патриарх Никон умер. Он был погребён с подобающими почестями в Воскресенском соборе Новоиерусалимского монастыря. В сентябре 1682 года в Москву были доставлены грамоты всех четырёх восточных патриархов, восстанавливавшие Никона в сане Патриарха всея Руси, однако это уже всё запоздало.

Накануне больших перемен

Со временем стало ясно, что оправдались худшие опасения Захара Ивановича. Православная церковь потеряла почти половину своих прихожан. Нет, в самом начале раскола, в первые десять лет, люди никуда не девались, просто-напросто несогласные с новыми установлениями церкви устраивали свои домашние молельни. Нашлись и уставщики-священники из числа наиболее грамотных стариков и попов-расстриг. Таких было немало; они справляли крестины и обручение молодых людей, а также отпевание покойных. Официальная церковь не могла с этим смириться, и прежде всего потому, что доходы церковные тоже снизились наполовину. Купеческие жертвы на помин души прекратились полностью, потому что большая часть купцов оставалась приверженной старой вере.

Купцы говорили: «Отцы наши и деды молились двумя перстами, ан ничего, и сами жили не худо, дык ишшо и нам от ихнего богачества немалая толика досталась».

Всё это положило начало старообрядческому расколу в Русской церкви. Тех людей, которые подозревались в приверженности к старообрядству, притесняли всячески. Их не только предавали анафеме – в дальнейшем им также было строжайше запрещено занимать начальствующие должности. А спустя малое время староверов даже двойной подушной податью стали облагать. Если в конце пятидесятых годов семнадцатого века народ покидал Москву ещё единичным порядком, то к началу шестидесятых годов явление это приняло массовый характер.

Появились группы старообрядцев, которые впоследствии сами по себе разделились на многочисленные согласия. Можно сказать, что народ православный, который придерживался старой веры, стал делиться на секты. Именно в те времена появилось слово «сектант». Вследствие церковного реформирования, повлёкшего за собой раскол церкви на Руси в пятидесятые и шестидесятые годы семнадцатого века, наступило и противостояние внутри самого русского народа. Начали образовываться многочисленные церкви старого завета – «скиты» в просторечье. Последствия раскола окончательно не преодолены и по сей день. В наши дни уже хорошо известно, чего хотел добиться патриарх Никон, меняя церковные каноны, но чего он добился? Точно известно, что многие люди предпочли лучше сгореть заживо, чем принять нововведения.

Далёкие пращуры староверов, жившие по заветам Христа, имели нерушимую веру и крепкий характер. Даже малейшие изменения в обрядах своей религии эти люди воспринимали как измену не только вере, но и памяти предков. Несогласные с новыми канонами не дожидались, чтобы их предали анафеме. Старики собирали свои семьи (а семья в те времена состояла из десяти, а то и пятнадцати человек) и всем скопом двигались в укромные места, подальше от всего, что могло смутить души. Этих людей впоследствии и прозвали семейскими. Они укладывали в заспинные поняги[7] старинные иконы, кресты и древние книги, брали запас харчей, а потом шли в никуда. Главное, что нужно было взять обязательно, – это топор за опояску. Так и говорили: с острого топора яствовать идём. Под этим подразумевалось, что умелые руки и топор в этих руках всегда семью прокормят. Сторонники старой веры, уходя от преследований, побежали на окраины России, в том числе в Сибирь. По справедливому замечанию историка Ф. Ф. Болонева, их положение по сравнению с другими гражданами России было намного хуже – хуже католиков и протестантов, мусульман и буддистов. Но система гонений за веру отцов и дедов, за обряды предков тесно сплотила старообрядцев, выработала в их семейской среде черты трудолюбия, предприимчивости, трезвости, здравомыслия. Ссыльные старообрядцы во всей Сибири всегда умели довольствоваться малым, труд для них был необходимым средством постижения и обретения благочестивого жития. Человек труда всегда был уважаем и почитаем в их среде.

Важно отметить особенность старообрядчества. Находясь в оппозиции к официальной церкви и властям, староверы не принесли зла России, а, наоборот, всячески содействовали её развитию: расширяли границы империи, осваивали новые, часто труднодоступные территории, создавали промышленность, сохраняли природу. Сибиряк Валентин Григорьевич Распутин писал: Мы должны быть благодарны старообрядчеству за то, в первую очередь, что на добрых три столетия оно продлило Русь в её обычаях, верованиях, обрядах, песне, характере, устоях и лице. Эта служба, может быть, не меньше, чем защита Отечества на поле брани.

