Лайза Дженова
С любовью, Энтони

Lisa Genova

LOVE ANTHONY

Copyright © 2012 by Lisa Genova

Originally published by Gallery Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. А. Тетерина, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

Издательство Иностранка®

* * *

Лайза Дженова с отличием окончила колледж Бейтса по специальности биопсихология и получила докторскую степень в области неврологии Гарвардского университета, а в 2016 году почетную степень доктора гуманитарных наук в колледже Бейтса. Она путешествует по всему миру, рассказывая о неврологических заболеваниях, о которых пишет в своих романах. В 2015 году Лайза была включена в список 50 самых влиятельных лиц США, занимающихся проблемами пожилых людей. Она выступала в шоу доктора Оз, в передаче «Сегодня», на телеканалах CNN, PBS Newshour, а ее выступлении на конференции фонда TED «Что можно сделать, чтобы предотврадить болезнь Альцгеймера» было просмотрено более пяти миллионов раз.

Роман «Все еще Элис», бестселлер по версии «New York Times», долгое время держался в топах продаж и был награжден премией Шарлотты Бронте. В одноименном фильме сыграли такие звезды, как Алек Болдуин и Джулианна Мур, за эту роль получившая премии «Оскар», «Золотой глобус», SAG и BAFTA. В этом году увидит свет экранизация романа «Каждая сыгранная нота» с Анджнлиной Джоли и Кристофом Вальцем в главных ролях. Режиссер – Майкл Сакси («Привидение», «Девушка Гори», «Клятва», «Серые сады»).

***

От невролога и автора бестселлера «Все еще Элис» – трогательный роман об аутизме, о дружбе и безусловной любви.

The Boston Globe

Книги Лайзы Дженовы звучат правдиво. «С любовью, Энтони», как и два предыдущих романа, прекрасно написан и пронзителен до боли в сердце… Любой человек, у которого был хотя бы мимолетный контакт с ребенком-аутистом, поймет это.

USA Today

Иногда легче сказать правду в художественной литературе… И Дженова рассказывает это – искренне и с надеждой.

NPR

Достоверность, разбивающая нам сердце.

The Globe and Mail

В этой книге, написанной с глубоким сочувствием и проницательностью, Дженова бесстрашно задает очень важные вопросы.

Booklist

* * *

Посвящается Трейси

Памяти Ларри

Пролог

По случаю Дня Колумба выходные на этой неделе выдались длинные, и с погодой им повезло просто сказочно, настоящее бабье лето, редко в октябре бывает такая теплынь. Она сидит в шезлонге с поднятой спинкой, погрузив босые ступни в горячий песок. Перед ней ослепительным серебром переливается в солнечных лучах океан. Сегодня не видно ни рыбачьих лодок, ни яхт на горизонте, ни серферов, ни пловцов близ берега – лишь чистая океанская гладь. Она с наслаждением дышит полной грудью, словно желая напитаться всем этим впрок.

Три ее дочери заняты сооружением замка из песка. Место, которое они выбрали, слишком близко к воде. Через час их замок смоет приливом, но они не вняли предостережению матери.

Самая старшая – ей без малого восемь – выступает в роли архитектора и прораба одновременно. «Сюда надо добавить еще песка. А сюда воткнуть перышко. Так, а теперь сходите и наберите ракушек, это будут окошки. Эту яму надо сделать глубже». Две младшие – ее верные подручные.

– Тащите еще воды!

Самая младшая, четырехлетняя, с готовностью бросается исполнять распоряжение. Схватив ведерко, она по колено забегает в океан, набирает воды и, пыхтя от натуги, спешит обратно к сестрам, увязая в песке и расплескивая по пути едва ли не половину. По лицу ее расплывается счастливая улыбка: и она тоже участвует в общем деле! И она тоже помогает!

Она любит наблюдать за дочками в такие моменты, когда они, как сейчас, увлечены игрой и не обращают на нее никакого внимания. Она любуется их гибкими телами в трогательных детских купальниках, их гладкой кожей, с которой еще не успел сойти загар, приобретенный за лето, проведенное на свежем воздухе, тем, как они без устали подпрыгивают, присаживаются на корточки, изгибаются, плюхаются на песок – и все это без малейшего стеснения.

Длинные выходные и хорошая погода привлекли на остров множество туристов. Такого количества народу – прогуливающегося и нежащегося на солнышке – здешние места не видели с самого лета. Только вчера она бродила по этому самому пляжу целый час и встретила лишь одного человека. Но это было утро пятницы, к тому же было холодно и туманно.

Ее внимание привлекает женщина, сидящая в точно таком же шезлонге у кромки воды, и маленький мальчик, который в одиночестве играет рядом с ней. Он очень худенький, без рубашки, в одних только голубых пляжных шортах. На вид ему где-то на год поменьше, чем ее младшенькой. Он аккуратно выкладывает на песке белые камешки в ровную линию.

Каждый раз, когда набегает волна, на мгновение заливая часть камешков белой пеной, он принимается с восторженным визгом подпрыгивать на одном месте. А потом забегает в воду, будто пытаясь догнать волну, и бежит обратно с улыбкой до ушей.

Почему-то завороженная этим зрелищем, она продолжает наблюдать за тем, как он методично добавляет к линии все новые и новые камешки.

– Грейси, сходи спроси того мальчика, может, он тоже хочет вместе с вами строить замок.

Общительная и привыкшая исполнять распоряжения, Грейси подбегает к мальчику. Она наблюдает за тем, как ее дочка, сложив руки на поясе, что-то говорит ему, но они слишком далеко, чтобы она могла расслышать, что именно. Мальчик словно не замечает ее. Его мать бросает на них мимолетный взгляд через плечо.

Грейси бежит обратно к их пляжному одеялу одна.

– Он не хочет!

– Ну ладно.

Вскоре вода подступает совсем вплотную к замку, да и девочкам уже самим наскучивает его строить, и они начинают канючить, что хотят есть. Время уже к обеду, а никакой еды с собой она не захватила. Пора уходить.

Она закрывает глаза и в последний раз набирает полные легкие теплого, свежего, соленого воздуха, потом делает выдох и встает. Вокруг в беспорядке разбросаны совки и формочки, и она, собрав их в охапку, несет ополоснуть от песка. Волна набегает на ее босые ступни. От ледяной воды ноги мгновенно немеют. Споласкивая одну за другой игрушки дочерей, она обводит песок взглядом в поисках ракушек или цветных стеклышек, обкатанных морем до идеальной гладкости, – чего-нибудь красивого, что можно было бы захватить домой.

Ничего стоящего не находится, но зато на глаза ей попадается блестящий белый камешек, выглядывающий из песка. Она поднимает его. Он овальной формы и абсолютно гладкий. Она подходит к мальчику, наклоняется и осторожно кладет свой камешек в конец его ряда.

Он взглядывает на нее так быстро, что она даже до конца не уверена, не почудились ли они ей – эти на мгновение вскинутые на нее из-под ресниц потрясающие карие глаза с пляшущими в них солнечными искорками, полные восторга оттого, что она приняла участие в его игре. Он с визгом подскакивает на месте и от избытка чувств несколько раз коротко всплескивает руками.

Она улыбается матери мальчика, и та улыбается в ответ, хотя сдержанно и устало, улыбкой, не предполагающей никакого продолжения. Она совершенно уверена в том, что не знакома ни с этой женщиной, ни с ее сынишкой, и у нее нет ровным счетом никаких причин полагать, что она когда-либо увидит их снова, но, разворачиваясь, чтобы уйти, она неожиданно для себя самой машет им рукой и с полной убежденностью произносит:

– Еще увидимся!

Глава 1

Бет одна дома, прислушивается к шторму и размышляет, чем бы таким заняться. Строго говоря, она не совсем одна. Наверху спит Джимми. Но она чувствует себя одинокой. Сейчас десять утра, девочки в школе, а Джимми проснется не раньше полудня. Она свернулась калачиком на диване и, прихлебывая горячее какао из своей любимой голубой кружки, смотрит на пылающий в камине огонь и слушает.

Дождь и песок хлещут в окна, точно атакующий неприятель. От кого-то из соседей доносится повторяющийся перезвон китайских колокольчиков, безумная музыка, скачущая порывами. Ветер воет, точно какой-то отчаянно тоскующий зверь. Штормы у них на Нантакете[1] зимой лютые. Лютые и неистовые. Раньше они ее пугали, но это было много лет назад, когда она только переехала сюда.

Радиатор шипит. Джимми храпит.

Со стиркой она уже разделалась, девочки придут из школы только через несколько часов, обед готовить еще рано. Хорошо, что вчера она накупила продуктов. Нужно еще пропылесосить весь дом, но она подождет, пока Джимми встанет. Он только в третьем часу ночи вернулся с работы.

Жаль, что у нее нет книги, которую нужно прочитать к следующему собранию книжного клуба. Она все время забывает заехать в библиотеку. В этом месяце они обсуждали «Загадочное ночное убийство собаки» Марка Хэддона. Это была незатейливая детективная история, написанная от лица мальчика-подростка, страдающего аутизмом. Бет она понравилась; в особенности ее очаровал странный внутренний мир главного героя, хотя она надеется, что следующая книга будет попроще. Обычно для обсуждения в книжном клубе они выбирают серьезную литературу, но сейчас она не отказалась бы отвлечься на какой-нибудь любовный роман, где действие происходило бы жарким летом. И никто бы не отказался.

Что-то с грохотом врезается в дальнюю стену дома, и Бет вздрагивает от неожиданности. Гровер, их черный лабрадор, мирно спящий на плетеном коврике, вскидывает голову.

– Все в порядке, Гров. Это всего лишь папино кресло.

Зная, что надвигается сильный шторм, она просила Джимми занести кресло в дом, перед тем как тот уйдет на работу. Это его курительное кресло. В сентябре кто-то из отдыхающих, которые приезжают сюда на лето, оставил его на обочине дороги, прилепив к спинке скотчем лист бумаги с надписью: «Забирайте, кто хотите», и Джимми не устоял, хотя, по правде говоря, этой рухляди самое место на свалке. Это классический садовый «адирондак» из кедрового дерева. Практически в любом другом месте на земле это кресло могло бы служить вечно, но здесь, на Нантакете, соль и влага в воздухе рано или поздно разъедают все, кроме самых плотных искусственных композитных материалов. Чтобы выжить в этих краях, все должно быть исключительно прочным. И пожалуй, более чем плотным.

Так что да, сгнившему и покрытому плесенью креслу Джимми место на свалке или, как минимум, в гараже, куда Бет предусмотрительно и предложила его убрать вчера вечером. Но вместо этого ветер оторвал его от земли и швырнул в стену дома. Она подумывает встать и оттащить злополучное кресло в гараж самостоятельно, но потом решает, что не стоит. Может, шторм разобьет наконец его в щепки. Разумеется, если такое случится, Джимми просто найдет себе какое-нибудь другое кресло, чтобы курить в нем свои вонючие сигары.

Она сидит на диване и пытается наслаждаться своим какао, штормом и огнем в камине, но мысль о том, что надо встать и чем-нибудь заняться, не дает ей покоя. Что бы такого сделать полезного? Она подходит к каминной полке и берет в руки их с Джимми свадебную фотографию. Мистер и миссис Джеймс Эллис. Четырнадцать лет тому назад. Тогда волосы у нее были более длинными и светлыми. А кожа безупречной. Ни пор, ни пигментных пятен, ни морщин. Она проводит кончиками пальцев по своей тридцативосьмилетней щеке и вздыхает. И Джимми выглядит просто потрясающе. Впрочем, он и сейчас так выглядит – бо́льшую часть времени.

Она внимательно разглядывает его улыбку на фото. Прикус у него чуть глубоковат, и верхние клыки слегка выдаются вперед. Когда они с ним только познакомились, она считала, что неровные зубы делают его обаятельней, придают его облику нотку брутальности, не превращая его при этом в деревенщину. На его губах играет самоуверенная, озорная, неотразимая ухмылка из тех, что заставляет людей – женщин – прикладывать значительные усилия ради того, чтобы ее удостоиться.

Однако в последнее время его зубы начали ее раздражать. То, как он проходится по ним языком после еды. То, как он жует с открытым ртом. То, как торчат его верхние клыки. Иногда она ловит себя на том, что смотрит на них, когда он говорит, и мечтает, чтобы он заткнулся. На свадебной фотографии они у него жемчужно-белые, а сейчас скорее даже не сливочного, а карамельного оттенка, пожелтевшие за годы ежедневного злоупотребления кофе и этими его вонючими сигарами.

Его когда-то прекрасные зубы. Ее когда-то прекрасная кожа. Его раздражающие привычки. Она, впрочем, в этом смысле тоже не без греха. Ее нудеж доводит его до белого каления, она знает это. Это обычное дело, когда люди становятся старше, когда они женаты четырнадцать лет. Она улыбается белозубой улыбке Джимми на фотографии, потом ставит снимок обратно на каминную полку чуть левее того места, где он стоял до этого, и, отступив на шаг назад, окидывает ее критическим взглядом.

Полка эта представляет собой цельный шестифутовый кусок топляка, прибитый над камином. Они нашли его однажды ночью у кромки воды на пляже Серфсайд в то их самое первое лето. Джимми поднял его и сказал: «Когда-нибудь мы повесим его над камином в нашем с тобой доме». Потом он поцеловал ее, и она поверила ему. Они тогда были знакомы всего несколько недель.

На полке стоят три фотографии, все в одинаковых состаренных белых рамках: слева – шестинедельный Гровер, посередине – Бет с Джимми, справа – пляжный портрет Софи, Джессики и Грейси в белых блузках и розовых крестьянских юбках в цветочек. Снимок был сделан сразу после второго дня рождения Грейси, восемь лет тому назад.

– Как быстро летит время, – говорит она вслух, обращаясь к Гроверу.

Слева фотографию Бет с Джимми обрамляет большущая персиковая морская звезда, которую Софи нашла неподалеку от маяка Санкати, справа – закрученная в идеальную спираль ракушка, тоже большущая и без единой щербинки или трещинки. Эту ракушку Бет нашла у маяка Грейт-Пойнт в тот год, когда они с Джимми поженились, и сумела сохранить ее в первозданном виде, несмотря на три переезда. С тех пор она подобрала несколько сотен подобных ракушек, но без изъяна среди них не было ни одной. Композиция, украшающая каминную полку, всегда неизменна. Ничего другого туда не допускается.

Она снова поправляет свадебную фотографию, сдвигая ее чуть вправо, и отступает назад. Ну вот. Так-то лучше. Точно по центру. Все как полагается.

А теперь что? Ее переполняет жажда деятельности.

– Вставай, Гровер. Пойдем пройдемся до почтового ящика.

Едва выйдя за дверь, она жалеет о своем решении. Ветер прохватывает насквозь самую плотную ее непродуваемую зимнюю куртку с такой легкостью, как будто это решето. Бет пробирает дрожь, холод пронизывает ее до костей. Косой дождь хлещет в лицо, не дает открыть глаза, так что она с трудом видит, куда они идут. Бедняга Гровер, который еще несколько минут назад мирно спал на теплой подстилке, жалобно поскуливает.

– Прости, Гров. Скоро уже пойдем домой.

От их дома до почтовых ящиков примерно с полмили. По соседству с Бет живут немногочисленные постоянные обитатели острова и те, кто приезжает сюда на лето, но в основном отпускники живут на ее пути к почте. Поэтому в это время года дома пусты и темны. В окнах не горит свет, из труб не идет дым, на подъездных дорожках не стоят машины. Все тихо и безжизненно. И серо. Небо, земля, кедровая дранка на каждом пустом и темном доме, океан, которого она сейчас не видит, но чувствует его запах. Все одинаково серое. Она до сих пор так к этому и не привыкла. Нантакетская зима с ее постоянной серостью способна расшатать самую устойчивую психику. Даже самые непробиваемые из местных, люди, любящие их остров сильнее всех, в марте дают слабину.

Какого черта мы делаем на этом богом забытом клочке серого песка?

Весна, лето и осень – дело другое. Весной глаз радуют желтые нарциссы, летом – ослепительно-синее, как на Миконосе, небо, осенью – ржаво-красные россыпи клюквы на болотах. И ко всему этому в комплекте прилагаются туристы. Конечно, свои минусы в этом тоже есть. Но с туристами приходит жизнь. Жизнь! После рождественских гуляний в декабре все они уезжают. Возвращаются на материк, туда, где есть «Макдоналдсы» и большие торговые центры и где все заведения открыты и в январе. И цвет. Там у них есть цвет!

Продрогшая, вымокшая и несчастная, Бет доходит до ряда серых почтовых ящиков, стоящих вдоль дороги, открывает крышку своего, вытаскивает три разномастных конверта и торопливо сует их за пазуху, чтобы защитить от дождя.

