Арьен Новак
Стать дельфином

Посвящаю эту историю моим Спасателям на Водах Жизни:

самоотверженной маме Кларе,

восхитительной дочери Майре

и преданному папе Агзаму

© А. Новак, 2015

Глава 1

Из порта вышел странный груз. Старожилы и те, кто, проработав в порту всю свою жизнь, успел выйти на пенсию, не помнили такого груза: табун лошадей. Диких лошадей, которых отловил в прибрежных болотах немногословный и невозмутимый американец. Он был похож на авантюриста-археолога: такая же широкополая шляпа, штаны из кордроя и неизменный кнут у пояса.

Американец молча наблюдал с палубы за погрузкой животных, и взгляд его ярко-аквамариновых глаз внимательно фиксировал каждую мелочь: от нервной дрожи кобылы, пятящейся на широком помосте, перекинутом между берегом и большой баржей, до автоматического жеста одного из грузчиков, собиравшегося закурить сигарету. Американец резко окрикнул немолодого уже мужчину: «Эй!» и медленно покачал головой «Не смей!».

Ему совсем не нужна была паника среди лошадей. Совсем. Американец и так нервничал, но «бессимптомно». Лишь несколько человек на Земле знало, каких усилий, крови и пота в самом буквальном смысле ему стоил этот табун великолепных диких созданий. Эти лошади, отловленные на болотах юга Франции, значили для него почти все: его работу, его радость, благосостояние и – да, в конечном счете, его обеспеченное будущее. А ему очень нужна была обеспеченность, потому что он планировал покончить с затянувшимся и беззаботным одиночеством, и возглавить семью. Женщины. При этих мыслях американец вздохнул тяжело и обреченно.

Когда-то давным-давно, когда он был молод и безоглядно любил жизнь, он уже отдавал свои сердце и руку прекрасной даме. Это был счастливый брак по любви. И они жили счастливо, но недолго. Она оставила его вдвоем с маленьким сыном, уйдя в прекрасную страну грез.

Стоя на краю палубы, он вдруг подумал, что стал забывать ее глаза. Но все еще помнил ее удивительный запах: нежный тонкий аромат лаванды. Он все еще изредка тосковал по этому запаху, который давал ему ощущение безмятежности и защищенности. Как в детстве.

Погрузка закончилась. Лошади скучились в загоне на палубе и пока не проявляли признаков сильного беспокойства, слышалось лишь легкое ржание и пофыркивание.

Все, можно отплывать. Американец обернулся к капитанской рубке, кивнул головой и махнул рукой «отчаливаем». Громко заскрипели механизмы, послышался душераздирающий лязг цепи, тянущей якорь вверх, зашумел двигатель, и грузная махина с гулом, ржанием и плеском стала отдаляться от берега.

В открытое море.

Глава 2

Красота. Каждый когда-нибудь хотя бы раз задумывался в поисках ответа на простой вопрос «Что такое красота?». Вы знаете нашедших исчерпывающий ответ на него? Мы – нет.

Это вне сухой аналитики мозга, это просто данность и подсознательное. Нет, конечно, для нейрофизиологов, нейроэстетов (вы знаете о таких, не правда ли?) уже, возможно, и нет никаких тайн в этом удивительном феномене. И бог с ними, если это сделало их счастливее.

Нас с вами сия тяжкая чаша истины не постигла. Потому у нас больше перспектив в деле зачатия, рождения, взлелеивания, пестования – и катастрофического разрушения собственных иллюзий.

И ничто нас не остановит от внезапного застывания посреди толпы в силу перенесенного потрясения от образа, промелькнувшего мгновение назад лица «АААААх… боже, какая Красота!». Внезапные удары грома, раздавшиеся в нашем мозге, вызывающие почти что апноэ и потерю сознания, есть и будут нашим великолепным достоянием – когда мы окончательно расстаёмся со страхом «выглядеть» и начинаем просто и радостно «быть».

Способность Видеть Красоту, думается нам, дается от рождения. Каждому своя мера, дарованная и неотъемлемая (не будем о несчастных стечениях обстоятельств как-то: лоботомия; пуля, застрявшая в лимбической системе; декапитация, наконец). Способность же Наслаждаться Красотой никому не дается, увы. Она воспитывается. Кому повезет – родителями и близкими. Кому не очень обстоятельствами, как удачными, так и нет. Кому же совсем не повезет, и его мера от рожденья оказалась микроскопической, а обстоятельства постнатального периода были совсем неблагоприятными, вот того следует пожалеть. Потому что тот в нашем представлении безнадежен.

Высшим же пилотажем чувствовать Красоту, думается нам, является способность ее ПРЕДвидеть. Да-да, именно ПРЕДвидеть – когда никому в голову даже не придет в гадком утенке узреть прекрасного лебедя, а в куске грязного камня будущий бриллиант.

К чему это мы? – Ах, да.

Глава 3

Арман в детстве представляла собой довольно забавное зрелище. Когда ей было пять лет, ее сравнивали с колобком. В тринадцать же она поражала окружающих своим узким и тощим телом и какими-то невозможно длинными ногами одинаково спичкообразными на всем их протяжении, за исключением острых выпуклостей в области коленок. Эти выпуклости были предметом не только всеобщих насмешек, но и ее особых страданий – все без исключения штаны были просто обречены на образование «вентиляционных отверстий» в области этих несуразно больших суставов. Поэтому ее прозвище «масластая» было более, чем оправданным и даже уже не обидным.

Ни в глубоком детстве, ни в расцвете подросткового периода и вступления в юность никому в голову даже не могла прийти мысль о том, что вот это неуклюжее, несуразное, спотыкающееся о собственные ноги существо таит в себе «громадный потенциал» и глубоко скрытую и ждущую своего часа Красоту. Нет, никто не спорил: Арман была умницей, борцом за справедливость, щедро сочувствующим и преданным товарищем. Но далеко не красавицей. И даже не смазливой мордашкой. У всех, кто ее наблюдал в период самого крутого пубертата, а именно с двенадцати до шестнадцати лет, возникало лишь одно сравнение – с только что родившимся жеребенком. Который еще не обсох, еле стоит на своих тощих масластых ножках, шатаясь отчаянно, как подвыпивший моряк при выходе из бара, беспорядочно мотает головой из стороны в сторону в поисках материнского спасительного соска с вкуснейшим в мире молозивом. Да, именно это приходило на ум всем с более или менее развитым воображением при лицезрении Арман. Никто почему-то не замечал ее больших зеленовато-карих миндалевидных глаз с поволокой – всех потрясали ее несуразные ноги.

Арман доверяла миру с самого детства. Бесспорно, это была генетика. Доверчивостью и безграничной верой в человеческую Порядочность и Доброту отличались оба ее родителя. Хотя, мама, надо отдать должное, с возрастом все-таки приобрела определенную долю осторожности и некоторого цинизма. Что до ее отца, он был безнадежен. Его обманывали часто, регулярно и на пустом месте, а он каждый раз, приходя домой и, делясь с семьей очередной историей про собственный обман, сокрушался и удивлялся «Как человек (обманувший его) может быть таким непорядочным?!». И все домочадцы согласно кивали головами «Да, безобразие, как низко пал мир!».

«Доверие и ответственность» были ключевыми императивами. И Арман с большим чувством ответственности занималась воспитанием своего младшего брата. Родители работали с утра до ночи: отец всю жизнь был инженером по безопасности на угольной шахте, поднимаясь по ступеням карьерной лестницы медленно, но верно – с шести утра до десяти вечера, каждый день, часто включая выходные. Мать была врачом, и знавшие ее люди все без исключения утверждали, что она «врач от Бога». Это не приносило больших денег, и, более того, постоянно лишало семью ее присутствия. Ей звонили в три часа ночи, она безропотно собиралась и ехала спасать очередного жильца планеты Земля. Часто за ней присылали летный транспорт – кукурузник или турбовинтовой самолетик медицинской авиации, и она летела за тысячу километров в какой-нибудь глухой аул к внезапно ухудшившемуся чабану или его ребенку, чтобы поставить диагноз и привезти его с собой в супероснащенную клинику областного центра. Она часто брала с собой нейрохирурга – тоже Хирурга от Бога, которому доверяла абсолютно, и часто говаривала, что он может оперировать с закрытыми глазами – что было почти правдой. И часто этот Хирург от Бога начинал оперировать прямо на борту хлипкого винтокрыла. Когда самолет приземлялся в городском аэропорту, операция была уже закончена, больной отходил от наркоза, а Хирург от Бога маленькими глотками попивал коньяк из стальной фляжки, которую всегда носил с собой. С возрастом он стал пить чаще и больше, и в «операциях спасения» теперь с ними всегда была старая опытная медсестра, которая одна лишь имела право прикрикнуть на Хирурга от Бога и поправить ему очки на вспотевшем носу.

Да, – вот поэтому Арман приходилось заниматься воспитанием брата, который, будучи на четыре годе младше нее, был глубоким интровертом и молчуном. Лет до двенадцати он обожал только две вещи на свете: молоко и клеящиеся конструкторы самолетов. Его комната пропахла едким запахом клея для пластика, который обитал там и после того, как это увлечение само собой затухло, и еще в течение двух лет после того, как брат, повзрослев и окончив школу, уехал учиться в Университет. А в холодильнике всегда было несколько литровых бутылок молока. Если количество бутылок уменьшалось ниже критического уровня, каковым были два литра, в семье билась тревога, и незанятый член семьи мчался в ближайший магазин за пополнением запасов. Догадайтесь, кем был этот самый незанятый член семьи… как правило.

Жизнь Арман, к счастью, проистекала не только в областном центре, дворе и школах (общеобразовательной и музыкальной). У нее была еще замечательная отдушина – Аул. Под Аулом подразумевалась любая негородская местность, будь то совхоз, населяемый многочисленными и разнообразными ближними и дальними родственниками ее родителей, или санаторий, расположенный в голой степи или в предгорьях где-нибудь в двухстах-тысяче километрах от областного центра, где на весь летний сезон нанималась на должность Главного Врача ее мать. И самым восхитительным моментом в ее скромной жизни (не считая просмотра какого-нибудь индийского фильма или французской комедии) был тот, когда она впихивалась в старенький и разбитый автомобиль одного из родственников, великодушно согласившегося перевезти семейство в Аул на ближайшие полтора-два месяца жаркого и знойного лета. Там, где жила Арман все свое детство и юность, лето было жарким и знойным всегда, и сознательные родители старались вывезти своих чад за город. А поскольку дачи у семьи Арман не было, равно как и автомобиля, то подготовка к операции под кодовым названием «Летний переезд в Аул» начиналась за несколько месяцев до наступления лета: родители обзванивали родственников, друзей, приятелей и просто знакомых с главной целью – зарезервировать автомобиль и водителя для вышеозначенной операции.

Да, Аул был ее самыми первыми жизненными Университетами. В городе она взрослела интеллектуально – школы, умения, в большей степени умозрительные знания, и весьма ограниченные навыки. Аул же учил ее настоящему общению, развивал эмоциональную сторону натуры и даже прививал духовность. Не говоря уже об искусстве дойки и сбивания масла в высокой деревянной ступе. В Ауле Арман впервые увидела, что есть Смерть и оценила ее изощренный цинизм – когда резали барана для угощения гостей среди которых была и она сама.

Именно в Ауле она впервые уловила заинтересованные взгляды украдкой в ее сторону местных и неместных мальчишек. В Ауле она входила в реку или озеро пухлощекой и колобкообразной смешной девчонкой, год за годом, лето за летом, незаметно вырастая из детских панталончиков и полу-мальчишеских труселей, примеряя настоящий девчачий купальный костюм, привезенный мамой из очередной командировки, на плоское тело без каких-либо признаков грудных выпуклостей. И вдруг, в какое-то мгновение, в очередное лето прошлогодний купальный костюм стал ей тесным. А на грудной клетке четко обозначились два восхитительных полушария, небольших, но уже ощутимо сотрясавшихся при ходьбе. Пришлось срочно искать новый купальник. И когда она одела его и посмотрела на себя в зеркало, то единственным дефектом, установленным в результате тщательного самосозерцания, были все те же не меняющиеся тонкие масластые ноги. С чем она с тяжелым вздохом смирилась.

Аул давал ощущение подлинной жизни во всем ее разнообразии и роскошестве. Первый поцелуй случился тоже в Ауле, кто бы сомневался. Но не тендерные отношения были тем, что так манило Арман в Аул. Ее настоящей страстью были две вещи: созерцание роскошного ночного неба, лежа на траве в степи в новолуние, и плавание.