Однако не нужно думать, что старообрядцы ограничивались тем, что уходили на окраины империи, и всё. Нет, этим дело не заканчивалось. Самые рьяные церковники додумались до того, что начали сжигать на кострах преданных анафеме людей. Это зверство вызвало ответную реакцию в среде староверов. Тысячи и тысячи раскольников в знак протеста устраивали так называемые гари: люди собирались в большие группы, по тысяче и более человек, обкладывали место своего сбора деревом и сжигали себя заживо. Таких случаев было много! Я приведу сведения из подлинных рассказов старообрядцев, которые можно найти в интернете:

В 1756 году приняли смерть 172 старообрядца Чаусского острога Тобольской епархии. Для «гари» они выбрали пустое место за деревней Мальцевой, между болотами и озерами. Туда они перенесли из ближайшей деревни четыре избы, две из которых, поставленные рядом, образовали некое подобие храма, в который готовящиеся к смерти собирались для общей молитвы. В подполье каждой избы они собрали солому и сосновые стружки. Дома окружал «стоячий тын», в окна вставлены железные решётки, ворота были постоянно закрыты. На крышах день и ночь стояли четыре человека из числа самосожигателей с заряженными ружьями. В собрание не допускали никого, кроме тех, кто желал умереть.

Это какая же вера должна была быть у людей, чтобы они предпочли сгореть заживо, но не принять нововведений! Титаны веры, иначе этих людей назвать нельзя.

Время не щадит никого – Захар Иванович ушёл с царской службы на покой. Не старость ему докучала (мужик он был ещё крепкий), а бросить службу его подвигло внутреннее убеждение, что царь виноват в том, что происходило с народом русским, больше Никона. Служить у такого человека он считал для себя больше невмочным. С начала раскола дьяк считал, что на царской службе он сможет как-то смягчить гонения на православный народ. Сместить Никона ему удалось. После этого он надеялся как-то повлиять на Алексея Михайловича. Он считал, что царской власти хватит, чтобы если не прекратить гонения, то хотя бы их смягчить. Время шло, но никаких послаблений для староверцев не наступало, – наоборот, притеснения становились всё жёстче и жёстче. Дошло даже до того, что людей, преданных анафеме, стали сжигать на кострах, да не по одному, а десятками. Это было последним, что переполнило чашу его терпения. Он подал царю челобитную об оставлении службы, объясняя это немощью. Царь отставку принял, осыпал дьяка милостями за верную службу, и Захар Иванович удалился от дел государевых на покой. В душе он оставался истинным староверцем, хотя и находился в самом сердце раскола, его средоточии. Каким-то образом ему удавалось скрывать это несколько лет благодаря своему высокому положению. У себя дома, на второй половине хоромины, в боковой светёлке, где раньше спали его дочери, Захар устроил молельню. Маланья этому не препятствовала: ей тоже претили все эти никонианские нововведения. Пока Захар служил у царя, его семья собиралась по вечерам в молельне и молилась по часу, а то и более. А когда Захар Иванович оставил службу, у него образовался круг единоверцев. Это были ближайшие родственники и соседи, которые назвали своё собрание ковчегом и стали друг у друга по очереди устраивать моления. Со временем у них и начётчик, отец Онофрий, образовался. Будучи сам грамотным человеком, Захар и детей своих определил по монастырям на учение, дома оставались только две его дочери. Они уже были на выданье, и Маланья потихоньку приглядывала им женихов.

Сегодня было воскресенье, конец апреля, и солнце жарило с самого утра нещадно. Захар с Маланьей только что позаутракали и вышли на свежий воздух погреться на весеннем солнышке: за зиму насиделись в дому. Вдруг раздался стук воротного кольца – три раза, а опосля ещё раз: это стучали свои. Захар торопко подошёл к воротам, откинул клямку[8] с калитки и широко открыл её. Во двор вошёл Николка и с ходу облапил отца, а потом метнулся к матери и её тоже обнял и расцеловал в обе щеки. Захар стоял и улыбался счастливой и оттого глуповатой улыбкой, руки его мелко дрожали, и он прятал их за спину. Захар Иванович смотрел на сына, и непривычно ему было видеть своего выросшего Николеньку. Всего три года прожил парень в монастыре, а изменился так, что и не узнать было в статном парне того домашнего Николку. Он стал выше отца на целую голову, чёрная ряса стройнила тело, а из-под монашеского клобука смотрели синие и серьёзные глаза взрослого человека.