– Идем, Гровер. Домой!

Они разворачиваются и идут обратно. Теперь, когда дождь с ветром хлещут ей в спину, она может поднять голову, чтобы смотреть вперед, а не только себе под ноги. Там, вдалеке, кто-то идет им с Гровером навстречу. Интересно, кто бы это мог быть?

Когда расстояние, разделяющее их, немного сокращается, она понимает, что это женщина. Подруги Бет в большинстве своем живут в центре острова. Джилл живет в Циско, а это хотя и недалеко отсюда, но в противоположном направлении, к тому же эта женщина слишком маленького роста, чтобы быть Джилл. На ней шапка, шарф, намотанный до самых глаз, парка и сапоги. В таком наряде узнать кого бы то ни было довольно трудно, но Бет наверняка должна ее знать. Не так уж и много у них тут людей, которые могут разгуливать по улице в такое ненастье мартовским утром в четверг. Отдыхающим в это время года на Нантакете делать нечего.

Теперь их разделяют всего несколько ярдов, но Бет по-прежнему не узнает ее. Единственное, что она может сказать, это что у женщины длинные черные волосы. Бет собирается поздороваться и, когда женщина оказывается прямо перед ней, уже приветливо улыбается, но женщина упорно смотрит в землю и явно не желает встречаться с ней взглядом. Так что Бет не здоровается и чувствует себя глупо из-за этой своей улыбки. Гровер подбегает к незнакомке с намерением обнюхать, но та торопливо обходит его и, прежде чем Бет с Гровером удается узнать о ней что-либо еще, оказывается у них за спиной.

Через несколько шагов Бет все-таки не выдерживает и оглядывается. Женщина стоит перед почтовыми ящиками, ближе к дальнему концу ряда.

– Из Нью-Йорка, наверное, – бормочет себе под нос Бет и, отвернувшись, идет в сторону дома.

Очутившись наконец под крышей, Гровер энергично отряхивается, забрызгивая водой все вокруг. Обычно Бет ругает его за это, но сейчас это не имеет значения. Пока они открывали дверь, в прихожую влилось ведро воды. Она снимает шапку и куртку, и конверты падают на пол. Теперь сапоги. С нее ручьями течет вода.

Стащив с себя промокшие до нитки носки и джинсы, она бросает их в корзину для грязного белья и натягивает пижамные штаны из флиса и уютные домашние тапочки. Очутившись в тепле и сухости, она тут же веселеет и возвращается в прихожую подобрать с пола письма, после чего плюхается на диван. Гровер уже снова дремлет на своем плетеном коврике.

В первом конверте счет за отопление; он вполне может оказаться больше, чем их ежемесячный ипотечный платеж за дом. Бет решает, что откроет его позже. В следующем обнаруживается каталог «Виктория сикрет». Года три назад она заказала у них себе на Рождество один-единственный лифчик с поролоновыми вкладышами, и теперь они усердно шлют ей каталоги. Ладно, сгодится на растопку камина. Последний конверт надписан от руки и адресован Бет. Она вскрывает его. Внутри обнаруживается поздравительная открытка с именинным тортом на лицевой стороне.

«Пусть все твои мечты исполнятся!»

Очень странно. День рождения у нее только в октябре.

Надпись «С днем рождения!» на развороте перечеркнута одним уверенным росчерком синей шариковой ручки. А под ней кто-то вывел:

Я сплю с Джимми.

P. S. Он меня любит.

Она несколько раз перечитывает эти слова, чтобы убедиться, что правильно их поняла. Потом с внезапно заколотившимся сердцем вновь берет в руки конверт. Кто это прислал? Обратного адреса на конверте нет, но почтовый штемпель поставлен на Нантакете. Почерк ей не знаком. Буквы аккуратные и округлые. Рука определенно женская. Другой женщины.

Держа конверт в одной руке, а открытку в другой, она вскидывает глаза на каминную полку, на их свадебную фотографию ровно посередине, и сглатывает. Во рту у нее внезапно становится сухо.

Она встает с дивана и подходит к камину. Отодвигает в сторону металлический защитный экран. Потом швыряет в огонь каталог «Виктория сикрет» и смотрит, как глянцевые страницы скукоживаются и обугливаются по углам, как горит и превращается в сизый пепел бумага. Готово. Руки у нее трясутся. Она сжимает в пальцах конверт и открытку. Если она сейчас сожжет их, то можно будет сделать вид, что она никогда их и не видела. Что их никогда не существовало.

На нее вдруг накатывает вихрь неожиданных эмоций. Она испытывает страх и гнев, панику и унижение. К горлу подкатывает тошнота, как будто ее вот-вот вырвет. Единственное, чего она не испытывает, это удивления.

Она возвращает экран на место и, зажав в кулаке конверт с открыткой, начинает подниматься по лестнице на храп Джимми, со значением печатая каждый шаг.

Глава 2

Оливия скидывает с себя всю одежду до нижнего белья и натягивает спортивные штаны, носки и любимую старенькую фуфайку с логотипом Бостонского колледжа на груди. Переодетая в сухое, но все еще замерзшая, она спешит вниз, в гостиную, и нажимает кнопку на пульте дистанционного управления камином. Пламя занимается мгновенно, и она, встав перед ним, терпеливо ждет, но теплее ей так и не становится. Она трогает стеклянную дверцу ладонью. Стекло чуть теплое. Это была идея Дэвида – перевести камин на газ. Так-де лучше для сдачи в аренду. Удобнее и грязи меньше.

Хотя они с Дэвидом стали хозяевами этого коттеджа одиннадцать лет назад, сами они никогда здесь не жили. Они купили его в качестве вложения денег прямо перед тем, как на рынке недвижимости разразился бум и цены взлетели в несколько раз. Дэвид, который окончил бизнес-школу и после выпуска нехотя подключился к семейному бизнесу в сфере недвижимости, всегда зорко следит за рынком на предмет покупки какого-нибудь объекта с потенциалом. Главное для него – местоположение, местоположение и еще раз местоположение. Он выискивает какую-нибудь требующую ремонта развалюху в правильном месте, покупает ее задешево, нанимает строительную бригаду подновить кухню с ванной и подкрасить стены изнутри и снаружи, а потом продает. Его цель – провернуть всю эту комбинацию как можно быстрее, воткнуть на лужайке перед домом табличку «Продано» и положить себе в карман солидную прибыль.

Но с этим домом на Нантакете дело обстояло совершенно иначе. Поскольку почти пятьдесят процентов площади острова отведено под заповедник и доступной для застройки остается лишь половина от без малого пятидесяти квадратных миль территории, продавать этот дом в намерения Дэвида не входило. Он уверял Оливию, что его цена никогда не опустится ниже той, что они за него заплатили. Сам по себе дом не представляет собой ничего выдающегося: скромный четырехкомнатный коттедж, абсолютно ничем не примечательный ни с точки зрения интерьеров, ни с точки зрения планировки. Однако его расположение менее чем в миле от пляжа Толстух делает его крайне привлекательным в глазах отпускников, приезжающих сюда отдохнуть на лето, и Дэвид справедливо рассудил, что они всегда смогут с лихвой покрыть ипотечные платежи за год, сдавая дом в аренду на летние месяцы.

«Это выгодное вложение в наше будущее», – сказал он тогда. Это были те благословенные времена, когда они еще могли так беспечно строить планы на будущее.

Они жили в этом доме недельку-другую раз в год в межсезонье, как правило в октябре, но этим поездкам пришел конец, когда Энтони исполнилось три. Да практически всему в их жизни пришел конец, когда Энтони исполнилось три.

Где-то вдалеке яростно завывает налетевший ветер. Его вой напоминает Оливии плач ребенка, заходящегося в рыданиях от боли. В окнах дребезжат стекла, холодный сквозняк задувает ей за шиворот. Она ежится. Нантакет зимой. Да, привыкнуть к такому будет непросто.

Она трет ладони, пытаясь согреть их, но все без толку. Интересно, есть здесь где-нибудь плед? Она приехала сюда всего девять дней назад и до сих пор толком не знает, где что лежит, и чувствует себя гостьей в чужом доме. Постоялицей в гостинице. Она заглядывает в бельевой шкаф, находит серое шерстяное одеяло – она даже смутно помнит, как его покупала, – накидывает его на плечи и устраивается в кресле в гостиной разбирать почту.

Все счета по-прежнему присылают на адрес их дома в Хингеме, маленьком городке на атлантическом побережье чуть к югу от Бостона, так что до сих пор она не находила в своем почтовом ящике ничего, кроме рекламы разнообразных строительно-ремонтно-бытовых услуг, местных предвыборных листовок и скидочных купонов, но сегодня ей прислали настоящую почту!

Не успев еще даже вскрыть первый пухлый конверт, она уже знает, что там книга от ее бывшей начальницы, Луизы, старшего редактора «Тейлор Креппс». На конверте желтеет наклейка переадресации. Луиза не знает, что Оливия перебралась на Нантакет. И про Энтони тоже не знает.

Она вообще ничего не знает.

Оливия уже пять лет не работает младшим редактором в возглавляемом Луизой отделе популярной психологической литературы издательства «Тейлор Креппс паблишинг», но Луиза до сих пор шлет ей сигнальные экземпляры. Возможно, это ее способ дать Оливии понять, что двери для нее всегда открыты, выманить ее обратно на работу. Хотя Оливия подозревает, что у Луизы попросту так до сих пор и не дошли руки удалить ее адрес из своей почтовой рассылки. Оливия никогда не давала Луизе повода считать, что она может вернуться в издательство; прошло уже года два с тех пор, как она в последний раз письменно благодарила ее или как-то комментировала книгу, и еще больше с тех пор, как она прекратила их читать. Но они продолжают приходить.

У нее уже давным-давно нет ни сил, ни желания читать какую бы то ни было психологическую литературу. Ее больше не интересуют ни чужой опыт, ни чужие советы. Что они знают? Какое это имеет значение? Все это чушь собачья.

Она изучила вдоль и поперек всю психологическую литературу, потом все медицинские журналы, все мемуары, все блоги, все родительские группы поддержки в Интернете. Она читала Дженни Маккарти и Библию. Читала, надеялась, молилась и верила всему, что сулило помощь, поддержку, исцеление, спасение. Должен же был хоть кто-то хоть что-то знать. Должен же был у кого-то быть ключик, который подошел бы к ее сыну.

Оливия вскрывает конверт и, вытащив книгу, проводит пальцами по гладкой обложке. Она до сих пор обожает это ощущение, которое возникает, когда держишь в руках новую книгу. Эта называется «Трехдневная чудо-диета» некоего доктора Питера Фэллона.

Пфф. Чудо. Ага, держи карман шире.

Раньше она ходила по всяким конференциям и семинарам. «Пожалуйста, многоуважаемый доктор Такой-то, откройте нам тайну. Я верю в вас». Она ходила в церковь каждое воскресенье. «Пожалуйста, Господи, яви нам чудо. Я верю в тебя».

Простите, доктор Фэллон. Чудес не бывает. Она бросает книжку на пол.

Следующим она берет в руки картонный конверт от Дэвида и долго смотрит на него, прежде чем аккуратно оторвать клапан и перевернуть его.

На колени ей вываливаются три белых, круглых, гладких камешка. Она улыбается. Камешки Энтони. Да еще целых три. Она трясет конверт. Больше камешков нет. Он был бы доволен, что их три, а не один, не два и не четыре. Ему нравилось число три и все с ним связанное. «Три поросенка», «Раз-два-три-беги», «маленький-средний-большой». Разумеется, он никогда не говорил ей этого словами. «Мама, я люблю сказку про трех поросят». Но она это знала.

Она перекатывает три маленьких камешка на ладони, наслаждаясь их прохладной гладкостью. Когда она закончит разбирать почту, надо будет положить их в стеклянную миску на кофейном столике, где уже лежат еще по меньшей мере пятьдесят белых круглых камешков Энтони. Ее персональный ковчежец в миске.

Энтони, впрочем, его камни в миске на кофейном столике не понравились бы. Он предпочитал раскладывать их в идеально ровные линии на полу по всему дому. И упаси бог Оливию, наводя порядок, убрать его камешки на место, в ящик у него в спальне. Но иногда она просто не могла удержаться. Иногда ей просто хотелось пройтись по дому, не перешагивая через разложенные повсюду ряды камней. Иногда ей просто хотелось пройтись по нормальному дому. Это всегда была огромная ошибка. Они не жили в нормальном доме. А перемены, даже самые крошечные, никогда не были по вкусу Энтони.

Она заглядывает в конверт и обнаруживает сложенный лист бумаги.

Я нашел их под диваном.

С любовью, Дэвид

Она улыбается, мысленно благодаря его за то, что нашел время послать ей эти три камешка, зная, что они ее порадуют. И за слова: «С любовью, Дэвид». Она знает, что это не пустая формальность и не неискренность. Она тоже до сих пор его любит.

Остальные камешки Энтони лежат в его ящике, который теперь хранится у нее в спальне. Она настояла на том, чтобы взять его с собой в числе тех немногих вещей, которые она привезла в свою последнюю поездку сюда, и это была задача не из легких. Она тащила его, потея и сомневаясь в собственной нормальности, от заднего сиденья в машине Дэвида до парома в Хайаннисе, от парома до такси, от такси до своей спальни в этом доме. По пути она не единожды задумывалась о том, чтобы выбросить эти чертовы камни за борт и освободиться от физического и эмоционального груза, который они собой представляли. Но это были чертовы камни, которые принадлежали Энтони. Прекрасные чертовы камни, которые ее прекрасный мальчик подбирал на пляже и как одержимый раскладывал по всем комнатам и которые теперь украшали собой кофейный столик, сложенные в стеклянную миску.

Поэтому чертовы камни въехали в этот дом вместе с ней. Она бросила свои кулинарные книги, свою коллекцию книг, которые она помогала редактировать в «Тейлор Креппс», все свои романы. Она не взяла с собой ни мебель, ни бытовые приборы, ни кухонную утварь. Она оставила в ящиках комода одежду Энтони, его незаправленную, как была, постель, его диски с записями выпусков «Динозавра Барни и его друзей» в шкафчике под телевизором, все его развивающие игрушки, с которыми он никогда не играл, его зубную щетку в стаканчике в ванной, его куртку на вешалке у входной двери.

С собой она привезла только свою одежду, украшения, камеру и компьютер. И свои дневники. Когда-нибудь она наберется мужества и перечитает их.

В числе того, что она оставила, были и все ее фотографии – из колледжа, со свадьбы и из свадебного путешествия, ее коллекция художественных снимков, все эти бесконечные закаты, деревья и ракушки, самые лучшие из которых украшали стены их дома, младенческие фотографии Энтони. Она оставила их все у Дэвида. Ей кажется, что все это было не с ней. Все это было с какой-то другой женщиной.

С собой она взяла всего одну фотографию. Она вскидывает глаза на снимок размером восемь на десять дюймов в рамке, висящий на стене над камином, ту единственную фотографию, на то, чтобы сделать которую, у нее ушло много дней терпеливого ожидания. Она вспоминает, как сидела, поджав ноги, на полу у холодильника, приникнув к видоискателю и держа палец на кнопке, готовая нажать ее в любой момент, выжидая. Выжидая. Энтони проходил мимо нее много раз, семеня на цыпочках, повизгивая и всплескивая руками. Каждый раз она затаивала дыхание и замирала. Он ни разу на нее не взглянул.

Однажды он уселся на пол всего в паре футов от нее и час, если не больше, указательным пальцем крутил заднее колесо игрушечного грузовика. Она не пыталась встать и показать ему, как правильно катать грузовик. «Смотри, Энтони, грузовичок едет! Трр-трр!» Не пыталась переключить его. Не шевелилась. За все это время он так на нее и не взглянул.

Каждый раз колени, руки и задница у нее в конце концов затекали и требовали переменить позу. Ее внутренний голос пытался отговорить ее от этой затеи, насмехался над ней за то, что попусту тратит еще одно утро, просиживая на полу как идиотка. Она игнорировала его и сидела – безмолвная, нейтральная, невидимая.

А потом наконец это случилось. Он взглянул прямо в объектив. Возможно, ему захотелось пить, и он посмотрел на холодильник, где хранился сок. Возможно, это была чистая случайность, но она успела нажать на кнопку до того, как его взгляд ускользнул. Она посмотрела на жидкокристаллический экранчик и увидела их. Его глаза! Широко распахнутые окна в ясный погожий день. Не блуждающие, не обращенные внутрь себя глаза. Это были глубокие, темно-карие глаза цвета растопленного шоколада, принадлежащие ее маленькому мальчику, устремленные на его мать. Видящие ее.