Где можно плавать в Степи, скажите вы мне? Есть несколько озер, мелких и несерьезных. Есть, правда, пара действительно больших и глубоких рек. Но, во-первых, до них еще нужно доехать. А во-вторых, они же не соленые и пахнут не так, как пахнет Море. И все время куда-то стремительно текут. Да, единственный недостаток Степи – отсутствии настоящего Моря.

И это было тайной душевной болью Арман, которая в самом раннем детстве успела вкусить соблазн настоящего морского ветра, оставляющего мельчайшие частицы соли на губах, обжигающе-палящие ласки солнца, дарящие изумительный шоколадно-бронзовый загар на пухлых щеках и попках. Родители, следуя своему инстинкту «оздоровить ребенка, во что бы то ни стало» героически экономили на своей одежде, духах, коньяках и автомобилях, но каждый год в течение шести лет после рождения Арман копили деньги для двухмесячного отпуска на берегу Моря. Это было оправданно – Арман в двухлетнем возрасте поразила какая-то стойкая и трудноизлечимая пневмония. Мама, выслушав внимательно заключение коллеги-педиатра в отношение возможных вариантов развития заболевания «пневмосклероз!!!», – покрылась холодным потом и, придя домой, объявила мужу, что «Все, отныне никаких дач и автомобилей (вынашиваемых в ту пору семейных планов). Все средства – на оздоровление ребенка!». Папа проявил сознательность и, скрепя сердце, смирился.

Поэтому Арман повезло так крупно, как не везло большинству ее ровесников – каждый год ее вывозили «на во́ды».

И потому она рано узнала, как овевает морской ветерок лицо, когда ты стоишь на носу прогулочного катера, просунув голову между деревянными ограждениями. В ее детской памяти слой за слоем откладывались солнечные блики на море; тела родителей, задремавших в обнимку на циновке – загорелая, как какао бобы, мама и никогда не загоравший папа с белоснежной кожей, покрывающейся под воздействием ультрафиолета немыслимым количеством канапушек и красными пятнами ожогов; радужное разноцветье плетеной соломенной шляпы; складные пластиковые стаканчики на мраморном парапете местного фонтанчика над кавказским минеральным источником; пронзительные крики лотошниц, разносящих по пляжу горячую, умопомрачительно вкусно пахнущую посоленную кукурузу в початках; солоновато-сладкий запах кожи после купания и загорания; скользкую прохладу погибших медуз, выброшенных штормом на пляж; дырка, проделанная маленьким крабом в резиновой купальной шапочке при попытке обрести свободу; разбитая вдребезги коленка (кажется, правая, да, до сих пор шрам остался) как результат крайнего способа самоутверждения: во время одного из неизбежных приступов ранне-возрастного негативизма, Арман положила резиновый круг для купания на землю, сама встала в центр и пошла; сочный переспелый помидор на указательном пальце после того, как Арман, проигнорировав предупредительные возгласы мамы, засунула-таки свой указательный пальчик в цветок шиповника, чтобы расправить его и понюхать самую сердцевину – там, где щекочутся нежные тычинки, – и была за это наказана ужаленьем разъяренной столь грубым вторжением в свою вотчину красивой пчелы с ярко-полосатым брюшком; ароматы местного дендрария: магнолия, жасмин, кипарис, самшит; острый свеже-кислый запах крапивы и лопуха вдоль тропинки от летнего домика, который снимала их семья, до пляжа; огромные белоснежные лайнеры на пристани и будоражащие крики чаек, кружащиеся гигантскими белыми конфетти над водой, людьми, камнями и скамейками на набережной. Все это нельзя перечислять никак иначе, чем одним предложением, и память Арман могла бы продолжать до бесконечности этот удивительный аудио-видео-ольфакторо-тактильный ряд воспоминаний, ассоциаций и видений. Она была очень счастливым человеком, потому что обладала бесценным сокровищем – Памятью Детства на Море.

Глава 4

Вот и в то эпохальное лето ее с братом отправили в Аул.

На этот раз, Аул находился в самом сердце Степи, на берегу самой широкой Реки. Арман впервые увидела эту знаменитую Реку, о которой столько слышала от мамы и читала в книгах. Река была такая же спокойная и неспешная, как сама Мать-Степь. На первый взгляд. Наблюдателю казалось, что если бросить в Реку щепку, то можно будет долго следить за ее неспешным дрейфом на поверхности воды. Но то было опасное заблуждение – Река, как истинная степная кочевница, хранила свой горячий нрав под обманчивой внешней гладкостью и невозмутимостью. И тот, кто хотя бы раз познал эту ее особенность, никогда больше не бывал так глуп, чтобы недооценивать эту Реку.

Арман помнила рассказы мамы о том, как ее прадед переправлял табун лошадей через эту Реку, как паром попал в сильное течение и перевернулся, как обезумевшие лошади боролись с Рекой за жизнь, как большую часть табуна забрала Река в качестве дани… И как прадеда спасла и вытащила из Реки его любимая кобыла по имени Айше. Все это осело в ее памяти очередным слоем драгоценных родовых меток.

В тот год зима была очень снежной. Люди неделями не могли добраться из села в город. На всем пространстве Степи время от времени бушевали бураны, и снежные бури заваливали снегом окна домов до половины. Человеческое бытие проходило в ту зиму в постоянной борьбе со снегопадами, в спасении стад и табунов. А иногда и самих людей. Но благодаря такому неистовству Природы, земля весной напиталась живительной влагой, весна быстро согрела бескрайние просторы, и лето пришло в Степь буйными сочными травами и ошеломляюще душистыми запахами безудержного разноцветья – какое же раздолье и гурманский пир оно принесло всем живым тварям!

В то лето Арман с братом осели у родственников, разводивших скот и выехавших на летнее пастбище. Оба с истинным наслаждением вставали с петухами, наскоро умывшись и выпив воды, затемно бежали в хлев, посмотреть и помочь своей тетушке, приступавшей к дойке коров. Помощи от них, конечно, было мало, основной целью их присутствия при этом древнем обряде было наблюдение за телятами и – как награда, – полная чашка теплого парного молока. Настоящее блаженство – особенно для брата.

Потом они возвращались в дом и плюхались обратно в постель – доспать. Проснувшись теперь уже около одиннадцати утра, они начинали свой очередной день-приключение. И приключений было предостаточно.

Каждый, покопавшись в тайниках собственной памяти, наверняка найдет массу мелочей, которые составляли удивительный калейдоскоп «в те далекие времена, когда мир был большим». Таким приключениям несть числа. У Арман и ее брата это был, среди массы других, например, поход на рыбалку, когда не было поймано ни одной мало-мальски достойной рыбешки, но зато был обнаружен дикий источник воды прямо в степи. Вся разношерстная экспедиция прошла как минимум двенадцать километров и изнывала от жажды. Запасы питьевой воды давно закончились, и не мудрено, что все от мала до велика набросились на этот подарок небес. С жадностью и восторгом. Таким сильным, что далеко не сразу их носы ощутили странный запах, доносящийся от воды. Пока кто-то брезгливо не воскликнул «Фу! Кто пукнул (было использовано, конечно, более сильное слово – но мы ограничимся этим)!?». И тут ребятня поняла, что каждый из них успел поглотить почти по литру воды из «бальнеологического» сероводородного источника… Последствия этого приключения, как можно догадаться, были грустны, смешны и вовсе не эстетичны.

Одно из аульных лет оставило в памяти Арман сильнейшее потрясение, о котором она вспоминала с возмущением еще в течение двух последующих сезонов. Братец Арман в то время был славным кудрявым молчаливым карапузом, обожавшим не только молоко, но и любое вкусно приготовленное мясо. Он был откровенным и беззастенчивым мясоедом, и как настоящий гурман, имел предпочтения. И если приходилось выбирать между говядиной и бараниной, то для него выбор был очевиден только жирный барашек и желательно также вкуснейшие хрящики его ушей. Но, будучи «отягощенным» степной наследственностью, на вершину своих вкусовых предпочтений он неизменно помещал конину. Это всегда будет загадочным первобытным парадоксом: Человек преклоняется перед лошадью во всех ее проявлениях. Когда она живая и здоровая, человек восторгается ее грацией, красотой, интеллектом и духом. Что не мешает Человеку со слезами на глазах перерезать ей шею, наблюдая слезу из ее больших глаз, и затем наслаждаться ее плотью, приготовленной с пряными степными травами (мммм! – за особую степную полынь-жусан и дикий тимьян всякий шеф-повар мишленовского заведения отдал бы драгоценные трюфели) и запиваемой душистым хмельным кумысом. И – так же страстно – при этом ее любить. Оправдывая себя тем, что «настанет час – и я превращусь в пищу для земляных червей. Все мы – в круге Жизни».

Братец был именно из такой категории степных философов.

Однако то, что до глубины души потрясло ответственную Арман, не было связано с убиением животных.

А дело было так: в то лето их мама-врач была приглашена возглавить команду врачей в одном из степных санаториев. Она с большой радостью приняла это предложение – еще бы, какая удача! Одним махом будут решены две глобальные проблемы: куда вывезти детей на летнее оздоровление и при этом не пробурить дыру в семейном бюджете.

Приняв на себя бразды правления в качестве Главного Врача, мама тем самым приняла на себя также и всю полноту ответственности не только по организации и поддержанию на должном уровне санаторно-курортного лечения отдыхающих, но и все, что связано с кормлением всех обитателей санатория, и отдыхающих, и обслуживающего персонала: от качества закупленных продуктов, до снятия проб с уже приготовленных блюд.

Поэтому ни у кого даже не возникало никаких вопросов к Брату Арман при его появлении на продуктовом складе или столовой санатория. И когда в один из дней он, вместе с сыном заведующей столовой, вызвался сопровождать маленький грузовичок, который должен был перевезти огромные кастрюли со свежесваренными пельменями из Главной кухни в столовую для рабочих, строивших очередной корпус на территории расширявшегося санатория, никто не придал этому никакого значения. Шофер молча кивнул двоим мальчишкам, велев им прыгать в кузов, завел мотор и тронул машину по дороге, петлявшей между рабочими строениями и маленьким озерцом с минеральной железистой и оттого рыжей водой. Дорога занимала минут десять, поскольку водитель не торопился, чтобы не раскачать свой вкусно пахнущий груз и не помять пельмешки. В этот раз он также беспокоился за двух сорванцов и ехал так медленно, как только позволяла ему его водительская гордость.

Достигнув, наконец, конечной точки своего короткого путешествия, шофер вздохнул с большим облегчением и дал гудок персоналу столовой. Выбежали двое рабочих и перенесли огромные кастрюли из кузова в столовую, одну за другой. Шофер снова завел мотор, махнул поварихе на крыльце столовой и покатил свой грузовичок обратно в Главную кухню.

В рабочей столовой стало оживленно и весело – еще бы! Из кастрюль доносились такие запахи пельмешек и мясного супа! У всех текли слюнки и воображение рисовало… ничего не рисовало, просто очень хотелось уже, наконец, приступить к трапезе.

…Последующие события были доведены до сведения Главврача (мамы Брата Арман) Заведующей столовой (мамы приятеля Брата Арман) в приватной беседе в стенах кабинета. Из сбивчивого рассказа выяснилось, что оба отпрыска двух Главных женщин санатория умудрились за десять минут поездки уничтожить почти половину пельменей в столитровой кастрюле… Рабочие, конечно, не остались полуголодными, благодаря большим в срочном порядке выпеченным лепешкам, но удовольствие было слегка подпорчено.

Когда Арман узнала об этом происшествии, возмущению ее не было предела, и она почти сутки не разговаривала с Братом. Но что тому было за дело! Он был счастлив, что хотя бы один день его никто не воспитывает… А обе мамы, отчитав прилюдно своих отпрысков, украдкой посмеивались и со смехом рассказывали об этой проделке родственникам.

Глава 5

Это приключение произошло годом или двумя раньше. В наше же лето случилось Приключение, ставшее очень важной вехой в жизни и мироощущении Арман.

В один из дней, когда зной стал невыносимым, и сам воздух звенел и вибрировал от жары и оглушительной какофонии стрекота саранчи, аульская ребятня, сбившись в кучку, побежала к Реке искупаться и охладиться. К дико орущей и хохочущей толпе присоединились и Арман с Братом. Оба предвкушали радость плюханья с разбега в прохладу речной неспешной волны и начали расстегивать свои штаны и снимать майки уже на бегу. Когда вся визжащая и орущая орда влетела в Реку, над ней поднялась стена брызг и еще более усилившихся воплей восторга, неожиданности и наслаждения.

