Светлана Хорошилова
Девушки с палаткой

Обычно при виде машины скорой помощи невольно возникает чувство тревоги… Но только не у Олеси, свыкшейся со скорыми и с их регулярным воем в дежурные дни. Олеся посторонилась, освобождая проезд для въехавшего на территорию реанимобиля и взобралась на бетонный бордюр. Проследила за ним пустым незаинтересованным взглядом до тех пор, пока красная полоса на жёлтом не скользнула за угол семиэтажного строения – это было главное здание на всей территории, к нему периодически подъезжали скорые и останавливались у широкого крыльца приёмного отделения. Девушка соскочила вниз, продолжила свой путь в привычном для неё направлении.

После сильного дождя, который неделю шёл не переставая, во всех ложбинах асфальта скопилось обилие зеркальной воды, отражавшей небесную голубизну. Как бы ни старалась Олеся обходить стороной эти многочисленные лужи и грязь, перебираясь с бордюра на бордюр, всё же забрызгала свои любимые белые кроссовки, единственную удобную обувь в её и без того скромном гардеробе. Воздух щедро наполнился озоном, что дышалось почти как в лесу. Давно природа не дарила такой живительной свежести, изнуряя летней жарой и сухостью, изводя невыносимой духотой. Пожалуй, сегодня ближе к полудню духота вернётся – влага начала активно испаряться, благодаря августовскому солнцу, ярко палящему с самого утра над городом. Небо сегодня было чистым, безоблачным.

Первый день после отпуска требовал невероятных усилий – желание идти на работу у Олеси напрочь отсутствовало. Поэтому выбралась она из постели на седьмой трезвон будильника, а до того, почти вслепую, с полузакрытыми глазами, запускала и запускала повтор, а затем вновь проваливалась в сладостную дремоту, за которую готова была уволиться с работы. Мучительный подъём откладывался до последнего, чтобы потом, с момента спускания ног на ковёр ей пришлось носиться по всей квартире, в спешке собираться, скакать в одном кроссовке к стеллажу, на котором валялись забытые ключи, а затем в финале вальяжно, не торопясь, дефилировать перед окнами родного стационара. Опять её ждали длинные сквозные коридоры, впитавшие в себя многолетние запахи санитарной химии, ждали перебинтованные больные, привычно курсирующие из палаты в столовую с кружками и тарелками, из процедурного на процедуры… Распорядок не менялся годами. Каким он был ещё при Олесиной матери, посвятившей себя профессии операционной медсестры и проработавшей в этих стенах без малого сорок лет, таким он остался при Олесе, сидящей на посту в травматологии, или «травме», как часто сокращал название персонал. С тех пор не так уж много изменилось. Разве что окна по всему комплексу заменили на белоснежные пластиковые, установили кровати современные на колёсах со скользкими клеёнчатыми матрацами, но достаточно широкие, оснащённые регулятором положения спины.

Их больница сегодня дежурила – о том говорила повышенная активность скорых. Пока Олеся добиралась до входа, ещё одна успела сменить предыдущую и выгрузить на крыльцо каталку со свежим прибывшим. На этот раз доставили женщину или девушку, лица которой было не разобрать из-за ожогов и ран, и из-за кислородной маски. Пострадавшая выглядела ужасно, казалось, что она давно уже умерла, дня эдак три назад, но в таком случае тело транспортировали бы совершенно в другую сторону, в морг, расположенный отдалённо в одноэтажной постройке. Видимо жизнь в этой женщине, а скорее девушке, ещё теплилась, поэтому катили её внутрь оживлённого корпуса, прямо в сердце стационара.

– Здорово, Олесюндр! – буквально наскочил на Олесю водитель скорой, появившийся из ниоткуда и чуть не оглушил своим бодрым приветствием.

Олеся вынуждена была остановиться, так как знала его давно, благодаря своей матери, которая с этим дядькой всегда пребывала в добрых отношениях.

– Загорелая ты какая-то… – прицепился он. – В отпуске что ль была?

– Ага! – ответила она. Затем, вспомнив свой скоротечный отпуск, добавила: – Были бы наши отпуска месяца по три, как ты считаешь?.. А то получается: хорошего понемногу?

Водитель, подмигнув, выразил ей сочувствие:

– Неохота наверно работать?

– А тебе наверно охота?! – ворвалась в разговор вышедшая из здания врач со скорой, которую сопровождала фельдшер. Вид у врача был усталым, лицо недовольным. – Залезай, поехали! Хватит лясы точить!

Двери машины дружно закрылись. Скорая прокатилась вокруг газонного островка с пестрящей клумбой по центру – в тот момент Олесю уже затягивало в корпус вместе с попутными посетителями через неустанно открывающиеся стеклянные двери.

Коллеги в травматологии встретили её с распростёртыми объятиями. Работа была приостановлена и не возобновлялась до тех пор, пока персонал не выпытал у Олеси: чем же всё-таки она занималась во время отпуска? Медиков не удовлетворил ответ, что провела она его в родительском родовом гнезде на садово-огородной плантации. Пришлось усмирять коллег, вообразивших, будто Олеся разыгрывает их, и будто провела она отпуск в поездке на золотые пески с замечательным кавалером, чего на самом деле ей средства не позволяли, да и кавалера никакого не было.

Олеся отправилась в служебное помещение переодеваться в отглаженный и аккуратно сложенный брючный костюм, переобуваться в мягкие, рассчитанные на долгую смену белые мокасины. Перед этим она с особой тщательностью оттёрла влажной салфеткой грязные брызги на щиколотках и кроссовках – аккуратность была ей привита с детства.

Рабочий день как всегда начался с беготни по всему корпусу. В отделении травматологии, где она работала седьмой год, начиная с две тысячи одиннадцатого, недавно затеяли плановый ремонт и часть палат раскидали по разным этажам: по две, по три… Даже в отделении гинекологии самую крайнюю по коридору палату заселили мужиками с разного рода травмами, в которую медсёстрам так же приходилось таскать пешком по лестнице врачебные назначения. Постояльцы этой обособленной палаты обрадовались приходу новенькой, хорошенькой, белокурой, с чувством юмора, быстро поставившей всех на место и сразу завоевавшей авторитет. В ход пошли комплименты – Олеся отвечала ни них с тонким юмором. В больницах медсёстры часто слышали комплименты, особенно в палатах с мужской, так сказать, публикой, благодаря чему у них росла самооценка и набирался опыт общения.

В ходе беготни её остановила рентген-лаборант. Обрадовавшись, что не придётся далеко ходить, лаборантка всучила ей свежие, запечатлённые на рентгеновской фотобумаге переломы, а заодно не в службу, а в дружбу, попросила занести пару снимков в реанимацию, что была по пути. Лифт работал один, и тот приезжал с большой задержкой – его терпеливо дожидались загипсованные больные с костылями, да персонал с обременительной техникой: креслами и каталками. Изредка возле лифтов маячили парни в пыльной спецодежде со строительным инструментом в руках. Олеся наматывала круги по лестнице, бегала вверх-вниз куда быстрее остальных, плетущихся размеренным шагом – некоторые останавливались, покручивали головой, волнуясь, что проскочили нужный этаж. В связи с постоянным движением фигура у Олеси, особенно за период ремонта, приобрела подточенную форму: стройную, спортивную, и даже калории от маминых пирогов, накопленные за время отпуска, тратились в этой беготне куда быстрее.

В коридоре небольшого отделения реанимации, где царили спокойствие и тишь, её встретила улыбчивая Саша, медсестра. Олеся была знакома с ней с самого детства: вместе росли в одном дворе, вместе с переменным успехом увлекались одними и теми же спортивными секциями, вместе подавали документы в медицинский колледж. В эту больницу тоже устраивались вместе по протекции Олесиной матери. Саша тогда согласилась на вакансию в реанимации лишь на время, а застряла похоже навсегда.

– Ну-у-у… смотрю и не пойму… – затянула приветствие Саша, вскинув ладони вверх от удивления, – негра что ль к нам занесло? Или это Лопухина идёт по нашему коридору? – Саша расплылась в широчайшей улыбке.

Сквозь тонкое полотно белого медицинского костюма на ней отчасти просвечивались контуры нижнего белья. У Саши были достаточно крепкие руки, на которых не было ничего: ни колец, ни часов, ни лакового покрытия.

– Ах, снимки нам несёшь, – с наигранным разочарованием сказала Саша. – А я, наивная, думала, что ты специально пришла меня проведать. – Два больших фотолиста, вложенные в тонкие истории болезней, перешли в её руки.

– Специально к тебе я лучше зайду после смены, – пообещала Олеся. – В рабочее время секунды свободной нет. Это твои лежат… тихие и смирные, – Олеся мотнула головой на стоящие неподалёку кровати с больными в бессознательном состоянии, – а мои, несмотря на переломы, гоняют кто куда, и каждому от меня что-то надо.

Она осеклась, вытянула шею, заинтересованно уставилась на лежащую в коме молодую девушку лет девятнадцати, подопечную этого нерадостного отделения, воедино связанную с аппаратами – это её доставила утром скорая. Видимые части тела девушки, да вероятно и те части, что были под простынёй у неё были обклеены пластырями и обработаны красящими антисептиками. Вид у неё был будто её тащили из-под обломков, вынимали из пожарища, или она вернулась с поля боя, ну в крайнем случае подверглась нападению демонической силы, как бывает в кино.

Лопухина заинтересовалась:

– А что это с ней?