Она сидит в кресле в гостиной с ворохом почты на коленях и растворяется в его глазах, утирая слезы со своих собственных, испытывая благодарность судьбе за возможность взглянуть в них и увидеть подлинный смысл, даже если она не понимает, в чем он заключается, даже если это был всего один краткий миг за почти девять долгих лет и даже если ей довелось увидеть их лишь сквозь объектив своего «Никона» и потом на двухмерном снимке. Она благодарна судьбе за то, что у нее есть этот снимок.

Оливия снова утирает глаза краешком одеяла и берет в руки последний конверт, пухлый, желто-коричневый, со штампом адвокатской конторы «Кауфман и Ренковитц». Она вытаскивает из него пачку документов и читает заголовок первой страницы.

Соглашение о раздельном проживании

Дэвида и Оливии Донателли

Оливия закрывает глаза и слушает, как дождь и ветер стучат в окна, грохочут по крыше, бушуют вокруг нее. Она укутывает ноги одеялом и крепко держится за три камешка, которые все это время сжимала в ладони. Как и все остальное, этот шторм не может длиться вечно.

Глава 3

Джимми все еще крепко спит, повернувшись спиной к ее половине кровати и натянув до подбородка двуспальное пуховое одеяло.

– Джимми, – произносит Бет громко, практически кричит, напугав даже себя саму.

Он подскакивает в постели.

– А? Что?

Джимми всегда был из тех людей, которые просыпаются с большим трудом. Со сна соображает он совсем туго, мысли у него в голове путаются и скачут, натыкаясь на стенки черепа, как будто он только что приговорил полдюжины бутылок пива. Резко разбуженный, он был бы не в состоянии воспроизвести ни последовательность букв алфавита, ни полные имена трех своих дочек. Да что там, сейчас он, наверное, вообще не помнит, что у него есть три дочери. Бет медлит, давая ему лишнюю минуту собраться с мыслями. А может, она медлит потому, что это ей самой нужна лишняя минута, чтобы собраться с духом перед тем, что ей сейчас отчаянно хочется оттянуть.

– Что такое? – спрашивает он, протирая глаза и нос.

– Это ты мне скажи, что это такое?

Она бросает в него открытку и конверт, целясь в голову. Но они, подобно неправильно сложенному бумажному самолетику, приземляются ему на колени, вместо того чтобы с размаху ударить в лицо. Джимми берет открытку в руки.

– Сегодня не мой день рождения, – говорит он, продолжая тереть глаза.

– Открой ее.

Бет дрожит в ожидании.

– Я ничего не понимаю.

– Не строй из себя идиота. Кто это прислал?

– Погоди, я возьму очки.

Значит, теперь он не только превратился в идиота, но еще и ослеп. Что дальше, интересно? Оглохнет? Как бы сильно какая-то часть ее существа ни желала не знать ответа, другая часть не может не противиться этому искушению, не толкать ее навстречу тому, что кажется неизбежным.

Джимми нашаривает на тумбочке очки, нацепляет их на нос и снова читает надпись на открытке. Потом несколько раз закрывает и открывает ее, глядя на текст с таким видом, как мог бы смотреть на кроссворд или на одну из алгебраических задач Софи, как будто это какая-то проверка.

«Это и есть проверка, Джимми. Проверка твоей честности. Проверка твоего характера».

Бет наблюдает за его лицом, в то время как он сосредоточенно разглядывает эти в высшей степени загадочные строки, упорно отказываясь поднимать на нее глаза. Пытается тянуть время.

– Джимми, это не налоговый кодекс. Кто это прислал?

– Понятия не имею.

Он наконец смотрит на нее. На некоторое время они схлестываются в безмолвной схватке, не мигая, не шевелясь и не произнося ни слова. Кто кого.

Наконец Джимми встает с кровати и, отправив открытку вместе с конвертом в мусорную корзину, проходит мимо Бет и скрывается в коридоре. Хлопает дверь в ванную. Судя по всему, на этом он считает разговор исчерпанным. Вне себя от злости, чувствуя, как разбегается по венам адреналин, она вытаскивает из мусорной корзины конверт и открытку и устремляется по коридору к закрытой двери ванной.

Воспитание заставляет ее остановиться, когда ее рука уже лежит на дверной ручке. Они с Джимми не относятся к числу тех супружеских пар, которые практикуют совместные походы в ванную. Она не забегает воспользоваться зубной нитью, когда он сидит на унитазе, он не болтает с ней, пока она принимает душ, она не меняет тампоны, пока он бреется. В обычных обстоятельствах она ни за что бы к нему не вошла. У них не те отношения.

А какие у них отношения? Она распахивает дверь ванной и смотрит на Джимми, который стоит над унитазом.

– Господи, Бет, ну неужели нельзя минуту подождать?

– Я хочу услышать настоящий ответ.

– Погоди секунду.

– Скажи мне, кто это прислал.

– Подожди.

Он спускает воду и разворачивается лицом к ней. Она стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди и преграждая ему выход. На нем лишь клетчатые трусы-боксеры и очки, волосы взъерошены, руки тяжело висят по бокам, он выглядит беспомощным, уязвимым. Пойманным с поличным.

– Ты ее не знаешь.

Колени у Бет внезапно подгибаются, и она приваливается к дверному косяку, чтобы не упасть. У нее такое чувство, как будто она стоит на железнодорожных путях, привязанная к рельсам, и смотрит на неумолимо несущийся на нее поезд, который уже так близко, что ее лицо обдает горячим ветром.

– Кто она такая? – спрашивает она с чуть меньшим напором и неизмеримо бо́льшим страхом.

– Ее зовут Анжела.

Ну вот. Он признался. Все это происходит на самом деле. Он изменяет ей с женщиной по имени Анжела. Бет барахтается в захлестывающих ее волнах головокружения и усиливающейся тошноты, пытаясь представить себе эту Анжелу, но ее лицо ускользает. Если у нее нет лица, ее не существует на самом деле. Может, всего этого на самом деле не происходит.

– Какая Анжела?

– Мело.

Анжела Мело. Сейчас мертвый сезон на острове, размеры которого составляют четырнадцать миль в длину и три в ширину. Здесь все всех знают. Но он прав. Анжела Мело. Бет ее не знает. Но Петра наверняка должна.

– Ты зовешь ее Энжи?

Он вздыхает и переступает с ноги на ногу, и на его лице отражается внутренняя борьба, как будто впервые за все это время она задала ему слишком личный вопрос.

– Да.

Бет сосредоточенно рассматривает белую кафельную стену позади него. Ей так больно, что невозможно дышать. Джимми занимается сексом с женщиной по имени Анжела Мело. Энжи. Она представляет, как он, обнаженный, целует ее губы, ее грудь, ее всё. Интересно, он хотя бы презервативами пользуется? Эта мысль вызывает у нее слишком большое смущение и гадливость, чтобы задать ему этот вопрос.

Она идет обратно в спальню и опускается на свой край кровати, не понимая ни что делать, ни что говорить, ни какие чувства испытывать дальше. Забраться обратно в постель, проснуться и начать день заново. Главное – не ходить за почтой. Джимми, который зачем-то пошел за ней, стоит столбом рядом с кроватью и чего-то ждет.

– И давно это продолжается? – спрашивает она.

– Прилично.

– Прилично – это сколько?

Он мнется.

– С июля.

Она не знает, что́ ожидала от него услышать. У нее в мозгу не сложилось ни конкретных подозрений, ни возможных сценариев. Несколько случайных ночей. Может, месяц или два. С июля? Она отсчитывает в уме месяцы. Слишком много случайных ночей, чтобы она могла подсчитать их или нарисовать в своем воображении. По ее лицу начинают струиться горячие слезы.

«Черт тебя подери, Бет, не реви. Не смей раскисать».

Она не хочет чувствовать себя жертвой. Это слишком банально. Но она ничего не может с собой поделать. Сдавшись, она против воли принимается рыдать на своей половине кровати, в то время как Джимми по-прежнему стоит столбом в нескольких шагах от нее.

– Ты ее любишь? – спрашивает она, с трудом выдавливая из себя слова, бессмысленные и бесполезные.

– Нет.

Она принимается внимательно рассматривать лежащие на коленях руки, кольца – обручальное и то, которое он преподнес ей по случаю помолвки, – к которым прилагались обеты, оказавшиеся на поверку пустым звуком, потому что ей страшно посмотреть на него, страшно задать себе вопрос, говорит он правду или обманывает. Он обманывает ее уже несколько месяцев, так что, вполне возможно, сказал неправду и сейчас тоже. Раскусила бы она его сейчас, если бы посмотрела ему в глаза? Что она вообще о нем знает? Еще десять минут назад она ответила бы на этот вопрос: «Все».

Она закрывает глаза и спасается слезами. Должно быть какое-то логическое продолжение. Не может же она сейчас просто спуститься вниз, допить свое какао и пойти пылесосить.

– Думаю, тебе лучше уйти, – говорит она. – Съехать куда-нибудь в другое место.

Он неподвижен. Бет прекращает плакать и затаивает дыхание в ожидании его ответа.

– Ладно.

И тут он приходит в движение. Подойдя к шкафу, он принимается стаскивать с вешалок одежду, один за другим опустошает ящики комода. Набивает спортивную сумку.

Бет хочется закричать, но она настолько опустошена, что звуку просто неоткуда взяться. «Ладно»? Он даже не пытается возражать. Он даже не пытается извиниться или попросить прощения. «Ладно»? Он не просит дать ему второй шанс, позволить ему остаться.

Он хочет уйти.

Ей хочется ударить его, тряхануть изо всей силы, сделать ему больно. Запустить в него чем-нибудь тяжелым. Например, железным прикроватным светильником. Ей хочется его ненавидеть. Но, к ее замешательству и стыду, ей в то же самое время хочется обнять его, утешить, остановить. Сказать ему, что все будет хорошо. Ей хочется подойти к нему и поцеловать так, как они целовались раньше. Тем долгим глубоким поцелуем, от которого она вся таяла.

Теперь он так целует какую-то другую женщину по имени Энжи, и это она тает от его поцелуев.

Потом он чем-то гремит в ванной – наверное, забирает свои вещи из аптечки. Она смотрит на вмятину в матрасе, где он только что спал. Интересно, прошлой ночью он тоже был с Энжи, перед тем как прийти домой и завалиться в их общую постель?

Бет вдруг понимает, что не может больше ни одной секунды сидеть на этой кровати, их кровати. Она вскакивает и начинает снимать постельное белье. Все еще плача, она стаскивает с кровати толстое стеганое покрывало, одеяло, простыни и бросает их в смятую поверженную кучу на полу. Потом принимается сдирать наволочки с подушек, и в этот момент в глаза ей бросаются валяющиеся на полу носки Джимми, как ни в чем не бывало лениво дожидающиеся, чтобы она подняла их и отнесла в корзину для грязного белья. Она всегда подбирает за ним его вонючие носки. Его вонючие носки, его грязные трусы, его куртку, его ботинки, вечные крошки после его перекусов, потому что, решив подкрепиться сэндвичем с копченой говядиной или чипсами, взять для этого тарелку он не удосуживается; она вечно вытирает присохшие к раковине плевки зубной пасты, подметает песок, который он разносит по всему дому. Она подбирает его вонючие носки, подметает за ним крошки и песок, вытирает его плевки и обстирывает его, пока он крутит романы.

Джимми появляется на пороге со спортивной сумкой и большим красным чемоданом, который они купили в «Кеймарте» в Хайаннисе перед их поездкой в Диснейленд в октябре. В октябре, когда он уже вовсю изменял ей с Энжи Мело.

– Я позвоню, – произносит он с явной неохотой.

– Угу, – отзывается она, держа в охапке гору постельного белья и его грязные носки в придачу и стараясь не смотреть на него.

Он медлит, изо всех сил пытаясь сказать что-то еще, возможно надеясь, что она скажет что-то еще, что она остановит его. Бет уже ничего не знает. Она бросает на него быстрый взгляд. Его лицо искажено болью, в глазах стоят слезы. Она отводит взгляд. Он так ничего и не говорит. И она тоже. Он разворачивается и начинает спускаться по лестнице. Она не сходит с места, пока не слышит стук закрывающейся за ним входной двери.

В прачечной она тщательно отмеряет стиральный порошок. На улице с ревом заводится мотор фургона Джимми. Она наливает жидкий кондиционер в лоток стиральной машины. Он дает задний ход и выезжает со двора. Она выбирает программу для стирки постельного белья и нажимает кнопку «Пуск». Его грузовик переключается на первую передачу и, набирая скорость, едет по их улочке. Она смотрит, как в их постельное белье льется горячая вода. Барабан стиральной машины наполняется паром. Все приходит в движение и начинает крутиться.

Он ушел.

Бет идет в кухню, останавливается перед раковиной, устремляет взгляд в окно и ничего не делает. Она не знает, что ей делать. Потом она усилием воли заставляет свои мысли переключиться на запланированные домашние дела, надеясь, что привычная и безопасная ежедневная рутина поможет обуздать неконтролируемую панику, мощной волной поднимающуюся у нее внутри.

Необходимость пропылесосить дом никто не отменял. А потом она приготовит обед в мультиварке. Будет куриная лапша. А на десерт она испечет пирожные. Девочки заканчивают учиться в два. Потом у Софи театральный кружок, у Джессики баскетбол, а Грейси приглашена в гости.

Им она, разумеется, ничего говорить не будет. Во всяком случае, сегодня. Они ничего и не заметят. Джимми никогда не бывает дома ни в обед, ни в то время, когда они укладываются спать.

Она неподвижно стоит перед раковиной. Ветер завывает. Радиатор шипит.

Джимми ушел.

Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает через рот. Ладно, пора браться за пылесос. Но сначала, прежде чем что-либо делать, она позвонит Петре.

Глава 4

Рассвет еще только близится, и на улице по-прежнему темно. Это не та непроглядная чернота, какая стоит на Нантакете беззвездными и безлунными ночами, когда невозможно разглядеть собственную руку даже прямо перед носом. Мир вокруг окрашен в цвет синей светокопии, этот предутренний оттенок серовато-сизого. Но вдобавок он еще и затянут туманом, что типично для столь раннего часа, в особенности вблизи побережья, и от этого вокруг кажется темнее, чем на самом деле. Даже несмотря на включенные фары ее джипа и работающие на максимальной скорости дворники, Оливия с трудом различает, куда едет. Она ведет машину медленно и аккуратно. Она никуда не спешит.

Сторожка у ворот Уоувинет при въезде на заповедную прибрежную территорию Коската-Коату пустует. Оливия заезжает на небольшую парковку и приспускает шины своего джипа. Потом забирается обратно и едет дальше. Асфальтированная дорога сменяется песком. Чем дальше, тем более рыхлым становится песок, и ее джип увязает, подскакивает и кренится из стороны в сторону по мере того, как она дюйм за дюймом продвигается вперед. Здесь туман еще гуще. По сторонам не разглядеть ничего вообще, а впереди свет фар рассеивает мглу лишь в пределах нескольких футов.

Мили примерно через четыре с небольшим – точнее она сказать не может, поскольку никаких ориентиров не разглядеть, – дорогу ей преграждает забор. Дальше на машине нельзя: таким образом пытаются сохранить популяцию занесенных в Красную книгу желтоногих зуйков, которые могут случайно устроить свои гнезда в следах шин. Оливия паркует свой джип у забора и вылезает.

Увязая в глубоком, скользком, выглаженном ветрами песке, она идет вдоль океана, который слышит и обоняет, но не видит, поскольку все по-прежнему утопает в тумане. Теперь уже точно должно быть недалеко. Она вытаскивает из кармана куртки фонарь и светит перед собой, но луч света рассеивается, распыляясь между висящими в воздухе молекулами воды, так что толку от него нет ровным счетом никакого. Оливия продолжает идти вперед. Она знает, куда направляется.

Когда мягкая податливость песка под ногами уступает место твердой почве, влажной после ночного прилива, она с облегчением выдыхает. Идти наконец становится легко. Несмотря на холод, она успела вспотеть, а мышцы ног у нее ноют от напряжения. Она проводит языком по губам, наслаждаясь вкусом морской соли. Хотя воды по-прежнему не видно, она знает, что сейчас океан прямо напротив нее. Жаль, что нельзя разглядеть маяк, который должен находиться всего в нескольких футах отсюда, скрытый плотной пеленой тумана.

Маяк Грейт-Пойнт был разрушен дважды, один раз в результате пожара, второй – в результате шторма, и оба раза его отстраивали заново. Его цилиндрическая башня из белого камня упрямо и величественно возвышается на этой хрупкой горке песка, где Атлантический океан встречается с Нантакетским проливом, бросая вызов эрозии и штормовым ветрам. Выживая.