О, это было ни с чем не сравнимое ощущение – горячее тело с благодарностью растворялось в нежной прохладе речной воды, давая ей обтечь все свои линии и изгибы, слегка пощекотать между ребрами и плеснуть насмешливо в лицо. Вода этой Реки была знаменита своей мягкостью. Женщины стирали в ней белье, практически не используя мыло. Потому что намыленная ткань долго сохраняла мылкость и испускала мыльные пузыри. И потому ее приходилось очень тщательно и утомительно полоскать. А без мыла вся грязь удивительным образом сходила с любой ткани.

Арман, поныряв неглубоко у берега и подобрав со дна несколько красивых мелких речных ракушек, распласталась на поверхности воды, закрыв глаза неплотно, так, чтобы сквозь тонкую кожу век и ресницы были ощутимы солнечные блики на воде. Это была настоящая нирвана, спокойная, безмятежная, исполненная Космической Красоты и Гармонии. Мысли останавливались, тело теряло вес, сердце замедляло свое биение, дыхание урежалось. И сам Дух воспарялся вовне из плоти и зависал над Рекой, с нежностью оглядывая свои бескрайние владения.

Почему так заведено в жизни? – Стоит только расслабиться, забыться, перестать на секунду думать о своих близких и лишь на одно краткое мгновение выпустить их из своего оберегающего мысле-пространства, – как с ними обязательно случается что-нибудь если не катастрофическое, то уж точно неприятное. Как-будто Жизнь постоянно напоминает нам о том, что Момент Эгоистического Беспричинного Счастья – наивеличайшая ценность, за которую всегда приходится платить.

Поскольку Дух Арман воспарил над ней и Рекой, то до нее не сразу дошли испуганные крики и вопли ужаса. Дух не торопился вернуться в телесную оболочку – так ему было славно на свободе. Вернувшись же, он пришел в смятение: над Рекой и берегом стоял разноголосый крик, в котором рефреном повторялось одно слово – имя Брата Арман.

Все последующее произошло молниеносно и потом, спустя некоторое время, сама Арман так и не смогла восстановить в точности все произошедшее. В ее памяти о том Приключении остались пробелы, лакуны и пустоты, заполненные лишь Страхом.

Те же, кто наблюдал за всем происходящим, рассказывали следующее:

Брат Арман плескался у берега, играя вместе с мальчишками в мяч. Он ловко ловил его, не смотря на свою пухлость и медлительность, и тут же отправлял другому. Поскольку мясоедство, как правило, способствует развитию мышечной массы, то Брат Арман был не просто пухлым, но мускулистым мальчишкой, обладавшим удивительно сильным и точным ударом. Мяч из его рук летел с устрашающей скоростью и набирал такую силу, что при столкновении с препятствием наносил преграде весомый ущерб. Тому, кому удавалось поймать мяч, посланный Братом Арман, приходилось несладко, поэтому момент ловли мяча сопровождался глухим стоном или сильным возгласом боли.

Игра была азартной и веселой. Один из мячей, посланных в сторону Брата Арман, был отбит им с такой силой, что мяч, закрутившись в воздухе, пролетел несколько метров в сторону середины Реки и шмякнулся в воду, подняв тучу брызг. Делать было нечего – Брат Арман, тяжело вздохнув, плюхнулся плашмя в воду и медленно поплыл к мячу. Тяжелый вздох его объяснялся просто: насколько он был хорошим метателем мячей, настолько же он был неуверенным пловцом. Ему всегда не хватало дыхания и выносливости в воде. А зодиакальный покровитель Козерог прямо-таки обрекал его на то, чтобы не дружить с водой и опасаться ее непостоянства.

Все видели, как Брат Арман медленно и неуклюже плыл за мячом, который уплывал от него так же медленно и неумолимо. Вот мальчик почти доплыл до мяча и уже протянул было руку, чтобы схватить его и прижать к себе, – как вдруг мяч стремительно завертелся на воде и стал быстро уплывать по течению Реки. Брат Арман бросился за ним – и напрасно. Потому что Река захотела поиграть. Она толкнула его в один из своих небольших водоворотов и, покрутив его пару раз, выбросила в одно из своих коварных и быстрых течений. Мальчик, хлебнув воды в водовороте, уже потерял самообладание, паника и ужас овладели им, и он стал тонуть, стремительно уплывая вниз по Реке, отчаянно барахтаясь в волнах и приглушенно и редко крича.

На берегу сначала воцарилось молчание, потом поднялись крики «держись!», «греби!», и призывы позвать кого-нибудь на помощь для спасения утопающего.

Затем, все увидели, как что-то молниеносно промелькнуло в воде, как будто сверкнула чешуей очень большая рыба. «Рыба» нырнула в воду, те, кто наблюдал с небольшого холма на берегу, видели ее под водой, очень быстро плывущей по направлению к тонувшему мальчику. Когда «рыба» вынырнула на поверхность, все поняли, что это была Арман. Вздох удивления и испуга пронесся над берегом. Арман сделала пару глубоких вдохов и сильными точными гребками поплыла за братом.

Те, кто, видел разворачивавшуюся перед их глазами драму, потом утверждали все как один, что Арман плыла как дельфин. И в тот момент она действительно была похожа на небольшого дельфина, методично выныривавшего из воды, взмахивавшего руками-плавниками, взмывавшего над водой в воздухе по дуге и точным нырком, уходившим под воду. Все как один потом говорили, что это было Чудо. Завораживающее и Прекрасное. И все как один, впоследствии могли поклясться на чем угодно, что в тот краткий миг Арман превратилась в Дельфина.

Спустя время, мало кто мог в точности вспомнить, что было после того, как Арман догнала своего брата, захватила его сильной левой рукой, прижала к своей груди и медленно поплыла с ценным грузом назад к берегу. У наблюдателей эта сцена осталась в памяти как стертая, размытая картинка. Никто не мог впоследствии сказать, как долго плыли Арман с братом, как они выбрались на мелководье, и как их вытащили на берег. Как закутали обоих во что под руку подвернулось, как прибежавшие мужчины взяли их на руки и понесли к костру, разведённому к ночи. Никто не помнил ни лиц тех мужчин, ни имен, ни слов, сказанных тогда.

У всех в память впечаталась лишь одна подробность того происшествия, давшая им основание категорично утверждать: в тот момент Арман стала Дельфином.

Глава 6

Ночь опустилась над Степью и зажгла в глубоком темно-ультрамариновом небе бриллианты звезд. Вы когда-нибудь видели Звездное Небо над Степью? Где нет городских огней, придорожных фонарей. Только пламя костра, ярко освещающее четко очерченный круг, столб света, уходящий вверх и растворяющийся в черно-синей бездонности. Мириады частичек, взлетающих с пламенем вверх и с легким треском взрывающихся при встрече с прохладным степным воздухом, вспыхивая, подобно огненным светлячкам. И надо всем этим – бархатная роскошь Степной Ночи. Нежной и ласковой, мудрой и восхитительной. Таинство Вселенских объятий Неба со Степью. Усмирение Дня с его безумством Солнца и суетностью сиюминутных дел, прагматизмом выбора и быстротой реакции. Жертвенность – примета Дня. Спасение – качество Ночи.

Арман с Жаном – так звали ее младшего брата, – сидели у костра на войлочной кошме, закутавшись в теплое лоскутное одеяло. Они постепенно пришли в себя. Бабушка Аже отпоила их горячим свежесваренным бараньим сорпа, и Жан теперь, заметно повеселев, уплетал баранье ухо. Все пережитое днем казалось ему теперь чем-то далеким, скорее, фильмом, в котором он был зрителем, а не главным действующим лицом. Его лицо раскраснелось и стало похоже на лицо японского божка – гладкое, круглое и забавно лоснящееся. Он причмокивал от удовольствия и даже весело смеялся вместе со своими друзьями, устроившимися вокруг костра и наслаждавшимися вкуснейшим в мире бесбармаком.

Арман тихо сидела чуть поодаль, не моргая глядя на пламя и на взлетавших вверх огненных светляков. В ее душе было тихо и спокойно. Но это спокойствие было словно затишье перед чем-то очень большим, важным и взрывоподобным. Она тихо напевала что-то себе под нос, вороша палкой горячие угли. Она пыталась вспомнить все произошедшее в деталях – и не могла. Все, что приходило ей на ум – это крики, слепящие глаз солнечные блики на воде, черные провалы зрачков на бледном испуганном лице Жана, его пухлые губы бантиком, пытающиеся вдохнуть воздух. Она чувствовала, что ей нужно вспомнить что-то очень важное – но никак не могла. Она знала, что ускользающее воспоминание – жизненно важно. Но бесполезно – ничего конкретного, никакой последовательности событий, никакого откровения. Арман вздохнула.

Занятая своими мыслями, Арман совсем не заметила, как к ней подошла бабушка, и вздрогнула от неожиданности, почувствовав ее ладонь на своем плече. Аже села на кошму, поджав одну ногу и опершись на согнутое колено с ноющим суставом, молча поворошила дрова и угли, чтобы усилить пламя, отпила бульон из пиалы, искоса поглядывая все это время на притихшую Арман. Затем она поставила пиалу на кошму, повернула голову к девочке, протянула к ней свою руку и, поглаживая морщинистой натруженной ладонью ее голову, сказала: «Жаным, посмотри на меня». Арман подняла свои большие миндалевидные глаза к Аже и рассеянно взглянула ей в лицо. Аже, ласково улыбнувшись, помолчала мгновение, прищурив свои добрые глаза в обрамлении множества морщинок, весело разбегавшихся в разные стороны, вдруг перестала гладить Арман по голове, ее взгляд стал серьезным и пронзительным. Она, наконец, поймала взгляд Арман, их глаза смотрели друг в друга, зрачок в зрачок, бездна в бездну. Все остановилось в этот миг: время, движение планет и мерцание звезд. И Аже тихо произнесла: «Ты родилась не в том месте, алтыным. Твоя мать не Степь. Тебе следовало родиться в Море».

Сказав это, Аже опустила веки, бросила палку в костер, сделала последний глоток из пиалы, покряхтев, поднялась на ноги и, поправив одеяло на спине Арман, ушла неслышными шагами в дом.

И Арман вдруг ощутила острую боль в сердце. Как-будто чье-то копье со всего полета вонзилось в него, заставив сначала остановиться и почти умереть, а затем забиться вновь с дикой скоростью, словно табун лошадей, несущихся по необъятной степи. Она вспомнила, наконец, то самое жизненно важное, что произошло с ней за последние часы и что ей надлежало вспомнить во что бы то ни стало и обязательно запомнить на всю жизнь. Это было ощущение Свободы, Легкости, Врожденности, Неудержимости и Неукротимости, которые она испытала, входя в воду, словно горячее лезвие в масло, и выпрыгивая из нее на поверхность, коротко и ритмично выдыхая использованный воздух и мощным вдохом поглощая новую его порцию за мгновение до того, как вновь стремительно вплавиться в воду по единственно правильной аэродинамической дуге – компактно, инстинктивно, направляя потоки воздуха, а затем и воды вдоль тела и подкручивая свое движение легчайшим поворотом кистей рук и стоп.

Она вспомнила, как это быть – Дельфином.

Глава 7

С тех памятных дня и ночи многое изменилось в Арман. Как-будто с нее спали чары заклятия – как это обычно бывает во всех похожих сказках, – и ее внутренняя Красота, прежде потаенная и неосознанная даже ею самой, вдруг обнаружилась, проявилась и расцвела во всем великолепии. В одно лето она вдруг превратилась в изумительной красоты девушку. В ее движеньях появились расслабленная мягкость, спокойствие, даже медлительность. Она теперь не подскакивала при ходьбе и не устремлялась куда-то, подобно вихрю. Ее доселе несуразные спичкообразные масластые ноги теперь приобрели округлость линий во всех нужных местах. Походка ее стала легкой, пружинистой, мягкой и плавной, как у пумы. За один поворот ее точеной шеи теперь не один парень был готов отдать свое самое дорогое. Процесс поднятия век с длинными пушистыми ресницами и медленный взгляд ее миндалевидных зеленовато-карих глаз вызывал у любого человека, не равнодушного к Красоте, состояние, близкое к экстазу.

Люди, не понявшие, что с ней произошло, и какой глубины катарсис с последовавшим затем перерождением она испытала, объясняли эти чудесные превращения очередным пубертатом. «Гормональный статус нормализуется», говорили или думали они. Конечно, в чем-то они были правы – один душевный катарсис сам по себе не способен округлить определенные места. Да и острота и глубина переживаний вполне объяснима качелями созревания гляндулэ тироидэ и лимбуса.