Сотрудники реанимации здесь всякое повидали, принимая вновь прибывших и провожая: кого-то в другое отделение, кого-то, к сожалению, в морг – все попадающие сюда балансировали между жизнью и смертью. Искалеченные внешне или угасающие изнутри прибывали и убывали. Кто-то из них запоминался надолго – таким часто сопутствовала резонансная история, наделавшая много шума, но травмы их были понятными, объяснимыми в отличие от этой загадочной девушки, что сейчас наводила ужас одним своим видом.

– Я сама недавно заступила. Толком не знаю, – ответила Саша, пожав плечами. – Подождёшь меня? – спохватилась она. – Хочу угостить тебя яблоками из деревни.

– Давай, только в темпе!

Реанимационная медсестра торопливо ушла в конец короткого коридора, постукивая светло-зелёными шлёпками, завернула в дальнюю дверь. Сзади костюм просвечивался вдвойне, но то совершенно никого не смущало – реанимация была отдельным миром, святая святых, спальней стационара, здесь было всё, как в кругу семьи, поэтому персонал и выглядел как в спальне одетым по-домашнему. Здесь не сновали больные с тарелками и передачами от родственников, не вышагивали мастера с перфораторами, перекинутыми через плечо… Возможно здесь кто-то блуждал невидимый – призраки умерших пациентов, но о них никто не говорил, лишь предполагал, что больше всего их водится в этом, специально отведённом для призрачных скитаний, месте.

Олеся снова взглянула на девушку, на вид кажущуюся бездыханной, словно приготовленную для приношения князю тьмы какими-нибудь сатанистами, и у неё мелькнула мысль: вдруг бедняжка стала жертвой ритуального обряда? На оголённом плече зарубцевались четыре борозды, очень похожие на следы от когтей, на скуле виднелся сильный ожог, от запястья криво тянулись раны, а вокруг него чёткие следы, что говорило на первый взгляд, будто руки девушки были связаны, но то было нечто другое, скорее запястья ей жгли.

Пытаясь понять природу появления этих смешанных разнородных травм, Олеся искала сходство с какой-либо известной символикой, если держаться предположения, что девушка побывала в руках у фанатиков демонического культа. Никогда ещё Олесе не приходилось видеть ничего подобного за всю её многолетнюю практику. Каждый, кто поступал в ту же травматологию особо не удивлял: кого-то сбила машина, кто-то упал с высоты, кому-то досталось в драке. Но это юное создание подверглось какому-то необъяснимому воздействию. Человек с богатой фантазией предположил бы, что она побывала в эпицентре инопланетной атаки.

«Что же с тобой могло случиться…» – зависла в раздумьях Олеся. Её озадачило случившееся с девушкой, захотелось выяснить все подробности. Бессознательное тело ничем не могло ей помочь, наоборот, глядя на него, вопросы только приумножались. Кто знает, может девушка слышала всё, что происходило вокруг… В какой восторг пришли бы окружающие, если бы та могла подавать знаки: где искать ключ к разгадке.

Неожиданно Лопухину кто-то обхватил за плечи, незаметно подкравшись со спины, чем заставил её вздрогнуть. Рентгеновские снимки, предназначавшиеся для травматологии, что были в руках у Олеси, можно сказать, взлетели, издав звук чем-то схожий со звуком полёта бумеранга.

– Какие девушки и без охраны! – проворковал за спиной врач-реаниматолог – по одной этой фразе его всегда можно было узнать.

– Здрасьте, Пётр Сергеич! – выдохнула Лопухина, держась свободной рукой за сердце.

Реаниматолог был здоровенным мужчиной, с усами и вечно вёл себя с девушками как обольститель. Он тут же расплылся в масляной улыбке.

– Что же ты, радость моя, забыла в нашем предбаннике ада? Посмотри какие у нас лежат экземпляры, – представил он, обведя рукой, – как раз в тему!

Под словом «экземпляры» он, наверное, имел в виду её, эту странную потерпевшую. К везению Олеси, разговор о девушке зашёл быстрее, чем она надеялась, и завёл его сам лечащий врач – а кто, как не он, должен быть в курсе истории болезни. Наверняка он давно сделал выводы: что да откуда. Глаза любопытной Лопухиной загорелись в нетерпении, она вообразила, что вот сейчас-то ей всё и откроется.

– А что случилось вот с этим экземпляром, Пётр Сергеич?

Тот пожал плечами в точности как Саша.

– Да шут её знает… Ты дальше под простынёй не видела!

Лопухина решила не упускать такой возможности, приняв его слова за готовность продемонстрировать.

– Покажете, Пётр Сергеич?

Тот в ответ просвистел тяжёлой одышкой, многозначительно глядя на Олесю в упор. Вся надежда на раскрытие тайны растаяла в один миг, когда тот ответил:

– Шла б ты отсюда, радость моя, от греха-то подальше.

Его увесистая красная ручища снова устроилась на её плече, тем самым намекая на выпроваживание.

– Кстати, в твоей «травме» сестра её лежит… Говорят, немногим лучше, разве что в сознании.

– Как фамилия? – уцепилась за возможность Олеся.

– Да-а… – отмахнулся реаниматолог, – они не родные. Только что следователь приходил вот к этой… – показал он на девушку, но следом самовлюблённо заулыбался и начал пританцовывать, покачивая своим упитанным телом и напевая: – А мы его не впусти-или-и-и… А мы его выпроводили восвояси-и… – Он мягонько так сделал жест ладошкой в пустой коридор с хитрым видом, означавший «до свидания».

Несмотря на солидный возраст, Пётр Сергеевич выглядел этаким озорным мальчишкой, скачущим от восторга из-за дурацкой проделки. Он имел полное право, чтобы уберечь ослабленную пациентку, лежащую в коме, от всяческих нежелательных посещений, однако, умел сделать это так, что любое привычное событие превращалось у него в особое достижение. В данном случае достижением стал отказ представителю закона в посещении, поэтому, довольный собой, врач сейчас пластично вытанцовывал своеобразную «джигу-дрыгу», плескаясь в вверенных ему полномочиях. Тем же припевающим тоном он сообщил, что было дальше:

– Тогда он почесал к тебе – сестру допрашивать.

– И сестра такая же? – удивлённо спросила Олеся, с улыбкой наблюдая за настроением врача.

– А я видел?! – Пётр Сергеевич остановился и возмущённо вылупил глаза.

Они услышали как застучали пластиковые подошвы Сашиной обуви. Та бережно несла в обеих руках прозрачный пакет, набитый большими отборными яблоками. Пётр Сергеевич недоумевая уставился на содержимое её рук.

– А! – издал он напуганный вопль. – Наши яблоки теперь травматология будет жрать?

У Саши покраснели щёки, она засомневалась – отдавать или нет.

– Да я ещё принесу, Пётр Сергеич! – сказала она в растерянности.

– Да шучу я, шучу! – Реаниматолог снова расплылся в добродушной, но где-то плутоватой улыбке, довольный тем, что медсёстры попались на крючок. Своим пристрастием к разного рода провокациям, разумеется, неожиданным, он был известен на весь стационар. Некоторые его коллеги – людей такого рода называют стрелянными воробьями, были уверены, что больше не попадутся на его розыгрыш, они считали, что всегда готовы к новому сюрпризу, стоило Петру Сергеевичу очутиться в поле зрения. Однако, ничего не помогало – хитрецу, как всегда, снова удавалось сконфузить любого стрелянного воробья.

Массивные ручищи в знак доброго расположения потрясли Сашу за плечи.

– Мне ничего не жалко для таких красивых девушек! – задобрил он.

После чего красивые девушки, розовощёко улыбаясь, разбрелись по своим делам.

Из травматологии долетали характерные лязгающие звуки, говорящие, что уборка, проводимая санитаркой, была в самом разгаре. Санитарку звали редким именем Наина, возраст её перевалил за шестьдесят – все здесь, и врачи в том числе, относились к ней с почтением, потому как она проработала в стенах этой больницы немалых полвека, с момента её постройки. Наину коллеги шутя прозвали «вечной санитаркой» или «незаменимым работником». Все знали, что на вопрос: почему она засиделась в санитарках, Наина ответит своим любимым девизом: «Доктора приходят и уходят, а санитарки остаются!» Её местонахождение легко было определить по пронзительному лязгу ручки о металлическое ведро – откидывала она её небрежно, чем бывало будила спящих. Сейчас она по обыкновению отмывала палаты, переходя из одной в другую, и Олеся, вспомнив о ней, придумала короткий путь для добычи информации, чтобы не терять времени на просмотр записей поступлений больных – нужно было всего лишь спросить Наину.

Олеся остановилась возле неё и сказала, что к ним недавно должна была поступить молодая девушка, не совсем обычная, состоянием которой, возможно, интересовались все, кому не лень… Санитарка не дала Олесе договорить:

– Есть у нас одна необычная малолетка, которой интересуются все, кому не лень. Ходют и ходют, выясняют чего да откуда… Надоели уже! – Ручка с грохотом ударилась о ведро. – Её положили в четырнадцатую.

Лопухина не ошиблась: Наина как всегда была в курсе – она была в курсе любого события, знала про всех, включая больных, детальные подробности, даже за пределами отделения, про больных других отделений, так как любила перекинуться словцом с остальными санитарками, и за пределами больницы тоже, так как имела массу знакомых, у которых она всегда выступала посредником для подхода к врачам, поэтому была у многих на хорошем счету. Столь высокий авторитет за ней закрепился благодаря огромному стажу работы и знанию своего дела – Наина содержала отделение в полной чистоте, знала где что лежит, график каждого, кто с ней бок о бок работал. Жалко следователь был не в курсе – к кому здесь надо обращаться в первую очередь.

