Ирина Якубова
Легенда о солнечном свете

Предисловие.

Цитата «С рождения до смерти наша жизнь идёт на автопилоте, и надо обладать сверхчеловеческим мужеством, чтобы изменить её ход.»

Фредерик Бегбедер

Глава первая. Побег

Сара тяжело дышала. Яков прижал к груди её голову и стал гладить спутанные мокрые от пота волосы любимой. Он понимал, что ранение, полученное шестнадцать часов назад, может оказаться смертельным. Но поверить в такой исход событий он не мог. Потерять Сару, всё равно что потерять саму жизнь.

– Мне кажется, – простонала женщина, – что она мне до кости ногу прогрызла. Прям слышу скрежет её зубов. Как больно…

– Потерпи милая, родная моя! Скоро всё кончится. Мы выберемся отсюда, обещаю. Свет залечит твою рану.

– «Свет, Свет!» – передразнила его Сара, пытаясь придать голосу иронии (не очень-то получилось). – Веришь в это божество, как…

Она не успела договорить, Яков прижал ладонь к её губам.

– Тебе надо силы беречь. Идти ещё долго. Часов сорок – сорок пять.

– Давай поспим здесь, Яков.

– Они могут настигнуть нас и сожрать тоже!

– Зачем, зачем ты потащил меня за собой?! – спросила Сара, задыхаясь. Она готова была разрыдаться, но слёз в её красивых больших глазах больше не осталось. Как и сил на любые эмоции. – Лучше бы я умерла там же, у южного склона, где вечно теперь мой сыночек будет лежать.

– Наш. Наш сын, Сара. Ты думаешь, мне не больно?

Яков перестал гладить жену по волосам, он аккуратно уложил её головой на свои колени, прикрыв куском бычьей шкуры, служившей ему и накидкой, и одеялом. Сара уснула. Яков положил руку ей на грудь, отчасти для того, чтоб слышать биение её сердца, которое учащалось с каждой минутой, отчасти для того, чтоб ощущать тепло родного тела. «Жизнь уходит из неё… Крови много потеряла, да ещё, видать, зараза или яд», – как-то отстраненно подумал Яков. Спина его гудела от напряжения. Они более шестнадцати часов шли пешком, пили лишь солёную воду. У южного склона горы, что была последней в череде из восьми гранитных скал, упирающихся в каменное небо, и составляющих центральную часть их города, населенного тремя с половиной тысячами жителей, шестнадцать часов назад произошла очередная трагедия. Она унесла жизни последних обитателей каменного мира. Да, нашествия крыс-мутантов участились в последний год. Мерзкие твари величиной с небольшого кабана на неестественно тонких для мощного тела лапах, с черной лоснящейся шерстью и жутким оскалом, напоминающим клоунскую улыбку, с мелкими глазёнками и длинными, двухметровыми хвостами, вроде стальных прутьев, которыми можно было сбить с ног или задушить насмерть любого, кто попадётся на пути. Они, кажется, обладали интеллектом, эти крысы. Те немногие, которые выжили после нападения, рассказывали, что перед тем, как разинуть смердящую пасть с острыми клыками и липкой гадкой слюной, крыса, будто с ехидством в упор смотрела в глаза жертве, как бы наслаждаясь предсмертным парализующим страхом. Но им было всё равно, кого жрать. «Почему они стали такими?» – размышлял Яков, – «Наверное, питались отходами. Точно. Мир процветал семь столетий. Люди жили, строили жилища, женились, плодились, радовались праздникам. Любили друг друга и своих детей. Разводили скот. Обучались письму, наукам, изучали историю предков. Наш мир состоит из камня, из горных пород, лабиринтов пещер, подземных озёр, рек, сталактитов, сталагмитов. Красивых гротов, сводов и арок. Всё это природное богатство было усердно возделано, превращено в десять городов, расположенных в нескольких десятках километров друг от друга через горные перевалы и озёра. Внутри скал мы век за веком строили свои дома, школы, фабрики, на которых обрабатывали шкуры животных и шили одежду. Мы живём в тёмном мире и поклоняемся богу Огня. Его мы бережём тщательно, ибо он даёт нам свет и возможность видеть. Над нами простирается бескрайнее каменное небо. В некоторых местах оно так низко, что можно достать его рукой, а кое-где так высоко, что не видно его вершины. Смотришь вверх, вглядываешься, что есть мочи, а там – темнота. Ещё год назад население нашего мира исчислялось двумя сотнями тысяч жителей, но теперь… Крысы уничтожили всех. Они когда-то были маленькими, как летучие мыши, но всё чащи стали появляться крупные особи, особо агрессивные. Они стали нападать и убивать. Наверное, они видоизменились, так как ели многие годы трупы с кладбищ и разоряли мусорки. Конечно, у нас всегда были проблемы с захоронением тел усопших, но мы так старались! Мы устраивали кладбища под водой, или засыпали тела известняком. Сжигать мы их не могли, так как кислород тратился при горении, и город наполнялся запахами горелой плоти. Старики и дети задыхались. Воздух, которым мы дышали, и пока ещё дышим (Яков отвлёкся от мыслей, плотнее прижал руку к вздымающейся грудной клетке Сары), производят наши многочисленные микроорганизмы, которые размножаются под присмотром наших учёных, которые так же поддерживают необходимый уровень воды и её давление в водоёмах, откуда тоже мы извлекаем воздух (раньше извлекали). А ведь в детстве я тоже мечтал ученым стать. И придумать устройство, которое вечно излучает свет. Чтоб это был не огонь, который можно потерять навсегда, а что-то такое, невероятно яркое, чтоб озаряло не отдельно каждый наш дом или улицу. А всё небо. Такое, чтоб увидеть каменное небо во всей красе целиком».

Сара пошевелилась. Яков вздрогнул, заметив, что его клонит в сон. Ещё бы, воздуха становилось всё меньше. Крысы разрушили последний город, его город. И теперь он явственно ощущал запах ядовитых пещерных испарений. Что это? Сероводород? Метан? Нет, метан не пахнет.

– Я думаю, это радиация сделала их такими. Залежи урана, они в ста километрах от нашего Таунаса. Это ведь не далеко. – проговорила Сара, открыв глаза.

– Не знаю. Тогда почему не изменились мы сами? – спросил Яков. Он обрадовался, что Сара, подремав, немного воспряла духом. – Давай не будем об этом. Идти сможешь? Я помогу.

Он поднялся, спина была как каменная. Даже не болела. Сделал несколько приседаний, чтоб размять затёкшие ноги. Сара тоже встала, но тут же скрючилась от боли. Повязка, перетягивающая правое бедро тут же намокла кровью, хотя до этого начала подсыхать. Одной рукой Яков подхватил жену за талию, другой вытащил факел из расщелины в гранитной породе и пошёл так быстро, как только мог. Сара продолжала постанывать, но старалась изо всех сил помогать мужу себя тащить. По его расчётам, через пару часов они доберутся до водопада, там сделают привал, затем им предстоит карабкаться вверх по склону, потом снова идти уже на запад, а там…