Но не одна лишь биология была ответственна за метаморфозы Арман. Ведь есть Дух. Разве кто-нибудь станет спорить с тем, что есть Дух? И ее Дух прошел через такое чистилище в тот день, после которого он либо пал, либо свят.

Теперь, что бы ни делала Арман, в какие ситуации в жизни она ни попадала бы, у нее был ее Свободный, Легкий, Неудержимый и Неукротимый Дух. Потому что она уже один раз спасла кого-то в этой Вселенной.

Никто не утверждает, что жизнь ее с того дня покатилась, как по маслу. Отнюдь. Наверное, не зря говорят: «Бог дает каждому из нас ровно столько, сколько мы можем выдержать». Одарив Арман столь сильным Духом, Бог, очевидно, имел в виду славно поиграть с ее Судьбой…

Глава 8

Джерард был обычным американцем. Точнее, его корни были где-то в богом забытой шотландской глубинке, но какой шотландец забывает о своих корнях…

Его предки, как и предки многих других нынешних американцев в свои времена, волнами мигрировали со своих островов и материков в Новый Свет, образовав свои новые Англии, Франции, Ирландии и Польши, дали начало славному потомству, преобразившему целый континент, попутно значительно уменьшив численность эндемичных бизонов и других представителей флоры, фауны, включая и коренных представителей вида Хомо Сапиенс Сапиенс.

Бесстрашие, Пот и Кровь незримо присутствовали на их боевых знаменах. Эта история хорошо известна и описана, поэтому не будем на ней останавливаться.

Джерард унаследовал все нужные для выживания качества своих героических предков. Он начал драться практически с пеленок, продолжил в школе (что стало причиной его отчислений из нескольких школ последовательно), затем в колледже (из которого его чуть было не отчислили, но за него заступились преподаватель физкультуры и тренер по боксу) и, наконец, в университете. Справедливости ради следует заметить, что университет он-таки закончил. И даже с отличием. В последующем никто не верил, что он получил диплом бакалавра юриспруденции. И даже прошел конкурс на одно единственное место в одной из самых престижных и уважаемых адвокатских контор страны. Он даже пришел на свое рабочее место в положенный день и час. И, проведя в конторе свой первый рабочий день, пришел в такой ужас от своих блестящих состоятельных и предсказуемых перспектив, что по дороге домой зашел в свой любимый паб, напился с горя, и больше его нога не переступала заветного престижного порога.

Для друзей он исчез на многие годы. Для бывших сокурсников и краткосрочных коллег – навсегда.

Он перебрался на западное побережье, и первые следы его присутствия обнаружились лет через семь на одном из ранчо в Калифорнии, где он служил Управляющим, и в ведении которого было на тот момент его жизни около ста семидесяти лошадей. Это было большое хозяйство. Очень большое.

Джерри никогда до этого не имел дело с лошадьми. Он любил Море и Океан и все, что связано с ними: плавание под парусами, без парусов, без доски и на доске. Последнее его увлечение серфингом ознаменовалось печальным, если не сказать опасным для жизни, эпизодом. Осваивая доску в одной из акваторий калифорнийского побережья, любимой и уважаемой серферами всего мира за постоянные шторма, большие волны и непредсказуемые морские течения, Джерри уже почти уверовал в собственное мастерство и удачливость, когда Океан напомнил ему о его месте в системе Мироздания.

Джерри лихо скользил по Большой Волне, опускаясь под нее, проходя под ней словно в гигантском лазурном тоннеле и выныривая с другой стороны с торжествующим криком – казалось, ничто уже не сможет напугать его до смерти. Как вдруг – Джерри так и не мог понять впоследствии, как это произошло, – он стал заваливаться на доске и в одно мгновение оказался под водой. «Свет, где Свет?», – лихорадочно думал он, будучи уверенным, что быстро всплывет и продолжит Игру с Волной. Так было уже не раз и он четко усвоил, что, очутившись под водой, надо искать Свет. Тогда всплывешь и выживешь. Эта привычка сработала и в этот раз. Джерри видел Свет над собой и уже наблюдал в своем быстром всплытии пузыри на поверхности воды. Он уже почти вынырнул и резким вдохом поглотил порцию воздуха. Он уже подтянул к себе за шнур доску и уже держал ее левой рукой. Как вдруг какая-то мощная и непреодолимая сила бросила его сначала вперед по поверхности воды, а затем вниз, под воду. Эта сила толкнула его глубоко вниз и там завертела как пушинку, Джерри почувствовал, что его затягивает вглубь. Он изворачивался, пытаясь поймать глазами Свет, но его затягивало все глубже и глубже. А затем та же колоссальная сила выплюнула его из глубины, развернула и впечатала в подводную скалу.

Джерри думал, что потерял сознание от страшной боли во всем теле – возможно, так оно и было на одно мгновение. Потому что потом он резко вскрикнул, выпустив фонтан пузырей, и инстинктивно, на последней порции воздуха, конвульсивно дергая всеми конечностями в безумной борьбе за жизнь, стал всплывать.

Его подобрали серферы, вытащили на берег и вызвали скорую. Он вышел из больницы через две недели и потом еще полгода залечивал переломы.

Когда через полгода он вновь появился на берегу в той же самой акватории, где ему преподал урок Океан, знавшие его серферы уважительно похлопывали его по плечу, заглядывая в аквамариново-голубые глаза на потерявшем загар лице, и гадали, встанет ли он опять на доску или нет. Он встал. И с тех пор улучшил свое мастерство скольжения по воде. Но больше в его мозгу никогда не всплывала самонадеянная мысль о том, что он Король Мира. Он внял пощечине Океана и принял свое ничтожество с благодарностью за жестокий урок и великую милость продолжить свое путешествие по жизни.

Глава 9

Его жизнь продолжилась в весьма интересном направлении. Джерри сменил около дюжины занятий, прежде чем осесть на ранчо и понять, что часть его души связана с лошадьми. Он в очередной раз искал работу, когда кто-то в местном баре поделился о том, что знакомый его знакомого ищет работника на ранчо. «Почему бы нет?», – подумал Джерри. В конце концов, такого в его жизни еще не было, а значит, стоило попробовать. Да и денежная запасная подушка к тому моменту его жизни существенно похудела.

Когда его старенький полуоблупившийся и вылинявший синий «форд» подкатил к воротам ранчо под названием «Небесные луга», солнце уже готовилось ко сну. Темнота еще не пропитала землю и воздух, но уже предупреждала о своем наступлении сгущающимися с каждым мгновением сумерками. Странное время – сумерки. Они приходят незаметно, быстро нарастают и растворяются в кромешной тьме – если вы застигнуты ею далеко за городскими огнями. Сумерки обманчиво обещают постепенность, но самым коварным и неожиданным образом бросают вас в объятья Тьмы. Вам повезет, если все произойдет в период полнолуния. Если же вас угораздит оказаться в степи или в лесу безлунной ночью, то степень вашего везенья будет определяться облачностью. И если вместо бриллиантов мерцающих и подрагивающих звезд и поясов, и подвесок Ориона, Плеяд и прочих небожителей вы увидите над головой лишь темно-серую мглу, то можете себя «поздравить»: этой ночью вы не любимчик Судьбы.

Джерри нажал на кнопку звонка, в переговорном устройстве что-то прошипело, просипело, спросив «кто это и что нужно» и после того, как Джерри почти прокричал в коробочку свое имя, раздался щелчок, и створы ворот медленно с жужжанием поползли в разные стороны. Понаблюдав за мучительно медленным движением металлических решеток и дождавшись их полного раскрытия, Джерри залез в машину и проехал внутрь на территорию ранчо. Дорога от ворот до небольшого дома, служившего, видимо, главным офисом, заняла около одной минуты. И ровно в тот момент, когда Джерри подъехал к дому и заглушил двигатель, на Землю обрушилась чернильно-черная Тьма, в которой ярким пятном жизни сияли лампы на крыльце и по периметру дома.

Управляющий ранчо был невысоким пухлым и лысоватым мужчиной лет шестидесяти. На его круглом загорелом лице абсолютно все было круглое: небольшие светло-карие глазки в выцветших ресничках (которые, взгляни мы на них в микроскоп, наверняка, тоже имели бы скругленные концы), подбородок, скулы и нос – словно тот, кто лепил его, в рассеянности скатывал катышки из божественной глины и приплюхивал их на голову, забывая придать им более законченную форму. Человек выглядел уставшим и с большим облегчением вздохнул, окинув Джерри полу-растерянным взглядом: совершенно очевидно было, что высокая и статная фигура Джерри, его крупная голова с непослушной кудрявой шевелюрой и породистое лицо с хорошо вылепленными чертами произвели на управляющего весьма благоприятное впечатление. Словно Инь, после долгих поисков, наконец, обрел Янь. «Слава Богу! – подумал управляющий, – наконец-то нормальный парень. Может, я даже возьму, наконец, отпуск».

Оставив все формальности на завтра, они пошли в одну из ближайших конюшен. Управляющий искренне полагал, что для того, чтобы Джерри уснул со спокойной совестью, тот должен непременно увидеть свое непосредственное место работы, не смотря на поздний час. Джерри, возможно, не согласился бы с таким проявлением заботы – но его никто не спросил, а «выпендриваться» с первых минут пребывания в месте, где обещают хорошо платить и не подвергать его организм всяким экологическим и неэкологическим вредностям, он не решился.

Управляющий взял большой фонарь, закрыл дверь конторы на ключ и, сутулясь, пошел по дорожке к конюшне, еле видневшейся в темноте. Джерри шел за ним, то и дело спотыкаясь – он провел почти весь день за рулем, был голоден и очень хотел спать. И потом, его предыдущие места работы были в городской черте, его ноги привыкли к асфальту и, если бы не тренированность серфера, он бы уже пару раз упал на крупный гравий, которым была устлана волнистая, как стиральная доска, дорожка.

Наконец, они дошли до конюшни, и управляющий включил освещение.

Глава 10

Джерри не переставал удивляться, почему его взяли на работу на это ранчо. У него не было никакого опыта работы с таким огромным табуном лошадей. Да, в подростковые годы он проводил лето на ферме своего деда, наслаждаясь свободой и ароматами прерии. В его ведении тогда находились пара-тройка лошадей и небольшое стадо барашков. Все обязанности его ограничивались уборкой стойла, присмотром за пасущимися четвероногими и встречей и проводами местного ветеринара, регулярно навещавшего ферму и приезжавшего среди ночи по случаю отела и окота, а также ожеребления.

Справедливости ради следует отметить, что Джерри нравилось возиться с домашними животными. На ферме деда он научился уважительно относиться к божьим тварям. И ценность жизни он понял там же, когда рожала его любимая кобыла Ласточка. В его память на всю жизнь впечатались ее огромные глаза с пульсирующими зрачками, полные влаги, горячее дыхание и пот, ее титанические потуги и дрожь перенапряжения, прокатывавшиеся по всему ее большому и сильному телу. Он помнил свое состояние, близкое к обмороку, при каждой схватке Ласточки, тревогу в глазах деда и суровость ветеринара. Каждый раз, когда воспоминания о тех родах всплывали в его мозгу, он начинал ощущать ломоту во всех мышцах, и пот начинал проступать сквозь поры его кожи, возвращая его к той ночи и пробуждая с неослабленной силой Страх Смерти. К счастью, ветеринар оказался на высоте, и, несмотря на трудно начавшиеся роды, Ласточка родила изумительного жеребенка-девочку, абсолютно рыжую с копыт до кончиков ушей, и с ярким белоснежным пятном-звездочкой прямо посредине лба. Глаза ее оказались разного цвета: один пятнисто-карий, а другой пронзительно серо-голубой. Когда Безе (конечно, честь назвать маленькую девочку была отдана Джерри) оправилась от рождения, встала на длинные тонюсенькие ножки и начала резво носиться вокруг матери на пастбище, всем открылась удивительная Красота, не измеримая никакими «золотыми сечениями» или философскими посылами. Это была Просто Божественная Красота и Божественная Самость, как это сформулировал дед Джерри, увлекавшийся на досуге философией и признававший в ней лишь Юнга и Энгельса, и критиковавший Платона – да, такой он был уникум.