Она надеется, что будет здесь одна, если не считать чаек и, возможно, нескольких желтоногих зуйков. С мая по сентябрь этот семимильный отрезок пляжа кишит полноприводными автомобилями, любителями пеших прогулок, семьями, приехавшими на экскурсию в заповедник, да и просто отдыхающими. Но семнадцатого марта здесь нет ни души. Она совершенно одна. Тридцать миль воды отделяют ее от полуострова Кейп-Код на севере, и около тридцати пяти тысяч миль океана пролегают между тем местом, где она сейчас стоит, и Испанией на востоке. Пожалуй, если и существует на свете Богом забытая глушь, это именно тут и есть. И это именно то место, где ей хочется сейчас находиться.

Раньше, еще не так давно, мысль о том, чтобы очутиться так далеко от всего, что было ей привычно, вовсе не показалась бы Оливии такой уж привлекательной. Более того, такая перспектива ее испугала бы. Одинокая женщина на уединенном пляже, где кричи не кричи, помощи не дождешься – как и большинство девушек, ее учили избегать подобных ситуаций. Но сейчас она не просто не боится, она предпочитает такие места. Здесь, на Грейт-Пойнт, ее ни на секунду не волнует возможность быть убитой или изнасилованной. Жизнь в тихом благополучном Хингеме в окружении обычных людей, занятых своими повседневными делами, – вот что убивало ее.

Стеллажи с чипсами и прочими тому подобными штуками в магазине. Матчи Детской бейсбольной лиги. Церковь Святого Христофора. Эскалаторы в торговом центре. Ее старые подруги, которым посчастливилось родить обычных детей. Одна из них простодушно хвасталась ролью, которую ее дочери поручили в школьном спектакле, другая ненавязчиво жаловалась, что программа третьего класса по математике недостаточно сложна для ее сына. Оливия избегает их всех.

Все эти люди, вещи и места заряжены, наполнены воспоминаниями об Энтони, или о том Энтони, каким она просила Бога в своих молитвах его сделать, или о том Энтони, каким он мог бы быть. И все они обладают способностью в один миг вывернуть ее наизнанку, заставить заплакать, спрятаться, завизжать, проклинать Бога, перестать дышать, утратить рассудок. А иногда и все это разом.

Она готова была сделать огромный крюк по пути в банк или на заправку, лишь бы только не проезжать мимо своей церкви. Она перестала отвечать на телефонные звонки. Прошлым летом в продуктовом магазине она заметила мальчика, примерно ровесника Энтони, который послушно шел рядом со своей мамой. Оливия неплохо держалась, пока у стеллажа с чипсами он не спросил: «Мама, можно мне взять вот эти?» В руках он держал упаковку «Принглз» с солью и уксусом, любимые чипсы Энтони. И тут в торговом зале без предупреждения закончился весь кислород. Парализованная, Оливия хватала ртом воздух, погружаясь в панику. Как только к ней вернулась способность двигаться, она выскочила из магазина, бросив полную тележку продуктов, и почти час рыдала в машине, пока не смогла взять себя в руки настолько, чтобы доехать до дома. С тех пор она никогда больше даже близко не подходила к стеллажу с чипсами. Там небезопасно.

Мир усеян ловушками вроде «Принглз» со вкусом соли и уксуса, которые так и норовят поглотить ее целиком, против чего она даже и не возражала бы, если бы они в конечном итоге каждый раз не выплевывали ее обратно с напутствием: «А теперь живи дальше». Все хотят от нее, чтобы она жила дальше. Жила дальше. Двигалась дальше. А она не хочет. Она хочет быть здесь, на Грейт-Пойнт, в одиночестве, вдали от всех ловушек. Стоять на месте, не шевелясь и никуда не двигаясь.

Она опускается на корточки и указательным пальцем выводит на влажном песке: «С днем рождения, Энтони». Сегодня ему исполнилось бы десять.

Память переносит ее в тот день, когда он появился на свет. Роды у нее были без осложнений, но затяжные. Она настраивалась на естественные роды, но после двадцати часов болезненных и непродуктивных схваток сдалась и попросила эпидуральную анестезию. Два часа, один укол окситоцина, и шесть потуг спустя родился Энтони. Розовато-лиловый, цвета петунии, спокойный, с широко распахнутыми глазами. Она полюбила его с первого же мгновения. Он был прекрасен, и у него обязано было быть столь же прекрасное будущее – у ее малыша, который когда-нибудь непременно должен был начать играть в Детской бейсбольной лиге, блистать в школьных спектаклях и щелкать математические задачки как семечки. Тогда она еще не знала, что ей следовало настраиваться на куда менее блестящее будущее для своего прекрасного мальчика, что надо было смотреть на своего новорожденного малыша и думать: «Надеюсь, к семи годам ты научишься говорить и пользоваться горшком».

Его первые два дня рождения прошли совершенно нормально – с тортами, которые Оливия выбирала и покупала в кондитерской, свечами, которые она же и задувала, подарками, которые они с Дэвидом разворачивали и сами же разыгрывали преувеличенный восторг. Но тогда он был еще совсем малышом, что в год, что в два, так что все это было вполне ожидаемо. После двух дни рождения начали чем дальше, тем больше отклоняться от нормы.

К четырем годам Энтони перестали приглашать на дни рождения к другим детям, а когда ему исполнилось пять, они с Дэвидом сдались и стали праздновать в узком семейном кругу. Так было проще. Все равно Энтони не принимал участия в общих играх и не обращал внимания на клоуна, приглашенного развлекать детей. Думать об этом ей до сих пор больно.

И в то время как темы праздников отражали изменение интересов ровесников Энтони по мере того, как они становились старше еще на год, – от Элмо к Бобу-строителю, Человеку-пауку и «Звездным Войнам», – Энтони вполне устраивала повторяющаяся из года в год вечеринка с Барни. Нет, она, разумеется, могла выбрать любого другого персонажа, но что толку было притворяться, что ему нравятся супергерои, роботы или ниндзя? Он любил Барни, и на его днях рождения не было других мальчишек, которые могли бы задразнить его за любовь к фиолетовому динозавру.

Так что каждый год Оливия с Дэвидом зажигали свечи на торте в виде Барни и пели «С днем рожденья тебя!». Потом она говорила: «Ну, давай, Энтони! Загадай желание и задуй свечки!» Он, разумеется, этого не делал, и она задувала их вместо него. И загадывала желание – каждый год одно и то же.

«Пожалуйста, не расти. Ты должен научиться говорить до того, как вырастешь. Ты должен сказать „мама“, и „папа“, и „мне шесть лет“, и „я хочу на детскую площадку“, и „мамочка, я люблю тебя“, прежде чем мы водрузим на кухонный стол очередной чертов торт в виде Барни. Пожалуйста, не расти. У нас почти не осталось времени».

Она никогда не переставала желать этого.

Они проделывали все это каждый год, но и ей, и Дэвиду эти дни рождения давались нелегко. Вместо того чтобы праздновать и радоваться, как все те родители, которых она рисовала в своем воображении, отчаянно завидуя, а иногда и ненавидя, вместо того чтобы поражаться тому, как сильно их ребенок вырос и изменился за прошедший год, они с Дэвидом в день рождения Энтони испытывали один лишь безмолвный ужас и отчаяние. Семнадцатое марта было единственным днем в году, когда они вынуждены были взглянуть в лицо степени тяжести аутизма их сына и признаться самим себе в том, что прогресса в его развитии практически нет. Отправляясь в магазин за подарком, она задумывалась, не посмотреть ли ей игрушки на возраст от пяти лет и старше, и неизменно вынуждена была признать, что эти игрушки будут ему совершенно неинтересны и он вряд ли станет с ними играть. Это было большими буквами написано на красочных коробках фирмы «Фишер прайс» – Энтони безнадежно отставал в развитии от своих ровесников.

Так что она покупала ему очередную развивающую игрушку, рекомендованную Карлин, психологом, которая занималась с ним терапией на основе прикладного анализа поведения[2], или новое видео с Барни, а однажды завернула в подарочную бумагу тубу «Принглз» с солью и уксусом. «Принглз» были гарантированным способом его порадовать. Но самую большую радость у него год из года вызывала открытка.

Когда ему исполнилось четыре, она купила ему первую из бесчисленной череды музыкальных поздравительных открыток. Та, самая первая, была с Хупсом и Йойо. Сначала Оливия показала ее ему. Он наблюдал, делая вид, что не смотрит. Она раскрыла открытку. Заиграла музыка, и розовый кот с зеленым кроликом начали петь. Она захлопнула открытку. Музыка и пение прекратились.

Оливия по сей день помнит его лицо, полное изумления и восторга, вызванного неожиданным открытием этого нового чуда, – как в тот раз, когда он обнаружил, как включается свет. Он распахнул открытку. Музыка заиграла. Он захлопнул ее. Музыка прекратилась. Распахнул. Музыка заиграла. Захлопнул. Музыка прекратилась. Эти открытки были для Энтони раем. Каждый раз, когда открытка распахивалась, играла одна и та же музыка и звучала одна и та же песенка; все было предсказуемо и полностью ему подконтрольно.

Остаток дня он провел с блаженной улыбкой на лице – снова и снова открывал и закрывал глянцевые картонные створки, открывал и закрывал, каждый раз восторженно взвизгивая и взмахивая руками, точно крылышками. И это было все, чего он хотел каждый год. Чтобы никто не мешал ему без конца открывать и закрывать свою открытку. И они с Дэвидом обеспечивали ему такую возможность.

Интересно, как-то сейчас Дэвид? Проснулся ли уже? Помнит ли, какой сегодня день, думает ли об Энтони? Оливия очень надеется, что ему удастся сегодня обрести душевный покой. При мысли об этом у нее начинает щемить сердце. Хотелось бы ей, чтобы он нашел этот покой в ней. Но это невозможно. Она сама бесконечно далека от душевного покоя, а ни один человек не может дать другому то, чего нет у него самого. И у Дэвида его тоже нет. Они оба это знают.

Оливия сидит на пляже, ожидая, когда рассветет, и слушая крики чаек, похожие на смех. Отлив уже закончился, вода начинает прибывать, и с каждой набегающей волной от надписи «С днем рождения, Энтони» остается все меньше и меньше, пока вода не слизывает ее совсем. Начисто, как будто никогда и не было. Если бы Оливия все еще верила в Бога, она попросила бы его доставить ее поздравление на песке ее сыну на небесах. Но она не просит об этом. Это всего лишь слова, начерченные на влажном песке ее пальцем и смытые в океан.

Она пишет у своих ног: «Я люблю тебя» – и ждет. Вода наступает, равнодушная и неумолимая, заливая букву за буквой и сглаживая контуры. Слова исчезают, так ни до кого и не дойдя.

Туман уже начал рассеиваться. Потихоньку светает. У ее ног тяжко волнуется свинцово-серый океан. Слева проступает из белесой дымки маяк. Следующая волна набегает на берег и, прошуршав по песку зыбким кружевом пены, оставляет у ее ног один-единственный круглый белый камешек. Оливия опускается на корточки, поднимает прекрасный гладкий голыш и стискивает его в ладони.

Энтони.

«Я скучаю по тебе, мой маленький».

Солнце выкатывается из-за горизонта, окрашивая край неба над океаном в розовый – цвет петуний, прекрасный и сулящий погожий день.

Глава 5

Бет и Петра сидят в гостиной Джилл и ждут Кортни и Джорджию. Сегодня у них собрание книжного клуба, но вечером по четвергам Кортни преподает йогу, и занятия заканчиваются только в шесть тридцать, так что они знают, что она немного опоздает. А Джорджия вообще всегда опаздывает. Джилл это знает, но все равно злится. Она держит их в столовой, пока все не соберутся, потому что хочет, чтобы столовую увидели сразу все. Она уже нарисовала в своем воображении пышный выход.

Бет тоже начинает нервничать. Петра собирается сегодня выложить им ее новости, но с каждым вздохом Джилл Бет все меньше и меньше уверена в том, что стоит это делать. Дело не в том, что она не хочет, чтобы ее подруги узнали, что Джимми завел роман на стороне и ушел от нее. Она не хочет, чтобы об этом узнали все на острове. А они узнают – Лен, директор школы, где учатся ее девочки; Патти, кассирша из супермаркета; Лайза, парикмахерша, которая стрижет Бет; тренер Джессики по баскетболу.

Но Петра права. Бет должна высоко держать голову, черпать силы в коллективной любви друзей… и что-то там еще. Эта банальность из вдохновенной речи, которую толкнула ей Петра сегодня днем, тогда пришлась к месту. А теперь Бет даже не в состоянии вспомнить, что там было. Петра читает кучу духоподъемных книг. А еще гадает на картах таро и раз в месяц ходит к шаману вместо обычного психотерапевта. У них на острове немало таких, кто считает Петру слегка чокнутой. И хотя Бет согласна, что Петру можно назвать немного эксцентричной, она в то же время считает, что та обладает внутренней мудростью, недоступной большинству людей, духовным стержнем, который вызывает у Бет восхищение и притягивает к себе, стержнем, которого, по ее собственному убеждению, она сама лишена.

И потом, оставляя в стороне честность, дружбу и всю эзотерическую муть, это просто настоящее чудо, что похождения Джимми до сих пор не стали достоянием широкой публики. Бет в курсе. Петра в курсе. Джимми с Анжелой в курсе, что Бет в курсе, так что, вероятно, они уже не так осторожничают. Кто-то из тех, кто работает в ресторане, наверняка тоже в курсе. И этот кто-то рано или поздно расскажет тому, кто расскажет Джилл, Кортни или тренеру Джессики по баскетболу.

Да и сами девочки тоже уже в курсе, что он ушел. Софи первой обратила внимание на то, что папы теперь никогда не бывает в привычных местах – в кровати, на диване, в его курительном кресле. Вопрос «А где папа?» оказался для Бет куда более затруднительным, чем «А что такое секс?» или «А ты когда-нибудь курила травку?». Бет кое-как сумела ответить, сознательно ограничившись максимально кратким и обтекаемым объяснением (к тому же абсолютно честным – она и сама понятия не имеет, где именно он сейчас живет) – в тщетной попытке защитить дочерей от картины мира, в которой их отец изменяет их матери. Так что девочки знают, что он не живет дома, но не знают всей подоплеки. Пока. Как это ни прискорбно, их отец действительно изменяет их матери, и это лишь вопрос времени, когда все до единого обитатели Нантакета, включая трех их прекрасных дочерей, будут знать это.

Бет берет с кофейного столика экземпляр «Нантакет лайф» и принимается листать его, надеясь отвлечься от своих мыслей, пока Джилл ворчит, что уже совсем поздно. Бет не может с ней не согласиться. Ну сколько можно ждать? У нее такое ощущение, как будто она сидит в приемной у стоматолога, понимая, что ей необходимо сделать чистку и что зубы после нее будут выглядеть великолепно, но слишком длительное ожидание превращает сочетание тревожности и воспоминаний в гремучую смесь. Она начинает зацикливаться на воображаемом звуке, с которым металлические инструменты будут скрести о ее зубы, на том, как начнут ныть ее потревоженные десны, на ощущении стыда, который она испытает, когда гигиенистка будет выговаривать ей за то, что недостаточно регулярно пользуется зубной нитью, на привкусе латекса и крови во рту. Если ей приходится ждать в приемной больше десяти минут, ей требуется все ее самообладание до последней капли, чтобы не встать и не уйти еще на шесть месяцев.

Ее гигиенистка и стоматолог тоже будут в курсе, что Джимми ей изменяет.

Бет пытается забыть про Джимми и стоматолога и про то, о чем они с Петрой говорили недавно, и сосредоточиться на Джилл. Та рассказывает про очередной проект Микки. Микки, ее муж, владеет собственной строительной компанией. И специализируется он не на строительстве новых зданий и не на возведении замысловатых пристроек, а на переносе уже существующих домов на несколько критических футов. Историческим коттеджам и особнякам, расположенным на утесах Сиасконсета, грозит неминуемая опасность ухнуть в море вместе с краем обрыва, беспрестанно подтачиваемого ветрами и волнами, словно каждый из этих домов расположен на ломте пирога и каждый год мать-природа методично отъедает от него по кусочку. Бригада Микки может, точно по волшебству, передвинуть весь дом подальше, на сотню футов, на четыре сотни, пока в конце концов дом не окажется у самой дороги. От пирога не останется ничего, кроме корки, но мать-природа по-прежнему будет голодна.

В настоящий момент Микки занимается переносом семикомнатной громадины на Бакстер-роуд, но с этим домом дело обстоит иначе. Его хозяева не так давно купили какую-то развалюху прямо напротив, через дорогу. Бригада Микки снесла ее, и теперь они переносят дом на другую сторону Бакстер-роуд, на новый ломоть пирога. Только на Нантакете!