Уже полчаса он не думал о сыне. Его больше нет. В мозгу всплыла жуткая картина. Вот их лагерь, последнее убежище под открытым каменным небом у южного склона, освещённое по периметру огнями сотен факелов так, чтоб свет огня отпугивал крыс на расстоянии (они нападали всегда в темноте, так как их чёрный окрас позволял подкрадываться незаметно). Вот дети. Их тридцать семь. Самому маленькому два годика, его мать и отца загрызли на его глазах неделю назад… Старшему- одиннадцать. Он старается держаться, но мелкую дрожь не скрыть. Они жмутся друг к другу, озираясь по сторонам. Они молчат. Да, Яков собирался вывести всех. Он один верил и знал. Знал о том, чего не знали другие, и о чём он собирался поведать всем, как только они доберутся до водопада. Измученные люди, взрослые и дети настолько привыкли к смерти, многие наблюдали картины расправ со своими родными. Кто – то сходил с ума. На улицах городов валялись грудами останки тел, которые прожорливые чёрные твари рвали на куски и, насытившись, бросали изуродованными. Матери кидались яростно вырывать своих детей из зловещих лап, но нет. Они были сильны. И вечно голодны. Сначала исчез Морити, город, в котором прошло детство Якова, потом Доломитико, потом Кварцид, потом все остальные. Дома и замки, в которых жили старейшины запустевали. Они не разрушались, но наполнялись мёртвыми жителями, мёртвыми животными, вокруг которых кишели полчища разнообразных насекомых, блох, каких-то гусениц и червей. Войти в такие жилища уже было нельзя. Сами крысы обитали под водой и в расщелинах. Их было много, тысячи. Огня так же становилось мало, факела гасли один за другим, иссякал кислород. Они, люди в лагере были последними выжившими. Тридцать семь детей и восемь взрослых, в том числе Яков, Сара, их пятилетний Еврашка… Долгожданный сыночек. Яков с Сарой, как самые крепкие и молодые отправились на разведку. Они, оставив лагерь, вскарабкались по склону на высоту примерно метров сто, чтоб убедиться: на пути нет крысиных следов (их не было). Яков огляделся, сравнил маршрут с картой (карта, так же, как манускрипт была обнаружена им в архивах городской библиотеки всего часов десять назад, когда он, ведомый одним лишь предчувствием перелопачивал горы старинных фолиантов, хранившихся здесь с начала времён, написанных часть старинными писалами на берестяных досках, а часть на пергаментах). Они уже собрались возвращаться, как пространство наполнил полный ужаса крик, всколыхнувший в них обоих чувство животного страха. Это был крик, сотканный из многих отдельных истошных криков, слившихся в один большой невообразимой силы вопль. Кричали все одновременно, там в лагере. Их всех, одновременно ели. Пожирали эти твари, напавшие впервые при свете огня. Яков остолбенел, а Сара с такой скоростью бросилась вниз по склону, что уронила свой факел, чего было делать никак нельзя (их всех с детства приучали беречь огонь, и ни при каких обстоятельствах они не имели права выпускать из рук факела, если находились на улице). Яков, успев молниеносно ругнуть Сару в сердцах, бросился вслед. Он догнал её перед самым спуском в долину и силой повалил наземь. Сара пыталась кричать, бить его, но Яков зажал рот жены так сильно, что почувствовал боль от вдавленных в его ладонь зубов. Им нельзя выдать своего присутствия. Он увидел, выглянув из-за серого кварцевого валуна, как там, внизу творится невообразимое: штук двадцать крыс, удобно устроившись в центре огненного круга, созданного догорающими факелами, поедали куски полуживой плоти, вгрызались в свои жертвы, громко чвакая и пыхтя. Ему показалось, что даже хруст человеческих костей раздаётся. Буквально через пять минут стихли стоны и редкие вскрики медленно умирающих жителей, тех, чьи лица, глядящие на него с надеждой и молчаливым отчаянием в глазах, он не забудет никогда. На фоне чёрно-бордовой крови, образовавшей подобие небольшого озера, чётко вырисовывались силуэты этих монстров. Их туши были не такими жирными и неповоротливыми, как ранее казалось, они имели явно очерченный торс и нижнюю часть, как у собак, с довольно длинными лапами. Головы, не как у обычных крыс, интенсивно покачивались на толстых шеях в такт движениям мощных челюстей. Они неторопливо перебирали лапами куски тел, кропотливо очищая мясо от жил, смакуя лучшие кусочки. Видно, они чувствовали себя хозяевами мира. Наконец, разбросав беспорядочно останки своих жертв, чудовища медленно стали удаляться прочь, лишь одна крыса отстала и ковыляла позади всех, лениво волоча толстое пузо. И тут Сара вырвалась. Она бросилась вниз, оказавшись в мгновение ока посреди кровавого озера, она страшно закричала, её лицо исказила зловещая гримаса. Он так и запомнит потом её такую: воинственно стоящую в свете огня женщину со вскинутыми руками, готовую на всё. Сара поскользнулась, упала схватила что-то попавшееся под руку и начала молотить крысу по спине этим факелом. Это был не факел, чья-то нога, точнее, кость с остатками красного мяса, свисающими с неё короткими рваными ленточками. Она лупила долго и яростно, потом стала топтать морду крысы ногами, с силой вдавливая ступни в её глазницы. Когда туша превратилась в бесформенное месиво, которое нельзя было отличить от других истерзанных тел, Сара тихо села рядом и уставилась в одну точку. В лужу крови села. Яков в исступлении стал трясти её за плечи, по его глазам текли слёзы. Ему казалось, что она сейчас окаменеет и навеки так и останется сидеть тут, слившись с окружающими скалами. Минут через десять Сара отживела и зарыдала. Она стала ходить среди недоеденных трупов, вглядываясь в их изорванные лица, или в то, что от них осталось. Она тщательно перевернула каждый труп, который выглядел меньше остальных и мог быть телом ребёнка. Ни одного целого тела, оторваны конечности, головы, снята и изжована кожа. Яков тоже осматривал останки, но делал это машинально, отстраненно. Сара должна видеть, что он ей помогает. Наконец она отчаялась и отошла, прислонилась спиной к каменной глыбе. Сказала так задумчиво: «Одни кости. Евраша не найти. Ни одного кусочечка не оставили-и-и» – зарыдала она. Якову захотелось умереть после этих слов. Только теперь он заметил, что в правом бедре жены зияет огромная рана. Тварь перед расправой успела тяпнуть Сару. Он быстро разорвал на себе рубашку из тонкой овечьей шерсти и перевязал ей ногу. Ей было больно, её нога потрясывалась, но она не замечала этого. Странно, жители мира за последние месяцы привыкли к смерти и к нависшему под каменным небом смрадному запаху протухших и сгнивших трупов людей и зверей, но каждая расправа чудовищ сопровождалась громким плачем оставшихся в живых. Теперь же никто не плакал, стояла мертвая тишина. Потому что никого не осталось. Никого не вернуть. «Мы сможем, мы дойдём до Света. Ради них всех, ради памяти сына. Мы выживем и родим ещё детей. Нам надо выбираться», – сказал Яков тогда жене, глядя в глаза, полные боли. И они пошли. Сара, подволакивая ногу, он, крепко сжимая в одной руке факел, в другой сумку с флягой и несколькими кусочками сушёной баранины, картой окрестных пещер и древним манускриптом, находка которого изменила его жизнь и подарила надежду на будущее.

Через два часа они дошли до водопада. Тяжелая тёмная вода падала с высоты трёхэтажного здания, каких было мало в их мире, и принадлежали они в основном старейшинам и самым зажиточным людям. Остальные миряне проживали в пещерах, коих было множество. Их выдолбили в скалах их предки, постоянно строились и новые жилища из камня, правда не последний год, когда численность людей стала сокращаться из-за крысиных набегов. Яков приметил просторное место под сенью свисающих с потолка грота блестящих сталактитов, отгородивших узкий водопад от плоского дна небольшой карстовой пещеры. Он аккуратно просунул драгоценный факел, который за время похода трижды чуть не погас, в расщелину между двумя белыми сталагмитами, взял слабеющую Сару на руки и перенес в эту импровизированную комнатку, с потолка которой падали редкие капельки. Затем вернулся к мелкому озерцу, тихому пристанищу бурной стекающей вниз воды, которая незаметно впитывалась в скользкое дно пещеры. Там он наполнил флягу водой, смыл пот с лица и шеи. Когда он вернулся, расстелил на полу шкуру, уложил Сару на мягкое и снял с себя кожаные штаны, которыми накрыл её по самую шею. Посветив факелом ей в лицо, заметил, что она бледная, как мел, черты лица заострились.

– Я умираю, дорогой. Ног не чувствую, даже боли. И дышать трудно, – прошептала она.

Яков и сам понимал, что наверх Сару не вывести. Она не сможет встать больше. Всю дорогу до водопада он старательно не замечал тонкую кровавую струйку, которая предательски стекала по её ноге. Стало действительно тяжело дышать, они попали в пещеру с малым содержанием кислорода. Но другого пути не было. Яков развернул карту. Сразу же отложил её, вспомнив о сушеном мясе.

– Милая, тебе надо подкрепиться – сказал он, порывшись в сумке. Он поднёс кусочек к её рту, но Сара просто отвернулась.

– Себе оставь.

Она повернулась на бок, свернулась калачиком и закрыла глаза.

– Сара, не засыпай! Это нельзя! Через тридцать часов мы окажемся на воле. Надо чуть-чуть отдохнуть и идти. Почему ты мне не веришь?

– Если ты прав, и твоя легенда не врёт, и существует какой-то другой свет, кроме нашего огненного, – она сделала большую паузу, прокашлялась и продолжила уже тише, – ты должен его найти. Это твоя мечта, ведь правда?

– Я хочу с тобой! Мне не мила жизнь без моей любимой, как ты не понимаешь? Мне так Свет не нужен!

– Прости.

Яков лёг рядом с Сарой, она же съёжилась от холода. Их тела были приспособлены к низким температурам каменного мира, но то, что существуют какие-то другие температуры в окружающей среде, раньше никто и не знал. Но легенда гласит… Его взгляд снова заскользил по телу Сары, в котором едва теплилась жизнь. А может всё- таки она сможет дойти?

– Любимый, обними меня, а? И знаешь, прочитай мне свою легенду ещё раз. Я.. Я думаю, что это просто красивая сказка. Но… Ох, дышать нечем…

Яков обнял Сару, подсунув руку к ней под голову. Свободной рукой он вынул старинный манускрипт, выбитый на тонком куске кожи, служившей с древних времён для письма. Факел над их головой горел слабым огнём, и Яков не мог не поглядывать на него через каждые несколько минут. Он давно за этим старым документом охотился, везде искал. Бабушка когда-то в детстве рассказывала ему, что существует легенда о солнечном Свете, которую кто-то из древних записал, который сам знал всю правду. Этот манускрипт старейшины прятали веками, чтоб никто и подумать не мог, что существует другой мир и другой свет. О том, что существует Солнце и воздух. О том, что существует день и ночь. Что там есть настоящее небо, звёзды и такие похожие на них люди… Нельзя было, чтоб кто-то пошёл на поиски Света, ведь тогда их мир разрушится, его надо было защищать от вторжения существ из верхнего мира, вход к ним должен быть всегда закрыт. Ведомый детской мечтой увидеть Свет, в который никто не верил, Яков рос, учился грамоте, истории и наукам. Ведь старейшины были учеными, они передавали свои знания из века в век, и только друг другу. От отца к сыну, и так далее. Они многое знали, чего не знали обычные жители, они научили всех когда-то как жить в каменном мире, как строить, создавать пищу из планктона и создавать воздух из воды. И ещё продлевать жизнь домашним животным, которые не могли нормально плодиться в подземелье. А питались в основном мясом и рыбой, которую разводили в специальных водоёмах. А Яков всё искал какое-то свидетельство того, что в легенде говорится правда. И вот наконец, нашёл. Да что говорить об этом. Мудрость старейшин не помогла их народу выжить. Монстры сожрали всех. В нём всё же теплилась надежда выбраться, он расправил манускрипт и стал читать его Саре в самое ухо.

Глава вторая. Непутёвая

Маша Кривулина проснулась рано, майское солнце светило в окно с пяти утра, отгоняя остатки сна. Она всё равно лежала с закрытыми глазами, пытаясь уснуть хотя бы на час, ведь сегодня ей надо выглядеть свежо и бодро. На суточное воскресное дежурство она начала собираться ещё с вечера субботы, напекла сдобных пирожков с разными начинками, сладкими и несладкими. Покажет сегодня своему любимому доктору, какая она хозяйка. Борис печёное любит, это она сразу поняла, в первый же месяц интернатуры. Он ведь один жил, никто о нём не заботился. Это не важно, что он девок меняет каждые три месяца, уже всех сестёр в больнице перебрал. Но ни одна из них (в этом Маша уверенна), не умела печь, как она. А путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Боже! Как любовалась она им, таким мужественным и умным, когда он, устало сняв свой бирюзовый хирургический колпак, придя в ординаторскую после очередного насыщенного операционного дня, принимался за её кулинарные шедевры. И расхваливал их, поедая одно за другим, прихлёбывая травяной чай из её же термоса.