Так вот, возвращаясь к тому эпизоду в жизни Джерри, он ощутил огромное облегчение, быстро сменившееся безудержным ликованием и благодарностью, в тот момент, когда из чрева кобылы, после мучительного ожидания людей и отчаянных усилий роженицы, появилась сначала мокрая голова жеребенка, стиснутая между его ножек, а затем, минут через десять, чрево кобылы полностью исторгло свой плод в плотном белесом пузыре. Ветеринар, проделавший разрыв в «рубашке» жеребенка сразу после появления головки на свет, внимательно осмотрел новорожденную, залез ей в горло, вытащив оттуда комок слизи и, покачав озабоченно головой, вдруг взял из копны сена соломину и стал щекотать жеребенка в ноздри.

Девочка поморщила свой носик с бело-молочными потеками на коричневато-розоватой мясистости, и вдруг неожиданно сильно чихнула, обрызгав все и вся вокруг в радиусе метра. Ласточка при этом мощном чихе вздрогнула и, несмотря на слабость и крайнюю усталость, тихо рассмеялась. И ее легкое смешливое ржание вырвало Джерри из ватного тумана беспомощности и Страха, и он радостно расхохотался. Его смех вперемешку с ржанием Ласточки подхватили все остальные, присутствовавшие при родах: дед, ветеринар, двое подсобных рабочих, и конюшня огласилась счастливым и мощным хохотом.

В тот день Джерри уверовал в силу Жизни, в справедливость Бога, но и в мрачную реальность Смерти, потому что спустя несколько часов после успешных родов, слабое сердце кобылы не выдержало, и Ласточка, внезапно захрипев, забилась в острой сердечной боли, повалилась на бок и больше уже не встала.

Глава 11

Тем не менее, устало следуя в темноте за управляющим по бугристой дорожке, и вспоминая свои дни на ферме деда, Джерри не находил ответа на собственный вопрос «Почему они меня взяли?».

Изнемогая от жары в Лос-Анжелесе, проводя бесплодные дни в поисках работы, Джерри в один из душных летних вечеров сидел в маленькой съемной квартирке, размышляя над тем, что же ему, чёрт возьми, дальше делать и как найти заработок. Он обращался в агентство по трудоустройству, где ему предлагали то работу курьера, то работу сиделки, то работу уборщика в супермаркете. Все это были вполне достойные работы, не лучше, но и не хуже полной безработицы.

Но Джерри всякий раз отказывался от подобных предложений, объясняя служащему в агентстве и себе самому, что он не приспособлен для такой работы. Ему хотелось большей свободы и бо́льших денег. С бо́льшим временем, которое он может потратить на себя и свою страсть, серфинг. Это было, наверное, глупо и неодобрительно: подросток мог бы капризничать, ссылаясь на занятость никому, кроме него самого не нужными увлечениями. Но взрослый двадцатипятилетний мужчина…

Как-то, скрепя сердце, Джерри устроился официантом в ресторанчике. Его присутствие облагородило заведение: даже при обилии красавцев на улицах этого города, внешность Джерри выделяла его из толпы других красивых мужчин. Посетительницы ресторанчика, юные и не очень старлетки, студентки местного университета, журналистки и представительницы (и представители, да надо признать – кого удивишь чем-либо в этом славном городе ангелов?) разных креативных областей человеческой деятельности неизменно обращали внимание на высокого статного официанта, который был создан как результат селекции лучших внешних качеств Аполлона, Давида и Ясона. Никто не мог остаться равнодушным при виде его крупной красиво слепленной головы на пропорционально мощной шее, его больших аквамариновых-серых глаз в опушке из темных густых, завивающихся кверху ресниц, его породистого носа с чувственными ноздрями и четко очерченных в виде скифского лука губ. Ей-богу, пропорции были идеальны во всех отношениях и плоскостях. Каждый замирал от восторга, когда это воплощение Идеального Мужчины вскидывало голову, чтобы убрать со лба локон, выбившийся из общей густой волнистой шевелюры цвета меха нерпы. Бог и Природа (а не одно ли это тоже?) иногда бывают в замечательном расположении духа и создают истинные шедевры из космической пыли и земной глины.

Количество посетителей и заказываемых ими блюд существенно возросло; теперь, чтобы попасть на ужин в ресторанчик, нужно было заблаговременно записаться и забронировать столик. Выручка ресторанчика выросла в 3 раза, а чаевые Джерри приближались к месячному окладу секретаря преуспевающего адвоката. Казалось, все встало на благоприятные рельсы, и паровозик Джерри устремился в обеспеченное светлое будущее.

И вот в этой благодати Джерри положил на стол управляющего ресторанчиком свое заявление об увольнении. Управляющий не мог поверить тому, что Джерри «просто надоело и стало скучно», как тот объяснил свои странный поступок. Управляющий был уверен, что «что-то нечисто и этот малец где-то оступился и вынужден пуститься в бега» и даже недвусмысленно предлагал Джерри «привлечь своих знакомых юристов и помочь уладить дело без последствий». Но Джерри не стал настаивать на своей версии увольнения, а просто попросил выплатить ему остаток положенных ему заработанных денег, взял чаевые наличными, остаток зарплаты банковским чеком и удалился восвояси.

Горе управляющего ресторанчиком было безмерно.

А Джерри снова в раздумьях залег на кровать и как раз в этот момент мы его и застали в начале этой главы.

Поблуждав в потемках собственных мыслей несколько дней, Джерри принял решение изменить подход к проблеме. Он призвал свои университетские познания в психологии и, вооружившись карандашом и листом бумаги, приступил к структурированию мечт, желаний, потребностей и необходимостей. Раз за разом, он чертил на листах таблицы, внося в них «pro» и «contra», расставляя плюсы и минусы, звездочки и кругляши. Пару раз он попытался перенести свой титанический труд в электронный файл, но ему никогда не нравилось «думать в компьютере». Его мозг требовал материализации «да» и «нет», ощущения запаха графита и бумаги.

На третий день своего психологического опыта, Джерри получил неутешительный результат: то, что следовало из заполненной им таблицы, говорило, что заполнявший ее человек а) не рассматривает работу в сфере услуг, причем, все равно в какой, будь то ресторанный бизнес или юридический, в качестве желаемого и приемлемого источника заработка; б) обладает повышенной потребностью в личной свободе; в) не приемлет никакого компромисса с собственными убеждениями (нельзя воровать, обманывать, быть расистом и проч.); г) склонен к мизантропии и, наконец, д) не знает, что, помимо серфинга, могло бы его взволновать. Даже женщины и что-либо, с ними связанное, не получили в его таблицах должного количества звездочек, каждый раз попадая в столбец «желательно, но не жизненно необходимо». На одной чаше весов – Серфинг и Океан, на другой – Женщины. Что, как вы думаете, перевешивало для Джерри?

На четвертый день Джерри, совершенно отчаявшись и устав от собственного психоанализа, пошел в местный бар пропустить стаканчик. Он вообще-то не пил. С тех самых пор, как, будучи еще в университете, чрезмерно пристрастился к алкоголю, стал пропускать лекции и занятия и чуть было не оказался отчисленным за неуспеваемость и злостное нарушение дисциплины. Когда его вызвал к себе декан и сообщил о том, что Джерри бродит по краю и ему грозит свалиться в глубокую пропасть и покрыть себя несмываемым позором, перед мысленным взором последнего всплыло круглое лицо его матери с большими вопрошающими глазами и дрожащими, плотно сжатыми в скорбной линии губами.

Джерри мог спокойно пережить отчисление из альмы матер. Но обиды, горя и разочарования матери он бы не пережил. Поэтому он собрал себя в кулак и в короткий промежуток времени стал лучшим студентом на курсе. Настолько лучшим, что его выбрали председателем студенческого юридического клуба… как там было его название… нет, не Черепа и Кости… нет, что-то вроде Весы и Честь… ну или как-то так. Второй раз после университета он напился в первый день своего трудового дня. Мы об этом уже упоминали.

С тех пор Джерри пил только молоко, чай, кофе и безалкогольные коктейли. И соки.

Поэтому, зайдя в ближайший бар и заказав цитрусовый микс с тимьяновой водой, он начал потихоньку цедить содержимое своего стакана через трубочку, рассеянно оглядываясь по сторонам и в пол-уха прислушиваясь к разговорам. Время было послеполуденное, и веселье еще не началось. Поэтому в баре стояла атмосфера приглушенности: приглушенно играла спокойная музыка, приглушенно постукивали шары, забиваемые в лузы; приглушенно разговаривали люди, и даже стекло позвякивало приглушенно в руках бармена на той стороне барной стойки.

Вот в этой приглушенной атмосфере и услышал Джерри как один из мужчин, сидевших спиной к нему через трех человек за стойкой, сказал своему собеседнику: «И, как назло, я никак не могу найти для него хорошего конюха. Обещал уже пару месяцев как, но попадаются все какие-то разгильдяи и ненадежные личности. А ведь ранчо большое и недалеко от океана, сплошная красота и раздолье. Там нужен надежный мужик».

При этих словах, что-то щелкнуло в мозгу Джерри. Его мысль лихорадочно и отрывисто побежала, словно светодиодная реклама на небоскребе: «Работа с лошадьми… далеко от города… свежий воздух… близко к Океану… куча свободного времени (наверное)… надо браться». И он, мягко спустившись с табурета, подошел к мужчинам.

Так он и попал на ранчо. Почти утыкаясь в затылок управляющего, Джерри завершил свои сонные раздумья на тему «Почему они меня взяли» выводом о том, что-либо поджимали сроки, либо он внушил им доверие, а может, и то, и другое вместе.

Глава 12

К радости Джерри, его благосклонно приняли на ранчо не только человеческие существа – он сразу завоевал доверие и уважение конюхов и местных работников знанием предмета и своей справедливостью, и суровостью к недотепам и лодырям. Его приняли – что, наверное, было, главнее, – лошади.

Это был огромный табун самых разношерстных лошадей. Среди которых были и породистые, но больше беспородных или полукровок. Хозяин ранчо все время проживал в Европе и полностью полагался на Управляющего. Которым, через шесть месяцев после поступления на работу, неожиданно для себя стал Джерри. Бывший управляющий, радостно убедившись в опытности и честности Джерри, уволился на покой. Ухаживать за маленьким виноградником, домиком и женой в долине Наппа, как он сказал при прощании Джерри.

Нельзя сказать, что груз ответственности за все огромное хозяйство на ранчо, обрушившийся на сильные плечи Джерри, его испугал. Нет. Но ему пришлось забыть о «свободном времени», Серфинге и Океане почти на месяц, пока он не отладил собственную систему управления ранчо и не подобрал еще пару очень хороших работников для самых сложных задач.

Поэтому, когда он, наконец, выбрался на побережье, он почувствовал себя мальчишкой, которому разрешили в качестве поощрения сбежать в «одиночное плавание» на местную речушку. С блуждающей улыбкой на лице он мчался в своем обшарпанном пикапе по шоссе, теплый августовский ветер влетал в открытые окна машины и радостно запутывался в его кудрях, творя кучамалу в шевелюре, затем победоносно вылетал наружу для того только, чтобы вновь вернуться и «уложить» непослушные кудряшки на голове Джерри на новый сногсшибательный манер…

Вот, наконец, с дороги стала видна прибрежная полоса, а затем, после очередного поворота, взору Джерри открылась бескрайняя лазурь Океана. Джерри глубоко вдохнул воздух и с шумом выдохнул, ощутив солоновато-сладковатый запах морской воды и пляжа.

«Свободен!», – прокричал мысленно Джерри. И в тот самый момент он почувствовал, что, наконец, его жизнь налаживается, а мглисто-серые полосы невезения остались позади. Впереди его ждали только Удача и Счастье. Он знал это.

Глава 13

И так оно и случилось.

Ранчо под его управлением стало быстро развиваться. Количество лошадей постепенно увеличивалось, но самым примечательным было изменение качества табуна – Джерри хотел не просто развивать хозяйство «вширь», он совершенствовал его «вглубь». Задумав создать «сбалансированное богатство», как он любил повторять владельцу ранчо и работникам, он не уставал разъяснять всем своё видение будущего.

Владелец ранчо поначалу сопротивлялся: «Зачем ты усложняешь всем жизнь, Джерри? Ранчо было успешным и до тебя. Мы продавали лошадей в другие хозяйства и всем, кто в них нуждался. И покупателям было все равно, насколько породисты их покупки. Одним нужна просто тягловая сила, другим – забава для их отпрысков. Мы же не ферма для разведения высокопородистых особей. Мы – хозяйственники». На что Джерри возражал, что даже для сохранения высоких физических качеств необходимо поддерживать породу. Дворняги бывают разные, добавлял он. Одни становятся средством улучшения других пород, другие – лишь портят их.