– Она поступила ещё вчера, – продолжала докладывать санитарка, не отрываясь от дел. – Сначала была напугана, как дикарка из леса, как маугли, верещала вся в истерике завидев людей… Теперь вообще молчит, отвернулась, ни с кем не желает разговаривать. Сейчас под капельницей спит лежит. – Не поднимая головы, Наина с усилием тёрла пол, подходила к ведру, отжимала тряпку и снова грубо шлёпала ею о линолеум. – Единственное, чего сказала внятного, пока везли в неотложке: «Помогите сестре». А сестра где-то на речке осталась… Говорят, нашли уже. Правда, без сознания, едва живую.

Санитарка прервала уборку, вытянула шею из дверного проёма, прищурилась, заговорщицки произнесла:

– Вон он идёт! Журналист!

Молодой мужчина с сумкой через плечо, вероятнее всего пробравшийся в отделение инкогнито, поравнялся с палатой, которую отмывала Наина. Лопухина осталась наблюдать.

– Да спит она! – громко крикнула санитарка, обращаясь к нему. – Под капельницей. Нельзя к ней сейчас!

Тот остановился, сообразив, что его раскрыли, резко развернулся и почесал в обратном направлении. Вечная санитарка была здесь главной – слушались её все: и персонал, и посетители, и даже завотделением.

– Вижу, пока меня не было, у вас тут прямо мексиканские страсти разыгрались, – сказала Олеся, провожая взглядом уходящего. После чего с руками, всунутыми в карманы, побрела по коридору. Проходя мимо четырнадцатой, она приостановилась, затем сделала шаг назад. Поначалу Олеся колебалась, намеревалась продолжить путь, но, видя заманчиво приоткрытую дверь, всё-таки решила туда войти.

В небольшой двухместной палате стояла тишина в отличие от остальных, шестиместных, палат. На данный момент её занимала единственная пациентка. Она лежала под одеялом, под которым угадывались выпуклые очертания загипсованного плеча. Видно было, что повёрнута она лицом к стене, хотя на голову был накинут край одеяла. Капельница израсходовалась где-то наполовину – Олеся её проконтролировала, тронув за ролик, затем наклонилась к больной, замерла. Сестра той искалеченной девушки тихо сопела. Судя по гипсу, ей тоже досталось, но насколько серьёзно сложно было сказать, потому как её с ног до головы закрывало одеяло. Удовлетворив любопытство, медсестра так же осторожно прокралась в обратном направлении, вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и лицом к лицу столкнулась с заведующим отделением в сопровождении подтянутого седовласого мужчины с папкой в руках.

– Идите занимайтесь своей работой, Лопухина! – прошипел заведующий.

Олеся втянула голову в плечи, взяв курс на сестринский пост и отправилась исполнять свои обязанности, по ходу оглядываясь и наблюдая, как эти двое представительно вплывают в четырнадцатую палату. Наина по-шпионски выглянула из туалета, что был в конце коридора, так же следя за ними – на всё отделение было слышно, как изо всех сил хлещет вода, заполняя оцинкованное ведро.

За время рабочего дня Олеся выяснила, что двадцатидвухлетнюю Татьяну Маркус привезли с перелом ключицы, многочисленными вывихами, ссадинами, незначительными ожогами после двухмесячных поисков. Сёстры пропали ещё в июне. Под подозрение сразу попал отец-алкоголик – его до сих пор содержали в следственном изоляторе. Старшую, Татьяну Маркус, обнаружили в крайне стрессовом состоянии, когда она выползала к загородной трассе, идущей вдоль леса, где её и подобрали случайно проезжающие мимо люди. Позднее в реанимацию в бессознательном состоянии была доставлена вторая девушка по имени Марьяна.

Ближе к вечеру дверь четырнадцатой палаты снова отворилась. В это время юная пациентка отрешённо изучала потолок – на вошедшую Олесю даже не взглянула, будто ей нет никакого дела до приходящих и уходящих. Та принесла маленький стеклянный пузырёк, на дне которого пестрила смесь таблеток и капсул, а из горлышка торчала картонная полоска с фамилией «Маркус».

– Тебя ведь Таней зовут? – Олеся поставила флакон на тумбочку. – Эти таблетки тебе на вечер.

Девушка насупилась, теперь она внимательно следила за медсестрой, шевеля только зрачками.

– Почему не хочешь общаться со следователем? – как бы вдруг поинтересовалась Лопухина. Уходить она не торопилась. Её руки нырнули в карманы, придав ей хозяйский вид. Она наклонила голову на бок, наблюдая за реакцией молчаливой травмированной новоприбывшей. Может Олеся и лезла не в своё дело, однако она считала, что это дело общественное – наказать виновных.

Маркус не удосужилась ответить ни на один вопрос. Когда Олеся собралась снова заговорить с ней, девушка психованно отвернулась к стенке и натянула одеяло на спину, а затем и на голову. Медсестре ничего не оставалось, как направиться к выходу, но в дверях она задержалась…

– Видела твою сестру… – многозначительно сказала Олеся.

Край одеяла размашисто откинулся. Маркус приподняла голову, выкрутила шею и застыла вся во внимании с неподдельным интересом. Олеся сообразила, что нашла рычаг воздействия на строптивую пациентку, однако, сделала вид, будто всё равно покидает палату.

– Как она?! – Чудо произошло: единственная пациентка четырнадцатой палаты заговорила нормальной человеческой речью, без истерик, не огрызаясь, как жаловался на неё медперсонал. – Мне никто про сестру ничего не рассказывает. Все только вопросы задают!

Лопухина с видом одолжения вернулась обратно.

– Врачи говорят, сестра твоя обязательно выздоровеет. Организм молодой… – Олеся врала, потому что на самом деле понятия не имела – что с её сестрой и каков прогноз на выздоровление, потому как персонал реанимации говорил о чём угодно: о неграх, о яблоках, о предбаннике ада, но только не о состоянии несчастной.

Несколько секунд она постояла в ожидании ответной реакции, но видя, как Маркус недовольно раздувает ноздри без каких-либо комментариев, развернулась и вышла за дверь.

Несмотря ни на что, контакт с этой весьма странной особой был найден, главное, не суетиться вокруг неё, не показывать особой заинтересованности. Против сестёр было совершено преступление и до сих пор не установлено – кто же виновник. Сёстры молчали: одна в связи с тем, что пребывала в бессознательном состоянии с самого начала, другая не хотела ни с кем сотрудничать. Отец обратился с заявлением об их исчезновении спустя две недели, как будто у него это было в порядке вещей, что дочери вдруг исчезли из частного дома без денег, без телефонов, не взяв одежды и обуви, кроме той, что была на них. Первые дни после подачи заявления отец чего-то мялся, сомневался, даже, в один момент, порывался его отозвать. Он вообще не настаивал на розыске, он, как другие родители, оказавшиеся в подобной ситуации, никого не торопил, не ругался в отделении о вялой работе сотрудников правопорядка в связи с поисками его дочерей, да и само заявление писал будто для галочки: ну, когда у вас появится время, между делом, поищите, а то дочки куда-то запропастились, не понятно только куда…

По прошествии времени, в связи с длительным отсутствием девушек поиски всё же приняли серьёзный оборот под давлением общественности, а не родственников – тут уже многим стало понятно, что дело это непростое. Учитывая показания соседей и характеристику одинокого родителя-алкоголика его же первым и забрали. Отец запутал всё следствие: на одном допросе он кричал, что не имеет к этому ни малейшего отношения, а на следующем рыдал, сокрушался и твердил, что в пропаже девочек виноват он.

Фотографии Татьяны и Марьяны силами волонтёров были развешаны по всему городу и даже за его пределами, но только обе как в воду канули. Не объявился ни один свидетель из числа адекватных, а не из мнительных жителей с воспалённым воображением, которым всякое мерещится – обращались такие, кто будто видел похожих девочек в различных местах. И только по прошествии двух месяцев в службу спасения позвонила пара, проезжавшая мимо лесного массива, находящегося на достаточно приличном расстоянии от места проживания сестёр, и сообщила, что на обочине они подобрали израненную разыскиваемую в оборванной одежде. Та находилась в состоянии сильного возбуждения и всё показывала в сторону леса, дескать, там, в глубине, в непроходимой части леса осталась её сестра.

Вечером Олеся принесла в четырнадцатую палату два наполненных шприца. Пациентка покорно повернулась и позволила сделать себе укол, не устраивая бессмысленных протестов. По подушке были разбросаны её спутанные каштановые волосы, видимо до сих пор не вычесанные как следует.

– Вы мою сестру и вправду видели? – проговорила в стену Татьяна, придерживая здоровой рукой спиртовую салфетку.

– Видела. У меня подруга работает в реанимации, Сашка Кузнецова – я заходила к ним.

Лопухина вставила вторую иглу обратно в колпачок, вернула внимание к пациентке – та морщилась от неприятных ощущений в месте укола на ягодице, массировала его круговыми движениями.

– А вы не могли бы… – забубнила в подушку Татьяна, – ну, когда у вас будет время, спрашивать у подруги о её состоянии?

Медсестра присела на свободную кровать, что стояла у противоположной стены.

– Могла бы.

Свободные минуты у Лопухиной выпадали не часто, разве что в ночное время, однако, посредничество между двумя участницами известного всему городу происшествия, лица которых были развешаны на каждом столбе, давало возможность быть в курсе подробностей нашумевшего и загадочного дела. Олесе представился уникальный шанс, что никому ещё из журналистов не выпадал – те и мечтать о таком не могли.