Прожил Николай дома неделю, а потом у него с отцом состоялась беседа. Был тёплый день, сын с отцом сидели вдвоём на крыльце. Николай начал доверительно, вполголоса говорить отцу:

– Тятя, уйтить я хочу из Москвы надолго, а может быть, и навсегда. Не могу я боле здесь обретаться, дыхнуть немочно без того, чтобы тебя не обидели. Я ведь чичас в лесу живу, за Яузой, скит у нас там. Пятнадцать человек нас вместях живёт, есть дети боярские да купецкие, только уставщик наш из простого звания, но человек очень большого разума и сноровки. Он говорит, что недолго нам в скиту жить: найдут властя и сожгут его вместе с нами. Ябедников да завистников среди людей развелось, как саранчи в поле. Хотим сообча за Камень пойти и далее в Сибирь, на Байкал-озеро. Бывалые люди сказывают, там золото лопатой грести мочно, токмо не ленись и работай.

Эти слова любимого сына прозвучали для Захара как гром среди ясного неба. Он закусил ус и сидел, обдумывая то, что сказал Николка. Плечи бывшего дьяка были опущены, как у человека в большом горе. Не менее четверти часа он так молчал, а потом молвил:

– Вот что я тебе скажу, сын. Решение ваше правильное, на Москве тяжело жить стало, еслив не года мои, сам бы с вами пошёл. Только чтобы иттить в таку даль, надо справу хорошую иметь, да и деньжата не помешают. Дам тебе кису ефимков серебряных, напервах хватит; тако же жеребца возьми мово: конным-то спорее будет, чем пеше иттить. Садитесь все на коней и езжайте – сам сказывал, не из простого званья у вас народ, лошадей найдёте.

– Спасибо, тятя… – только и смог произнести Николай из-за кома, который подкатил у него к самому горлу.

А через два дня Думновы проводили сына в путь-дорогу.

Времени прошло около месяца, как Николка покинул родительский дом. И вот случилось то, что и должно было случиться: написал кто-то из доброхотливых соседей на Захара ябеду, – мол, еретики у него на дому собираются по ночам, песни непотребные поют и бесов тешат.

В один из вечеров, когда в светёлке шёл молебен, в ворота постучали, да так громко, что сомнений не было: это стучали стрельцы прикладами ружей. Два дворовых пса захлёбывались хриплым лаем. Захар Иванович сразу понял: вот оно, горе настоящее, пришло. Хоть и ждали его каждый день, а всё одно неожиданно. Уставщик отец Онофрий молвил:

– Молитесь, православные, последний наш час пришёл – или сами себя подожгём, или супостаты нас сожгут али пытать и измываться будут. Выбирайте: что лучше?

Все смиренно опустили глаза долу – это было согласием на гарь.

– Прощайтесь, и споём Господу последний наш псалом.

Потом, когда стражники уже стучали в двери хоромины, собрали в доме всё, что гореть может, и навалили навалом у дверей. Уставщик поднёс свечку к скомканной простыне, и огонь занялся. Люди стояли сурово вокруг огня, только две дочки Захара плакали навзрыд, обнявшись с матерью. Через половину часа пламя над хоромами Захара Ивановича Думнова полыхало высотой с колокольню.

Чужбина-чужбинушка

На резвом отцовском жеребце Николай быстро добрался до скита, в котором жили его товарищи. По сути, их скит был обычным охотничьим амбаром, который летом за отсутствием охотников пустовал. Когда парень подъехал к скиту, жеребец заржал, и вся ватага собралась вокруг Николая. Все поздравствовались с ним и стояли в ожидании московских новостей. Николай снял седельную суму и стал оделять своих сожителей домашними постряпушками. Через малое время он сказал:

– А новостей, робяты, у меня нет хороших из Москвы, там одна новость: людей таперича на кострах жечь стали ещё больше за двуперстное знамение.

Потом все ватажники расселись в кружок, и Николай стал рассказывать, что ему наказывал отец.