В конце концов, владелец ранчо сдался и махнул рукой, дав Джерри полную свободу в управлении, что лишь пошло всему хозяйству на пользу. Джерри стал приобретать породистых лошадей. Немного, но с толком. Он построил отдельную конюшню для чистокровок – «пусть даже запах в их стойлах будет особый». Для немногочисленной когорты породистых и полупородистых лошадей приобретались самое лучшее сено и пищевые добавки. Они спали на самых мягких и ароматных опилках. А вода в их поилках была самая полезная и чистая. Дело дошло до того, что Джерри заставил конюхов, приставленных к «особой» конюшне, принимать душ как минимум дважды в день и запрещал им входить в нее, не сменив сапог. Конюхи даже не противились этой причуде Управляющего – к тому времени у них значительно выросли зарплаты и улучшились условия труда. Они, конечно, посмеивались между собой над «заскоками босса», но в глубине души соглашались, что Джерри – настоящий Мужик, прирожденный Лошадник и заслуживает всяческого уважения.

Через пять лет на ранчо уже было три ахалтекинца, пять арабов, семь орловских рысаков и пять английских скаковых – все чистых кровей. Это было весьма дорогостоящее предприятие. Чтобы не подкосить все хозяйство, Джерри начал сдавать лошадей в аренду, в основном, для верховой езды. Мало-помалу, это стало окупаться, и владелец ранчо приобрел ложу на одном из самых престижных калифорнийских ипподромов. И считал особым шиком появляться там в сопровождении Джерри, который с годами лишь приобрел еще больше мужского шарма и несколько вальяжной уверенности.

Да, это было еще то зрелище: небольшого роста, слегка сутуловатый, с редкой растительностью на голове, с бледной, не способной к загару коже, усыпанной миллионами веснушек, и такими же бледными выцветшими светло-голубыми глазами господин лет шестидесяти пяти, медленно семеня и пошаркивая, проходил в ложу. И вслед за ним в ложе появлялся высокий, статный Аполлоно-Геркулесо-Давид, с годами прибавивший к своей внешности и харизме еще и властные черты Зевса, пронзая пространство аквамариново-серыми глазами и гордо поворачивая голову с буйной шевелюрой… под восторженные взгляды многочисленных дам и не только.

По правде говоря, Джерри старался избегать этой сомнительной, по его представлениям, чести сопровождение владельца ранчо на ипподроме. Во-первых, это отнимало у него массу столь ценного времени, которое Джерри с бо́льшим удовольствием потратил бы на общение с Океаном и Доской. Во-вторых, ему было жалко лошадей, которых нещадно пинали в бока, дергали за уздцы и хлестали прутами невзрачные, малорослые и щуплые, словно подростки, жокеи. Джерри старался не обращать на все это внимание, но в душе каждый раз испытывал саднящее чувство вины перед лошадьми и потому никогда не заглядывал в конюшни после забегов.

Но, как это часто бывает, именно на ипподроме, среди человеческой суеты, алчности и азарта, среди запаха лошадиного пота и навоза, чудесным купажем смешивающимся с ароматами дорогого парфюма и сигарного дыма, Джерри встретился взглядом с той, которую спустя несколько месяцев он назвал своей Миссис Дуглас.

Он сидел, откинувшись на спинку мягкой скамьи в ложе и рассеянно оглядывая пространство вокруг себя. В голове его тем временем проплывали мысли о кобыле Анне, которая была беремена и должна была ожеребиться со дня надень; о старом ветеринаре, который, как всегда, безотказен и уже давно не повышает цен на свои услуги – очевидно, в благодарность за то, что Джерри ввел за правило посылать тому свежее кобылье молоко, которое тот высоко ценил, употреблял сам, а также рекомендовал его своими соседям и родственникам для поднятия иммунитета и борьбы с бронхо-легочными заболеваниями – к их вящему ужасу. Его мысли также были о том, что, если дела пойдут так же славно, как они шли до сих пор, придется нанимать еще одного, а то и двух работников. Или повышать оплату нынешнего состава при условии, что они согласятся работать больше, а отдыхать меньше. У Джерри быстро испортился бы характер, если бы его голову занимали исключительно мысли о работе и связанной с ней заботах. К счастью, помимо работы, у него были еще и менее ответственные и нематериальные мысли – как можно догадаться, связанные исключительно с Океаном, Доской, Пляжем, Волнами, Ветрами, Свободой, в общем, всем тем, что заключало в себе емкое слово «Серфинг». И, таким образом, все его мысли о работе протекали на уютном и защищающем его сознание фоне в виде выныривающих вдруг посреди озабоченности о корме для беременных кобыл приятных и радостных, как солнечные блики на поверхности воды, предвкушений будущей поездки на Гавайи, хулы, запахов местных пряных цветов и пляжей. Океан пах, как ни странно, везде одинаково.

Синева гавайского неба и захватывающая дух красочность тамошней фауны как раз всплыли перед его мысленным взором, когда глаза его, блуждая бесцельно по рядам зрителей, наткнулись на нечто, удивительным образом соответствовавшее его гавайскому умонастроению, и легко встроившееся в его мысленную картину. Это были другие глаза, ярко-фиалковые, с легкими голубыми оттенками.

Ее звали Лайма. Вот такое странное имя, объяснявшееся происхождением ее предков, выходцев с Балтии. Джерри влюбился с первого взгляда, бесповоротно, безнадежно и тотально. Он никогда прежде не испытывал ничего похожего. Лишь отдаленно покорение самой высокой волны, с гребня которой он в доли секунды узревал роскошную лазурь океана и веер соленых брызг прямо в лицо, напоминало тот восторг, который захлестнул Джерри в момент встречи их взглядов. С годами, яркость того первого восторга несколько стерлась, но не исчезла совсем. И Джерри много раз испытывал его, когда наблюдал за женой, задумчиво расчесывавшей свои гладкие блестящие волосы цвета спелой пшеницы, или с тихой нежностью поглаживавшей по шее своего любимого жеребца Султана, или рассеянно закручивавшей на своем пальце кудряшки их сына Айэна.

Союз их душ был бы почти абсолютен – если бы Лайма испытывала такую же страсть с Океану. Увы, она не только не испытывала никакой страсти к этому бесконтрольному водяному хаосу, она просто панически боялась воды. Она плавала, но лишь на глубине собственного роста, вернее, до уровня подбородка. Как только вода начинала плескаться на уровне губ, ее охватывала паника и на том ее заплыв заканчивался.

Конечно, это поначалу очень огорчало Джерри. Пару раз он пытался приучить Лайму к глубине, но все кончалось истерикой и слезами. Джерри сдался быстро, решив не «издеваться над природой».

Он утешил себя тем, что Лайма вдруг обнаружила настоящую страсть к лошадям. Выросшая в городе на северо-западе страны, и практически никогда не имевшая с ними дела, она внезапно прониклась такой любовью к этим существам, населявшим ранчо, что полностью посвятила себя общению с ними. Она с удовольствием возилась с животными, охотно помогала работникам, вскакивала с постели всякий раз, когда слышала «странное ржание» и мчалась в конюшни проверить, все ли в порядке. Она присутствовала при всех родах, настаивала на том, чтобы первой попасть в поле зрения новорожденного жеребенка и выхаживала кобылу с отпрыском столько, сколько это было необходимо. Не имея никакого биологического или медицинского образования, она в скором времени стала весьма сведущей в ветеринарии. И завоевала настоящую любовь и уважение старого ветеринара Хопкинса, уже который год опекавшего животных на ранчо.

Неожиданно для себя, Джерри обрел в Лайме незаменимого помощника, на которого можно было положиться во всем и всегда. Это позволило ему высвободить время для поездок к Океану, и он стал устраивать «побеги с ранчо» чаще и с полного благословения жены.

Через два года после свадьбы у них родился мальчик. Во время беременности, Лайма часто общалась с парой кобыл, которые так же, как она, ждали потомство. За месяц до положенного срока, она посмеивалась над собой, сравнивая себя с теми кобылами: «Приятно быть на сносях в такой дружной компании».

Сын родился в положенный день и час, без всяких осложнений, здоровенький, пухленький и громкоголосый. Джерри, полночи и полутра не находивший себе места, и метавшийся под дверью родильной палаты в больнице Сан-Диего (это был каприз жены – рожать в городке, в котором она с родителями прожила несколько лет), чуть не лишился чувств и сознания, когда из родильной донесся громкий плач новорожденного. Мистер Хопкинс, участливо решивший сопровождать чету в больницу, облегченно вздохнул, вытащил большой белый носовой платок из кармана брюк, и хотел было промокнуть пот со своего лба, когда увидел, что Джерри начинает закатывать глаза и потихоньку обмякать. Ветеринар быстро, насколько ему позволял возраст и барахлящие суставы, бросился к Джерри и вовремя подхватил его за подмышки, подтащив к креслу и плюхнув того на кожаное сиденье. Подбежавшая к ним медсестра, разом оценив ситуацию, помчалась за нашатырем, но, пока она бегала, Джерри уже очнулся и терзал вышедшего из родильной акушера вопросом о том, когда можно увидеть жену и сына. Акушер, театрально закатив глаза, велел успокоиться и сообщил, что Джерри пустят к ним, как только помощница закончит с необходимыми процедурами. «К тому же, – коварно сузив глаза, добавил акушер, – у Вашей жены еще не отошла плацента», и пошел от замершего в оцепенении Джерри вглубь коридора. Перед мысленным взором Джерри проплыла картина родов его любимой кобылы Ласточки, и ему опять чуть было не стало худо. К счастью, как раз в этот момент появилась медсестра с нашатырем, и Джерри, выхватив флакончик из ее рук, поднес его к носу и вдохнул…

Глава 14

Это было тихое семейное счастье. Настоящее и трогательное. Впоследствии в воспоминаниях Джерри те дни были окрашены в чистые пастельные тона. Нет, были, конечно, недоразумения, обиды, возмущения, неудовольствия – разве можно найти семьи, которым удалось избежать их. Но все это было мимолетным, поверхностным. Ничто не оставляло даже глубоких царапин на гармоничной поверхности их отношений.

Сын рос здоровым, смышлёным и любознательным мальчуганом. Отец посадил его на лошадь раньше, чем тот научился ползать. Это был символическое водружение, скорее на радость Лаймы, чем для пользы воспитания. Но и Джерри получил несказанное удовольствие, наблюдая за уморительными гримасами Дугласа-младшего, который с округлившимися от изумления глазками пытался охватить взглядом нечто совершенно гигантское, теплое и живое, ощущавшееся его попой даже через толстый слой памперса. Запах этого гигантского существа бил в ноздри младенца, щекотал их и, раскачиваясь на спине Султана, любимого жеребца его матери, мальчик вдруг разразился чиханием – к вящему смеху и радости родителей.

Дела на ранчо «Небесные луга» шли замечательно. Заботой Джерри теперь было не поддержание на плаву этого хозяйства, слава Богу, нет. Теперь он волновался главным образом за то, чтобы удержать бизнес на той высокой точке, после которой опасно свалиться в пучину безудержного роста, приводящего к бесконтрольности процессов и расходов. Забавно, но Джерри теперь сознательно отказывался от многих заманчивых предложений по расширению бизнеса и участию в других сельскохозяйственных проектах. Он чувствовал, что не следует дразнить Удачу. Следует быть ей благодарным за то, что она уже даровала, и за то, от чего уберегает сейчас, на пике Успеха. Джерри был мудрым человеком.

В таком вот умиротворенном и счастливом состоянии Джерри вошел в свое тридцатипятилетие. Когда ему было двадцать пять, он имел весьма неопределенное представление о том, какой будет его жизнь через десять лет. Он даже не мог представить, чем бы он занимался. Если бы кто-то ему напророчил его нынешнее занятие, положение и семейные радости, Джерри просто посмеялся бы над таким «прорицателем» – настолько он был тогда далек от того, что теперь назвал бы «art de vivre». Будучи совсем еще зеленым выпускником университета, Джерри уверил себя и окружающих в том, что его истинное призвание – перманентный и спонтанный бунт, зачастую с элементами эпатажа. Его раздражали спокойствие и благонравие маленького городка, в котором он вырос. У него вызывали смех чинность и подчеркнутая степенность большинства старейшин университета, равно как и подобострастие некоторых особо прилежных студентов. Девушки, которых он видел в аудиториях альмы матер, казались ему неестественными целлулоидными куклами. Поэтому его опыт в определенном смысле был неполный. Даже перебиваясь с одной работы на другую в «Городе Ангелов», он умудрился сохранить свою отстранённость от лиц противоположного пола, и его опыт в этой области обогатился совсем незначительно. До того момента, пока он не повстречал свою Лайму.