Больная развернулась к медсестре, пробурчала с извиняющимся видом: «Спасибо!», только постовая не спешила уходить, она смотрела на пациентку своими ясными голубыми глазами, внимательно её изучая, глядя на её исцарапанную кожу, на многочисленные гематомы и синяки. На первый взгляд пациентка казалась вполне обычной, каких здесь целое отделение, но Олеся чувствовала интуитивно, взглядом эксперта: что-то здесь не то.

– Вас с сестрой втянули в секту? – ошарашила она больную.

В ответ Татьяна сверкнула яркими белками своих глаз, контрастирующими с загорелым лицом и отвела презрительно в сторону взгляд. Вид у неё стал обиженным, будто ей снова наступили на больной мозоль. Она проговорила себе под нос:

– Думайте, что хотите. Всё равно не поверите.

Олеся недоумевая пожала плечами. Интерес у неё только возрос, поэтому она продолжила выяснять обстоятельства случившегося:

– Ну почему мне тебе не верить? Сейчас на каждом шагу через интернет вовлекают молодёжь во всякие сомнительные движения… поэтому мне пришло в голову…

– Это не секта, – с уверенностью перебила её Татьяна.

– Так что же тогда? Маньяк?

– Хуже!

Собеседница растерялась в предположениях. Она перебирала в голове многочисленные варианты и единственное, чем смогла дополнить:

– Отец?

– Да что вы все привязались к этому отцу?! – взорвалась Маркус.

Внезапный эмоциональный всплеск был чересчур коротким – он тут же преобразовался в молчание. Потерпевшая выражала протест этими молчаниями, но было видно, что ей не терпится выговориться, просто она чего-то или кого-то побаивается.

– На самом деле… – заговорила Маркус, – он мне не отец. Это сестре отец, а мне он отчим. Отчим тут ни при чём! Да! Он дурак и алкан! Руки распускает… Любит учить нас жизни: напьётся и гоняет… Ремнём грозится выдрать. А когда трезвый, он паинька: начинает вину замаливать, шоколадки нам покупает… Мы с сестрой ему всё простили. – Пациентка нервозно приняла полусидящее положение. Губы у неё надулись, здоровую руку она по-хозяйски подсунула под другую, загипсованную. – Следователь, когда пришёл в самый первый раз… Я попросила, чтобы отчима отпустили, а он начал меня убеждать в обратном, уговаривать, чтобы я его не покрывала… Я психанула и сказала, что больше вообще ничего не скажу!

– Вот поэтому и не отпускают. Ты же не говоришь кто вас так покалечил на самом деле.

Лопухина притихла, наблюдая, как девушка нервно обкусывает губы.

– Не говорю, потому что никто не поверит.

Маркус взялась за кожу около ногтей, где работы её зубам было в избытке, учитывая насколько треснутой и огрубевшей она была.

– А если я́ поверю?

Татьяна резко прервала своё занятие.

– Вы? – Она взглянула на медсестру скептически. – Сомневаюсь.

– Я отличаю по лицу когда врут. У нас в стационаре говорят, что мне врать бессмысленно – я враньё чувствую за километры.

Девушка сначала поколебалась, а затем приподняла подбородок и демонстративно выставила круглое своё лицо, чтобы собеседница могла его хорошо видеть.

– Ну тогда смотрите – буду я сейчас врать?

Она глубоко вдохнула и понесла полную околесицу:

– Это всё тварь в лесу, ведьма, понимаете? Нечисть, злой дух, старая карга! Это она на нас набросилась! Знаете, какая она страшная? – Маркус выпучила глаза. – Да она земли практически не касалась! А на ногах у неё какие-то скобы из металла – я такого никогда не видела. И они нисколько не мешали ей быстро передвигаться. За руку схватит – сразу ожог. Вот смотрите! – Татьяна, засуетившись, выставила вперёд запястье. – И голос… У неё такой противный голос, как испорченная звукозапись. Она смотрела мне прямо в глаза и говорила жутким нечеловеческим басом: «Таня-а-а… что ты здесь де-елае-ешь?» А потом погналась за сестрой, схватила её пятернёй с длинными ногтями за волосы, кричит: «Марья-ана-а… почему ты убега-а-ешь от меня-я? Я заберу тебя с собо-о-ой». Она и имена наши откуда-то знает! Всё про нас знает! И про отца тоже! Она – настоящий ужас! Просто нечто!

У Олеси отвисла челюсть, она смотрела растерянно, не зная, как теперь выпутываться.

– Вы же сами сказали, что отличаете! – Татьяна заметила, что та находится в замешательстве. – Врала я сейчас? – Она настойчиво моргала карими, немного вылупленными глазищами. С таким выражением лица она походила на ребёнка детсадовского возраста, сообщившего взрослым, что Баба-яга – не вымысел и существует в нашей реальности.

В дверь нерешительно постучали. Не дождавшись ответа, слегка приоткрыли. В образовавшемся проёме показался длинный нос, а затем загипсованная рука больного Пилипенко. Как оказалось, постовая медсестра срочно потребовалась в одиннадцатую палату. Медсестра уставилась в растерянности на больного, долго соображая – она не сразу смогла понять: кто понадобился и куда?

– Мы с тобой после договорим, – неуверенно произнесла она, обращаясь к девушке и скрылась вслед за Пилипенко, прихватив использованные шприцы.

Таня откинулась на подушку. Потолочный свет был слишком ярким и резал глаза. Тогда она вытянула подушку из-под себя и закинула на лицо, накрыв ею лоб и веки.

Когда отделение отходило ко сну, Лопухина снова к ней заглянула. Девушка крепко спала с приоткрытым ртом, издавая посапывающие звуки. Лоб и глаза были закрыты подушкой. Медсестра погасила свет, после чего направилась по коридору в сторону остеклённого поста. Состоявшийся разговор с девочкой не давал ей покоя весь остаток смены.

Утром, когда больница снова превратилась в уменьшенную модель мегаполиса, Лопухина перед уходом заметила ковыляющую в туалет Татьяну. Волосы девушки, наспех приглаженные кое-как в отсутствии расчёски, небрежно топорщились, одета она была в больничный халат с зелёными ромашками на фоне фиолетовой травы. Олеся понаблюдала, как та в черепашьем темпе преодолевает расстояние в несколько шагов до двери санузла.

С момента возвращения домой желание докопаться до истины у Лопухиной лишь обострилось. Она не могла найти себе места, перестав контактировать с очевидцами событий. Всё, что она услышала за отработанную смену о случившемся с девочками, заставило переживать, и не меньше волновало то, сколько ещё всего может произойти впереди в её отсутствие, особенно с тяжелобольной Мярьяной. Да и вторая, которая не была тяжелобольной, настораживала своим сомнительным поведением: с истериками, с обетом молчания, с рассказами о разъярённых духах, что скорее указывало на один из симптомов шизофрении. Либо, согласно ещё одной версии, девочки могли травить себя галлюциногенами, содержащимися в таблетках, траве, ядовитых грибах или в чём-то ещё. А ведьму они и вправду могли наблюдать – как результат своего помутневшего одурманенного рассудка. Ею вполне мог быть реальный человек, например, кто-то из компании, только облик его в наркотическом угаре мог исказиться до неузнаваемости. Как же было досадно, что вторую участницу событий нельзя пока ещё расспросить – Олеся с удовольствием её бы послушала. Многое бы сразу объяснилось, так как абсолютно одинаковых галлюцинаций у разных людей не бывает.

Заступив на очередные сутки, Лопухина следовала по коридору отделения и наблюдала, как от двери до двери с ведром, либо охапкой постельного белья носится Наина. Неиссякаемой энергии этой женщины можно было позавидовать, насколько активно она вела больничное хозяйство в отличие от своих более молодых коллег. Лопухина уже с первой минуты нетерпеливо нацелилась на общение со всезнающей санитаркой, однако, сделала вид, будто разговор решила завести случайно. Олеся остановилась в проёме двери опустевшей палаты, заправляя волосы под колпак.

– Ну что, Наина Филипповна, какие дела в четырнадцатой?

Санитарка мимолётно бросила на неё строгий взгляд, свойственный её командирской натуре, сама же в это время твёрдой рукой переворачивала жиденькую подушку, снимая с неё видавшую виды бледную наволочку. Проворно натянув чистую и расправив постель, Наина прихватила снятый комплект, затем двинулась по коридору, непринуждённо отчитываясь на ходу:

– Да истерика у неё была ночью… Кричала, вскакивала. Посуду разбила, порезалась – я осколки из-под кровати, как пришла, выметала. Гляжу на неё: лежит, отвернулась, делает вид, будто спит… Вышла с совком, глянула в щёлочку: она уже на кровати сидит, вся взбудораженная, ногти кусает. И что творится с девкой, кто её так обидел…

– Вот вам и ответ, – заключила Олеся. – Я о травмах. Надо ещё выяснить: её обидели или она сама… по ночам в истериках себя калечит.

Из соседнего крыла стационара, где проходил ремонт, донеслись дребезжащие звуки перфоратора, к нему практически одновременно присоединился другой, и, кажется, третий, отдалённый, протарахтевший на низких оборотах где-то в глубине крыла. Разговор между женщинами как-то само собою оборвался. Медсестра и санитарка разошлись по своим делам в разные стороны. Под влиянием рассказа Наины Лопухина равнодушно прошла мимо четырнадцатой и не вспоминала о сёстрах до врачебного обхода, после которого должна была отнести Маркус новые назначения приглашённых из других отделений врачей. Девушка лежала одинаково отрешённо как во время обхода, со слов врачей, так и сейчас, когда вошла медсестра. На теле у Татьяны добавились новые полоски пластырей – на здоровой ещё недавно руке. Видимо, порезала она её упав с кровати на осколки.