– Батя мой сказывал: мол, нужно всем лошадей завести, на них мы скорее доедем до места. Ефимков серебряных тоже надо каждому взять поболе, ружья, снаряды к ним, да и одёжей зимней надо запастись: шубами, валенками. В тайге-то взять будет негде справу зимнюю. Ну там топоры, ножи и корчаги разные – в лесу всё сгодится. Потому и кони нужны: на себе всё переть замаешься, а на лошади ладно будет.

На круг вышел уставщик Аверьян Саввич и молвил:

– Коли у нас дело так сурьёзно пошло и ватага у нас образовалась, надоть нам старшого выбрать, чтобы слушаться его беспрекословно. Будучи молодым, я в казаках служил, в куренях вместях жили; вот уж, я вам скажу, где порядок был дык порядок. Один за всех, и все за одного. Что атаман сказал – по нраву нет ли, а делай. Так и нам надоть: с распорядком в походе легше. Моё дело – духовные заботы, а на мирские дела нужон другой человек.

Только произнёс эти слова Аверьян, как все повернулись лицом к Николаю. Аверьян сказал:

– Давай, Никола, народ тебя кликать станет, я уж вижу. Ты сам-то не будешь супротив? Нет? Тогда решено; поднимай руку, кто за Николая.

Руки подняли все – так со смешками и шуточками Николая выбрали в башлыки, сиречь в атаманы.

– Ну, раз выбрали вы меня, – сказал Николай, – таперича слушай мой приказ: у кого родители в Москве, сходите да проститесь с имя, запаситесь чем надоть на путь дальний. Через три дня чтобы все здеся были. Ждать никого не будем.

Это очень примерный путь, по которому предстояло пройти нашим путешественникам. Только они об этом ещё не знали. Может быть, и хорошо, что не знали. Может, испугались бы такой дороги в пять тысяч вёрст, да не железной дорогой, а всё вершим, водным и пешим ходом. Так или иначе, но они прошли этот путь от начала до конца.

Через час полянка у зимовья опустела, остался только один Степан Малыгин. У него родных не только на Москве не было, у него родных не было вообще: сгорела родня вся, мать только его как-то сумела вытолкать в боковую улочку, когда их вели на гарь. С того времени и жил сиротой, пока к ребятам в скиту не прибился. Парнишка он был хороший, тихий, только огня боялся.

– Ладноть, казак, давай будем обед готовить. Где там у нас харчишки? Неси мою котомку, а я пока огонёк разложу, да дымокур сделаем, ить комары с мошкой совсем загрызли нас, – сказал Николай.

С этими словами он удалился в лес и вернулся к становищу с доброй охапкой хвороста. Достал кресало и начал поджигать бересту в кострище. Раз пять пришлось ему вжикнуть кресалом, пока огонь не занялся. Когда огонь разгорелся достаточно, Николай на поленья положил несколько больших пучков зелёной травы, которую нарвал тут же, вблизи костра. Сквозь траву повалил густой дым столбом, а Николай со Степаном начали махать на этот дымный столб ветками, с тем чтобы дым разошёлся по поляне у зимовья. Через малое время комаров и мошки на поляне не было. Николай развязал котомку и достал из неё брусок сала и несколько сухарей. Сало порезали пластиками и начали его поджаривать на рожнах; с сухариками, да на свежем воздухе лучшего харча и быть не могло. Пока суть да дело, на небо высыпали звёзды и луна начала выходить из-за леса огромным бычьим глазом. На таганке забулькал медный чайник – заварили чай со смородовым листом, попили душистый напиток. А потом ещё посидели поговорили, и Николай отправил Степана спать, сказав ему:

– Иди отдыхай, Степан, разбужу тебя на сменку, как луна повыше поднимется.

Сказал, а сам остался караулом у огня. Тишина нависла над табором, только голосок неведомой пташки прошивал её, как иголкой тоненькой.

Таким манером, иногда развлекая себя, иногда изнывая от скуки, прожили ребята эти три дня на таборе. А к концу третьих суток стали подъезжать ватажники. Табор скитский начал оживать. К вечерней молитве, после заката солнышка, подъехал весь народ. Николай смотрел на своих сподвижников и диву давался, как быстро вчерашние бурсаки превращались в воинов. Все были на конях и оружны, а некоторые даже в поводу имели второго коня. Это оказалось кстати: можно было посадить на коня безлошадного Степана, а на двух других свободных лошадок можно было сложить вьюки с провизией, зимней одеждой и другими припасами. Николай уже два раза с удивлением оглядывался на Аверьяна: тот сидел на коне как влитой, но на его плече висел лук в чехле. Николай спросил его:

– Аверьян Саввич, кажись, в наше время с луком-то уж и не увидишь человека ни на войне, ни на полевании[9]. За старинку держишься аль денег на ружьё нетути?