К сожалению, Машу, как начинающего врача, Борис Владимирович никогда не хвалил. Ведущий хирург краевой Калининской больницы, тридцатитрёхлетний красавец-сердцеед (совмещать работу и любовные утехи в ночные смены он умел, а почему бы и нет?) работал на износ. Когда ему дали в помощники молодого врача-интерна Кривулину, он обрадовался. Но уже через неделю понял: хирург из Марии – никакой. Она сразу же зарекомендовала себя непутёвым доктором. Ей даже кличку дали: Кривуля. Ну не даётся ей хирургия, руки «не из того места растут». Ну и пусть, решил потом Борис, хоть истории болезней будет печатать за него, на побегушках год побудет с ним, а потом куда-нибудь в «приёмку» (прим: приёмное отделение) работать пойдёт. Не вставать же ей у операционного стола. Это ж кошмар!

– Борис Владимирович! Вы тут? – крикнула медсестра Ира, просунув голову в дверь ординаторской.

Борис выглянул из-за шкафа, в который только что повесил свою уличную одежду, облачившись в хирургическую пижаму. Иру он давно хотел. И она отвечала взаимностью, флиртуя с ним при каждой встрече, завлекая его как бы невзначай распахнувшимся до середины бедра итак коротким халатиком или не вовремя выскочившей из-под него кружевной бретелькой лифчика. Все эти приёмы Борису были знакомы, но толку-то. Переспать с Ириной никак не получалось. Последнее время дежурства были интенсивными, так как начались майские праздники и летние отпуска. Из операционной не вылезал. А приглашать дамочек домой он не любил.

Ирина, убедившись, что доктор один, впорхнула в ординаторскую и молниеносно впилась в губы Бориса своими пухлыми сексуальными губами. Борис прижал разгорячённую девушку к стене, уткнувшись в её упругие бёдра своим быстро затвердевшим достоинством, про себя прикидывая, что на секс времени не хватит, но можно просто поприжиматься и зарядиться хорошим настроением на весь день. Это так бодрит! Но не тут-то было. Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась она: девушка «не от мира сего», интерн Кривуля. Борис, оглянувшись, сразу заметил, как не эстетично нависает толстая жировая складка Машиного живота над ремнём обтягивающих ляжки чёрных брюк. Хоть сверху и была надета лёгкая белая блузка, Машин жирок она скрыть не могла, предательски топорщась как раз над её самым проблемным местом. Второе, на что обратил внимание Борис, это две большие сетки в её руках, набитые всякой всячиной. Он знал, что Кривуля классно готовит, и мысли о сексапильной Ирише как-то сразу ушли на второй план. Он чмокнул девушку в щёчку (стесняться Машу, заставшую его в щекотливом положении, ему в голову не приходило никогда) и сказал:

– Здравствуй, Маш. А ты чего на дежурство пришла? У тебя разве по графику сутки?

– Здрасте, Борис Владимирович! Нет, у меня во вторник, я просто Вам помогать пришла. Вы меня сегодня ассистировать возьмёте?

– Конечно! Проходи, переодевайся.

Ира состроила недовольную гримасу, запахнула халатик плотнее и собралась выйти, но Борис её удержал:

– Ириш, может чайку?

– Да, я сейчас заварю! Я тут пирогов напекла. Угощайтесь! – сказала Маша, водрузив одну из сумок прямо на стол.

У Бориса потекли слюнки. Промелькнула бредовая смешная идея: «Вот бы соединить тело Ирки (сиськи, попу, ноги и лицо) с руками Машки, которые так плюшки пекут. Можно ещё мозги какие-нибудь вставить в Иркину голову. Клёвая тёлка получится». Доктор улыбнулся своей мысли, а девушки приняли его улыбку каждая на свой счёт.

После девяти хирурга вызвали в приёмный покой.

– Кривулина, сходи-ка в приёмку, пациента осмотри. Я минут через десять спущусь. (Хирургия находилась на третьем этаже, а приёмный покой на первом).

– Ага, уже бегу! – ответила Маша, бодро соскочив с дивана. Она аккуратно заложила закладкой книгу, которую читала, повесила на шею фонендоскоп, поправила круглые очки в пластмассовой оправе и с умным видом отправилась диагностировать.

Борис закурил, взял в руки Машину книгу. «Теория эволюции. Победа разума над животным началом» гласило название. Книга неизвестного автора не вызвала у него интереса, даже листать не стал. «Вот, блин, чудо заумное. Лучше бы «оперативную хирургию» почитала за четвёртый курс, вместо этой философской байды. Экзамен на носу» – подумал Борис. Затушив сигарету, он вышел из ординаторской.

В приёмном покое на жесткой узкой кушетке лежал очередной страждущий. Мальчишка тринадцати лет. Мария, присевшая рядом на кушетку на одну половину попы, с чувством, с толком, с расстановкой мяла живот бедняги. При этом она многозначительно щурилась, прикидывая в уме, что бы мог значить тот или иной симптом. Борис отстранил её, присел слева от мальчика и, перед тем, как начать осмотр, обратился к Маше:

– Ну, ваше мнение, коллега?

– Я сопоставила жалобы, анамнез, данные осмотра, пропальпировала живот, и мой диагноз: острый цистит! (прим: цистит – воспаление мочевого пузыря) – радостно сообщила Мария.

– Какой цистит!? – послышался возмущенный женский голос из-за спины Маши. Это мама мальчика вступила в диалог. – Был у меня цистит сто раз, он не так протекает.

– Женщина, выйдите в коридор, пожалуйста, – вежливо попросил Борис Владимирович.

Мама мальчика удалилась, а доктор стал расспрашивать пациента:

– Тебя как зовут?

– Саша Руденко.

– Покажи где у тебя болит? И расскажи с чего всё началось.

Ребёнок стал повествовать, стараясь не упустить ни одной детали. При этом Борис спокойно пропальпировал живот мальчика и вынес свой вердикт: острый аппендицит. Он позвонил по внутреннему телефону дежурным медсестрам в опер. блок и скомандовал: «Готовьте операционную. Через полчаса пацана возьмём» – приказал он.

– А ты Маш, с мамой побеседуй, проследи, чтоб согласие на операцию было подписано.

– Борис Владимирович, – разочарованно произнесла Кривуля, – как Вы аппендицит поставили? Не похоже же.

Борис сел на стул в смотровом кабинете, сам прикрыл дверь, чтоб дежурный врач приёмки не слышал их, и стал объяснять своей непутёвой помощнице:

– Маш, даже тётка далёкая от медицины, его мамаша, сообразила, что тут циститом и не пахнет. А ты чего растерялась? Ну понятно же, что у тринадцатилетнего мальчишки, циститу просто взяться неоткуда!

– Но он же на учащенное мочеиспускание жаловался. И температуру 39!

– А для цистита не характерна высокая температура. Максимум 37,5С. Просто отросток расположен забрюшинно, Маш. Ну учила же! Аппендикс лежит на мочевом пузыре, мочевой реагирует дизурией (прим: дизурия – расстройство мочеиспускания). У него положительный симптом Щёткина. Внимательнее надо живот смотреть! Вот «профукала» бы сейчас аппендицит, и что тогда? Поэтому повторяю в который раз: хорош читать свою ересь и в облаках летать, учись лучше! – сказал Борис и вышел из отделения.

Кривуля огорчилась, в глубине души она надеялась, что не сильно раздражает своего любимого доктора. Как же она ошибалась. Если б не её пирожки, послал бы её куда подальше. А Борис тем временем, шагал по коридору в сторону операционной, дать распоряжения, и вспоминал забавный случай, который произошёл с Кривулей однажды. Всякий раз, когда он злился на свою помощницу, он возвращался мысленно к тому февральскому дню, когда произошла история, ставшая «притчей во языцех» в их больнице. И его раздражение как рукой снимало. Дело было так:

Одним морозным днём в феврале, когда город завалило снегом, на работу не вышел врач приёмного покоя. Что там с ним случилось, уже никто не помнит. Но заменить его было некем. Врачей итак не хватало, да ещё была эпидемия гриппа, многие находились на больничном. Все интерны были при деле, а вот от Кривулиной, все были в курсе, проку в хирургии мало. И её попросили выйти на замену. Зная Машины «способности», главврач велел ей строго настрого, самодеятельностью не заниматься, при любом мало-мальски подозрительном на хирургическую патологию случае, сразу вызывать докторов для консультаций. Мария была счастлива, что ей доверили дежурить за врача, и была очень горда собой. И сначала всё шло хорошо. Она старательно осматривала больных, тщательно мерила им давление, слушала лёгкие и сердце, давала рекомендации, когда надо вызывала докторов. Она так усердно работала, что даже пообедать забыла. И вот, после двенадцати ночи, когда больница погрузилась в сон, раздался звонок со «скорой». «Везем парня в критическом состоянии, реаниматологов зовите, через пять минут будем» – сказал фельдшер по телефону. Маша засуетилась, набрала реанимацию и доложила о ситуации. Со второго этажа спустился реаниматолог с сестрой и своим неизменным чемоданчиком для экстренной помощи. Надо отметить, дежурил по реанимации в тот день старик Рыжов, семидесятилетний пенсионер, доктор с огромным стажем и опытом, и букетом хронических болезней. Работать в адских условиях реанимационного отделения с колоссальной нагрузкой и мизерной зарплатой – дураков не было, вот и держали Рыжова, старожила этого учреждения. Нареканий к старику не было, он родной больничке сорок семь лет жизни отдал и профессию свою знал, как никто. Правда, страдал бронхиальной астмой, гипертонией, артритом, артрозом, перенес перелом шейки бедра. Он очень медленно и кряхтя передвигался из-за своих никудышных распухших суставов, сдерживая гримасу боли, которая его не отпускала ни днём ни ночью. Да и без ингалятора обходиться не мог. Сам Рыжов, царство небесное, (похоронили в марте, недавно сорок дней минуло), был добряком. Грубого слова от него не слышали, шутку любил, и коньячок иногда, чисто символически, пригубить мог. Так вот, спустился доктор в приемное со второго этажа реанимации, сел на стул и стал ждать приезда пациента. Он поглаживал больные колени, припоминая, принимал ли сегодня стероиды. Вспомнил, что не принимал, не зря суставы гудели. Особенно левый голеностоп.