– Скоро на тебе живого места не останется, – начала Олеся, высыпая таблетки прямо на тумбочку и пряча пузырёк из стекла в карман. – Бунтуешь?

Больная сопроводила её действия взглядом, полным разочарования, и когда та застыла в ожидании ответа, самодовольно произнесла:

– Я же вам говорила – не поверите! – На последнем слове она сделала акцент, проговаривая его по слогам.

Медсестра нависла прямо над ней, всем своим видом давая понять, что пора бы им всё же начать откровенный диалог. Олеся считала, что, кроме неё самой, из этой малолетки, склонной к острым ощущениям, никто правду не выбьет.

– Кто тебе нанёс раны, с которыми тебя привезли?

Маркус надула щёки и фыркнула. Лопухина уже решила, что на откровенный разговор можно не надеяться, однако, бунтовщица вдруг выпалила:

– Вам я готова всё рассказать! – Секунду она подумала, затем спохватилась и выставила ультиматум: – Но! Если кому сболтнёте… я опровергну свои слова!

Неужели, подумала Олеся, глядя на девушку с иронией и, присев на свободную кровать, приготовилась к очередным её вывертам, ни на какую её честность почти не рассчитывая.

– Ну и? Слушаю тебя внимательно.

Татьяна натянула повыше одеяло, как всегда по-деловому скрестила на груди руки.

– Это сделала Марьяна, моя сводная сестра. Я говорю правду – это она меня била, она издевалась надо мной. Но она не хотела этого делать… Ею управляла старая грымза, о которой я говорила. – Пациентка смотрела в упор, не моргая, не оставляя сомнений, что говорит она сейчас чистейшую правду или в таковую безоговорочно верит. – Та старуха её заставила меня привязать и глумиться надо мной. Только я вас предупредила, – пригрозила она пальцем, – кому расскажете, я всё буду отрицать.

– М-да, девочки-и… – Лопухина разочарованно встала и приготовилась на выход. – Чем вы только не занимаетесь, в какие опасные игры вы только не играете… А результат налицо. Значит Марьяну до полусмерти по приказу старухи изуродовала ты?

Девушка вытаращила глаза и замерла в полном недоумении.

– Да я её пальцем не трогала! – возмутилась она.

– А кто тогда?

– Я же говорю – ведьма!

Медсестра, засунув руки в карманы, сделала несколько шагов обратно к соседней кровати. На её лице у неё было одно сплошное замешательство, можно сказать, как у следователя, которого вконец запутал обвиняемый.

– Значит, получается, тебя избила Марьяна, Марьяну – ведьма. Так?

– Именно! – заорала Маркус.

– Ладно. – Олеся снова нависла над больной. – Кто с вами был третий? Скажи честно.

– Карга! – ни минуты не задумываясь, прокричала Маркус.

– Ясно.

Медсестра развернулась на каблуках по кругу и демонстративно пошла к двери. Татьяна не стала её задерживать. Наблюдая исподлобья, как та выходит, она подумала: уж не вернуться ли ей снова к обету молчания?

В часы посещений перед постовым «аквариумом», как шутливо называли его медсёстры, возник худой долговязый мужчина с выгнутой вперёд шеей и подбородком, чем смахивал на болотную птицу. Одет он был в мятую клетчатую рубашку, застёгнутую на все пуговицы по самое горло, с большими нагрудными карманами – из левого торчал сложенный вчетверо документ. Мужчина выглядел весьма обеспокоенно.

– Извините, – заговорил он виновато скрипучим голосом, – в какой палате лежит Маркус Татьяна?

Олеся уставилась на него оценивающе: в этой старомодной клетчатой рубашке он выглядел, словно червяк, выбравшийся на поверхность, и ему не нужно было представляться – отчим и отец, звезда городских сплетен, незаслуженно заключённый – только он мог так нелепо выглядеть, только он мог смотреть по сторонам взглядом побитой собаки.

– Мар-кус, – повторил он более чётко.

– Я поняла вас, – сказала Лопухина и вышла к нему из-за стойки.

Перед ней стоял явно хронический алкоголик, находящийся в стадии ремиссии, и, хотя она понимала без особого труда, что в больницу прибыл один из главных персонажей этой запутанной истории, но удивлялась – зачем, раз отношения в семье столь плохи. В руке он трогательно держал сияющий новизной полупрозрачный пакет, в котором лежали фрукты, и ещё пестрело что-то объёмное.

– Это вы ей несёте? – покосилась Олеся на его ношу. – В вестибюле висят списки разрешённых и запрещённых передач для больных… Показывайте, что там у вас.

Мужчина распахнул перед ней пакет. За фруктами виднелась палка копчёной колбасы.

– Колбасу забирайте – ей сейчас нельзя никакие копчёности. А там что?

Отчим с хрустом вытянул блестящую упаковку.

– Чипсы – она их любит, – пояснил он виновато.

– Чипсы тоже забирайте. А что лежит на дне?

– Чупа Чупс.

Мужчина полез рукой в глубину пакета, чтобы продемонстрировать эксклюзив, который он принёс.

– Забирайте! – Олеся не стала дожидаться, пока он его выловит со дна. Тут она передумала: – Хотя нет, оставьте. Можете отдать ей бананы, йогурт и этот ваш… Чупа Чупс.

Мужчина закрыл пакет, войдя в стадию боевой готовности – сейчас он предстанет перед побитой неизвестно кем падчерицей. Олеся сопроводила его до четырнадцатой, чего она не делала никогда в отношении родственников других больных. Когда он исчез за дверью, её начал распирать интерес. Хотелось найти причину… Кинуть во флакон дозу безобидного средства, типа витаминки, лишь бы появился повод войти в палату. Но ей не хотелось вызвать подозрение и у Татьяны, уже освоившейся и знавшей – когда и что ей выдают, и у её родителя.

Через определённое время отчим вышел из палаты расстроенный, со слезящимися глазами. Вежливо произнёс, проходя мимо поста, «до свидания!» и покинул отделение. Лопухина после того, как он скрылся за углом, тут же позабыла про завал работы и поспешила в четырнадцатую.

Маркус, когда медсестра вошла, сидела на кровати с очищенным бананом в руке, с удовольствием его поедала.

– Ко мне отшым прыходыл, – сообщила она первым делом с набитым ртом, не будучи в курсе, что Олеся с ним уже не только успела переговорить, но и проверить его гостинцы. Откуда было девочке знать, что все мысли медсестры только и заняты появлением этого типа.

– Выпустили? – Лопухина спросила будто для поддержания беседы, лишь бы не показывать своего настоящего интереса.

– Ну да… Он же не виновен. – Татьяна отбросила кожуру на пустую тарелку, взялась за Чупа Чупс и начала его распечатывать, воткнув между пальцев загипсованной руки. Настроение у неё было приподнятым, что говорило о положительном влиянии визита отчима.

– Он уже полтора месяца как не пьёт, исправляется, – самодовольно сказала она. – Хоть какая-то польза от нашего побега. Наказание не прошло даром.

Услышав от Маркус очередное заявление, интригующего характера, медсестра решила остаться и медленно опустилась на соседнюю кровать.

– Про что ты?

Потерпевшая с торчащей у неё изо рта белой пластиковой палкой издала громкий выдох и откинулась на подушку.

– Из всех, с кем я общалась, только вы малость верите моим словам, – сказала она. – По вашему лицу это видно: сомнения, поиск истины… А все остальные – противные, занудные, зацикленные сухари! Нашли козла отпущения, отчима, и стоят на своём. – Карамель громко загромыхала в зубах. – Говорят мне: «Он вас запугал? Не бойся, мы его посадим. Он вам больше не причинит вреда. Ты только заяву на него накатай».

Резкий порыв ветра задёргал приоткрытую оконную раму. Олеся подошла к окну, наглухо закрыла его и окинула взглядом ненастную обстановку на улице. За короткое время успели набежать тучи, небо почернело, ветер подбрасывал всё, что попадалось ему на пути, взвинчивал клубы пыли вперемешку с опавшими сухими листьями. Вероятно, снова надвигались ливневые дожди.

– Ну а как же было на самом деле? – вернулась к разговору Олеся, снова присев на край соседней кровати.

Пациентка перевела взгляд с потолка на медсестру и перестала громыхать карамелью. Вытащив её изо рта за конец трубочки рукой, залепленной пластырями, она облизала губы, произнесла с виноватым видом, опустив глаза:

– Это отчиму надо на нас с Марьянкой заяву катать… Мы его подставили, понимаете? – Карие радужки вновь уставились на Олесю. – Мы организовали побег специально с таким расчётом – мы умышленно не взяли телефонов, одежду не стали брать, постель оставили не заправленной – в общем обставили так, чтобы все подумали… будто бы он нас укокошил.

Открылась настежь дверь. В палату боком вошла Наина, подтаскивая за собой наполненное водой ведро и швабру. Диалогу суждено было прерваться. Олеся сразу молча вышла, чтобы у санитарки не возникало ненужных предположений, дескать, постовая медсестра вместо выполнения своих обязанностей часто засиживается в палате под номером «14».

Вечером, перед отходом отделения ко сну Олеся занималась всякой бумажной, рукописной, канцелярской деятельностью: что-то подклеивала, нарезала, что-то записывала, подписывала, вкладывала, а заодно прислушивалась к шутливой беседе женщин-коллег с выздоравливающим Смирновым. Признание Маркус не давало покоя. Что-то в нём не стыковалось. Несмотря на несуразные объяснения потерпевшей: то какое-то существо на них набросилось, то одна другую искалечила, а сама при этом попала в реанимацию, то, как теперь оказалось, дочь с падчерицей третировали отца, чувствовалось: жертва, попавшая в переплёт событий не врёт и не повторяет кем-то выдуманный текст. Тогда что же?