Николай действительно был озадачен. Однако Аверьян спокойно и обстоятельно объяснил своё появление в таборе с луком. Он молвил:

– Атаман, лук этот монгольской работы, ему, наверное, лет сто, но он ещё столько же прослужит. Из него я за пятьдесят шагов зайца или утку точно положу на месте, а ты из ружья жеребком[10] положишь? А скажи-ка мне, Николай, сколько у тебя зарядов ружейных имеется? Я думаю, половина фунта пороху да штук пятьдесят жеребков свинцовых запасено. На сколько времени хватит твоих зарядов? Даже если ты каждым вторым жеребком будешь попадать в дичь, то и тада тебе хватит зарядов только на двадцать пять дён. А для лука стрелы в каждом кусту тальниковом растут – сколько надо, столько и бери. А потом, мы ведь даже не на месяц идём, мы, можа, на год и более двинулись. Ну, соловья баснями не кормят, сам хорошо баять умет; в пути посмотрим, что более гоже в таком месте – лук али ружейная справа.

Николай, слушая речь Аверьяна, даже засмущался: всё же уставщик был намного его старше, а охотницких знаний у него точно было много больше. Глядя на Николая, уставщик весело рассмеялся:

– Всё лепо, атаман, опыт ты ещё наживёшь, не печалуйся. Да и откуда вы, ребятки, в городе про лук могли знать? Это я и в степу жил, и в лесу жил, потому и знатьё нажил. Ну да хорошо всё; вы в моих годах, бох дасть, ишшо будете, а вот я в ваших – нет. Ладноть, ребятушки, стреножьте коней, и на молитву пойдём. – С этими словами он шагнул в дверь зимовья.

Ночь прошла спокойно; после вечерней молитвы Николай распределил караульных, с тем чтобы приглядывали за лошадьми и поддерживали костёр с дымокуром. Спали часовые по очереди, только сквозь сон слышали, как лошади прядали губами и всхрапывали.

Заботы одолевали Николая – перед рассветом он проснулся. Оказывается, не простое это дело – ответ держать за всех. «А перед кем держать-то ответ? – подумал Николай. И сам себе сказал тихо: – Перед совестью своей, а значит, перед Богом».

С этими словами он пошёл к табуну. Лошади спокойно стригли травку, а рядом с ними сидел караульный и что-то напевал себе под нос. Уже брезжил рассвет, скоро и солнышко выглянет из своей туманной постельки.

– Как тута у тебя дела, всё ли ладом? – спросил атаман и добавил, обращаясь к караульному: – Иди поспи чуток, а я покараулю здесь, к рассвету самый сон.

Парень подхватил свитку, которая была у него накинута на плечи, и бодрым шагом пошёл к зимовью. Николай сходил пару раз в лес за хворостом, положил топливо в затухающий костерок, а затем, как и вчера, нарвал охапку травы и навалил её прямо на разгоревшееся пламя. Дым от костра густо повалил прямо к пасущимся лошадям.

– То-то, лошадки, теперь вас гнус не съест, да и меня заодно с вами.

В этот момент из-за горизонта выглянул золотой диск солнышка, с его появлением преобразилось сразу всё вокруг. Засвистели птички на разные голоса, стрекозы там и сям начали трепыхать своими лёгкими крылышками, а над цветами зажужжали пчёлы. Лягушки заквакали где-то в болотине, а на вершине берёзы без умолку затрещала сорока. Лес наполнился жизнью. Николай наблюдал всё это великолепное пробуждение природы и, не удержав восторга, произнёс: «Спасибо тебе, Господи, за то, что ты нам даёшь» – и с сердцем перекрестился троекратно. Постепенно и табор начал оживать, обитатели зимовья начали выходить на вольный лесной воздух, позёвывая и потягиваясь. За молодёжью вышел и уставщик, он молвил:

– Давайте, робяты, соби́рывайтесь скоренько, пейте чай, и на молитву Божию пойдём, заутрак подождёт. Умылись, и на молитву.