Через несколько минут в смотровую ввалились два санитара со «скорой» в синих жилетах. Оба они морщились и часто моргали, пытаясь стряхнуть снежные хлопья с залепленных ресниц. Их костюмы были мокрыми, а подошвы сапог грязными. Санитары быстро вкатили каталку с тяжёлым пациентом в центр кабинета и удалились, прилично натоптав. Свою лепту в загрязнение кафельного пола внёс и мельтешащий тут же фельдшер, активно стряхнувший внушительные комья снега с рукавов, шапки и штанин (будто нельзя было перед входом в больницу это сделать). Сей специалист среднего звена выглядел весьма довольным собой: в первый раз ему пришлось оказывать реанимационные мероприятия прямо на улице в окружении толпы зевак молодому парню, внезапно упавшему на автобусной остановке и потерявшему сознание. Мужчина с волевым выражением лица в униформе с крестиками на манжетах и надписью «реанимация» на спине костюма (эдакий спаситель), делающий непрямой массаж сердца и искусственное дыхание рот в рот, выглядел очень эффектно. Когда у больного, распростёртого посреди тротуара с беспомощно раскинутыми в стороны руками, забилось сердце и появились первые вздохи, толпа вокруг них восторженно загудела. Фельдшер-герой не стал отвлекаться, решив позже осмыслить свой триумф и порадоваться за себя, такого классного. А сейчас он быстро набрал номер краевой больницы и предупредил о происшествии. Всё было выполнено чётко, по инструкции, поэтому фельдшер бригады спокойно, с чувством выполненного долга занял место за столом дежурного и принялся заполнять бумаги.

Кривулина с Рыжовым подошли к каталке и откинули одеяло. Маша обратила внимание на землистую окраску кожи пациента. Он, парень лет двадцати, лежал на спине, как-то неестественно выпятив тощую грудь, на которой под водолазкой чётко вырисовывались все двенадцать пар рёбер. Серое трико было мокрым от снега и сильно мокрым и вонючим в области паха.

– Так-так, – медленно проговорил Рыжов, подойдя к каталке. Он засучил рукава водолазки молодого человека, потом задрал её, приставил фонендоскоп к груди, послушал. Затем достал фонарик, оттянул правое веко, посветил в глаз – Итак, ваш вердикт, коллега? Каков Ваш диагноз? – обратился он к Маше.

– Я думаю, он – онкологический больной, Николай Сергеевич.

– А я думаю, что он – наркоман. Ты на руки его смотрела?

– Нет, а зачем?

– Ну посмотри, тогда поймёшь. Следы инъекций множественные. Со стажем наркоман. Был.

– А как вы поняли, что он бросил наркотики?

Рыжов усмехнулся.

– Он их не бросал. Просто он мёртв. Окончательно и бесповоротно. – ответил доктор. И, устало поковыляв в сторону двери, кинул фельдшеру через плечо: – Труп доставили, товарищи спасатели. Труп.

Фельдшер, старательно заполнявший документы, отложил ручку. Он как-то сник. Но сейчас речь не о нём. Когда бригада «скорой помощи» удалилась, Маша с медсестрой раздели пациента, сделали, как положено, опись личных вещей, которые упаковали в специальный пакет, накрыли тело простынёй и вывезли каталку в коридор. Предстояло переправить тело в морг. Но как? На улице жуткая темень, снегопад, дорожку, ведущую к моргу, который располагался в отдельном здании в ста метрах от больниц, замело наглухо. Кстати, на пути к моргу, который, естественно, ночью был закрыт, тусклым светом горел один единственный фонарь. Температура на улице приближалась к минус двадцати. И до утра ещё далеко. Нельзя же труп оставлять, всё-таки здесь приёмное отделение, суета, людей привозят- увозят, детей…

– А что положено делать в таких случаях? – спросила Маша у медсестры приёмки.

– Как что? Ключи берём (вон они лежат в первом ящике стола) и отвозим. Перекладываем на их каталку, свою обратно везём. Но я не пойду, сразу предупреждаю. Вы же знаете…

Конечно Маша понимала, что беременную сестру Дашу никак нельзя отправлять в морг, значит она сама поедет вместе с санитаркой. Ничего, справится. Она накинула чёрный ватник, обулась, позвала санитарку бабу Катю, которая пробурчала что-то невнятное в адрес Кривулиной, наверное, ругательства. Обе они взялись за ручки каталки, Маша спереди, Катя сзади и повезли труп в кромешной тьме, утопая по колено в снегу, сбиваемые с ног резкими порывами ледяного ветра. Путь их был долг. Наконец, вот она, железная дверь Морга – места окончательной регистрации граждан. Дверь долго не поддавалась. Когда удалось открыть её, Маша несколько минут шарила руками по стене, пытаясь отыскать выключатель, проклиная про себя бабу Катю, которая не собиралась ей помогать. Еле- еле барышни переложили бездыханное наркоманское тело на секционный стол. А бездыханное ли? Вдруг Маше показалось, что грудная клетка парня вздымается. Незаметно так, неуловимо. Она пригляделась. Да точно же! Маша оглянулась. Справа от входа стоял стол патологоанатома. Она побежала, стала открывать все ящики подряд под недоумевающим взглядом санитарки. Наконец она нашла то, что искала. Вот он – тонометр. Она схватила прибор, подбежала к парню и стала замерять артериальное давление. Сначала на левой руке, потом на правой. И она определила его! Давление 40 на 10 миллиметров ртутного столба. Руки парня были неподатливыми, твёрдыми, но пульс на лучевых артериях Маша чувствовала. Нитевидный пульс. Слабый. В нём теплилась жизнь. Мария бросилась к телефону. Она набрала номер реанимации.

– Позовите срочно Рыжова! – крикнула она.

– Да я это. Кто говорит?

– Это интерн Кривулина. Я из морга звоню. Николай Сергеевич, бегите скорее сюда. Он жив, этот парень! У него есть давление и пульс. Я здесь. Я Вас жду.

Николай Рыжов, умудренный опытом реаниматолог, с сорокасемилетним стажем чуть не выронил трубку из рук. Его сердце застучало, как бешенное. Он на секунду задумался: «Как так? Твою ж мать! Я его и впрямь как-то вскользь осматривал… Вот б*я…» Ещё через секунду бедный Рыжов, превозмогая боль в суставах и чудовищную экспираторную одышку, в одной пижаме на голое тело, в резиновых шлёпках нёсся во весь опор, перескакивая сначала через две ступеньки, потом через большие сугробы, поскальзываясь на каждом шагу, прижимая к груди чемоданчик, к моргу больницы. Он не мог допустить такого провала: «Констатировать смерть живому пациенту. Да… Старею. Только б успеть!» Перед дверью морга Рыжов притормозил, чтоб отдышаться и пшикнуть в горло из ингалятора. Его тело адски болело, так он не бегал уже лет тридцать. Казалось, ещё немного, и его скелет разрушится на части, сложится, как карточный домик. Ноги устали болеть, и теперь просто отказались слушаться и онемели от пальцев стоп до самых паховых складок. Про мокрые носки и штанины можно даже не упоминать. Вбежав в секционный зал, Рыжов отстранил раскрасневшуюся возбуждённую Машу, подошёл к металлическому столу, откинул простынь с молодого человека, которого два часа назад признал мёртвым и… подавляя назревающую истерику отошёл в сторону. Он прислонился спиной к ледяной стенке морга и съехал по ней вниз, усевшись на корточки. Он вытер пот со лба трясущейся рукой. Подумал, что подняться самостоятельно не сможет. Потом пристально посмотрел на ничего не понимающую Машу. В нём боролись два диких желания: разорвать Кривулину на части прям здесь и оставить растерзанный её труп до утра, или же сделать то же самое чуть позже, на отчёте у главного врача в присутствии коллег.

– Николай Сергеевич… Я… – начала лепетать девушка, кажется до неё стало что-то доходить.

Реаниматолог тёр пальцами виски и приговаривал, кажется, сам себе:

– Трупное окоченение… Трупные пятна… Какое давление? Какой пульс?

– Конечно, он давно окоченел. Вон, твёрдый, как камень. И синий весь, особенно там, со спины. Трупак стопудовый. – вставила реплику санитарка баба Катя.

И тут Маша поняла: она, горе-докторша, нашла признаки жизни у человека, умершего два часа назад, в его теле уже начались процессы разложения, и, ясное дело, спасти его не представлялось возможным.

Как Рыжов добрался обратно до больницы, и как он смог вообще идти со своими коленями, и всем остальным, что у него барахлило, никто не знает. Но придя в отделение, он первым делом принял стакан спирта. Залпом. Потом уколол обезболивающее. А потом закончилось дежурство.

Ещё до утренней планёрки об этом инциденте уже знала вся больница. На конференции даже появился главный врач, чтоб посмаковать подробности. Многие доктора открыто посмеивались над Марией, другие по-доброму смеялись над многострадальным Рыжовым. В целом, было весело. Главный врач, подсев поближе к Марии, без малейшего упрёка тихонько спросил:

– Кривулина, ну как же так?

– Вы же сами сказали, бдительной надо быть, и самодеятельностью не заниматься.

– А что это было, если не самодеятельность? Ну сказал же реаниматолог: «В морг!» Значит в морг и всё. Или ты решила, что умнее деда Рыжова?

– Ну простите…

– У старика прощения проси. Он после ночной пробежки голышом по морозу, поди сляжет. Ёжкин кот!

Маша потом старалась Николая Сергеевича стороной обходить, в реанимацию «носа не казала». Так стыдно было.

В общем, в очередной раз развеселился Борис, вспомнив эту историю. В ординаторской он ещё раз покурил, отхлебнул остывшего чая и отправился в операционную. По пути мило недвусмысленно подмигнул медсестре Ире, возившейся на сестринском посту с документами. Здесь же уже сидели Саша Руденко с мамой. Мальца немного потрясывало, оперироваться он не хотел, а спокойная Ира, с лицом знающего специалиста рассказывала ему про то, что аппендицит – это не страшно, и всем его вырезают в детстве. Убеждала не бояться. Уже через десять минут мальчик лежал на операционном столе, сжав губы и приготовившись к самому дурному. Борис, перед тем, как «помыться» (прим: мыть, обрабатывать руки хирурга спец. средствами перед операцией) наклонился над ним и сказал:

– Сашок, расслабься. Сейчас будешь мультики смотреть. Тебе какие нравятся? Заказывай!