За всё время пребывания в стационаре Маркус ни с кем не вошла в контакт, а с ней, с Олесей, разговаривала охотно, откровенничала, делала признания, хоть и странные бредовые.

У поста раздался дружный смех, забравший на себя внимание. Пациент Смирнов, общительный мужчина в рассвете лет, облокотился о стойку поста, словно о стойку в баре – он пытался своим остроумием вызвать интерес у обаятельных работниц травматологии. По всей видимости в мужской палате его красноречие не производило должного эффекта перед сонной лежачей аудиторией, а здесь он быстро оказался в центре внимания со своими забавными случаями.

Отложив на время карандаш, Олеся начала с улыбкой наблюдать за собравшимися. Смирнов опять удачно пошутил, чему наградой стал всеобщий взрыв смеха. Боковым зрением Лопухина уловила, что к весёлой компании приближается, не торопясь, ещё кто-то – с белым гипсом. Олеся ушла в раздумья, но улыбка у неё на лице так и осталась, какой была у присутствующих. Казалось, что она сейчас принимает участие в обсуждении Смирновских воспоминаний о полученной им травме, к какой он тоже относился с юмором, но на самом же деле она анализировала произошедшее с юными сёстрами, витала в собственных мыслях, не выдавая ничем оторванность от коллектива.

…Зловещая старуха с железками вместо ног и с простуженным голосом бродит по лесу, стращает девочек – в результате обе они в больнице. Олеся задумчиво почесала карандашом переносицу. Вряд ли девочки признаются – что накануне принимали. Типичные галлюцинаторные видения от принятия психотропных веществ – ничего удивительного тут нет. Надо выяснить – наверняка с ними был кто-то ещё, судя по характеру повреждений. Может это был кто-то третий, а может их собралась целая компания, приехавшая на пикник. Затем молодые люди забавы ради выпили сильнодействующее средство и под его одуряющим воздействием передрались, а результат налицо. Олеся перевела внимание на подошедшего. Оказалось, что в сторонке, подперев спиною стену, стояла Маркус, которая совсем не участвовала в обсуждении, даже не улыбалась как остальные. Безделье и одинокое пребывание в палате, вероятно, вынудило её прибиться к группе людей. Татьяна слушала о чём они говорят, хоть и без особого интереса. У Олеси закралось подозрение, будто Маркус ждала, когда все разойдутся, чтобы поговорить с ней, с Олесей. Однако, заметив на себе взгляд медсестры, Татьяна развернулась и поковыляла к себе, обратно в четырнадцатую.

Когда больные разбрелись по палатам, и свет постепенно начал везде затухать, Маркус появилась снова: она прошла мимо поста, затем обратно. По прошествии часа Олеся заметила её вновь: Татьяна опять шла к туалету. Когда та возвращалась обратно, медсестра не выдержала.

– Не спится? – спросила она. Та в ответ отозвалась невнятно, но остановилась возле поста. – Шоколадку хочешь? – Олеся отломила несколько квадратов и протянула, сама при этом уже смаковала во рту отломленную часть. Ей стало жаль девчонку, которая до сих пор ходила в больничной одежде, ела из больничной посуды и довольствовалась тремя бананами с одной карамелькой на палке, что принёс ей отчим.

Угощению Татьяна обрадовалась, сделав одобрительный кивок. Медсестра предложила присесть, другими словами, дала понять, что ничего не имеет против её компании.

– Мы с сестрой вечерами любим пить чай вприкуску с шоколадкой, – мечтательно сказала Татьяна, откусив уголок. В глазах у неё появилась ностальгия. – Не знаете, как она сейчас?

Медсестра неуверенно отреагировала пожиманием плеч.

– Пока без изменений. Ты не волнуйся, я первая узнаю, когда она придёт в сознание. У меня свой человечек работает в реанимации, так что… сразу известит.

Маркус немного оттаяла, после чего, выкрутив шею, залюбовалась красочным календарём, висящим у неё над плечом.

– Я была ещё мелкой, когда моя мама вышла замуж за вдовца. – Сейчас Татьяна говорила как взрослая. Детские гримасы и интонация девочки-глупышки сразу куда-то исчезли. – …И у этого вдовца была маленькая дочка – мы с ней оказались почти ровесницы. Мы с Марьянкой быстро спелись – это было скорее рождение нашего с ней союза, а не бессмысленного брака матери с отчимом. Иногда бывает такое ощущение, что мы с ней самые настоящие кровные сёстры, а никакие не сводные.

Голоса, доносившиеся из палат, стихли совсем – больница погрузилась во всеобщий повальный сон. За окном продолжали светиться сотни окон многоэтажек – город не придерживался правил больничного распорядка.

– Но после шести лет брака, – продолжала Маркус, – мама заболела и умерла. – У неё выступили слёзы. – Меня хотели родственники к себе забрать, да только я упёрлась, что мы с Марьянкой ни при каких обстоятельствах не расстанемся. – Чем больше девочка замечала интерес в глазах Олеси, тем явно ей хотелось рассказывать больше. – Меня даже силой пытались увезти к двоюродной тётке, которую я толком не знаю, а я убежала и неделю в сарае просидела в нашем потайном месте. Марьянка втихаря еду мне таскала. А остальные тогда просто чокнулись с моим розыском – так же листовки по улице висели.

Звезда заборных листовок оказалась интересной рассказчицей, и Олеся совершенно забыла про желание прикорнуть на кушетке в сестринской. Сейчас её больше всего волновала исповедь пациентки, которая говорила и говорила без умолку.

– А дальше… Дальше сестра не выдержала и проболталась отцу – вот с того момента он вроде активизировался, начал бороться за меня, чтоб я с ними жить осталась. Доченькой называл, плакал. И родственники отвязались. От нас все отвязались, потому что отчима в округе прозвали «роковым вдовцом». Про него такие легенды ходили… И что он жён своих на тот свет отправил, и вообще, если кто пропадал где-нибудь на другом конце города, сразу на него все пальцем показывали, за спиной у него шептались – людям ведь надо языки почесать.

Тот червяк в старомодной рубашке, подумала Олеся, оказывается роковой мужик, центральная фигура главных сплетен на районе. Кто бы мог подумать!

– Марьянка из-за этих сплетен сильно переживала… Это я общительная, а Марьянка… она у нас такая… замкнутая при чужих, общается с узким кругом. Думаю, в этом вина злых языков – она сильно по этому поводу комплексовала. Зато знаете, как она хорошо рисует, ну там мультяшки всякие… Строит из себя такую взрослую, а на самом деле ещё дитё.

Кто бы говорил, подумала Олеся, если это дитё сейчас ту, другую, дитём называет, то страшно представить какое дитё лежит в реанимации.

– После смерти моей матери, – продолжала Татьяна, – отчим всё чаще стал приходить домой под шафе и с каждым разом по нарастающей. Заходил в коридор, уже с порога начинал корячиться. Видит: мы не спим, вопрётся к нам в комнату и давай жизни учить, да так, что от его ора стены дрожали. Мы с Марьянкой надеялись каждый раз, что он вернётся поздно, и мы будем спать, когда он вернётся, чтобы лишний раз его буйным таким не видеть, и чтобы он к нам не вламывался. Трезвый вроде человек человеком: на собрания родительские ходит, вникает что к чему, и задачу по математике решит за нас. Ну короче, нормальный, когда трезвый. А вот напьётся… Всё! Разбегайтесь по щелям! Гонял нас не только за малейший беспорядок или за тройку в четверти, но и за свою неудавшуюся жизнь… А мы-то в чём виноваты? С какой стати он выставлял нас причиной всех своих бед, заставил за всё отдуваться? Мы-то тут при чём?

– Успокойся, Таня, вы ни в чём не виноваты, – поддержала Олеся.

– Ну вот! А он всё чаще начал за нами с ремнём гонять… Один раз ножницами в меня запулил. Знаете, как было больно? У меня потом такой синячище проявился вот здесь на скуле. И Марьянку дубасил – совсем с катушек слетел. Короче, надоело нам. Решили мы его как следует проучить.

– Я уже догадываюсь, что было дальше, – вставила Олеся. – И чья была идея?

Маркус мысленно перенеслась в июньский вечер, такой же, как этот, полный таинственности и неопределённости. Отчим в тот день вернулся в состоянии полной прострации, но, к радости сестёр, спать отправился в старую баню. Этот вечер не прошёл без «уроков» его «воспитания» – когда тот заявился сначала в дом произошло очередное рукоприкладство с полётом тяжёлого табурета, развалившегося от удара об угол на части. По пути табурет зацепил Марьянину бровь. Назавтра у сестёр намечалось участие в грандиозной вечеринке, к которой они тщательно готовились почти полгода, но с таким проявившимся синяком на лице Марьяна идти отказывалась.

– Может за сутки спадёт?.. Давай тональником попробуем замазать! – Таня сочувствовала и кружилась вокруг неё, успокаивала, обнадёживала, но любое прикосновение к синяку вызывало у сестры жгучую боль, и тональник не спасал.

Марьяна расплакалась.

– Ненавижу его! Надоело это терпеть! Он не только роковой вдовец, но ещё и роковой отец! Было бы куда свалить, я давно бы свалила!