Оба они казались бутонами пионов, задержавшихся в своем созревании, но распустившиеся вдруг и одновременно самым роскошным буйством цвета, аромата и нежной шелковистости лепестков – когда Судьба сблизила их друг с другом.

Ну хорошо, если вся эта картина стала отдавать приторной патокой, медово-коричными булочками и банановым ликером, – сочувствую. Но ничем не могу помочь. Потому что жизнь этих двоих человеческих существ действительно была в тот период полной идиллией.

А потом Судьба решила, что слишком долго баловала Джерри.

Глава 15

Все произошло быстро, словно проектор в кинозале сошел с ума и завертелся с бешенной скоростью, посылая на экран сумасшествие мелькающих кадров, доводящих зрителей до паники и головной боли.

Лайма заболела, ее лечили «от пневмонии» – с непродолжительным улучшением. А затем, как гром среди ясного неба, прозвучал диагноз. Когда врач-онколог сочувственно излагал Джерри ситуацию, тот слушал, как сквозь ватную пелену. Он не понимал значения слов, застыв в ступоре, и в его голове почему-то вертелось лишь одно «ищи свет!».

Лайма «сгорела» в считанные месяцы. Она встретила свой приговор мужественно, Джерри впоследствии казалось, что даже с некоторым облегчением. Она готовилась к уходу по-хозяйски, как будто к рядовому запланированному мероприятию. Оставила ценные указания работникам, няне и всем, кто должен был сопровождать ее мужа и сына после ее ухода.

Перед тем, как заснуть навсегда, она долго ерошила кудрявые волосы Джерри и Айэна, лежа в постели с полуприкрытыми веками и мягкой полуулыбкой на лице. И, прежде чем сделать последний вздох, она велела отослать сына из комнаты, а затем тихо прошептала мужу: «Я была счастлива с тобой. Это подарок…».

Джерри умер вместе с ней. По крайней мере лучшая и счастливейшая его часть. Он долго горько рыдал над ней, заснул на ее теле, а когда его разбудили и отвели в кабинет, это был уже другой Джерри. Его душа была суха, выжжена дотла, и в ней не осталось ни капли животворящей влаги или хотя бы тлеющей искры – лишь толстый слой серого пепла, похоронившего под собой Счастье.

Глава 16

Позвольте, неужели мы забыли об Арман? Нет – просто дали ей возможность вырасти, из нескладного подростка превратиться в изумительной красоты девушку, а затем и в Женщину.

Пока мы наблюдали за Джерри, Арман с жадностью открывала для себя мир. После «спасения на водах» собственного брата она ничего не боялась. Ну, если только высоты немного. Поэтому, закончив школу, а затем и институт с неплохими результатами, Арман радостно бросилась в водоворот жизни, стремясь получить удовольствие от всего, что завладевало ее вниманием.

Нет, она не была безудержной гедонисткой – скорее, просто человеком, стремящимся разумно наслаждаться возникающими возможностями. Разумное было важно: Арман доставляло истинное удовольствие вспоминать о контролируемых «моментах безумства», позволявших ей попробовать «опасную воду» кончиком одной ноги, уловить ее движение, почувствовать щекочущее прикосновение на коже ступни – и не свалиться в темную и пугающую пучину. Кто-то скажет, что она довольствовалась поверхностным знанием предмета. Но Арман искренне полагала, что для человека разумного вполне достаточно попробовать небольшой «кусочек пирога», чтобы получить представление о вкусе всего изделия. Она вообще не была склонна к «чревоугодию». Ее натура, скорее была гурманом-дегустатором.

Так, пробуя «кончиком ноги» то одно удивительное приключение, то другое, она влюблялась, расставалась, вновь влюблялась, ревновала, ее ревновали, и она вновь расставалась. В этой череде событий, Арман каким-то непостижимым образом умудрялась работать («пахать», говорила она, имея ввиду свой трудоголизм), делать скачкообразную карьеру, менять место работы с хорошего на лучшее или не очень. Ее жизнь так бы и текла в русле спокойной и не всегда предсказуемой реки. Если бы Судьба не распорядилась по-другому. И не подарила Арман самый главный Подарок в ее жизни – дочь.

Ребенок зачался неожиданно, вопреки тщательно соблюдавшейся контрацепции. Просто одним утром Арман вдруг совершенно ясно осознала, что произошло Нечто. Когда тесты подтвердили свершившийся факт, Арман, обдумав ситуацию, сообщила о ней отцу будущего ребенка. На его осторожное предложение повременить с рождением и прервать беременность, Арман ответила категоричным «нет». В ее сознании было смятение, но она твердо знала, что ее ребенок должен родиться. Причем, родиться здоровеньким и умненьким.

Последующее рождение дочери совершенно изменило и жизнь Арман, и ее саму. Все искушения, удовольствия, игры и «безумства» ее прежней жизни вдруг стали несущественны, и уже через год после появления на свет Майи слились в воспоминаниях Арман в сплошную белесую пелену с размытыми фигурами и слабо узнаваемыми лицами. Все ее существо превратилось в сплошную энергию Заботы, Любви, Трепетности и Проницательности, которыми она окутала свое крохотное создание, стремясь защитить его от всех напастей.

Майя росла быстро и радостно. Она болела очень редко – во многом благодаря врожденному здоровью, но и не в последнюю очередь стараниями матери. Следуя усвоенному опыту своих родителей, Арман рано стала вывозить дочку «на воды и моря», ходила с ней на уроки большого тенниса, сопровождала дочь на велосипедных прогулках и отважно балансировала на лыжах, скейтборде и роликовых коньках. Подобная активность не всегда благодарно воспринималась ее спиной – в такие дни Арман глотала болеутоляющее вместе с противовоспалительным, отлеживалась, а через пару дней вновь дерзала на пару с дочерью.

Жизнь Арман побежала все быстрее и быстрее, и к моменту, когда ей исполнилось тридцать пять, она уже была менеджером, владелицей собственной небольшой компании, вполне преуспевающей дамой… И все же… Все же она порой чувствовала себя неуютно среди таких деловых, активных, полных напора и энергии людей. Она с тоской вспоминала то время, когда была свободна, независима от бизнеса, денег и связанных с ними отношений. Когда она могла не думать о том, как удержаться на плаву, не испытывать постоянного беспокойства за будущее своего дела и своей семьи – которая ко времени, о котором мы рассказываем, состояла из ее дочери и родителей. Мужчины входили в ее жизнь, но надолго она их не задерживала. Так было проще, как она объясняла самой себе и близким.

Теперь большую часть времени Арман проводила в разъездах, встречах, разговорах, которых было немало. Аэропорты, лица, офисы, салоны самолетов и такси мелькали, словно игрушечные лошадки на аттракционе карусель. У нее был специальный чемодан для путешествий, в котором всегда был набор всего необходимого в поездке. Он стоял в гардеробной, и обновлялся регулярно такими мелочами, как набор для ухода за ртом, косметикой, линзами для глаз, шелковыми чулками и хлопчатобумажными и шерстяными носками, антибактериальными салфетками и носовыми платочками. Неизменными в нем оставались зарядные устройства для всех средств связи. Каждый новый чемодан наследовал от своего предшественника кодовое имя «Ролли». «Мы с Ролли отчаливаем», – объявляла Арман дочери и родителям покидая в очередной раз свой дом ради очередной деловой поездки куда-нибудь в Прагу, Париж, Стокгольм или Милан. «Как там Ролли?», – интересовались родные в разговоре с Арман, когда она выходила на связь из гостиницы или со смотровой площадки какой-нибудь достопримечательности где-то там, далеко от них.

Эта круговерть удерживала Арман слишком прочно, чтобы она могла позволить себе потерять голову и увлечься кем-нибудь серьезно. Любая слишком серьезная связь грозила превратиться в представлении Арман в толстый канат, накрепко привязывающий ее к тяжелому якорю, который, вполне возможно, будет брошен совсем не тех водах, о которых она мечтала. Она боялась этого и потому все ее непродолжительные романтические связи начинались с обоюдной договоренности о правилах и заканчивались в ранее оговоренные сроки. Прямо как в контрактах, которые она регулярно подписывала со своими деловыми партнерами.

Глава 17

А пока Арман летала и ездила по миру, воспитанием ее дочери отважно занимались родители Арман. В ее отсутствие, они водили Майю во все школы, коих было немало: общеобразовательная, музыкальная, художественная; на занятия спортом; в театры и на концерты. В общем, воспитание внучки позволяло им не отставать от времени и вести вполне светский образ жизни.

В одну из особенно морозных и снежных зим им довелось пройти через стрессы весьма занятного характера: Майя, которой тогда исполнилось всего пять лет, так увлеклась музыкой и фортепиано, что требовала, чтобы ее отводили в музыкальную школу в любую погоду. Даже в сильный буран. Бабушке и дедушке приходилось соглашаться с ребенком, и трижды в неделю они снаряжали малышку в поход так, словно она отправлялась в экспедицию с Амундсеном на Северный Полюс. Процесс сопровождался бабушкиными бормотаниями «Ойбаааай! Осындай боранда мынау бала кайда кетет???» (что в переводе значило «Ой-ё-ёёй! И куда этот ребенок идет в такой буран???»), и происходил мучительно для Майи: на нее одевали теплое хлопчатобумажное белье с ворсом, которое бабушка сшила сама из комплекта нижнего белья для шахтеров, полагавшегося дедушке до его выхода на пенсию. Затем на это утепленное белье надевался шерстяной свитер и штаны на пуху. Завершалось все это одеванием пуховой куртки, которая застегивалась снизу до верху, а вокруг шеи наматывался и закреплялся чуть ли не корабельным узлом теплый шерстяной шарф, само-собой разумеется, связанный заботливыми руками бабушки. Когда на голову Майи водружалась шапка-ушанка на овечьем меху, малышка превращалась в персонаж под названием «Нил Армстронг в скафандре»: она не могла повернуть головы, руки ее безвольно повисали под углом семьдесят пять градусов к телу, опираясь на толстую прокладку из всех слоев одежды, а каждое движение превращалось в сложный процесс по переставлению ног, обутых в толстые войлочные валенки, и основная задача была по-настоящему сложная: сохранить равновесие. Прибавьте к этой амуниции толстые варежки, связанные все той же любящей бабушкой и протянутые на длинной бельевой резинке сквозь рукава пуховика (чтобы не потерялись), – и картина будет завершенной.

Но Майя мужественно проходила это суровое испытание – настолько велико было ее желание непременно отправиться в детскую музыкальную школу и позаниматься со столь любимым ею преподавателем игры на фортепиано…

В течение почти двух зимних месяцев, Майя в сопровождении деда отправлялась в поход, влекомая Страстью. Дед привязывал накрепко один конец бельевой веревки к поясу Майи – чтобы не потерялась в буране. И эта связка шла навстречу Музыке. Музыке ли?…

В один из дней ветреного февраля, когда буран был особенно сильный, и снег завалил улицы толстым покровом, людям приходилось передвигаться по тоненьким тропинкам, по обоим сторонам которых были навалены горы снега высотой под два с половиной метра. В ту зиму жизнь людей особенно зависела от дворников. Вот в такой день Майя с дедом вновь отправились в школу. Преодолев все препятствия в виде снежных сугробов, сшибавшего с ног ветра и колючего снега, залеплявшего лицо, они добрались до входной двери; дед с трудом открыл ее, отодвинув при этом толстый сугроб снега, уже успевшего подвалить под нее, и они вошли в огромный вестибюль, фыркая, стряхивая с себя снег и притоптывая, чтобы с валенок и сапог свалилась белая корка снега.

Музыкальная школа была большой гордостью городка. Здание, в котором она находилась, было построено специально для нее в далекие пятидесятые годы прошлого столетия. В те времена люди с особой остротой ощущали радость и гордость от победы в Великой Войне, горечь потерь близких и любимых, и безудержную жажду радости Жизни. По всей стране разворачивались гигантские стройки, создавались прекрасные здания, и самое большое количество школ было построено именно в тот послевоенный период.

Здание школы было настоящим Храмом Музыки. В центре плана был гигантский вестибюль с гардеробами по обеим сторонам, из него вы попадали в огромный концертный зал через два высоких проема с толстыми резными дверями и большими золочеными ручками. Концертному залу мог позавидовать любой театр – он вмещал почти девятьсот человек, которые размещались на креслах, обитых настоящим бордовым бархатом. В двух проходах между рядами кресел лежали длинные шерстяные дорожки, приглушавшие звук шагов. Перед сценой было пространство, которое при необходимости занимал небольшой оркестр. И, наконец, сама сцена. Обрамленная бронзовым рельефным орнаментом, она возвышалась над залом, словно Олимп. Тот, кто восходил на нее, становился на краткий миг богоподобным и должен был либо доказать свою избранность, либо пасть с позором. На Олимпе не было места неопределившимся.