– «Ниндзяго. Мастера Кружитцу».

– Ч-чего?

Тут в предоперационную вбежала запыхавшаяся Кривулина:

– Борис Владимирович! – крикнула она. – Вы же меня обещали взять помогать.

– Так я тебя и жду, «мойся» давай скорее.

Анестезиолог покачал головой. Опять эта Кривуля. Сейчас с аппендюком час возиться будут. Через минуту маленький пациент уже смотрел свои мультики (возможно, как раз про «Мастеров кружитцу»), а хирурги приступили к операции.

Глава третья. Манускрипт

Содержание фолианта вызывало благоговейный трепет в душе у Якова. Он погрузился в чтение, прижав крепче к себе родную Сару. Под мерный стук капелек, падающих с белоснежных сталактитов причудливой формы на гладкое скальное дно пещеры, он вдумчиво и с выражением произносил каждое слово, понимая, что внимание жены рассеянно, и ей трудно сосредоточиться на более или менее длинной мысли. Сознание её было спутанным, но в глазах читался слабый интерес. Свидетель тех событий, что произошли пять веков назад, оставил после себя послание потомкам, жителям подземелья. В общем, Яков о том, что его народ – есть жители подземелья, не знал. Ведь никто не рассказывал ему, что каменный мир, в котором родился он сам, его родители и прародители – это лишь малая часть большого, настоящего, светлого мира, который есть там, наверху. Именно манускрипт лёг в основу легенды о солнечном свете, которую тайно передавали из-уст в уста люди каменного мира.

«О, мой друг, читающий эти строки! Да будет мир твоему дому и твоей семье. И пусть правда станет основой твоего смутного стремления увидеть солнечный свет. Это истина, которую от тебя скрывают. Существует другой мир. Не тот, где ты родился и вырос, среди каменных глыб, вечного холода, тишины и застойного тяжелого воздуха. На самом деле мы живём на большом круглом шаре, который называется Земля. Этот шар настолько велик, что, посмотрев в стороны, ты не увидишь границ его. И если будешь долго бежать, то будешь думать, что бежишь по плоской поверхности, которая никогда не кончается. Но на самом деле, ты бежишь по кругу, просто ты ничтожно мал, чтоб ощутить это. Таких шаров, названных планетами и звёздами множество, и все они подвешены в пустом пространстве, большом и необъятном, называемом космос. Шары-планеты крутятся вокруг своей оси, и неведомая сила удерживает их висящими на своих определённых местах. Да-да. Всего лишь несколько десятков метров над твоей головой находится каменное небо. Но оно, на самом деле, не небо. Оно – лишь потолок. Ты можешь, если построишь высокую лестницу, дотронуться до этого неба рукой, в то время как до настоящего неба дотронуться нельзя. По небосводу, к которому ты привык, с другой стороны ходят люди, не сильно отличающиеся от тебя. От этих людей наш народ, численностью всего пара тысяч человек или чуть больше, бежал когда-то в эти подземелья, которые стали твоей и моей родиной. Я поведаю об этом позже. Самое удивительное, что есть в том верхнем мире, откуда все мы родом, это Солнце. Большая звезда на голубом бескрайнем небе, которая излучает настоящий свет, о котором ты не имеешь представления. Это шар гигантских размеров, он состоит из огня, который никогда не гаснет, и он такой мощный, что освещает все вокруг так, что места для темноты просто нет. Всё вокруг залито его светом, всё вокруг белое и живое. Оно, Солнце, даёт жизнь. Ты думаешь, жизнь – это то, что дышит? Тёплое, мягкое, обладающее сознанием, мыслями, чувствами и умеющее двигаться, как ты сам или животные, вокруг тебя? Это не совсем так. Жизнь – это красота. Например, цветок – олицетворение жизни. Или бабочка. Или птичка. Что, не знаешь, что это такое? Ты не видел настоящей травы и деревьев. Потрогав эти зелёные хрупкие создания, вдохнув аромат их свежести, ты наполняешься энергией жизни, порождённой солнечным светом. Ты знаешь только свет и тепло огня, который носишь в своей руке, такой мелкий и жалкий, и боишься потерять его и погрузиться во мрак и холод. Тепло и свет солнца нельзя потерять. И делить его ни с кем не надо, оно безраздельно принадлежи всем. Тебе знакома только красота и величие скал, но она не сравнится с великолепием лесов, степей, океанов, ветров, молний, снега, сиянием звезд ночного неба и разноцветной радугой. Да, солнце периодически исчезает с небосвода, для того, чтоб осветить другую сторону шара-Земли, пока ты спишь. А потом оно неизменно возвращается, чтоб светить тебе. Там, наверху, в солнечном мире, ты можешь дышать полной грудью. Там ты ощущаешь свободу. Там ты ощущаешь и холод, и жару, влагу и сушь. Там ты сможешь увидеть снежинку. Если повезёт, она порадует тебя своей неуловимой грацией несколько мгновений, упав на рукав твоей одёжи. Слух твой усладится пением птиц, порхающих с ветки на ветку в зелёной роще. Там есть шум морского прибоя. Там есть мягкий, горячий песок. Солнечный свет – это основа жизни на Земле. Поэтому твой народ, запершись в тёмном подземелье, живёт так мало: всего сорок с небольшим лет, он с этим ничего не поделает, ведь в вашей жизни есть лишь тьма. Тот мир прекрасен, и я бы всё отдал, чтоб он стал моим.

Но тот мир так прекрасен и полон жизни ещё и потому, что в нём есть добро и зло. Оба эти явления не могут друг без друга. Наш немногочисленный народ не мог этого понять пятьсот лет назад. Мы жили общиной чуть более двух тысяч человек со своим укладом, традициями и новыми технологиями, которых не было ни у кого на Земле. Наши старейшины были учёными и изобретателями. Они тревожились за будущее нашей общины. Мы поклонялись богу Огня, жили отшельниками в горах и никому не мешали. Но нас захотели истребить. Другим племенам, окружающим нас, не нравилась наша самобытность и самодостаточность. Мы были более развитыми и независимыми, нам не было нужды даже торговать ни с кем. Мы всё производили сами, чем вызывали зависть и негодование. Соседние провинции объединились и пошли на нас войной. Но, придя в наше горное поселение, подготовленные воины никого не застали. Ибо наши славные старейшины давно готовились разорвать связь с этим порочным миром. Накануне ночью наш народ спустился в подземелье, где несколько лет велась стройка города. Было принято сознательное решение покинуть верхний мир. Вход был тщательно замаскирован и закрыт навечно с помощью искусственного обвала. Теперь на этом месте заросший лесом холм. Наши предки поклялись сохранить календарь, летоисчисление, язык, письменность. Были взяты с собой все ценности, особенно библиотека. И мы стали привыкать к этому существованию. Мы расширяли наши подземные владения, мы развивали науки, мы росли духовно, но не могли повлиять на продолжительность жизни. Мы живем мало, в верхнем мире – в два раза дольше. Ведь у нас нет солнечного света, его невозможно воссоздать. Мы размножались, нас стало много. Постепенно наши тела видоизменялись, становились устойчивыми к низким температурам пещер, ниже ростом. Наши глаза стали идеально видеть в темноте. Но я ещё в юности понял, что мы всё- равно вымрем. Ибо не создан человек для жизни в подземелье. Можешь считать меня предсказателем, мой друг. Поэтому, я прилагаю карту наших подземелий, которую я с любовью составил, как только вернулся из верхнего мира домой. Здесь обозначен путь к выходу в верхний мир. Я его сам нашёл, движимый мечтой о солнечном свете. Я жил среди людей как бродяга целый год. Это у них там я узнал, что есть день и ночь, что существует год. И это не просто 365 одинаковых бесцветных дней, а это смена времён года. Это зима, весна, лето, осень. Это цикл, это контраст, в этом вся прелесть. Я наблюдал людей. Они красивы, очень похожи на нас. Они высокие, их кожа насыщенного цвета, тёплая, гладкая, не как наша, серая и дряблая. Их старики доживают до семидесяти лет! И они ещё бодры, многие работают и приносят пользу. Они ходят, выпрямив спину, часто быстрым шагом. Они любят шум и громко говорят. Среди них есть и злые, и добрые. Как я уже говорил, добро и зло, эти две полярности, идут рука об руку на Земле, иногда прячась в одном и том же человеке. Я понял, что в этом вся прелесть. А наши старейшины предпочли жить на одном полюсе, полностью оградить нас от второго компонента, как от вредоносного и разрушительного. В этом ошибка, мой друг, это отняло у нас настоящую жизнь. И это убьёт наш народ.

Ты хочешь узнать, почему я вернулся обратно? Не только, чтоб поведать всем о солнечном свете. Я дал слово матери, что вернусь из своего путешествия, о котором знала только она. Мама благословила меня на поиски верхнего мира. Когда прошёл год моего бродяжничества на Земле, я решил вернуться к престарелой матери, ей было уже сорок шесть. Я люблю мать. А любовь, как ты понимаешь, мой друг, это то, что сильнее жизни, и даже солнечного света, и даже цветка. Я попрощался с тем миром, понимая, что достиг всего, о чём мечтал. Я умру счастливым. Я мечтаю, что когда-нибудь наш народ покинет пещеры. Правда, не могу представить, как это случится и куда мы все денемся на современной Земле. Это, впрочем, задача для наших старейшин. А может, какой-то отчаянный парень, такой, как я, пойдёт за своей мечтой. Ничего не бойся, мой друг! Отправляйся в дорогу, да сопутствует тебе удача. Выход есть. Моё имя знать тебе не надо, оно исчезнет, как всё земное и подземное, когда исчезну я сам».