Марьяна кричала навзрыд, и сестра, слушая её с опущенными промеж колен руками понимала, что так жить нельзя. Только сваливать им было некуда, сколько не кричи. Рыдала Марьяна вовсе не из-за боли, вызванной гематомой над глазом, а из-за безвыходного положения, в котором они оказались.

Вдоволь наплакавшись, девушка вдруг утихла, застыла в одном положении, на чём-то сосредоточилась. Благодаря накатившей на неё истерике, лицо у неё стало безобразно опухшим, да ещё этот ужасный грязный синяк, от которого разнесло половину лба. Сестра застыла вместе с ней в ожидании: что же та сейчас скажет, какое предложит спасение, чтобы подобное больше не повторилось? В данный момент у Марьяны явно рождался какой-то замысел. После того, как он созрел, её взгляд медленно переместился на сестру.

– Я знаю кто нам поможет… – прошептала Марьяна. – Илья. Тот, у которого родители уехали заграницу.

Затем она прислушалась к внешним звукам, затаив дыхание. Во дворе по-прежнему было тихо: ни шороха, ни единого намёка, что отец возвращается в дом. С улицы доносился один ленивый лай собак, который навеяло ветром издалека. В глаза Марьяне бросилась открытая настежь форточка, что вызвало в ней тревогу, потому как она вскочила и наглухо её закрыла. Затем она плотно задёрнула шторы. Всё её поведение говорило о том, что назревает приватная беседа без ненужных свидетелей и случайных слушателей. Татьяна молча следила за её действиями, пытаясь понять: отчего у сестры сменилось настроение, и что за мысли к ней пришли?

– Илья?.. – Старшая сестра не сразу сообразила о ком идёт речь. – Который? С каким вы в «Контакте» что ли переписывались?

Марьяна схватила свой телефон, что-то там поискала, после чего выставила перед Татьяной экран с изображением благополучного вида парня, сидящего у костра с котелком.

– Вот он, смотри! На днях мы с ним встретились в гипермаркете… – продолжала Марьяна, правда, не как подруга, делящаяся новостями, а как заговорщица, затевавшая что-то противозаконное. – В кафе посидели… Короче, я призналась ему, как мы на самом деле живём. – Рассказывая, она перелистывала фотографии с его страницы и каждую демонстрировала Татьяне – там были закаты, рассветы, горы, водопады и другие красивые виды, говорящие, что парень где только не бывал. – Так вот… Илья подкинул мне одну идею… – Девушка отложила телефон на стол и добавила с загорающимися безумием глазами: – …как можно отца нашего проучить.

– Я вся во внимании, – приготовилась Татьяна.

В телефон, оставленный на столе, пришло сообщение, отчего обе вздрогнули, насколько для них это стало неожиданным при образовавшемся напряжении. Новый сигнал, что Марьяна недавно установила на сообщения, в определённых условиях мог напугать – короткий хлопок, похожий, что будто где-то что-то лопнуло.

– Фигня! – отмахнулась от смс Марьяна, когда его просмотрела и продолжила делиться секретом: – Родители Ильи, пока жили здесь, вместе с ним ходили в походы. Ну повёрнутые они все на туризме. Вот, смотри… – В её руках снова засветился экран. – Сейчас покажу. Смотри! Здесь он у озера… Он мне рассказывал, что в это место можно попасть только через пещеру и сначала надо нырнуть… Сначала надо проплыть под водой – только так можно оказаться здесь. А сюда смотри! Видишь – полная экипировка. У него вообще крутое снаряжение – он мне рассказывал. У него чего только нет.

– И что вы… с твоим Ильёй предлагаете? Я вижу, вижу. Сначала объясни – что вы задумали. Показывать будешь потом.

Марьяна подалась вперёд, затаив дыхание. Глядя на сестру исподлобья, она начала говорить конкретно по делу:

– Илья снабдит нас всем необходимым: палатку нам одолжит комфортную, горелку газовую с баллоном, котелки походные, спальные мешки… Даже удочки – рыбу ловить сможем. Представляешь, как будет круто?

– Не представляю. – Татьяна покачала головой недоверчиво.

Марьяна обежала взглядом по сторонам, заговорила раздражённо:

– Да что тут непонятного?! Тайком уедем в лес!

План Марьяне в её понимании казался просто гениальным, и она никак не могла понять: почему сводная сестра таращит на неё недоумевающие глазки и почему ей надо настолько подробно всё разжёвывать? Заметив, что до той никак не доходит, она разъяснила по-новому:

– Илья отвезёт нас на своей машине, так, чтобы никто не увидел. А отец пускай разыскивает! Хотела бы я посмотреть, как он пойдёт соседей опрашивать… Хы-хы! Полиция на него первым делом подумает с его-то репутацией «рокового барана»! Пускай потаскают по допросам. Может вообще в камере посидит какое-то время – ему полезно будет.

– Подожди. Как мы уедем тайком?

– Да мы всё продумали! – Тон у Марьяны достиг апогея заговора. Оказывается, под обликом безобидного юного создания скрывался отпетый махинатор. – Дождёмся, когда отец свалит на работу в ночь. В комнате оставим всё как есть, как будто мы дома: постель разостланной, будто мы только что в ней лежали, телефоны, будто мы только что в них сидели, вещи все оставим на местах – всё-всё на местах! Исчезнет только то, что было одето на нас, в чём мы спим. Тёплыми вещами Илья снабдит – вдруг ночи будут холодными. И потом незаметно пробежим огородами за посадки, а там, за посадками, нас Илюхина машина дожидаться будет. Никто не увидит, как он нас увезёт. Крутой план, правда?

– М-м… И сколько мы будем в этом лесу торчать?

– А вот тут надо набраться терпения – до конца лета, как минимум. Зная нашего отца, он спохватится только через недельку-другую. Пока с кем-либо поделится своими подозрениями, пока туда-сюда…

Татьяна удручённо запрокинула голову назад, сморщив лицо, будто наелась кислятины.

– О-о-ой, ну нет! – сказала она. – Я так долго не смогу. Я там чокнусь! Да и питаться чем-то надо будет столько времени.

– Насчёт этого не волнуйся! Илья нам полные рюкзаки набьёт походной едой – он парень не из бедных. Он классные консервы достаёт, типа армейских: тушёнка, борщи, даже нормальный сыр и сливочное масло, закатанные в жестяные банки. Уху будем варить. Наберём с собой картошки, крупы… Представь, как здорово будет! Не пропадём! Люди в походах так и живут: в реке купаются, из родника воду набирают. Купальники с собой возьмём. Романтика! А ещё он знает такие места, где не ступала нога человека – нога его семейства не в счёт.

Реклама проведения каникул в лесу до сих пор Татьяну не впечатляла – та реагировала сухо в отличии от сводной сестры, всё больше заводящейся от своих собственных слов.

– Блин, Марьян, там наверняка звери водятся: медведи, волки… Я их пипец как боюсь!

– Да никого там нет, кроме лосей! Ну зайцы, лисы – не в счёт, их-то чего бояться? У него палатка дорогая двойная – в неё ни один зверь не заберётся! В ней ни жарко, ни холодно, в ней, как в маленькой уютной квартирке. Даже двуспальная кровать имеется – специальный надувной матрац такой огромный! Вот такой аж высоты! – Марьяна продемонстрировала наравне со своей кроватью. – Сейчас, погоди! Покажу тебе его на фото!

Пальчики Марьяны мягко заскользили по экрану, затем она выставила перед сестрой одну из сотни походных фотографий, на которой блаженный Илья распластался на добротном надувном матраце, подложив под голову руки.

– А как же цивилизация, интернет?.. – взглянув на фотографии, спросила Татьяна.

– Да ну её нафиг – цивилизацию! Я лучше без интернета буду жить, зато никто мне над ухом орать не будет, да ремнём перед носом размахивать, а уж табуретками в меня швырять тем более.

– Ну я не знаю…

Глаза Марьяны вспыхнули – почти уговорила! Упрямая сестра продолжала обдумывать предложение о побеге под пристальным её вниманием, при этом она вертела по сторонам головой в поисках причины, которая могла бы остановить.

– А этот Илья… – снова засомневалась Татьяна. – Что ты о нём вообще знаешь? Ты с ним встречалась-то, наверно, пару раз…

Марьяна измождённо выдохнула, устав от занудства сестры, которому, как ей казалось, не было конца.

– И что?! – взбеленилась она. – Мы с ним целых полтора года переписывались!

– Ага! Раз в месяц по сообщению!

– И что раз в месяц?! Этого достаточно, чтобы узнать человека. Что он нам сделает?

Татьяна вскочила с места и начала слоняться из угла в угол, размышляя над услышанным. В такие моменты она напоминала свою мать: задумчивую, осторожную и подозрительную, в отличии от сумасбродной сестрицы – копии своего папаши.

– Отвезёт нас с тобой в жопу мира и бросит! – возразила Татьяна. – Как мы потом оттуда выберемся? Ты об этом подумала?

– Он же и заберёт – мы с ним договорились.

– А если не заберёт?

Марьяна психованно фыркнула.

– Ну почему не заберёт? У нас же будет в залоге его арсенал. За своим дорогостоящим имуществом он точно вернётся!

– Знаешь, что мне больше всего не нравится в вашей затее?.. – поразмыслив, сказала Татьяна. – То, что об этом никто не будет знать, кроме нас троих и если чего случись…

– Тань! Мы не на Марс полетим!

Образовалась тишина, длящаяся продолжительнее всего. Но вид старшей сестры говорил, что все предыдущие доводы её так и не убедили.

– И вообще! – снова завелась Марьяна. – Не нравится моя затея, не соглашайся! Я одна в лес упрусь и буду там жить. – Она надулась и отвернулась.