Сегодня кашеварил Степан. Он варил кулеш из крупы с салом на таганке и истово крестился, когда из-за двери зимовья доносились звуки псалмов. Когда солнце уж на добрую четверть поднялось над горизонтом, молебен у ватаги закончился. Ребята выходили на утоптанную таборную площадку с умиротворением на лице. От табуна подошёл Николай, они перекинулись с Аверьяном несколькими ничего не значащими фразами и сели к самодельному столу трапезничать. Через малое время, когда молодёжь уже швыр-кала горячий чай из разномастных деревянных чашек, атаман сказал:

– Кто позаутракал, становись в ряд, будем справу вашу проверять, что подновить нужно, что подлатать. В опчем, всё нужно до обеда привесть в полное соответствие с нуждами дорожного хода. Особливо конскую упряжь досматривать буду. Потом обедаем и после обеда вперёд с Божьей помощью двинемся. Неча мешкаться, а то того и гляди лазутчики царёвы нагрянут – узнаем тогда, почём фунт лиха.

Часа три ушло на проверку амуниции: Аверьян, как человек бывалый, вникал во всякую мелочь.

Когда солнце уже было в зените, сели за трапезу, помолясь, а после того как почаёвничали, Николай сказал:

– Седлай коней, мужики, и с Богом – в дорогу дальнюю!

В это время к Николаю подошли два ватажника, Минька Левша да Никишка Смурый. Они стояли и прятали глаза, потом Минька с трудом проговорил:

– Не взыщи, атаман, мы дале не пойдём с вами. Невеста у меня на Москве осталась, чижолая она, грех я с девки должон снять. А у Никиты отец захворал дюже, надоть ему хозяйскую обузу на себя взясти.

– Хорошо хоть сразу сказались, а то ворочайся потом с полпутя, но, как говорится, вольному воля, – молвил атаман.

– Мы коней-то оставим ватаге, да и справу всю, ить мы дома будем.

Аверьян в сторонке слушал ребят, послушал и отошёл молча. Народ проводил сотоварищей с сожалением, но зависти не было. Осталось в ватаге двенадцать человек парней да уставщик тринадцатый. После некоторой заминки из-за ухода товарищей маленький отряд двинулся в путь и в неизвестность. Что-то там будет у этих людей впереди?

Легко сказать – в дорогу, но где она, эта дорога? Дорога на восток была, но она была водной – люди шли бечевой по реке, а в нужном месте производили волок. То есть своё судно нужно было переволочь с одной реки на другую, а там опять лямку на плечо – и тяни бечеву, пока силы есть. А где кончались силы, на том месте и таборовались. Да и есть ли оно вообще, сухопутье? Николай с Аверьяном отъехали в сторону от своего отряда: нужно было определиться, куда двигаться дальше. После недолгих переговоров решили: коли сухопутных дорог всё одно нет, нужно замечать и хорошенько запоминать, в каком месте встаёт солнышко на восходе. Посолонь и пойдём, это и будет наша мета – солнце встаёт на востоке, ну и нам туда. А опосля, может, и дорога найдётся.

Таким манером, продвигаясь к востоку, отряд шёл уже десять дней и наконец-то наехал на дорогу, хотя то, что они нашли, мало было похоже на дорогу: это была утрамбованная и заросшая колея, по которой когда-то давно ездили на телегах. Они проехали по этой дороге несколько часов, а она всё шла и шла на восток. Конечно, дорога эта была непрямой, где-то она обходила стороной увалы, а где-то болота, но общее направление держала на восток. Что ж, это было на руку путешественникам, теперь им хотя бы не нужно было помнить приметы, указывающие направление движения. По крайней мере, дорога шла по просеке, дерева на дорожном пути были давно вырублены и убраны по обочинам. Может быть, эта поросшая травой дорога в дальнейшем могла их на настоящий почтовый тракт вывести.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Красивый. (Здесь и далее примеч. авт.)

Вернуться

2

Повседневный головной убор православного духовенства и монахов.

Вернуться

3

Узорчатый, сделанный из льняной ткани особой выделки.

Вернуться

4

С горкой.

Вернуться

5

Воин придворной охраны.

Вернуться

6

Кошель, кисет.

Вернуться

7

Устройство для переноса утвари, трофеев и припасов, прообраз каркасного рюкзака.

Вернуться

8

Запор, дверная щеколда.

Вернуться

9

Охота.

Вернуться

10

Свинцовая пуля.

Вернуться