Яков отложил манускрипт. Он боялся взглянуть жене в лицо, так как минут десять назад ощутил, как её тело обмякло в его объятиях. Последние строки манускрипта от читал в каком-то исступлении, потому что всё понял: Сара его не слышит. Он заплакал и посмотрел на неё. Лицо любимой было мертвенно бледним, на щеках неровными тенями поблёскивали языки пламени, слишком маленькие, обозначающие одно: огня хватит ненадолго. Яков прислонился к груди Сары, она была неподвижной. Слёзы его продолжали бежать, тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Сара оставила его. Всё кончено. Зачем? Зачем теперь ему куда-то идти? Он одинок. Никому не нужен. Даже цели у него теперь нет. Яков решил, что похоронит Сару на дне озера под водопадом. Он ещё полчаса лежал рядом с телом любимой, гладил его и целовал. Он хотел запомнить каждую клеточку, каждый сантиметр тела жены. Когда холод совсем сковал его тело, он поднялся, превозмогая боль в затёкших ногах, взял на руки жену, завёрнутую в его шкуру-накидку и отнёс к озеру. Вошёл по колено в чёрную воду, туда где брызги падающей воды не доставали его. В последний раз прижал к себе Сару, вдохнул запах её волос, в которые любил зарываться лицом во время сна на уютном супружеском ложе. Затем закрыл глаза и выпустил Сару из рук, с силой оттолкнув вглубь. Также с закрытыми глазами попятился назад к скалистому берегу, а когда открыл их, следов Сары уже не было. Она ушла на дно, не оставив даже кругов на воде. Так быстро…

Яков взял факел и стал бродить по пещере, подсвечивая им то там, то сям. Наконец, справа от водопада он разглядел небольшой лаз, находившийся на высоте примерно метров семи. Он не без труда вскарабкался по выступающим камням и проник через овальную расщелину в узкий проём. Лаз заканчивался тёмным гротом, за которым, согласно карте автора манускрипта, был лабиринт из десятка пересекающихся карстовых пещер. Туда Яков уже не собирался идти, так как его путешествие подошло к концу. Он расположился на камне у входа в грот, закрыл глаза и приготовился умереть. Потушил факел в знак прощания со своей жизнью, жизнью последнего человека из подземной цивилизации. Силы почти покинули его, в теле ощущалась дикая слабость. Тошнота подкатила к горлу и застряла в нём, как кусок тухлой говядины. Он пролежал так какое-то время, пытаясь впасть в беспамятство, но упрямый мозг отказывался отключаться. Всё транслировал мысли о печальной его судьбе. Воспоминания нахлынули потоком бессвязных событий последних дней. Перед внутренним взором маячило кровавое месиво из обрубков растерзанных тел его сородичей, разбросанных у южного склона. Вот Сара, с воинственным видом схватившая чью-то конечность и размахивающая ею над тушей крысы-убийцы. Теперь всплыла она же, с отрешённым лицом блуждающая меж трупов в поисках сына. Почему так жестоко обошлась с ними судьба? Предсказатель не ошибся: наш народ уничтожен, спустя двести лет после его путешествия в верхний мир к Солнцу. Спустя семь веков после бегства в подземелье от человеческого зла. Зло настигло и здесь его народ. Тщетно пытались мудрые старейшины уберечь от него наш род. Не знали они ни убийств, ни насилия на протяжении долгих лет до появления монстров-крыс. Не важно теперь, от чего с пещерными крысами случилась эта страшная трансформация. Они пожрали всех, а что потом? Будут есть друг друга? Или… Или… Якова пронзила словно острым штыком догадка: они выберутся на солнечный свет?! Они станут уничтожать людей! Когда-нибудь они, может быть не все, но некоторые, найдут выход из пещер, и тогда…

В мозгу у Якова прояснилось. Он хотел продолжить думать (тем более, что умирать всё равно не получалось), но мысли его прервал шорох внизу. Он встал на колени и подполз к расщелине. Водопад, озерцо со скалистыми берегами и плато в окружении сталактитов и сталагмитов, на котором умерла Сара, были видны как на ладони, несмотря на кромешную тьму. Зрение у жителей было отменным, за века своей эволюции глаза их приобрели способность видеть в темноте чётко и детально. Он притаился, стараясь унять тяжёлую одышку и рвущийся наружу кашель. Внизу копошились крысы. Они добрались до этого места, с которого начинался долгий путь к выходу из подземелья. Яков присмотрелся. Их было не больше десятка. Но! Несколько из них были не такими: они стояли на задних лапах, будто люди. Их лапы были длинными и пропорциональными телу, которое оставалось толстым и бесформенным. Брюхо, однако, не выпирало вперёд, как у тех крыс, которые передвигались на всех четырёх конечностях, волоча пузо чуть ли не по земле. Яков потёр глаза и разглядел некоторые детали: морды этих, стоящих вертикально, крыс не имели вытянутой формы, а были округлыми, вроде человеческих голов. Их шерсть была довольно редкой в области лап, живота и морды, а на спинах густой, но с лысыми участками. С этим человекоподобным образом не вязались длинные хвосты. Они, извиваясь по земле, придавали монстрам ещё более зловещий вид, чем у тех крыс, которые не были прямоходящими. «Как же быстро они меняются», – подумал Яков, – «Что-то заставляет их приобретать новые формы, наверное, поломка в этих… Ну как их…» Он не смог вспомнить слова, которым назывался внутренний аппарат каждой частички, составляющей тело любого живого существа и передающийся по наследству от матери к детям. Школьный курс естествознания забылся, припомнил Яков лишь то, что учитель рассказывал о старейшинах-учёных, которые выяснили опытным путём, что в каждом теле есть составляющая, несущая память обо всех событиях рода, такое хранилище информации. И если на эту частичку повлиять и изменить её состав, то изменится и само тело. Вот оно менялось и у крыс. Под каким-то воздействием. Правда, кровожадность их лишь усиливалась. Снизу доносились рычащие звуки вперемежку с более сложными, отдалённо напоминающими невнятную речь. Монстры общались, видимо что-то обсуждая. Яков увидел, что пара тех, человекообразных крыс, двинулась в сторону от водопада, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, при этом несколько раз одна из крыс наступила себе на хвост. Тут перед глазами у Якова поплыли разноцветные круги, и он потерял сознание.

Когда пришёл в себя, сначала решил, что всё-таки умер. Лежал неподвижно, пока не возникла потребность открыть глаза. Они быстро привыкли к полумраку пещеры, но перед этим уши Якова уловили знакомый шум водопада. Он здесь, никуда не делся, и он жив. Упрямый инстинкт самосохранения заявил о себе настойчивым желанием поесть. Повинуясь ему, Яков проглотил три оставшихся куска сушёного мяса и запил водой из фляги, которая закатилась под правое плечо, больно его сдавив. Тошнотворный ком в горле исчез. Он попытался встать, но не смог, ноги ниже колен пронзили тысячи мелких иголочек. Тогда он стал усиленно их растирать, закатав штанины. Минут через десять он смог шевелить пальцами, ещё через пять минут кое-как поднялся и тихонько подошёл к краю расщелины. Внизу не было крыс, они ушли. «Что я не бросился вниз со склона, прямо к ним?» – спросил он себя. Но раз не бросился, значит упустил возможность покончить с собой на пике отчаяния. А что теперь? «Пойду», – решил он.

Развернув карту и сверив маршрут, Яков двинулся медленно в сторону к гроту, первому обозначенному на карте ориентиру. Сколько часов он блуждал по лабиринту в полной темноте неизвестно, но мысли его то и дело перескакивали с «Зачем я туда иду?» на «Я должен идти и предупредить всех» и на «А что потом?». Ноги несли его измученное тело автоматически, холода он почти не чувствовал. Когда совсем устал, стала кружиться голова, готовясь расстаться с сознанием, но Яков упорно цеплялся за обрывки мыслей, не отпуская его. Наконец наступило какое-то тупое безразличие. Лишь перед внутренним взором мелькало что-то блестящее, перемещаясь с одного поля зрения на другое, будто танцуя. «Наверное, это бабочка», – решил Яков, – «Указывает мне путь… Такая маленькая и резвая».

Позади остались узкие проходы, через которые протискивался с таким трудом, отвесные скалы, по которым карабкался из последних сил. Сам не заметил, что уже долго просто идёт по длинному коридору, в который проник, час назад, отодвинув два больших гладких валуна, обозначенных на карте красным крестом. Перед глазами маячила уже не только так называемая бабочка, но и целый рой насекомых, которые мелкими точечками оседали на зрачках, прилипали и мешали смотреть. Яков тёр глаза, понимая, что от напряжения последних дней и усталости у него начались видения – первые признаки сумасшествия. Под ногами, обутыми в кожаные сандалии, протёртые на ступнях до дыр, хлюпала вода.