Рычаг воздействия, наконец, был найден – разве Татьяна могла допустить, чтобы её любимая сводная сестрёнка – она же её лучшая подружка уехала в лес на два месяца с малознакомым, можно сказать, незнакомым юношей? По одному её виду стало ясно – она согласна.

– Ну что, назначаю встречу Илье? – Марьяна хлопнула себя по коленкам и уставилась в ожидании ответа. – Даём добро на эту авантюру?

Всю следующую неделю в доме сестёр витал дух настоящего заговора – его бы почувствовал всякий, заботливый и внимательный, но только не вечно пьяный и безответственный родитель. В эту неделю сёстры вели себя подозрительно тихо – не ругались с отцом, даже тогда, когда он вынуждал к тому, а тем временем они складывали в отсек под диваном всё необходимое для побега.

О готовности девушек к исполнению плана Марьяна сообщила Илье, набрав с чужого номера, с номера одной девчушки, гулявшей с собакой. Встреча с парнем была назначена. Про него Марьяна говорила сестре, что он вряд ли обратит на себя внимание во время поиска, потому как таких парней, с кем она переписывается в соцсетях, у неё целая куча, к тому же общались они с Ильёй достаточно редко.

«Привет!»

«У тебя красивые фотки»

«Ты тоже красивая!»

«Чем занимаешься?»

Вот и весь диалог. Последнее сообщение датировано было прошлым месяцем, будто интереса друг к другу как такового и нет. А затем она встречает его совершенно случайно в гипермаркете, причём узнал её первым он, узнал по фотографии. Подошёл, представился кто такой – оба были под впечатлением от первой встречи после долгой переписки. Парень пригласил её в кафе при гипермаркете, чтобы поболтать. Марьяна рассказывала сестре, как она не выдержала и разревелась на вопрос Ильи о жизни, потому что все мысли у неё были заняты несчастным её положением: тоской по рано умершей матери и разразившимся деспотизмом отца. Ей не терпелось хоть кому-то излить свою душу, и вот подвернулся такой, искренне сочувствующий. Успокоилась Марьяна только, когда Илья начал искать способы, чтобы помочь девушке утихомирить отца. Тут он предложил свою идею с побегом в лес, и Марьяна обещала всё обдумать. На следующую встречу девушка пришла с синяком от табурета, брошенного в неё отцом. Она рассказывала сестре, будто парень, увидев её лицо, понял всё без вопросов, что ответ будет положительным. Молодые люди составили подробный план. И чтобы никаких звонков, никакой переписки – следующий раз они увидятся в ночь отправки.

– Этот способ проучить отца самый действенный. Верняк! – продолжала накручивать сестру Марьяна. – Ну представь: пошли мы жаловаться на него в полицию… И что? Знаешь сколько там таких семей неблагополучных приходит жаловаться? А теперь мы стали совершеннолетними. Кому мы теперь нужны? Нас же не переселят в другой дом. Нам не выделят квартиру. И в отношении отца… Ну и что? Допустим, побеседует с ним инспектор по душам… А отец от этого только злее станет.

– Можно подумать, что после нашей выходки с исчезновением он злее не станет, – отреагировала Татьяна.

Сестра ей растолковала уже готовую схему:

– А мы ему после того как преподадим урок не кинемся рассказывать, что уезжали куда-то там с палаткой! Мы ему не объявим, что прятались от него… Мы скажем… – Марьяна невинно захлопала глазками, – скажем, будто смотрели как обычно телек и вдруг… – девушка стала вгонять в напряжение, – увидели светящийся шар, который плыл прямо на нас… А потом – провал! Ничего не помним! Стёрлась вся информация – полностью весь период нашего отсутствия. Мы с тобой, Танюха, попадём в истории о похищении людей пришельцами. Репортёры набегут… Уа-а-ау! – Она взмахнула руками, изображая восторг. – Обступят с микрофонами со всех сторон. А потом начнут приглашать на разные ток-шоу. Отец, наоборот, от нас шарахаться начнёт – вдруг в нас самих что-то вселилось, как в том фильме, вдруг мы на контроле у пришельцев? Да и вообще… Мы станем популярными – разве он посмеет нас тронуть, когда к нам будет отовсюду столько внимания и каждый будет просить сделать селфи?

– Ага! Будто наше враньё не раскусят.

– Да кто нас раскусит с таким гениальным планом?! Пока мы будем с тобой природой любоваться, там всё и обговорим, придумаем подробный сценарий нашего исчезновения. В общих чертах я уже придумала продолжение… Мне прямо видится как было дело: будто… открываю глаза… – Марьяна, наоборот, их томно прикрыла, – а надо мной нависли странные серые… нет, лучше серебристые существа. И снова я теряю сознание. Сколько я отсутствовала – скажу: не помню! Наверно, минуты две – это я так, по ощущениям. Мне скажут: а ты знаешь какой сегодня день? Скажут: сейчас август месяц. А я вытаращу удивлённые глаза и отвечу: этого не может быть! Какой август месяц? Я буквально… вот только что… минуту назад… упала в обморок!

Закончила девушка на лукавой ноте:

– Пусть все думают, будто мы побывали… ну как бы это сказать… в бермудском треугольнике! Будто бы два месяца для нас прошли как одно мгновение.

Татьяна наблюдала за сестрой с иронией, периодически улыбаясь. Одновременно она протирала влажной тряпкой полки с учебниками, переставляя их с места на место. Несмотря на то, что до отъезда оставалось всего два дня, Марьяна не стала её отговаривать от наведения порядка в комнате – план от этого становился только совершеннее и каждый, кто сюда впоследствии заглянет, решит, что здесь жили хорошие девочки, и в их комнате царил полный порядок. А на квадратных метрах отца тем временем стояло несчитанное число пустых бутылок, небрежно были раскиданы вещи; сломанную мебель он стянул скотчем, потому что на неё периодически падало, наваливалось, обрушивалось неконтролирующее себя существо, называемое отцом.

– Илья нас так же посадками домой привезёт и так же по темноте. – Марьяна всё продолжала строить планы. – Вещи спрячем в посадках. Вернёмся бесшумно. Снова переоденемся в домашние шмотки и сядем перед телеком как ни в чём не бывало. Сделаем вид, что сами в шоке от собственного появления. Докажи обратное!

– Интересно, а как ты будешь объяснять появившийся за две минуты загар?

– Да кто его видел… этот наш загар? Откуда кто вспомнит, какой у нас был загар? Я и сейчас загорелая – взгляни на меня!

Татьяна тем временем добралась до шкафов с одеждой – её рука с тряпкой лихо сновала, не обходя вниманием всё свободное пространство между вещами, поднималась выше, протирала от пыли стенки.

– Тебе не противно, что в наших вещах будут копаться какие-то дядьки, пришедшие с обыском? – спросила она по ходу своей работы.

– Ой, я тебя умоляю! Если бы именно нас с тобой в чём-то подозревали, то может быть… перетряхивали бы каждую вещь в нашей комнате, а то будут подозревать отца, поэтому примутся за подвал, за сараи, по участку пройдутся с собакой – места свежих захоронений поищут.

– Кстати, о собаках… А если поисковая собака возьмёт наш след, поведёт за огороды и остановится на дороге, как раз где остались следы протекторов колёс? Что тогда?

– Надо в инете поискать, чем отбивается запах, чтобы собака след не взяла. – Марьяна тут же схватила свой телефон.

– Не вздумай! – запротестовала Татьяна. – В нашем компе всё проверят, вычислят – куда мы заглядывали накануне и найдут: «Как запутать поисковую собаку, чтобы та не смогла взять след?» Зашибись! Нет уж! Сами что-нибудь придумаем. – Она направилась в ванную, прихватив с собой пакет с вещами для стирки. – В любом случае, я перестираю своё бельё. Не хочу, чтобы в нём кто-нибудь рылся.

Вскоре из ванной послышался звук запуска стиральной машины. Через несколько минут сестра вернулась назад и продолжила:

– А тебе советую избавиться от той упаковки с презервативами, которую тебе девчонки подарили на день рождения. Не факт, что у этих дядек всё в порядке с чувством юмора. Страшно представить, что они о нас подумают, когда её обнаружат.

– Да не вопрос! Завтра отнесу и пожертвую на благотворительность.

Через день состоялся очередной конфликт с отцом, после чего тот хлопнул дверью и ушёл, бросив реплику, дескать «вы, девки, зазря едите хлеб и напрасно расходуете ресурсы и без того перенаселённой планеты, и, если б вы улетели на Марс, все б только перекрестились».

После того, как скрипнула калитка за спиной отца, ушедшего на работу в ночную смену, обиженные на него дочери продолжили сидеть молча в напряжённом состоянии – до запланированного побега оставалось около семи часов.

– Ну давай, погнали собираться! – вскочила первой Марьяна. – Мне ещё волосы красить.

В новые дешёвые рюкзачки сёстры сложили необходимое: средства гигиены, одежду, обувь, еду – всё было куплено заранее и хранилось до этого дня в ячейке под диваном. Они не тронули вещей, что были у них в шкафу, не взяли зубных щёток, что стояли на полке в ванной, не взяли ничего съестного из холодильника: отец и все остальные должны были думать, что исчезли только сами девушки, в той одежде, что спали. Если бы что-то пропало в доме, отец мог легко это заметить, потому как был чересчур практичным, правильнее сказать, скупердяем и переживал за каждую утерянную или исчезнувшую вещь. Про то, что портил сам, говорил: судьба, значит, у этой вещи такая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.