– Дурдом, правда? Микки говорит, ему когда-нибудь придется опять переносить этот дом – если он доживет.

– Вот поэтому я и живу в глубине острова, – замечает Петра, которая живет в глубине острова, потому что выросла там и не может позволить себе купить дом ближе к океану.

Это интересная история, но Бет сейчас занята тем, что прикидывает про себя, под каким бы благовидным предлогом улизнуть домой, и с трудом удерживается, чтобы не вскочить со своего места. «Я забыла дома книгу. Грейси нездоровится. Мне что-то нехорошо».

Петра, которая сидит рядом с Бет, видимо, каким-то образом считывает намерение подруги сбежать и, протянув руку, незаметно сжимает ладонь Бет, крепко, но не слишком сильно, одновременно ободряя ее и удерживая на месте. «Я люблю тебя, и ты никуда не уйдешь».

В дверь негромко стучат, и на пороге появляются Кортни с Джорджией – ходячая иллюстрация понятия «полная противоположность». Круглое, без грамма косметики лицо Кортни залито розовым румянцем, волосы небрежно стянуты в хвост на затылке, завитки на лбу чуть влажные от пота. Из-под расстегнутого зимнего пальто из секонд-хенда виднеются майка цвета лаванды, черные спортивные штаны и шлепанцы. Книгу она несет в руках. Оживленная и улыбающаяся, она плюхается на диван с другой стороны от Бет, и вместе с ней в комнату вплывает облако ее энергии, которое медленно оседает, точно невесомый одуванчиковый пух, поднятый в воздух легким дуновением ветра. От нее пахнет пачули.

Джорджия же, напротив, выглядит забегавшейся и запыхавшейся со своим тяжелым вечерним макияжем, яркой помадой и броскими длинными золотыми серьгами, в черных туфлях-лодочках на шпильке и с оттягивающей плечо пухлой кожаной сумкой для ноутбука. Она стаскивает с себя шляпу, перчатки, шарф и пальто и, извинившись за опоздание, принимается ругать очередную чокнутую невесту, которая битых сорок пять минут продержала ее на телефоне, потому что никак не могла решить, какой должна быть ковровая дорожка, по которой она пойдет по проходу в церкви к алтарю. Если Кортни – легкая пушинка, подхваченная теплым ветерком, то Джорджия – ветка дерева, сломанная ураганом и падающая на землю. По их виду ни за что не скажешь, что эти двое – лучшие подруги, однако же это именно так.

Обрадованная тем, что все наконец-то в сборе, Джилл с извинениями спешит в кухню. Прежде чем Джорджия успевает усесться, она вновь возвращается и, дважды хлопнув в ладоши, точно учительница, пытающаяся привлечь к себе внимание класса, ведет подруг в столовую. Джорджия ахает первой, но в следующее мгновение уже они все эхом вторят ей. Джилл сияет, польщенная их охами и ахами и довольная тем, что ей удалось добиться именно той реакции, на какую она рассчитывала.

Действие книги, которую они выбрали для обсуждения в этом месяце, происходит в Японии после Второй мировой войны, и идеи оформления явно почерпнуты Джилл именно оттуда. В центре каждой тарелки восседает какое-нибудь животное-оригами: фиолетовый журавлик, белый лебедь, оранжевый тигр, серый слон. Справа от каждой бумажной фигурки зеленеет капля васаби и высится аккуратная горка мясистого розового имбиря, а рядом с каждой тарелкой лежат палочки и стоит маленькая розеточка с соевым соусом. По всей комнате расставлены свечки в цилиндрических жестяных подсвечниках, а на столе стоят две бутылки саке. В центре на овальном блюде ждут своего часа роллы с икрой масаго, лососем и тунцом.

– Ну ты даешь, Джилл. Только не говори мне, что ты сама накрутила все эти роллы, – подает голос Кортни.

– Ну разумеется, сама, – говорит Джорджия.

– Сама, – признается Джилл.

– И это все тоже сама? – спрашивает Кортни, беря в руки фиолетового бумажного журавлика.

– О, это было несложно. Я посмотрела в Интернете, как они делаются.

– Ничего себе. С ума сойти, – говорит Кортни. – Ты, должно быть, весь день готовилась.

– Не так уж много времени это и заняло, – отзывается Джилл, явно наслаждаясь восхищением подруг.

– Ты вполне могла бы зарабатывать этим себе на жизнь, – замечает Бет.

Джилл вот уже шестнадцать лет как домохозяйка, и пока недостатка в клиентуре у Микки не предвидится, выходить на работу у нее нет ровным счетом никакой необходимости, но это неплохая идея. Она могла бы устраивать шикарные книжные вечеринки на заказ для богатых отпускников. Они были бы в восторге.

– Так, ладно, а теперь выбирайте, кто куда сядет. Рядом с каждой тарелкой лежит карточка с именем одного из персонажей, так что…

– Мы не будем сегодня обсуждать книгу, – говорит Петра.

Желудок у Бет скручивается в узел. Жаль, что нельзя хлопнуть стакан саке, прежде чем углубляться во все это.

– Что?! – нервно улыбается Джилл. – Разумеется, будем.

– Нет, не будем, – говорит Петра.

Петра на пять лет младше самой младшей из них, но в их компании она бесспорный альфа-самец. Старшая из семи детей в семье польских иммигрантов и владелица ресторана «Диш», одного из самых популярных заведений на Нантакете, она отличается командирским характером. Сама она, беззастенчиво ухмыляясь, сказала бы, что другие в ее бизнесе не выживают. Но при всем при том она справедлива и начисто лишена склочности. Если кто-то и может укоротить книжное рвение Джилл без слез или демонстративного разрыва дружбы, то это Петра.

– И нам понадобится что-нибудь покрепче саке. Водка у тебя найдется? – спрашивает Петра у Джилл.

– Но это не по-японски, – возражает та, все еще пытаясь воспротивиться отклонению от темы книги.

– Джимми изменяет Бет с официанткой из его бара. Он ушел к ней, – говорит Петра.

И снова первой ахает Джорджия. Джилл поворачивается к Бет, и виновато-испуганное выражение в глазах подруги говорит ей все без объяснений. Ни словом больше не упомянув о Японии, она скрывается в кухне и возвращается к столу с бутылкой водки «Три восьмерки» в одной руке и бутылкой клюквенного сока в другой.

– Это подойдет? – спрашивает она, опускаясь на диван.

– Более чем, – кивает Петра и принимается разливать водку в винные бокалы, практически не оставляя места для сока. – Покажи им открытку.

Бет вытаскивает из книги открытку и конверт и послушно протягивает их Джорджии.

– Ох, Бет, – качает головой Джорджия, прочитав открытку и передав ее Кортни. – Это от той официантки? Как ее зовут?

– Анжела Мело, – отвечает Бет.

– Не знаю такой, – произносит Джилл скептическим тоном, кажется задетая за живое тем, что на Нантакете нашелся кто-то, кого она не знает.

– Она сюда только пару лет как перебралась. Из Бразилии. Приехала вместе с сестрой подработать летом, – поясняет Петра. – Они пытались устроиться ко мне в «Диш», но я их не взяла.

– Я ее тоже не знаю, – говорит Кортни. – И давно это все у них тянется?

– С июля, – отзывается Бет.

– О господи, Бет, – говорит Джилл.

– Я знаю, – вздыхает Бет.

Она делает большой глоток водки из своего бокала. Теплая водка, практически не разбавленная клюквенным соком, обжигает горло. Уж лучше бы они пили саке. И обсуждали эту несчастную книгу. Она делает еще один большой глоток.

– Я же говорила, не надо было тебе разрешать ему идти работать в «Солт», – говорит Джорджия. – Там у них все просто пропитано сексом. Эта их музыка, эти мартини. Даже мне через час пребывания там начинает хотеться заняться сексом с первым встречным.

С октября по март Джимми промышлял ловлей морского гребешка, а летом, когда промысел гребешка был запрещен, устраивался куда-нибудь подрабатывать барменом. Впрочем, реальной необходимости в этой подработке у него никогда не было. Ловцы гребешка на Нантакете всегда зарабатывали отличные деньги. Барменом он устраивался главным образом ради того, чтобы не сидеть без дела, а не от нужды. Многие годы у Джимми был солидный и надежный заработок, а Бет радовалась тому, что он может проводить летние каникулы с ней и детьми.

Однако несколько лет назад поголовье гребешка в их бухте вдруг начало стремительно сокращаться, и за пугающе короткое время их почти не осталось, а Джимми оказался практически без работы. Он винил в этом богатых владельцев особняков с их пышными зелеными лужайками, нашпигованными удобрениями, которые с грунтовыми водами попадали в бухту и отравляли акваторию, убивая гребешка и бог знает что еще.

В летние месяцы он продолжал подрабатывать барменом, но зимой работы у него больше не было, и некоторое время они с трудом сводили концы с концами. Джимми слонялся по дому, раздраженный и отказывающийся признавать очевидное, все еще надеясь на то, что гребешок появится вновь. Потом, года два с небольшим тому назад, его позвали работать барменом в «Солте» на полную ставку, круглый год. На Нантакете круглогодичная работа любого рода – неслыханная, просто редчайшая удача, а им были отчаянно нужны деньги, так что Джимми из ловца гребешка переквалифицировался в бармены.

– И давно ты узнала? – спрашивает Джорджия.

– С месяц назад, – отвечает Бет.

Это был самый долгий месяц в ее жизни. С тех пор как Джимми ушел, она видела его трижды, и каждый раз он заявлялся без предупреждения. Один раз он зашел с утра, когда девочки уже ушли в школу, но до того, как она успела принять душ, за рабочими туфлями. Остальные два раза он приходил вечером. Потоптался в кухне, поболтал с девочками, присесть отказался, спросил, не звонил ли ему кто-нибудь. Ему никогда никто не звонит.

Каждый раз, когда он появлялся на пороге, сердце у нее готово было выскочить из груди в надежде – практически в предвкушении, – что он пришел сказать ей, что был неправ, что это было временное помутнение рассудка, что он не может жить без нее и девочек и хочет вернуться домой. Но ничего подобного он так и не сказал, так что она каждый раз снова чувствовала себя последней дурой, обманутой в лучших чувствах. Она натягивала на себя личину притворного равнодушия, с безразличным видом чистя картошку, пока он болтал с Джессикой, притворялась, что поглощена чтением книги, пока он бестолково тыкался по углам в поисках своих туфель (она даже не собиралась облегчать ему эту задачу, хотя прекрасно знала, где они лежат).

Теперь, когда она дома, она постоянно ловит себя на том, что то и дело выглядывает в окно, прислушивается, не донесется ли с улицы шум мотора, напрягает зрение и слух, непроизвольно затаивает дыхание, даже оглядывает себя в зеркале, чтобы убедиться, что нормально выглядит, – просто на всякий случай. Ее выводит из себя, что она понятия не имеет, когда он явится в следующий раз. А еще больше ее выводит из себя то, что он считает себя вправе заявляться к ним, когда ему взбредет в голову, хоть днем, хоть ночью. А вдруг она занята? А вдруг момент не самый подходящий? А вдруг она тоже решит завести роман? Он не может больше приходить к ним как к себе домой. Он ушел. Она ненавидит его за то, что он ушел. Но больше всего, когда она позволяет себе на мгновение ослабить самоконтроль и раскиснуть, чистя картошку или глядя в окно, ее выбивает из колеи мысль о том, что однажды он может больше не прийти.

– Ты с ней знакома? – спрашивает Джилл.

– Нет, – говорит Бет.

– Ты не ходила в «Солт» посмотреть на нее? – спрашивает Джорджия.

– С ума сошла? Нет, конечно! – восклицает Бет.

– Я бы не успокоилась, пока не узнала, как она выглядит. А то окажешься за ней в очереди в банке и даже знать не будешь, с кем рядом стоишь. Надо пойти туда всем вместе и навести на нее порчу. Петра, вы с твоим колдуном должны наложить на нее какое-нибудь заклятие, – заявляет Джорджия.

Все смеются, и Бет, несмотря на ее душевное состояние, тоже. Она представляет себе тряпичную куклу вуду, одетую в миниатюрную черную футболку с логотипом «Солта», с воткнутыми в глаза портновскими булавками. Выпитая водка уже начинает давать о себе знать: в желудке у нее разливается приятное тепло, в голове шумит хмель. В обычных обстоятельствах она решила бы, что ей на сегодня уже хватит. Она не хочет завтра с утра чувствовать себя разбитой. Но сегодня она плохо спала, а по утрам так и так почти всегда чувствует себя разбитой, так что пропади оно все пропадом. А домой ее отвезет Петра. Она наливает себе еще водки.

– Не знаю, получится ли у меня. Посмотрим.

– А вы не пробовали походить на семейную терапию? – спрашивает Кортни.

– Нет.

– Может, вам стоило бы попробовать, – говорит Джорджия. – Мы с Филом ходили к доктору Кэмпбеллу. Он хороший специалист. Ну, то есть, может, не прямо супер, наш брак ведь он не спас. Впрочем, там и спасать-то уже было нечего.

Фил был вторым мужем Джорджии, его она любила больше всех. Она была замужем четырежды. Ее подруги сказали бы, что сейчас у нее временный перерыв между мужьями, но Джорджия настаивает на том, что она «разведена». Окончательно и бесповоротно. На холодильнике у нее, пришпиленный к дверце магнитиком на уровне глаз, висит бумажный стикер с надписью: «Никаких больше замужей». Но все они прекрасно знают, что никуда она не денется. Джорджия просто ничего не может с собой поделать. Она неисправимо романтична.

Свадебный организатор в агентстве «Голубая устрица», она на протяжении как минимум трех месяцев в году по два раза в неделю варится среди невест в платьях от Веры Вонг, похожих на диснеевских принцесс, и женихов в костюмах от Армани, похожих на Джеймсов Бондов, прослушивает «Аве Марию» на арфе (каковая в том или ином виде исполнялась на всех четырех ее собственных свадебных церемониях) и присутствует на свадьбах, где каждая самая микроскопическая мелочь доведена до недостижимого идеала. Каждое лето она еженедельно рассказывает им про самый прекрасный свадебный торт, который ей когда-либо доводилось видеть, самый элегантный букет, с которым невеста когда-либо шла к алтарю, самый трогательный тост, который она когда-либо слышала, и все это абсолютно с той же искренностью, широко распахнутыми глазами и восторгом, как и на самой первой свадьбе в своей карьере. Эти свадьбы никогда ей не приедаются. В глазах Джорджии каждая свадьба обладает своей собственной магией, служащей подтверждением ее веры в истинную любовь, судьбу и союзы двух сердец, которые заключаются на небесах. И она переносит флер этой сказочной романтики на ничего не подозревающего беднягу, с которым в тот момент встречается. А потом стикер с запиской исчезает с дверцы ее холодильника, и она в очередной раз меняет фамилию.

– Я не знаю, захотел бы он туда ходить или нет, – говорит Бет.

– А ты-то сама этого хочешь? – спрашивает Петра.

– Я не знаю.

– Ты хочешь с ним развестись? – спрашивает Кортни.

– Я не знаю.

Бет не знает, чего она хочет. Она хочет, чтобы это было самое обычное собрание их книжного клуба. Она хочет потягивать саке и говорить о Японии. Она не хочет, чтобы этот вечер стал тем самым вечером, когда все официально изменилось. Ее замужество, ее глянцево-открыточная жизнь жены и матери троих детей на Нантакете – все это навсегда осталось в прошлом. Ее брак потерпел крах.

«Я потерпела крах», – думает она.

Слезы выступают у нее на глазах и катятся по щекам. Джорджия придвигает свой стул к Бет и обнимает ее за плечи.

– Мне просто не верится, что все это происходит на самом деле, – всхлипывает Бет, смущенная тем, что плачет на глазах у всех, что ее муж изменяет ей на глазах у всех.

– У тебя все будет хорошо, – уверяет Джорджия, круговыми движениями поглаживая Бет по спине.

– Я бы развелась с этим козлом, – говорит Джилл.

– Джилл! – одергивает ее Петра.

– Ну, он действительно козел, и я действительно развелась бы, – пожимает плечами Джилл, устремляя взгляд на Джорджию в поисках поддержки.

– Ну вы же знаете, я-то турнула бы его без разговоров. Что, собственно, не раз уже и проделывала. Впрочем, я, пожалуй, всегда была слишком склонна рубить сплеча, особенно с Филом. Это та черта, которую мне надо в себе менять, если я когда-нибудь снова надумаю выйти замуж, чего я делать категорически не намерена.