Постепенно дышать становилось легче, несмотря на запах сырости и плесени на стенах пещеры. Яков остановился и ощупал эти каменные стены. Они были холодными и… ровными, хоть и шершавыми. Такими, как в домах и любых помещениях его мира. То есть, он шёл по тоннелю, сделанному не природой, а человеческими руками. Яков удивился: «Как мог я не заметить, что миновал границу?» Это была первая его осознанная эмоция за последние десять часов. Он ощупал ещё раз стены и потолок. Тоннель имел прямоугольную форму. Значит, здесь были люди. Они его построили для каких-то целей. Люди… Ему ведь предстоит встретиться с ними. Как будет объясняться с людьми и как будет принят ими он – существо из другой цивилизации, раньше Яков не думал. А теперь его мозг слишком устал, чтоб размышлять о чём – либо. Клонило в сон. Но тут вдруг Яков услышал монотонный гул над головой. Над крышей тоннеля что-то передвигалось, что-то массивное. И не одно. Может какие-то телеги или вагонетки? Он снова пошёл, глотнув воды. Фляга опустела, и он её выбросил. Сделав несколько поворотов, Яков заметил, что темнота вокруг него немного рассеялась. Он пошёл дальше, смутно предчувствуя, что в тоннель проникает настоящий солнечный свет, и он скоро его увидит. Дойдя до источника света, коим являлось метровое круглое отверстие из какого-то серого камня, расположенное над головой Якова довольно высоко, он зажмурился. Надо же! Над его головой – другой мир! Свет совсем другой! Он белый, он ласковый и зовущий к себе… Он нежный, не яркий. Не такой грубый и опасный, как огненный, вечно напоминающий тебе о своей силе и превосходстве. Этот свет тёплый и любящий, как мать. «Хотя, может и солнечный свет тоже обжигающий, просто сюда доходит немного его», – подумал Яков, отгоняя неизвестно откуда нахлынувшее чувство умиротворения и ностальгии. Только сейчас Яков обратил внимание, что стоит по пояс в грязной воде с затхлым запахом, справа и слева от него округлые стены, в одну из которых вколочены изогнутые железяки, служившие ступеньками. Он полез по ступеням, стараясь не смотреть вверх, так как при приближении к поверхности глаза его, даже сквозь закрытые веки, жгло и кололо. Наконец, он почувствовал открытое пространство вокруг. Подтянувшись на руках, он вылез из колодца и перекатился на твердую поверхность. На свой страх и риск открыл глаза, и его ослепило. Это было Солнце! Душу Якова наполнила радость. Глаза режет, но ничего. Будет время ещё разглядеть его и этот мир. Где он? Нащупал руками под собой и рядом что-то шелковистое. «Растения», – узнал Яков. Он сжал ладони и потянул к себе. Послышался тихий треск и шелест. Ленточки и волосинки остались в руках. Он понюхал их, и поплыл…

Глава четвертая. Дежурство

Мальчик лежал на твёрдой поверхности операционного стола в полузабытьи. Наркоз, кажется, начал отходить, так как дурацкие мультики (хаотично перемещающиеся по чёрному небу самолёты с немецкой свастикой, а никакие не диснеевские красочные про мастеров – ниндзяго) уже закончились. Мышцы не слушались, кожа не чувствовала, но уши уже слышали следующий диалог:

– Кривулина, опять узел распустила. Сильнее затягивай! Не бойся, это – кожа.

– Так? Ой, чёрт… Нитка порвалась.

– Третий раз уже.

Послышался шумный вздох. Затем пауза. Затем мужской голос сказал:

– Закончили. Всем спасибо. Маш, наклейку на рану положи. Я пошёл. Историю болезни принесёшь, протокол операции после обеда запишем.

Саша осознал, что ему сделали операцию, и всё прошло нормально. Что там за узел распустился на его коже он спросит потом. Не успел мальчик начать думать о шумно вздыхающей какой-то Кривулиной, как почувствовал неприятные похлопывания на своих щеках.

– Александр! Просыпаемся, открываем глаза! Сейчас в палату поедем. Са-а-ш! Как дела-а-а? – говорил кто-то прямо перед его лицом.

Это был анестезиолог Марат Юрьевич, мужчина средних лет с волевым лицом и металлическим голосом, больше похожим на голос робота, а не живого человека. Саша подумал, что, видимо, наркоз искажает восприятие звука (Саня был умным парнем, он любил думать и находить всему объяснение в любых обстоятельствах). Вот и теперь, вместо того, чтоб просто открыть глаза и дать понять врачам, что он пришёл в себя, паренёк углубился в мысли о волновой природе звука, да так углубился, что чуть не заснул. Удары по щекам усилились, и голос доктора продолжать звать его по имени и принуждать открыть глаза.

– Больно! – только и сумел прокричать Саша, но на самом деле это «Больно!» он прошептал едва слышно пересохшими губами. Затем открыл глаза, и сказал уже более чётко: – Не надо бить.

Назойливый доктор усмехнулся и наконец отстал от пациента.

– Проснулся малец. Перекладывайте его, вызывайте девчонок из хирургии, можно в палату ехать. – заключил анестезиолог и потрепал Сашу по волосам.

Пока ехал на каталке по коридору, а потом в лифте, Саня снова уснул, но уже не наркотическим, а обычным сном. Ему приснился странный сон: будто сидит он в каком-то помещении перед операционным столом. Над головой висит большая круглая лампа, состоящая из шести ярких лампочек, расположенных в виде цветка, одна в середине, пять вокруг. На столе большой компьютер, Саша смотрит напряженно в монитор, на котором мелькают цифры и знаки. Он быстро стучит пальцами по клавиатуре, выполняя какое-то сложное задание, как вдруг, при очередном ударе по кнопкам, руки его утопают в непонятно откуда взявшейся красно-коричневой липкой массе, похожей на мясной фарш. Саша с брезгливым отвращением вынимает руки из этой желеобразной субстанции и смотрит на них: с пальцев свисают кровавые нити, по виду напоминающие оборванные сухожилия и вены, с которых капает кровь. Он пытается стряхнуть с рук прилипшую сырую плоть, но не получается. Он судорожно трясёт конечностями, но лишь видит, как кровавые капли забрызгивают всё вокруг: белую простынь на операционном столе, стены, стеклянные лампочки и его лицо. Потом противное видение исчезло, и на экране монитора он увидел чьё-то лицо с чёрными прищуренными глазами, широким сплюснутым носом и ртом, уголки которого были опущены, как у обиженного клоуна. Глаза смотрели на Сашу с укоризной, а подбородок незнакомца дрожал.

Что ещё было в том сне мальчик забыл. Когда он проснулся, было семь вечера. На краю больничной койки полулёжа расположилась мама, рядом на стуле сидела молодая врач и вела с мамой беседу.

– … Ну а потом отдали мы его на кружок программирования. А что делать? И дорого, и ездить далеко. Две четыреста в месяц, представляете, Мария Анатольевна? – рассказывала мама, сетуя на нынешние цены.

– Понимаю, – отвечала доктор, – сейчас всё дорого. Но зато ребёнок чем-то увлечён, лишний раз по улицам болтаться не будет.

– Он не просто увлечён, он без гаджетов и часа прожить не может. Сначала садится за компьютер. Начинаю его гнать, говорю два часа уже сидишь! Он отвечает: «Мам, я ещё не доиграл». Или он ролик не досмотрел, или миссию не прошёл. И ещё на час. Потом я кричу, что если сейчас не выключит, выброшу к чертям этот компьютер! Выключает. И тут же жалуется, что нечего делать. Гляжу, через полчаса уже планшет схватил, играет. Я ору, что не разрешаю! Он его откладывает, пол – часика посидит, гляжу – уже в смартфоне ковыряется. Отбираю смартфон, он к отцу: «Пап, дай свой ноутбук ненадолго, я только кое-что посмотрю, и всё». И так каждый день. Гулять его не выпрешь. Скучно, говорит, на улице.

– Да, такие сейчас дети. А может зря Вы ему столько гаджетов купили?

– Да не покупали мы их. Компьютер старенький, он у нас давно. Ноутбук мужу нужен для работы. Планшет ему дедушка подарил на день рождения. А на смартфон он сам деньги два года копил. Не отбирать же.

Саша давно не слушал этот нудный разговор, а думал о своем: «В больничке теперь неделю проваляюсь, кружок программирования пропущу. Жаль. Да и смартфон мать сюда не взяла. Скучняк».

Пока интерн Кривулина вела неторопливые беседы с пациентами отделения и их родственниками, периодически проверяя повязки и замеряя давление всем старикам и старушкам, которые без конца об этом просили (эта привычка таскать с собой тонометр и мерять больным давление бесила Бориса больше всего. Зачем? Ты ж не терапевт!), дежурный хирург Борис Владимирович Зорин сидел, развалившись в кресле перед телевизором в ординаторской и трепался по телефону. Сначала с медсестрой Иркой, которая утром его так умело соблазняла, а сейчас не желала показываться в ординаторской из-за надоедливой Кривулиной, которая ходила туда-сюда то за историями, то приносила анализы, то затем, чтоб что-то спросить. Потом поболтал с двоюродным братом-бизнесменом, торгующим мебелью, в который раз позавидовав его свободному графику. Потом позвонил Кристине.

Она была единственной, кому Борис звонил всегда сам, и всегда якобы по делу. Она работала врачом-гистологом при онкодиспансере и была бывшей Бориной однокурсницей. И в этот раз доктор тщательно продумал свою липовую проблему, с которой попросит помочь коллегу. Неважно, что Кристина Максимовна, замужняя дама с дочерью-второклассницей, догадывалась об истинных намерениях Бориса (переспать с ней он хотел ещё в институте, да не получилось). Для них это было своеобразной игрой: он за ней охотится, изображая просто друга-коллегу-однокурсника-и ещё бог знает кого, на самом деле методично, медленно, но верно, шаг за шагом приближаясь к своей цели завоевать её сердце (не только тело!) А она играет роль неприступной крепости, равнодушной стервы и порядочной жены, и мамы, и ещё бог знает кого, кто никогда не снизойдёт до такого бабника и вообще козла, как Борис. Эта игра продолжалась почти десять лет, и не надоедала обоим. На самом деле, как думал Борис, для неё это просто встряска, развлечение. А для него… Вот это вопрос. Последнее время он стал думать о том, что ему бы хотелось не только овладеть Кристиной, но и влюбить её в себя. Возможно, он и сам любил эту женщину где-то в глубине души. Но признаться он не мог в этом никому и никогда. Особенно себе самому.

– Алло.

– Привет, Кристин. Это я. Ты на работе? – спросил он торопливо.

– Нет, дома. Кто говорит? (Ишь, делает вид, что не узнала).

– Это Борис.

– А, привет. Извини, у меня почему-то твой номер не высветился (Ага, сказки).

– Ну, извини.

– Ты прекрасно знаешь, что у нас нет дежурств. Гистологические исследования не выполняются по ночам и в выходные. (Ну конечно, отчитать поучительным тоном – как без этого?)

– Ладно, я завтра перезвоню.

– Так что ты хотел? (Сама-то хочет продолжить разговор!)

– Ты, наверное, занята?

– Есть немного. Давай ближе к делу (Голос старается пожёстче сделать!)

– Да просто хотел спросить. Наши к вам в лабораторию операционный материал отсылали в ту среду, там трое моих пациентов…

– Со среды всё готово, результаты завтра отошлём. Я сама над этим материалом работала.