Именно это втайне и любила малышка Майя. Еще не осознавая побудительных мотивов, она стремилась в школу именно ради того волшебного момента, когда, закончив занятия, она могла прокрасться в зал, посидеть в кресле и, если сцена была свободна, взобраться на нее, сесть за огромный концертный рояль, всегда до блеска начищенный и отражающий ослепительный свет всех хрустальных люстр зала, посидеть, отрешившись от мира, несколько мгновений, занести свои ручки над клавиатурой и…

Возраст и совсем малый опыт пока не давали ей возможности взорвать тишину зала рокотом Бетховена или филигранным рассыпающимся жемчугом Шопена. Но Майя предвкушала и мечтала…

И вот, в один из буранных дней, когда Майя с дедом добрались до школы, растерянная уборщица сказала им, что занятия сегодня отменили по причине сильного бурана. И в школе совсем никого нет, кроме нее и охранника. «На улице же дальше носа из-за снега ничегошеньки не видно! И как вы только умудрились дойти?! Разве вам не звонили?» Дед стал кряхтеть и начал было возмущаться, но Майя радостно взвизгнула и быстро потопотала к концертному залу.

Впоследствии дед говорил, что никогда в жизни он не наслаждался и не смеялся так, как в тот день. Малышка Майя импровизировала от души, разыгрывала целые сцены, изображая настоящего исполнителя или дирижера, или ведущего концерта, играла какие-то странные и прекрасные мелодии на рояле. Они забавлялись так около часа. Все это время в проеме дверей периодически появлялась уборщица и смеялась над шоу, которое разворачивалось перед ней. Она и дед были единственными очевидцами истинного рождения Воображения в тот день.

Глава 18

Майя унаследовала красоту матери и лучшие фенотипические свойства своего отца. Смешение «крови» почти всегда дает интересный эффект: потомок наследует лучшие качества своих родителей. По крайней мере в том, что касается внешних данных. Не это ли, в том числе, является основной побудительной силой селекционера?

К своим шестнадцати годам, Майя превратилась в длинноногое, изящно сложенное существо с большими миндалевидными зеленовато-карими глазами в густой опушке из длинных ресниц, соболиными бровями вразлет, точенным носом, по обеим сторонам которого были густо рассыпаны веснушки, чувственным ртом с красиво вылепленными губами, четкой линией подбородка, свидетельствовавшего о гармоничном компромиссе между Волей и Дипломатичностью. Всю эту радующую глаз красоту венчали светло-каштановые с медными прядями волосы, волнистые на макушке, а затем начинавшие закручиваться и к концам превращавшиеся в тугие пружинки. И эта масса волос полностью закрывала спину и половину попы Майи, которая совсем не любила их собирать. Большую часть времени ее волосы наслаждались свободой, их развевал ветер и ласкала морская волна – Майя часто проводила свои каникулы у Аже с Ата, с течением времени обосновавшихся на средиземноморском побережье (эту историю их миграции мы опустим).

К шестнадцати годам Майя догнала в росте свою мать Арман. И начала ее обгонять. Арман в свои сорок лет оставалась очень стройной и подтянутой женщиной. Ей было достаточно просто сохранять форму: весь ее образ жизни и умонастроение просто не позволяли ей набирать вес. Нет, конечно, случались отклонения – в основном, во время долгих новогодних каникул. Если Арман с дочерью не удавалось сбежать от зимы куда-нибудь на Бали или тихоокеанские острова, тогда Арман набирала полтора-два килограмма, что было для нее настоящей катастрофой. Констатировав столь неприятный факт легкого потолстения, Арман срочно садилась на кефирно-яблочную диету и ежедневно изнуряла себя и домашний тредмил быстрой ходьбой. С возрастом она отказалась от бега – спина стала плохо переносить любую тряску, – и стала активней плавать в бассейнах и открытых водах.

Поэтому, когда Арман с Майей вместе шли по улице, их зачастую принимали за сестер. Это щекотало самолюбие Арман, и внушало Майе гордость за мать.

Так они и жили вместе: полу-сестры, полу-подруги.

Глава 19

Вы знаете, что такое Школа Высшего Разума? Это совершенно особый феномен столь разнообразного духовного мира насквозь оциниченного Человечества. Своеобразное «Mea Culpa» Человека, на пике своего, казалось бы, абсолютного технологического превосходства над миром Природы вдруг осознавшего всю ничтожность своих «побед». Осознавшего и потрясенного содеянным, стремящегося теперь загладить и даже искупить свою вину перед братьями нашими меньшими и общим планетарным домом.

Так случилось, что в одно из жарких центральноазиатских лет маленькую Майю отправили в аул (история повторяется, скажете вы – и в чем-то окажетесь правы). Она и раньше выезжала в степь с родными, но почему-то только в то лето она вдруг по-настоящему прислушалась и узнала Степь. Когда машина вывезла ее с Аже и Ата из города, а из салона выветрился удушливо-горький запах городских выхлопов, в открытые окна внезапно мощным потоком влились степные ароматы. А когда они, наконец, доехали до аула и вышли из машины, Майю чуть не сбил с ног роскошный коктейль: ее ноздри принялись раздуваться, тщась вобрать в себя все мельчайшие оттенки того богатства, которое витало вокруг и наполняло не только легкие, но и каждую клеточку ее тела. «Ты прямо как жеребенок!», – воскликнула, счастливо смеясь, ее мать.

То лето осталось в памяти Майи особым периодом, когда она приобщилась к Степи и в калейдоскопе своих душевных порывов обрела нечто главное.

Как и ее мать когда-то, Майя просилась спать на улице под большим пологом, вскакивала рано утром, чтобы успеть посмотреть на процесс дойки коровы и насладиться привилегией первого глотка парного молока; с удивлением наблюдала как женщины по-старинке сбивали в огромных деревянных ступах сметану или кобылье молоко; перегнувшись через стенку гигантского «калебаса», пристально наблюдала за хлопьями жира, флотировавшими по поверхности волшебного напитка из лошадиного молока – кумыса; радостно помогала лепить курт из творога – на его готовых кусочках, предназначенных для последующей сушки под солнцем оставались следы Майиных пальчиков, и это приводило ее в полный восторг; затаив дыхание, наблюдала она за процессом вылупления утят из коричневатых яиц в дальнем темном углу сарая; торжественно и гордо от доверенной ответственности держала в руках клубок овечьей шерсти, из которого как по мановению волшебной палочки вытягивалась пушистая нить, которую проворно и быстро скручивали пальцы одной из многочисленных аульных родственниц…

Невозможно перечислить все, что в то лето заново открывала для себя Майя, начиная от тончайших оттенков аромата степных трав и цветов, самого невообразимого разнообразия ощущений от прикосновений к шерсти овцы или выпукло-упругой поверхности офритюренного горячего баурсака, до не охватываемой одним взглядом панорамы Ночного Неба, в котором мириады бриллиантовых брызг подмигивали, нависали над головой Майи, проносились в мгновение ока ярким росчерком над горизонтом, испуская невидимые взору волны, пробивавшиеся сквозь бездонность Космоса и достигавшие глаз и кожи Майи в считанные доли миллионов световых лет. Опрокинутая чаша Вселенной накрывала Майю и баюкала в своих объятиях. А утром девочка пробуждалась от первых криков петуха в сарае и громкого мычанья коров, жаждущих освободиться от своего молочного груза.

Особенно не задумываясь над тем, счастлива ли она в тот момент (детям вообще мало свойственно озадачивать себя такими вопросами, не правда ли?), Майя просто от всей души наслаждалась каждым мгновением этого удивительного времени. Но она с абсолютной точностью определила тот миг, в который ее постигло состояние Великого Счастья.

Это случилось в тот день, когда ее взяли на пастбище. Один из дальних родственников предложил ей посмотреть на лошадей – и конечно, Майя с радостью согласилась. Ей не часто приходилось видеть их в городе. Цирк она не любила никогда – все в нем казалось слишком неестественным. В детстве ее пугали маски клоунов, рыки львов и тигров, не желающих запрыгивать на тумбы. Ей казалось жалкой нелепостью ковыляние на задних лапах собачек и кошечек с бантами на голове или вокруг шеи. Но больше всего ей почему-то было очень жаль слонов – слишком гигантских для крошечной арены цирка, и лошадей, явно не вмещающих свой бег в убогом опилочном круге.

Поэтому в то лето предложение отправиться на джайляу было встречено Майей с неподдельным интересом и энтузиазмом.

Самым замечательным в этом коротком путешествии было то, что они с дядей должны были добраться до пастбища верхом на спокойном и покладистом жеребце.

Когда Майя подошла вплотную к Ормандо – так экзотически был назван местным романтиком этот черный жеребец – она поразилась его размерам. Макушка ее головы доставала лишь до середины его мощной шеи, и ей никак не удавалось погладить его переносицу, если тот поднимал голову. Майя растерянно и восхищенно оглядывала Ормандо, когда подошедший как раз вовремя дядя взял ее за руку и слегка отстранил от животного. «Ты помнишь, Мая́, – с ударением на последнем слоге произнес дядя, – нельзя подходить к лошадям сзади. Они нервничают и могут ударить копытом». После этого, он подхватил Майю сзади за подмышки, поднял ее сильным рывком и перекинул через необъятную спину Ормандо. Майя быстро вскарабкалась и устроилась поудобнее на длинном мягком седле – дядя специально для нее приладил дополнительную подкладку. Затем на Ормандо взгромоздился дядя, погладил жеребца по скуле, что-то прошептал тому в длинное чуткое ухо, склонившись на пару секунд, выпрямился в седле и, чуть пихнув пятками сапог бока жеребца, слегка тряхнул поводьями и выдохнул «А-чу!». Ормандо мотнул своей большой головой и медленно побрел в степь в одному ему и его хозяину ведомом направлении. Дядя не торопил своего коня. И жеребец, и его ноша тихо двигались в полуденной знойной Степи, наслаждаясь запахами и красками. Окружающий мир плыл в легком мареве и казался нереальным. Время от времени Ормандо останавливался, заинтересованный какой-то особо пахнущей травой. Часто это была степная полынь жусан или степной тимьян, ароматы которых кружили головы не только Ормандо, но и его пассажирам. Майя тихо переговаривалась с дядей, засыпая его походя кучей вопросов про Степь и ее таинственных существ, про Судьбу и про Бога. Ей было лишь двенадцать лет – самое время для философских разговоров.

Так, не торопясь и наслаждаясь путешествием, путники достигли джайляу. Не успели они появиться на небольшом холме, с которого их путь шел вниз в плодородную, зеленеющую яркими сочными красками зелени долину, к ним из низины побежал молодой парень, что-то кричавший на бегу. Дядя встревоженно привстал на стременах, пытаясь разобрать слова бегущего, затем, вдруг резко сел в седле, чувствительно подопнул Ормандо в бока, и жеребец пустился в легкую рысь.

Майя поняла причину такой спешки, когда они с дядей слезли с Ормандо и побежали в сарай. Кобыла рожала.

Это были легкие роды – кобыла рожала уже в третий раз в своей жизни. Все происходило быстро и без осложнений. Похоже, кобыла не особенно мучилась – ей просто было тягостно от долгого груза, и она с нетерпением предвкушала благостный миг освобождения от него. Жеребенок родился нормальными родами и в правильном положении. Это оказался мальчик, совсем не похожий окрасом на мать. Он очень скоро поднялся на своих трясущихся тонюсеньких и длиннющих ножах, и первый человек, к которому он потянулся, почему-то была Майя…

Девочка осторожно приблизила свою ладонь к морде жеребенка, и, помедлив пару мгновений, прикоснулась к его мокрой горячей переносице.

Майя пробыла рядом с жеребенком до позднего вечера, а затем почти всю ночь, засыпая в юрте на час, просыпаясь, вскакивая и устремляясь в сарай проверить, как там жеребенок. Утром, когда она с дядей пришла к кобыле с ее дитем – попрощаться, жеребенок проковылял к Майе, ткнулся ей в грудь и, подняв свою несуразно большую голову, посмотрел ей в глаза. У него были большие серые радужки с черной прямоугольной щелью зрачка, а длинные и густые ресницы вокруг глаз были абсолютно белого цвета. Словно поток горячей энергии устремился из таинственных глубин его черных зрачков прямо в зрачки Майи, она ощутила его тепло в своем позвоночнике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.