Джорджия вскидывает свой бокал и залпом допивает оставшуюся на дне водку, тостуя за эту декларацию.

– Ты должна понять, чего ты хочешь, – говорит Петра. – Вы с Джимми можете сохранить семью, если это то, чего хотите вы оба. Или поставить на этом точку. Но ты должна решить, чего хочешь лично ты. Не позволяй ни ему, ни кому-либо другому принять это решение за тебя.

Петра права. Она всегда права. Но в голове у Бет все плывет, и единственное, чего ей хочется в данный момент, это чтобы Джорджия продолжала поглаживать ее по спине.

– И мы любим тебя, к какому бы решению ты ни пришла, – добавляет Петра.

Джорджия сжимает плечи Бет, и все согласно кивают – все, кроме Петры, которая, похоже, глубоко о чем-то задумалась, сведя брови к переносице. Бет чувствует себя пьяной и смущенной, раздавленной и ни в чем не уверенной, но внезапно ее охватывает неожиданный прилив благодарности.

– Я вас тоже люблю, – улыбается она сквозь слезы, потому что, пусть даже Джимми ее больше не любит, ей очень повезло иметь подруг, которые будут любить ее, что бы ни случилось.

Глава 6

Утреннее солнце нерешительно просачивается в спальню Оливии сквозь незанавешенные окна под жалобную перекличку голубей, омывая комнату мягким бледным светом. Так, синхронно с птицами и солнцем, обыкновенно начинается теперь каждый ее день. А если утро выдается хмурым или ненастным и птицы не расположены к воркотне, она может проспать как минимум до полудня, а то и намного дольше. Оливия не знает точно. Она перестала следить за временем. После того как с месяц назад на целый день отключилось электричество, в первый из такого количества раз, что она уже бросила их считать, она так и не собралась подвести ни одни из многочисленных электронных часов, питающихся от розетки. И наручные часы носить тоже перестала. Поскольку ей никуда не надо, это ей никоим образом не мешает. Она существует вне времени.

Она бросает взгляд на другую половину кровати, на нетронутые подушку и одеяло, и снова вспоминает, что Дэвида здесь нет. Он в Хингеме. А она – на Нантакете. Они разошлись. Она все еще спит, свернувшись калачиком на своей половине кровати, одной рукой держась за край матраса, по привычке оставляя место для него. Оливия передвигается на середину кровати и растягивается на спине, широко раскинув руки и ноги, чтобы занять как можно больше места. Ощущения у нее странные.

Она потягивается и зевает. Ей не надо поспешно выбираться из постели, можно сколько угодно нежиться под одеялом, перед этим сладко проспав всю ночь. А ведь словно еще вчера она каждое утро ошалело подскакивала ни свет ни заря от звонка будильника Дэвида или от «иия-иия-иия» Энтони, совершенно разбитая. Более чем разбитая. Разваливающаяся на куски. С каждым днем исчезающая все больше и больше. Все это было как вчера – и в то же самое время миллион лет назад. Время – странная штука, оно искажается и закручивается, растягивается и сжимается – в зависимости от того, под каким углом смотришь.

Сейчас апрель, но она знает это лишь потому, что письмо, которое она получила позавчера от своего адвоката, было датировано четырнадцатым апреля. Не будь этого письма, она пребывала бы в убеждении, что сейчас все еще март, все еще зима – такие стоят холода и настолько ничего не изменилось.

Вёсны, которые она провела в Бостоне, не идут ни в какое сравнение с буйными, теплыми, зелеными вёснами в Афинах, в Джорджии, где она выросла. В Бостоне «весна» – всего лишь еще одно обозначение зимы, второй ее половины. Когда в Афинах цветут магнолии, в Хингеме еще идет снег. И это отнюдь не легкий снежок, нет. Мартовские снегопады в Хингеме приводят к тому, что в школах отменяют занятия, а на улицы приходится выпускать снегоуборочную технику, и вопрос, куда девать весь этот снег, превращается в головную боль. Оливия никогда не делала секрета из того, как она ненавидит снег в марте, но нельзя не признать: его белизна, по крайней мере, хоть как-то скрашивала мрачный бесплодный пейзаж в преддверии зелени.

Здесь, на Нантакете, таких снегопадов, как в окрестностях Бостона, не бывает. Влияние океана приводит к тому, что воздух обыкновенно слишком влажный, чтобы могла сохраниться хрупкая структура снежинок, поэтому вместо снега тут идет дождь. За все время своего пребывания здесь Оливия пару раз замечала на земле подобие снежной слякоти, но в этом году ни разу еще не видела настоящего снегопада и ни разу не бралась за лопату. Она даже не уверена, есть ли у нее тут вообще лопата для расчистки снега. Единственная лопата, которую она может вспомнить, лежит на заднем сиденье ее джипа – она возит ее с собой на тот случай, если вдруг забуксует в песке.

Но даже несмотря на то, что здесь не бывает таких снегопадов, как на материке, приближения весны все равно не чувствуется. Даже в солнечные дни холод не спешит уступать позиции. И все кажется подернутым какой-то серой патиной, как будто смотришь на мир сквозь темные очки. Такое впечатление, что один и тот же серый зимний день стоит тут уже который месяц. Время здесь словно застыло в самом буквальном смысле.

Судя по тому, что пишет адвокат, ее бракоразводный процесс тоже застыл на одном месте. Разводятся они по взаимному согласию, претензий друг к другу не имеют. Необходимость развода – один из тех редчайших в последнее время вопросов, по поводу которых они с Дэвидом не ссорились. Оливия трижды прочитала весь текст бракоразводного соглашения от корки до корки. Ей нравится останавливаться взглядом на словах: «Стороны претензий друг к другу не имеют», черным по белому напечатанных в официальном юридическом документе, как будто штат Массачусетс тем самым персонально признает справедливость их решения, снимая ответственность с них обоих. В том, что их брак развалился, нет ничьей вины.

Буквально первое же, чем поинтересовался детский невропатолог, на прием к которому они привели Энтони, после того как прозвучало слово «аутизм», было: «Насколько прочен ваш брак?» Оливия тогда, помнится, сразу ощетинилась, подумав про себя: «А тебе-то какое вообще до этого дело?» – и: «Мы привели к тебе Энтони, при чем тут мы с Дэвидом?» Но невропатолог оказался провидцем. Он-то по опыту знал, что аутизм и развод слишком часто ходят рука об руку.

Она не помнит, ответила ли тогда ему. Она не помнит бо́льшую часть того, что последовало за словом «аутизм» в кабинете врача в тот день, но с тех пор не раз думала и о его вопросе, и о своем ответе. Если ей и удалось выдавить из себя вежливый ответ в тот день, который, как она была тогда совершенно уверена, должен был навсегда остаться в ее памяти как самый худший день в ее жизни – и однако же спустя несколько таких коротких и таких долгих лет безоговорочно отступил на второе место, – она, скорее всего, бросила что-то вроде: «У нас все в порядке». И их брак вполне мог бы остаться в порядке, если бы не подвергся таким испытаниям на прочность, каких два вступающих в брачный союз человека никак не могли себе представить, когда, стоя перед алтарем, нарядные и красивые, обещали друг другу быть вместе до гробовой доски.

Нет, после того дня у них определенно ничего и никогда уже не было в порядке. Да разве и могло быть иначе? Это как швырнуть стеклянную вазу в кирпичную стену и ожидать, что она не разлетится на тысячу осколков, а потом изумленно сетовать на то, что в нее нельзя больше налить воду. Ваза непременно разобьется. Это именно то, что случается, когда стеклянный предмет сталкивается с кирпичом. И вины вазы в этом нет.

Когда после колледжа, уже выйдя во взрослую жизнь, они продолжили встречаться и стало понятно, что это у них серьезно, Оливия задалась вопросом, получится ли из Дэвида хороший муж. Она составила мысленный перечень необходимых качеств и принялась ставить галочки. Красивый. Умный. С чувством юмора. Сможет обеспечивать семью. Рукастый. Любит детей. Полное соответствие по всем пунктам. Они поженились, когда ей было двадцать четыре.

Кто же тогда мог знать, что ей надо было включить в свой перечень еще множество дополнительных пунктов. Способность годами жить в условиях хронического недосыпа. Готовность каждый день снова и снова рвать себе сердце и душу. Согласие на то, чтобы без возражений спускать все заработанные деньги в бездонную трубу.

Нет, у нее нет претензий к нему за то, что он оказался не в состоянии всему этому соответствовать. Вот и штат Массачусетс с ней согласен.

Они обо всем договорились. Ей остается коттедж на Нантакете. Ему остается дом в Хингеме. Деньги делить нет надобности. Все свои сбережения они истратили на Энтони.

Терапия на основе прикладного анализа поведения, логопедические занятия, флортайм, сенсорная интеграция, хелирование, безглютеновые диеты, бесказеиновые диеты, уколы витамина В12. Педиатры, невропатологи, гастроэнтерологи, эрготерапевты, реабилитологи, разнообразные целители. Они перепробовали все – и традиционные методы, и альтернативную медицину, только что не вуду, и их страховка не покрывала из этого практически ничего. Дэвид работал все больше и больше. Они закладывали и перезакладывали дома. Забрали свои накопительные вклады в пенсионные фонды. Разве смогли бы они со спокойной совестью выйти на пенсию при наличии денег на счету в банке и сына с аутизмом, зная, что существует терапия, которая, возможно, могла бы ему помочь, но они не попробовали ее, потому что это слишком дорого стоило?

Они едва не продали этот коттедж.

Оливии вспоминаются их ночные разговоры в постели с выключенным светом: она на своей стороне кровати, Дэвид на своей, надежда и отчаяние физически отделяют их друг от друга. Она где-то услышала или прочитала про очередной новый метод лечения. «Да, этот метод не одобрен официально для лечения аутизма, и я согласна, звучит это слегка безумно, но эксперт, доктор такой-то и такой-то, сообщил на конференции в этом году, что он сработал на подгруппе детей. Стоит кучу денег. Что скажешь?» Потом она слышит его тяжелый вздох, и наступает тишина, которая означает, что он молча кивает в темноте.

Они пробовали и этот метод. У них не было выбора.

Так что денег у них не осталось, а половина от ноля – ноль. Делить нечего. Об алиментах, разумеется, тоже речи не идет. Так что все просто, как дважды два. Они могут дать друг другу свободу.

Но Дэвид так до сих пор и не подписал соглашение. Оливия знает, что он его подпишет. Просто ему нужно время. А поскольку время остановилось и никуда не движется, она не против того, чтобы подождать.

Она встает с кровати и идет в кухню. Потом открывает шкафчик и вздыхает. Ну вот, она забыла купить кофе.

Если бы здесь был Дэвид, он сказал бы на это что-то вроде: «Ничего страшного, пойдем завтракать в „Бин“». До того как у них родился Энтони, они устроили бы себе роскошное неторопливое утро. Они сели бы за столиком, по возможности в углу у самого окна, он просматривал бы «Бостон глоуб», а она читала бы какую-нибудь книгу по работе, и он заказал бы себе два больших кофе без молока, а она – большой латте и скон с голубикой. Время от времени он зачитывал бы ей вслух ту или иную новость, а она делилась с ним какой-нибудь особенно глубокой, блестяще сформулированной идеей или, наоборот, образчиком отборной бредятины. Она любила эти их беззаботные неспешные утра – в те благословенные времена, когда они еще только поженились.

Хотелось бы Оливии, чтобы он сейчас был здесь. Впрочем, повнимательнее прислушавшись к себе, она понимает, что на самом деле ей сейчас хочется латте со сконом и ленивого утра в «Бине», а для этого присутствие рядом Дэвида совершенно не обязательно. Поддавшись внезапному порыву и охваченная желанием куда-то выйти из дома, которого уже очень давно не испытывала, она натягивает джинсы и свитер, застегивает куртку, берет шапку, сумку и ключи, сует ноги в сапоги, стоящие у входной двери, и поспешно, пока не передумала, выходит из дома.

На центральных улицах шумно и оживленно, ездят машины и ходят люди. Те несколько раз, когда Оливия проезжала через центр после того, как приехала сюда этой зимой, улицы были пустынны, даже в выходные. В темных витринах магазинов белели раздетые манекены и таблички: «До встречи в новом сезоне». Большинство ресторанов тоже были закрыты в дневное время. И запарковаться можно было без проблем где угодно, как, в принципе, и бывает зимой, когда на острове слишком мало народу, чтобы имело смысл держать открытыми бо́льшую часть заведений.

Но сегодня жизнь тут бурлит, как будто на дворе середина августа, а не середина апреля. Что у них здесь происходит? Оливия понятия об этом не имеет.

Она сворачивает направо, на Индия-стрит, готовясь в третий раз подряд объехать квартал по кругу, и дает себе слово, что если и сейчас не найдет, куда приткнуть машину, то развернется и поедет обратно. Уже готовая сдаться, она начинает планировать утешительную поездку в ближайший супермаркет за пачкой кофе или, пожалуй, в семейный ресторанчик «Даунифлейк» на окраине, как вдруг замечает свободное место перед входом в «Атенеум» – между «хаммером» и «лендкрузером».

«Атенеумом» именуется Нантакетская библиотека, величественное белое здание, главный вход в которое по обеим сторонам обрамляют исполинские ионические колонны. Напоминающее скорее древнегреческий храм, нежели современную библиотеку, оно выглядит архитектурным анахронизмом, который куда уместнее смотрелся бы где-нибудь на Акрополе, нежели в центре Нантакета, представляющего собой типичный образчик новоанглийского колониального стиля. Оливия представляет, как приятно было бы почитать какую-нибудь книгу, пока она пьет свой латте в «Бине», прямо как в старые добрые времена за вычетом Дэвида, и, раз уж она так удачно запарковалась прямо у библиотеки, решает зайти и взять себе что-нибудь почитать.

Как можно было бы догадаться по плотному движению на улицах, в библиотеке оказывается полно народу. Повсюду, куда ни глянь, детские коляски, матери и отцы строго выговаривают своим детям и безуспешно пытаются до них докричаться, дети вопят и убегают от своих родителей. В одной из колясок заливается безутешным плачем младенец. В залах стоит шум и гам, голоса эхом отражаются от высоких потолков. Все это столпотворение кажется чем-то неправильным, неуважительным, как бывает, когда ребятишки устраивают шумные игры и беготню в церкви, и Оливия уже начинает жалеть о своем решении зайти сюда.

Она подходит к стойке дежурного библиотекаря и останавливается, пытаясь определить, настолько ли сильно ей хочется взять какую-нибудь книгу, чтобы ради этого пробираться сквозь толпу, и в конце концов приходит к решению, что лучше, пожалуй, послать все это к черту. Она уже готова развернуться и уйти, как вдруг на глаза ей попадается знакомая обложка книги, одиноко лежащей на металлической тележке с надписью «Сданные книги». «Загадочное ночное убийство собаки».

Она читала эту книгу много лет назад, сразу же после того, как Энтони поставили диагноз, в попытке прочитать все, что когда-либо было написано по теме аутизма. Она тогда, помнится, никак не могла отделаться от мысли о том, насколько же разный аутизм у главного героя и у ее Энтони. С прямо противоположных концов спектра, как красный и фиолетовый в радуге. На первый взгляд они были абсолютно разными, и тем не менее она обнаружила между ними некоторые моменты неуловимого и неожиданного сходства, которые утешили ее и помогли вернуть утраченную надежду. Фиолетовый – не синий, потому что в нем присутствует и красный тоже.

– Можно мне эту книгу, пожалуйста, – говорит Оливия, решив, что, возможно, уже готова перечитать ее снова.

Заполнив анкету и получив читательский билет, она спешит к выходу и, сбежав по лестнице с книгой в руке, наконец с облегчением выдыхает. Она сворачивает за угол и направляется к кафе, предвкушая, как сейчас устроится за столиком и будет пить кофе, но ее мечты практически сразу же разбиваются об очередь на вход, которая змеится вдоль тротуара. На улице адски холодно, а очередь длинная, и тем не менее все вокруг, судя по всему, пребывают в исключительно приподнятом состоянии духа. Оливия не так часто куда-то выбирается, но когда все-таки совершает какие-то вылазки – в магазин за продуктами или в банк, – нигде никогда не бывает никаких толп. С тех пор как она переехала на Нантакет, она ни разу никуда не стояла в очереди. Она уже привыкла к тихой и размеренной жизни в своем коконе, к тому, что она может делать здесь все свои дела, вступая при этом в минимум контактов с окружающими.

Она машинально бросает взгляд на голое запястье в поисках оставленных дома часов, прикидывая, сколько времени придется ждать. Сейчас уже явно должно быть далеко за полдень. Что делают здесь все эти люди? Она поднимает повыше воротник куртки, натягивая его до самого подбородка, сует руки в карманы, закрывает глаза и глубоко дышит.

Очередь ползет невыносимо медленно, но наконец Оливия все-таки оказывается в кафе. Обстановка внутри осталась в точности такой, какой она ее помнит: вытертый деревянный пол, хрустальная люстра с подвесками, старинные медные и оловянные чайники на полках, стеклянные банки с печеньями-бискотти. Но радовалась она рано: все до единого места в зале заняты.

– Что будете заказывать? – спрашивает ее девушка за стойкой.

– Большой латте и скон с голубикой, пожалуйста.

– Сконы закончились.

– А, ну ладно, тогда только латте.

– Молоко обычное или соевое?

– Обычное.

– Цельное, двухпроцентное или обезжиренное?

– Э-э… цельное. Скажите, а что у вас тут сегодня такое происходит?

– Прошу прощения?

– Почему так много народу?

– Нарциссы.

Оливия задумывается.

– Это какая-то музыкальная группа?

Девица с ног до головы окидывает Оливию взглядом, каким молодежь смотрит на людей старшего возраста, когда те чего-то не понимают.

– Это цветы. Вы что, не знали? Что вы тогда здесь делаете?

– Я здесь живу.

– Угу, – фыркает девица, явно не веря ни единому ее слову.

– Значит, все эти люди приехали сюда посмотреть на какие-то нарциссы?

– Ага, их у нас тут на всем острове примерно три миллиона в цвету.

Три миллиона. В самом деле? Она ни одного не заметила. И вообще, неужели их действительно кто-то считает? Оливия подозревает, что девица преувеличивает, как это обычно делает молодежь.

– И что, люди ездят по улицам и смотрят на цветы?

Девица протягивает Оливии ее латте, и она расплачивается.

– Ну, это, вообще-то, целый фестиваль, с парадом, автопикниками и…

– Автопикниками?

– Это там, в Сиасконсете.

– А футбольного матча по этому случаю, случайно, нет?

– Девица смеется.

– Прошу прощения, вы закончили? Тут, вообще-то, очередь, – подает голос парень, стоящий за Оливией.

– Извините.

Оливия отходит в сторону и без особой надежды в последний раз обводит зал взглядом. Мест нет. Она протискивается мимо очереди обратно к выходу и возвращается к машине. Протрясшись по булыжникам Мейн-стрит, она сворачивает на гладкую мостовую и впервые за все время замечает нарциссы – цветущие в садах и в оконных ящиках, обрамляющие изгороди и палисадники, желтеющие там и сям по обочинам дороги. Они повсюду. Как она умудрилась не заметить их раньше?

Нарциссы и автопикники. Охваченная любопытством, Оливия решает сделать небольшой крюк и заехать в Сиасконсет. Они с Дэвидом раньше тоже устраивали автопикники с друзьями перед каждым домашним футбольным матчем в Бостонском колледже. На всех были толстовки, куртки и бейсболки с символикой. Кто-нибудь всегда прихватывал с собой гриль и пару жестяных бочонков с пивом, так что они угощались обугленными чизбургерами и разливным «Милуокиз бест» из пластиковых стаканчиков. Дэвид с друзьями горячо обсуждали игроков, и в конце концов кто-нибудь неминуемо сравнивал квотербека с Флути[3] и все принимались спорить, кто лучше. К середине дня, еще задолго до начала, все они успевали уже вдрызг напиться и что-нибудь отчебучить.

Еще не успев подъехать к главной улице Сиасконсета, она видит машины, выстроившиеся в ряд друг за другом вдоль газона между Майлстоун-роуд и велосипедной дорожкой. Поток машин вокруг нее довольно плотный, но она притормаживает, чтобы получше разглядеть происходящее. И тут как раз начинает выворачивать от обочины припаркованная на траве впереди машина, и Оливия решает встать на ее место.

Она берет свои зеркальные солнцезащитные очки, вылезает из джипа и идет вперед. Главная улица перекрыта для машин, поэтому она шагает по проезжей части. Машины, припаркованные у обочины, в основном ретро или шикарные кабриолеты, которые, видимо, получили специальное разрешение находиться здесь. Большинство из них, судя по номерам, приехали из Нью-Йорка и Коннектикута. Их хозяева не живут здесь круглогодично.

Все машины без исключения украшены нарциссами – огромные букеты привязаны к зеркалам, багажникам на крыше и капотам. Да и люди тоже не отстают. Шляпы, цветочные гирлянды, корсажи, бутоньерки. Практически все одеты соответствующе – просто, но празднично, хотя бы в одну желтую вещь с аксессуарами из нарциссов, но есть и женщины в элегантных весенних платьях и туфлях на высоком каблуке, а несколько мужчин щеголяют в полосатых костюмах с галстуками, как будто собрались на чаепитие в какое-нибудь английское поместье. Выглядит это все как парад по случаю Марди-Гра, устроенный семейством Кеннеди.

Жестяных бочонков с пивом нигде не видно. Зато имеются бокалы с вином, шампанским и мартини, а также коктейли «Кровавая Мэри» с зелеными оливками и стеблями сельдерея. На лужайке расставлены садовые кресла и складные столы, накрытые скатертями, в центре каждого из которых, разумеется, красуется ваза с огромным букетом нарциссов. Столы ломятся от еды, и это отнюдь не гамбургеры с хот-догами, а изысканные блюда, которые не стыдно было бы подать и на свадьбе: корзины с хлебом, сырные доски, жареные моллюски, суши, салаты и густые супы.

Атмосфера вокруг исключительно цивилизованная. Все, похоже, пьют спиртное, и, хотя Оливия совершенно уверена, что многие из этих людей уже вполне под градусом, никто не пьян настолько, чтобы доставлять неудобства окружающим. Никто не вызывает полицию. Никто не пытается в лицах изобразить передачу мяча с одного края поля на другой, не пьет пиво из бочонка, стоя при этом на руках, и не блюет. Никто не стащил с себя рубаху и не намалевал на груди: «Бостон, вперед!» или: «Мазилы недоделанные».

Эти люди собрались здесь не для того, чтобы поболеть за свою любимую команду или отметить ее выигрыш. Эти люди складывали чемоданы и за сотни миль добирались сюда на самолетах, машинах и паромах, набивали корзины для пикника крекерами, сыром, омарами и вином, наряжались в попугаичьи желтые костюмы и ехали в Сиасконсет, чтобы посидеть на обочине дороги в апрельскую холодрыгу, ради того, чтобы отметить цветение нарциссов. Да они все просто ненормальные!

Оливия старается не встречаться ни с кем взглядом и решительной походкой идет по мостовой, как будто спешит куда-то, ищет кого-то знакомого и у нее нет времени вступать ни с кем в разговоры. В воздухе пахнет влажной землей и маслянисто-сладкими цветами, океаном и чесноком. У нее урчит в животе. Жаль, что в кафе не оказалось сконов с голубикой. И что нельзя откусить от ролла с омаром, который ест та женщина.

Решив, что она увидела все, что можно было увидеть на этом странном празднике на обочине дороги, она разворачивается, возвращается к своей машине и едет на другой конец острова, любуясь жизнерадостными желтыми солнышками, которые оживляют пейзаж повсюду вокруг на ее пути. Уже вылезая из машины у себя перед домом, она обнаруживает шесть нарциссов в своем собственном дворе, три золотистых и три белых, полностью расцветших и качающих головками на ветру, как будто они рады ее видеть. Интересно, кто их посадил? Она улыбается, теперь испытывая не только голод, но и странное воодушевление.

Подогрев в микроволновке тарелку крем-супа с моллюсками, она бросает в нее пригоршню устричных крекеров и, захватив ложку, свой латте, плед с дивана и библиотечную книжку, устраивается в кресле-качалке на крыльце. Остывший кофе, позавчерашний суп и шесть из трех миллионов нарциссов – и все это для нее одной. Ее персональный пикник в честь Дня нарциссов, или как там это у них называется. Изумительно. Ну или, как минимум, неплохо.

Она отправляет в рот ложку супа и разглядывает цветы, дрожащие на ветру, немыслимо яркие, хрупкие и отважные на фоне холодной апрельской серости Нантакета. Нелегко, наверное, в здешних краях быть нарциссом. Они, надо полагать, предпочли бы посидеть в земле еще с месяц. Но их мнения никто не спрашивает. Биологические часы, встроенные в них, запускают процесс прорастания, приказывая каждой луковице выбросить нежную стрелку и развиваться, и не важно, происходит ли дело в теплой солнечной Джорджии или в апрельскую холодрыгу на Нантакете. Они зацветают год за годом.

Она зачерпывает следующую ложку и думает обо всех этих людях, устроивших пикник в Сиасконсете за месяцы до того, как погода начнет располагать к сборищам на открытом воздухе, чтобы отметить появление нарциссов. Тоже мне повод. Она доедает суп и пьет кофе, а потом еще долго сидит на крыльце, лицом к цветам и солнцу, ощущая его теплоту, несмотря на морозный воздух. Оливия закрывает глаза, наслаждаясь этим маленьким удовольствием.

Может быть, это обещание лета. Может быть, после долгой беспросветной зимы, которая часто затягивается до конца весны, нарциссы – это знак, что лето наступит снова. Земля будет вращаться и делать обороты вокруг солнца, и часы будут тикать, даже если Оливия не подводит свои, и время будет идти своим чередом. Зима закончится. И это тоже пройдет. Возрождение уже не за горами. Будут цвести миллионы нарциссов, и на остров вернется жизнь.

И, хочет того Оливия или нет, жизнь вернется и к ней тоже. Она сидит на крыльце, празднуя цветение своих шести нарциссов, и замечает, что солнце на небе переползло за окна ее спальни. Дело, наверное, уже часам к трем. Время не стоит на месте.

Говорят, время лечит.

Она пробегает глазами текст на обороте библиотечной книги. Она определенно готова вновь начать читать про аутизм. Она чувствует в себе силы взглянуть в лицо тому, что случилось, вспомнить все с начала до конца, попытаться осмыслить жизнь Энтони и причину, по которой его не стало, сделать первый шаг к исцелению. Но если она чувствует в себе достаточно мужества, чтобы снова погрузиться в тему аутизма, пусть это будет не художественная литература. Она уносит книгу обратно в дом и минуту спустя возвращается на крыльцо с чем-то другим в руках.

Насытившаяся и отдохнувшая, она говорит себе, что сегодняшний день, День нарциссов, ничем не хуже любого другого дня. Она открывает один из своих дневников на первой странице и начинает читать.

19 марта 2001 года

Сегодня мы возили Энтони к врачу, годовалому ребенку по плану положен большой осмотр. Намерили 29 дюймов и 21 фунт, это 50-й процентиль по росту и весу. Вкололи ему сразу несколько прививок. Бедный мой малыш! Я плакала вместе с ним. Совершенно не могу выносить, когда ему больно. Я с гордостью продемонстрировала врачу, что он уже ходит. Доктор Харви говорит, можно уже переводить его на цельное молоко. Господи, какое счастье, не нужно будет больше постоянно помнить про то, есть у него смесь или надо опять покупать.

Мне просто не верится, что ему уже годик! Он так быстро растет. И постоянно находится в движении. Теперь он соглашается сидеть у меня на руках, только когда я даю ему бутылочку, а потом требует спустить его на пол и тут же куда-то лезет. Он больше не мой ручной малыш. Все, теперь он официально вышел из младенческого возраста!

Видимо, вот так вот это и происходит. Он уже сделал первый шаг по пути взросления, отделения, становления независимой личностью. Так заложено природой, но я не ожидала, что это случится так скоро.

Вот почему женщины заводят по нескольку детей. Мы забываем про боль, неудобства и тяготы беременности и родов ради того, чтобы снова пережить это космическое ощущение посапывающего у твоей груди младенца, теплого и довольного. Ничто в мире не может с этим сравниться. Может быть, нам с Дэвидом тоже пора начинать планировать второго. Мы хотим большую семью, а я все-таки уже не девочка.

Я сказала доктору Харви, что Энтони пока не говорит, и спросила его, стоит ли нам уже беспокоиться. Он сказал, что не все дети в год уже говорят и что первые слова он должен начать произносить не позже чем примерно в пятнадцать месяцев. Так что осталось уже недолго. Но у Марии все дети к году уже говорили. Я помню, что Белла к своему первому дню рождения говорила «мама», «папа» и «луна» и знаками показывала «еще» и «хватит».

Доктор Харви сказал, что девочки в среднем начинают говорить раньше, чем мальчики. И посоветовал не переживать. Но я все равно переживаю. И ничего не могу с собой поделать. Это все равно что сказать мне, что мои глаза не должны быть карими. Но они у меня карие! И я переживаю. Почему Энтони до сих пор не говорит?

А вот Дэвида это совершенно не беспокоит. Он говорит, что я слишком тревожусь по любому поводу. Я знаю, что он прав. Я действительно постоянно тревожусь, но это отличается от моих обычных ежедневных переживаний из-за заглушек для розеток, стерилизации пустышек и того, что смесь Энтони может быть заражена микробами.

Я боюсь, что у него проблемы со слухом. Мне кажется, Энтони меня не слышит. Когда я зову его по имени, он на меня не смотрит. На самом деле, он вообще почти никогда на меня не смотрит. Позавчера я специально очень громко хлопнула в ладоши, а он даже голову не повернул. Как сидел на полу перед стеклянной дверью, глядя на то, как ветер гоняет по крыльцу листья, так и продолжил сидеть. Словно меня там и не было.

И ведь он точно не глухой. Я знаю, что он не глухой, потому, наверное, и не стала говорить об этом доктору Харви. Когда играет музыка, я вижу, что он покачивается в такт. Ему нравится рэгги. А когда я позавчера уронила кастрюлю в кухне, я видела, как он вздрогнул, а потом заплакал. Так что он совершенно точно не глухой. Так почему же тогда я в глубине души продолжаю надеяться, что он все-таки глухой? Это просто безумие – такие мысли. Господи, что же с Энтони не так? Пожалуйста, пусть с ним все будет в порядке!

О чем я переживаю? Доктор Харви говорит, что с ним все нормально. Дэвид считает, что с ним все нормально. Я уверена, что с ним все нормально.

Господи, кого я пытаюсь обмануть?

Глава 7

Бет вот уже двадцать минут рассеянно созерцает содержимое своего стенного шкафа, что примерно на девятнадцать с половиной минут больше того времени, которое она обыкновенно посвящает этому занятию. Шкаф представляет собой скромного размера четырехугольную нишу в стене с раздвижными дверями. Вдоль всей его длины тянется одна-единственная штанга, а над ней – одна-единственная полка. Ничего особенного. Половина Бет слева, половина Джимми – справа. Вернее, была справа.

Она сдвигает обе дверцы влево, открывая правую сторону – пустую штангу, клочья пыли на полу, – у нее никак не доходят руки здесь пропылесосить. Она годами жаловалась Джимми на то, что их шкаф слишком тесный. И только что слюни не пускала на гардеробную, которую Микки сделал для Джилл. (Там есть даже оттоманка посередине, чтобы можно было сидеть. Сидеть!) Теперь Бет получила, что хотела, места для ее вещей стало вдвое больше, но она не может заставить себя передвинуть свои вешалки на его половину штанги или переставить свою обувь на его половину пола. Просто не может.

Она сдвигает дверцы вправо и возвращается к насущной проблеме. Что же ей надеть? Как и во всем остальном доме, на принадлежащей Бет половине шкафа царит безупречный порядок. Все вешалки одинаковые – белые, пластмассовые и смотрят в одну и ту же сторону. Слева направо висят майки, потом футболки с короткими рукавами, футболки с длинными рукавами и юбки. Толстовки и свитеры сложены аккуратной стопочкой на полке над штангой, а обувь выстроена в два ряда на полу. По одной паре каждого вида: кроссовки, сноубутсы, кожаные сапоги, сабо, туфли на невысоком каблучке, босоножки, шлепанцы. Кроме кроссовок, которые когда-то были белыми, но давно уже посерели, вся ее обувь черного цвета.

В ее шкафу практически все черное. Не стильное черное. Не по-нью-йоркски шикарное черное. И даже не готическое черное. Все просто черное. Скучное и безопасное, абсолютно неинтересное черное. Делающее невидимой черное. А что не черное, то серое или белое.

Она перебирает свои футболки: прямые хлопковые с вырезом под горло и водолазки. Свитеры у нее длинные и бесформенные. Все они прикрывают задницу. Она прикладывает к груди черную футболку, которая неплохо смотрелась бы с джинсами. Но джинсы у нее недостаточно нарядные для «Солта». Они растянутые, практичные и удобные, отлично подходящие для того, чтобы водить в них минивэн, делать уборку, сидеть на диване или работать в саду, но неподходящие для того, чтобы пойти в них в «Солт». Совершенно неподходящие.

Бет вытаскивает из шкафа свои единственные два платья и кладет их рядышком на кровати. Они оба черные, но на «маленькое черное платье» не тянет ни одно. Первое она надевает на похороны – вырез под самое горло, длинные рукава, прямой фасон, длина до щиколоток. Изначально она купила его на похороны отца Джимми, потому что оно показалось ей приличным и неброским и ей нравилось, что оно ничем не привлекало к ней внимания, но сейчас, разглядывая его, она испытывает смущение. Оно выглядит как костюм для школьного спектакля, и спектакль этот о засидевшейся в старых девах квакерше из семнадцатого века.

Она переводит взгляд на другое платье в надежде, что оно ее выручит. Оно с овальным вырезом, короткими рукавами, завышенной талией и струящейся юбкой чуть ниже колена. А что, неплохо. Может, и подойдет. Оно даже миленькое. Она прикладывает его к груди и разглядывает себя в большом зеркале на двери своей спальни, пытаясь понять, как она выглядит, но внезапно вспоминает, когда в последний раз надевала его, и все ее мечты о том, чтобы выглядеть в нем мило, разбиваются вдребезги. Она бросает взгляд на ярлычок. «Мими матернити». В последний раз она надевала это платье, когда ждала Грейси. Она не может пойти в «Солт» в платье для беременных, даже если это самый сексуальный предмет одежды в ее гардеробе и этикетки никто не увидит.

Закусив ноготь, она разглядывает два своих единственных платья и чувствует, как в ее душе поднимается волна отвращения к ним. Она возвращает их на свое место на штанге на ее половине шкафа и принимается перебирать свои черные вещи. Свои старые, немодные, дурацкие черные вещи. Она не может. Она не может туда пойти. Просто не может.

Она хватает с прикроватной тумбочки телефон и набирает номер.

– Я не смогу пойти, – сообщает она Петре.

– Почему?

– Мне нечего надеть.

– Тебе что, шестнадцать лет? Надень черный топ и юбку.

– Мне нужно купить что-нибудь новое. Давай пойдем в следующие выходные.

Ей нужно время на поездку в Хайаннис-молл, сложную и дорогую, требующую покупки билета на паром и изучения расписания автобусов. Даже если бы она могла позволить себе покупать одежду в магазинах в центре, что ей совершенно определенно не по карману, – черт, да если бы они там даже раздавали одежду бесплатно, – она ни за какие коврижки не согласилась бы надеть девяносто девять процентов из того, что там продается. Ей никогда в жизни не понять, как женщины, которые способны купить себе вообще все, что угодно, могут по собственной воле щеголять в платьях с принтами в виде ананасов, в ядерно-розовых топах со стразами, украшенных вышивками в виде собачек, и юбках в морских звездах и китах.

– В следующие выходные Фигави, там яблоку будет негде упасть. Слушай, ты уже целый месяц это откладываешь. Надень какие-нибудь украшения и накрасься, будешь красавица.

Петра права. В следующие выходные День памяти павших и Фигави, международная регата из Хайанниса в Нантакетскую бухту. И в эти же выходные на Нантакете официально и с большой помпой открывается летний сезон. По всему острову будут пикники, благотворительные вечеринки и просто сборища. Все рестораны будут забиты битком.

– Я не знаю.

– Ты хочешь посмотреть на эту женщину или нет?

– Наверное, но…

– Тогда пойдем и посмотрим на нее.

– Как она выглядит?

Повисает нескончаемо долгая пауза, и Бет, прижав пальцы ко рту, затаивает дыхание. Кровь пульсирует у нее в висках. Сколько раз с того их собрания книжного клуба она хотела задать Петре этот вопрос, но страх услышать практически любой возможный ответ пересиливал, заставляя ее прикусить язык. Если Анжела красивая, то Бет тогда уродливая. И «уродливая» – это еще мягко сказано. «Омерзительная» – вот какое слово Бет примеряет на себя все это время; кажется, оно подходит ей идеально, куда лучше, чем все это черное тряпье, висящее в ее шкафу. А если Анжела не красавица, значит она наверняка милая, остроумная или обладает какими-то еще неодолимо притягательными качествами, которых Бет лишена, в противном случае Джимми не пришлось бы искать их на стороне. Значит, если Анжела красива, то Бет уродлива, а если Анжела уродлива, то Бет дрянь, в зависимости от того, что именно Джимми нашел в этой женщине.

– Вот сегодня мы это и выясним.

– Да, но ты-то ее уже видела. Что ты про нее скажешь?

– Скажу, что она тебе и в подметки не годится.

Бет улыбается, но потом ее взгляд возвращается к шкафу.

– Давай лучше после Фигави?

– Давай лучше сегодня?

– Петра, я вообще не обязана туда идти.

– Это правда.

– Но я умру, если не узнаю, какая она.

– Ну и?

Бет закусывает ноготь большого пальца.

– Ты одолжишь мне свои бирюзовые бусы?

– Они в твоем полном распоряжении. Я приду без малого в семь. Пойдет?

– Угу.

– Сейчас нет еще даже полудня. Сходи куда-нибудь. Оставь в покое свой шкаф.

– Обязательно. Как только придумаю, что надеть.

– Черный топ, юбку, бирюзовые бусы. Будешь как картинка. Все, увидимся вечером.

Черный топ и юбку. Бет вытаскивает длинную белую юбку с оборками и прикидывает, как она будет в ней выглядеть. Она выходит в коридор и останавливается перед их самой последней семейной фотографией, висящей на стене, – она была снята прошлым летом на пляже Майакомет. Она на ней в этой юбке. Они с Софи и Грейси в белых юбках с черным верхом, а Джимми с Джессикой, которая признает исключительно штаны, – в белых шортах с черным верхом. Это прекрасная фотография. Они впятером сидят на песке на фоне сухой травы, белых перистых облаков и голубого летнего неба. Ладонь Джимми лежит на ее коленке, поверх юбки, этой самой юбки, которую она сейчас держит в руках, касаясь ее так естественно, так непринужденно.

Ей вспоминаются те времена в самом начале их отношений, когда они встречались, и потом, когда только поженились, когда он прикасался к ней или даже просто проходил мимо и она чувствовала это. Чувствовала всей кожей. Магнетическое, электризующее тепло его прикосновения. Эту незримую, магическую, химическую связь. Куда все это ушло?

Когда был сделан этот снимок, он уже изменял ей. Бет зажмуривается и сглатывает, пытаясь сохранить самообладание. Что чувствует Джимми, когда прикасается к Анжеле? Чувствует ли он незримую, магическую, химическую связь? Чего ему не хватает, когда он прикасается к Бет? То есть когда он к ней прикасался. Она открывает глаза и отступает назад, окидывая взглядом всю стену – семейные портреты за семь лет и их с Джимми черно-белое фото со свадьбы. Смотрит на их улыбающиеся лица – ее собственное, ее мужа, ее дочерей. Ее счастливая семья. Ее жизнь. Она стискивает зубы и смаргивает слезы. Ее жизнь – один сплошной обман.

Бет поправляет две фотографии, которые висят слегка неровно, возвращается в спальню и забирается обратно в постель. В постели хорошо. В постели безопасно.

И не надо думать, что надеть. На ней заношенная розовая фланелевая пижама в катышках. Это самая яркая ее вещь. Надо пойти в «Солт» в пижаме. Она произведет на всех убойное впечатление. Только не совсем того рода, какого ей хотелось бы.

А какое впечатление она хочет произвести? Да она предпочла бы не производить вообще никакого, отправиться туда под маскировкой, нацепив парик и темные очки, чтобы можно было все видеть, оставаясь при этом незамеченной. Но в то же самое время она рисует в своем воображении картины, как заявляется туда и привлекает к себе всеобщее внимание. Она входит в зал обольстительной походкой, уверенная в себе и сексуальная (в рамках хорошего вкуса, ни в коем случае не вульгарно), выглядит, как минимум, получше Анжелы – задача нелегкая, учитывая, что она понятия не имеет, как выглядит Анжела. Ее приводит в ужас мысль о том, чтобы дать этой женщине хотя бы малейший повод испытать еще большее чувство собственного превосходства над Бет, чем она, вероятно, уже испытывает. К несчастью, если смотреть на вещи реалистично, шансы на то, что именно так и случится, более чем высоки. Бет не чувствует себя ни уверенной, ни сексуальной. И обольстительной походкой она не ходит никогда. Она смотрит на свой жалкий гардероб, поворачивается на другой бок, закрывает глаза и натягивает одеяло до подбородка.

Перед ее закрытыми глазами мелькает картина, как Джимми, смешивающий мартини, застывает с бутылкой в руке, сраженный зрелищем того, как она обольстительной походкой входит в ресторан в сопровождении своих подруг. Она представляет, как он отводит ее в сторонку и говорит, что чувствует себя последним идиотом, что ушел от нее. Она воображает, как он умоляет ее принять его обратно прямо там, за барной стойкой, на глазах у Анжелы.

Эта срежиссированная Бет мысленная сцена разыгрывается у нее в голове, и она улыбается. Она даже в красках представляет себе вымышленную Анжелу, раздавленную и потерпевшую поражение, с гладкими черными волосами, густыми бровями, кричащим макияжем и в обтягивающем платье из спандекса (вульгарная сексуальность). Единственная, кого она никак не может представить в этой маленькой фантазии, это она сама.

«Черт побери, что же мне надеть?»

Ей приходит в голову, что она как минимум раз в неделю сталкивается с этим нелепым вопросом с другой стороны, с Софи, своей тринадцатилетней дочерью, которая уже на всех парах входит в подростковый возраст. Обе младшие девочки, полностью экипированные и готовые выходить, стоят и ждут перед дверью, а Софи, полуодетая и в слезах, все еще психует в своей комнате посреди разбросанной одежды. «Я никуда не пойду! Мне совершенно нечего надеть!»

Куда больше озабоченная тем, что девочки опоздают в школу, нежели истерикой Софи, Бет обыкновенно прибегает к какой-нибудь первой пришедшей на ум банальности. «Ты прекрасно выглядишь. Просто будь собой, и никому не будет никакого дела до того, что на тебе надето. Давай скорее, пора ехать!»

Теперь Бет понимает, почему Софи в ответ только закатывает глаза и плачет еще сильнее. Пожалуй, ей стоит извиниться перед дочерью и отвезти ее в Хайаннис-молл на шопинг.

Она пытается последовать собственному же совету. «Будь собой». Но кто она? Она жена Джимми и мать. А если они разведутся, если она перестанет быть миссис Джеймс Эллис и останется только матерью, значит часть ее личности исчезнет? Она уже страшится этого и ощущает это – на физическом уровне, как будто от нее разом отсекли хирургическим скальпелем какую-то большую и жизненно необходимую часть. Без Джимми она перестала быть той, кем себя знала. Как такое возможно? Кто она теперь?

Она переворачивается на другой бок и устремляет взгляд на шкаф. В нем царит образцовый порядок. В этом смысле он является отражением ее личности. Но в остальном в нем от ее личности нет ничего. Она садится на кровати и смотрит на себя в зеркало на двери спальни: светлые, доходящие до подбородка волосы давно не мыты и спутались, голубые глаза запали и потухли, розовая пижама вся в катышках. «Это не я».

Она выбирается из постели и, выйдя в коридор, снова принимается разглядывать фотографии на стене. На самых последних портретах она видит исключительно жену и мать. Ей всегда нравилось, как она выглядит на этих снимках: волосы не слишком пушатся, макияж аккуратный и не бросается в глаза, ногти ухоженны, одежда отутюжена. Но сейчас, когда она внимательно вглядывается в свое лицо, собственная улыбка кажется ей вымученной, неестественной, а поза напряженной, как будто она не она, а картонная фигура с ее лицом. Как будто она позирует. Бет перемещается дальше во времени и переходит к самому давнему семейному фото и портрету с их свадьбы. На них гораздо лучше видна та женщина, какой она себя считает. В ее улыбке сквозит естественная раскованность, глаза светятся радостью. Куда подевалась эта женщина?

Она вскидывает глаза к потолку, и решение неожиданно приходит само собой, точно ниспосланное ей откуда-то свыше. Чердак!

Она встает на цыпочки, тянет за болтающийся белый шнур, раскладывает деревянную лестницу и начинает подниматься по ступенькам. Наверху ее встречает плотная стена спертого нагретого воздуха. Погода под конец мая стояла солнечная, но прохладная, не выше шестнадцати градусов, но скопившееся под крышей тепло создает у нее ощущение лета.

Она медлит, прежде чем окончательно решиться нырнуть внутрь. Крыша низкая и наклонная, из деревянного потолка там и сям торчат гвозди, поэтому стоять в полный рост невозможно и опасно. А пол так и остался недоделанным, в центре поперек чердака уложено всего несколько досок, похожих на мостик, переброшенный через море розовой стекловаты.

Бет не любит приходить сюда из опасения, что она или забудет про низкий потолок и поранит голову о гвозди, или случайно ступит мимо доски и провалится сквозь слой стекловаты вниз, в гостиную. Из-за этого она обыкновенно наведывается на чердак всего дважды в году: сразу же после Дня благодарения за елочными игрушками и первого января, чтобы вернуть елочные игрушки на место. Поднялась-спустилась, пришла-ушла, не задерживаясь.

В дальнем конце беспорядочной кучей свалены вещи Джимми – удочки, прислоненные к скату крыши, две из которых упали, спутанные сети, ящики с инструментами, один из которых открыт, набор клюшек для гольфа, разбросанных по полу, точно палочки для игры в бирюльки, пустая сумка для гольфа, одинокая туфля для гольфа, доска для серфинга, грабли для ловли моллюсков и ведро.

«Ох уж этот Джимми».

Бет мысленно возмущается им и с трудом удерживается от побуждения привести тут все в порядок. Она не за этим сюда пришла.

Чуть в сторонке от его барахла стоят три напольных вентилятора и два оконных кондиционера. За ними, аккуратно составленные в ряд, стоят шесть объемистых пластиковых контейнеров, на которых ее почерком, черным маркером на полосках скотча написано: «Рождество», «Хеллоуин», «Зимние вещи». По два контейнера на каждую позицию.

Оба зимних контейнера сейчас пустуют. Они с девочками до сих пор надевают зимние куртки по утрам и вечерам, да и зимние сапоги тоже не простаивают без надобности: почва наконец-то полностью оттаяла и сезон грязи в самом разгаре. Каждый год примерно в это время или на неделю-две попозже Джимми под ее руководством уносил все зимние вещи на чердак и возвращался с вентиляторами и кондиционерами. Она вздыхает, подумав о том, что теперь это будет ее забота.

Самый последний контейнер, далеко в углу, помечен надписью «Бет». Его крышка покрыта толстым слоем пыли. Она не открывала этот контейнер лет десять. С ощущением предвкушения и страха одновременно она по-турецки садится на пол перед ящиком и открывает крышку.

Первым делом она извлекает оттуда красную летающую тарелку с подписями всех членов ее команды по фрисби и, покрутив ее в руках, принимается разглядывать каждое напутствие и каждую подпись. Джонни К.! Ее четырехлетняя безответная любовь времен учебы в Ридовском колледже! Она много лет о нем даже не вспоминала. Он был такой славный парень. Готовился к поступлению на медицинский факультет. Интересно, где-то он сейчас? Наверное, выучился и стал известным врачом, который не изменяет своей жене.

Следующей на свет извлекается стопка билетных корешков, перетянутая резинкой. «Роллинг стоунз» «Стомп», «Рент», Цирк дю Солей, Метрополитен-музей, билет на самолет из Портленда до Нью-Йорка, еще один до Нью-Мехико, даже корешки от билетов в кино, на каждом из которых аккуратно написано имя бойфренда, с которым она туда ходила. Она не помнит, когда в последний раз была на концерте (пожалуй, это были «Роллинг стоунз»), а ее последний перелет был из Нью-Йорка на Нантакет, в один конец. Бет скучает по отпускным поездкам в новые места, по бродвейским шоу и музеям (обязательные походы с каждой из дочерей в музей китобойного промысла в третьем классе не считаются).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нантакет – остров в Атлантическом океане у восточного побережья Северной Америки. Входит в состав штата Массачусетс.

Вернуться

2

Прикладной анализ поведения, также ПАП-терапия или АВА-терапия – один из методов коррекционной работы с детьми с расстройствами аутистического спектра.

Вернуться

3

Дуглас Флути – бывший квотербек (лидер футбольной команды) в Национальной футбольной лиге, Канадской футбольной лиге и Футбольной лиге Соединенных Штатов. В начале своей карьеры играл за Бостонский колледж.

Вернуться