– А ты не помнишь, там была папиллома с шеи от Афанасьева, 1951 года рождения? Это мой пациент. Просто я его завтра выписать хочу, а без результата не могу. Ну раз ты не на работе, то номер гистологии не подскажешь…

– Номер исследования не подскажу. Но точно помню, что там не рак.

– Ой, спасибо, Кристин!

– Пожалуйста. Это всё? До понедельника не мог подождать? (Ясно, хочет выставить дураком)

– Не, не мог. Я о своих больных днём и ночью думаю. Очень переживаю.

– Особенно о самых тяжёлых, да? С родинками (Смеётся, прикрыв трубку рукой).

– Не просто с родинками, а с подозрительными на меланому.

– Ври больше! (Та-а-а-к… Официальная часть беседы резко закончилась…)

– Кристин! Ты меня в чём-то подозреваешь?!

– Именно. В том, что тебе нечем заняться. (Раскусила. Хотя нет, просто соскучился…)

– Просто у меня выдалась свободная минутка, я стал планировать завтрашний день, вспомнил, что мне пора койки освобождать, наметил на выписку нескольких пациентов, в том числе Афанасьева, у которого оказалось не готовым гистологическое исследование папилломы. Тогда я вспомнил, что у меня однокурсница работает там, где выполняют эти анализы, и решил, почему бы мне не позвонить и не поинтересоваться. В общем, можно пригласить тебя на чашечку кофе?

– Ты думаешь, после того, что ты устроил на встрече выпускников в том году, я с тобой пойду пить кофе? (Блин, так и знал!)

– А что, собственно случилось в том году? – невозмутимым голосом спросил Борис.

– Может тебе диск с видеосъёмкой торжества прислать, чтоб память освежить? (Вот зараза!)

– Ну подумаешь, за попку тебя схватил нежно.

– При всех!

– Так все ж свои были.

– И знали, что я приличная замужняя дама.

– Я был пьян, и все поняли, что это было случайно!

– Я теперь тебе не доверяю! (Вот врёт, ведь! Сама просила три года назад, чтоб её батеньку прооперировал сам, говорила, что больше никому не доверяет из хирургов нашей клиники).

– Почему?

– Боюсь.

– Так я же на кофе тебя приглашаю. Им не напьёшься. Просто я на следующей неделе в ваших краях буду, могу тебя после работы подождать.

– Нет.

– Как хочешь, уговаривать не буду. Останешься без кофе и дружеского общения. (Вот ещё! Обойдёмся!)

– Мог бы сразу с кофе начать, а не с родинки какого-то Афанасьева.

– Я на самом деле хотел узнать об этом пациенте, а про кофе ради приличия сказал.

– Тогда пока!

– Ты ошибаешься, если думаешь, что я ради того, чтоб с тобой поболтать…

В трубке послышались короткие гудки. Последнее слово осталось за ней как всегда, Борис не успел объяснить, в чём она ошибается. Тем более, что она не ошибалась. Каждый раз, общаясь с Кристиной, Борис про себя комментировал каждую её реплику, искал скрытый смысл в словах. А потом неоднократно прокручивал разговор в голове, пытаясь найти хоть какие-то признаки симпатии с её стороны и заинтересованности в его персоне.

В ординаторскую зашла Кривулина и стала разогревать ужин, одновременно раскладывая по тарелкам разномастные пирожки и докладывая доктору как идут дела в отделении. Борис был голоден и устал. После Саши Руденко с его аппендицитом была ещё одна непростая операция, которую они выполняли совместно с дежурным урологом. Пациентом был мужик пятидесяти двух лет, страдающий шизофренией. Он с целью самоудовлетворения засунул себе в мочеиспускательный канал шариковую руку, которая ускользнула в мочевой пузырь и внедрилась в его стенку, приведя к кровотечению. Вдвоём они делали ревизию брюшной полости, вскрывали мочевой пузырь, извлекали инородное тело и восстанавливали целостность уретры и мочевого пузыря. На это ушло два часа двадцать минут. Хорошо, что Кривулиной не разрешили участвовать в операции, а то б времени ушло гораздо больше, с её медлительностью.

Борис, жуя булочку вдруг подумал: «Какой же я говнюк: одну женщину целую и зажимаю в порывах страсти, другую люблю и донимаю телефонными звонками, третья мне, вон, вкусняшки всякие готовит…» Однако, самобичеванием доктор заниматься не любил, поэтому мысль о том, что он говнюк, быстро растворилась в потоке других, более продуктивных мыслей: о работе, о скором отпуске, о планах поменять свою старенькую «Ниву» на какой-нибудь «Опель» или «Шевроле» и, конечно же о Кристине. Его (?) Кристине…

Глава пятая. Новый мир

Утром Мария Кривулина, сделав обход совместно с зав отделением, дежурным врачом, тремя палатными врачами и другими четырьмя интернами, стала собираться домой. Борис устал от неё за прошедшие сутки и поэтому отпустил отдыхать (тем более, плюшки уже закончились).

В девять утра солнце светило уже ярко, почти как летом. Тёплый майский ветерок ласково играл в кронах деревьев, уже покрывшихся свежей листвой. Он трепал неровную Машину чёлку, которую приходилось постоянно смахивать с лица, чтоб не мешала глазам. До дома идти было не далеко. На маршрутном такси всего две остановки, потом полтора квартала пешком до одноэтажного домика в частном секторе, который снимала Кривулина ещё с института. Её родители, папа комбайнёр и мама медсестра в фельдшерско-акушерском пункте, жили в деревне за двести километров от Калининска и дочери деньгами не помогали с тех пор, как она закончила институт. Впрочем, свою зарплату интерна Маша итак тратила лишь на оплату коммуналки, аренды домика, продукты и книги, любимые философские и эзотерические. По такой хорошей погоде девушка решила пройтись пешком, но вскоре устала и натёрла мозоль. До дома идти ещё минут тридцать, но можно сократить путь вдвое, если пойти через посадки. Хотя там, на заросшем кустами и высокой неухоженной травой пустыре, могли оказаться какие-нибудь наркоманы или маргиналы, завернувшие туда, чтоб спокойно, вдали от посторонних глаз выпить бутылочку дешёвой водки, оставленной кем-то на дне бутылки, выброшенной в мусорный бак. Но Маша всё-таки пошла короткой дорогой. На тропинке, ведущей к её частному сектору, состоящему из двух десятков покосившихся деревянных домишек, постройки эдак года пятидесятого, незадачливую девушку ждал сюрприз. Переступая через мелкие кустики, в густой траве Маша наткнулась на открытый метровый коллектор. Рядом, уткнувшись лицом в траву, лежал ребёнок. Он спал или был без сознания. Маша остановилась, по спине пробежал холодок. «Неужто мёртвый?» – подумала она. О том, чтобы пройти мимо не могло быть и речи. Девушка присела на корточки и стала трясти за плечо лежащего на спине Якова.

– Эй, мальчик! Тебе плохо?

Незнакомец пошевелился. Маша придвинулась вплотную к телу мальчика и легко перевернула его на спину. «Ба… Так это не ребёнок. Лицо мужика. Но странное какое-то. Бледное, в царапинах всё. И одет как-то не по погоде, в кожаные шмотки. Дырявые штаны, какая-то не то рубаха, не то плащ растянутый. Поди бомж», – решила Маша. – «А что мелкий-то такой? Будто больной. Худой, руки в какой-то саже или грязи. Волосы свалявшиеся и все в пыли?»

Яков пришёл в себя. Он открыл глаза, которые тотчас резанул яркий свет. Он зажмурился и начал интенсивно их тереть. Он успел заметить, что перед ним крупная женщина, которая пытается его растормошить. «Какие большие здесь люди», – подумал он. Открыть глаза снова побоялся, лишь слегка приоткрыл правый глаз, поднеся к нему ладонь.

– Э… Молодой человек, Вам помочь? – продолжала Кривулина.

– Да, – ответил Яков, с радостью осознав, что понимает женщину.

– Может «скорую» вызвать?

Яков замахал руками. Он понял, что женщина хотела вызвать кого-то, но решил, что лучше пока познакомиться с одной этой женщиной, раз она его нашла. В её голосе не было враждебности, значит она могла помочь.

– Мне пить и есть надо. – проговорил он.

– Какой у Вас акцент странный. Сейчас, сейчас, – засуетилась Маша. Она поднялась и огляделась. Их окружали густые невысокие заросли бурьяна, редкие деревца и кусты волчьей ягоды. Тропинка тянулась в сторону Машиной улицы то теряясь в высокой траве, то вновь проглядывая на несколько метров вперёд. Людей не было видно. Мария помогла молодому человеку встать.

– Идти сможете?

– Пойду. Помоги мне, я плохо вижу. – попросил незнакомец.

Маша взяла его под руку. Парень выпрямился, ростом он был ниже Маши на полголовы, наверное, метр шестьдесят где-то. Он снова открыл глаза, при этом так сильно их сощурил, что на лбу и вокруг глаз образовалось множество морщин. Маша даже цвета его глаз не разглядела. Она повела молодого человека по тропинке, не обращая внимания на свои пропылённые брюки и жутко разболевшуюся мозоль. Парень шагал медленно и пошатываясь, а Кривулина уже представляла, как сейчас приведёт его домой и станет ухаживать за бедным, явно попавшем в беду человеком: нагреет ему пару тазиков воды, выстирает его одежду и накормит как следует. Потом уж расспросит его обо всём. «Приятно быть полезной кому-то», – шла и думала она.

Когда вошли в калитку частного домика, к счастью, не встретив никого из соседей, Маша на минутку отпустила руку своего подопечного, чтоб вытащить из сумки ключи. А он вдруг взял, да и сел прямо на землю. Хорошо, что несмотря на маленький участок перед крыльцом (всего три квадрата), домик был огорожен железным забором, и защищён надёжно от посторонних глаз. Сел и стал водить ладонями по траве, перебирать травинки, подносить руки к носу, глубоко вдыхая.

– Ты что делаешь? – удивилась Мария. Ей как-то не с руки было продолжать обращаться на «Вы» к этому низкорослому мужчине, которого она сначала приняла за ребёнка, когда увидела со спины. Он был таким жалким и безобидным…

– Это трава, да? – спросил парень. Он глядел на Машу снизу-вверх, и его, кажется, не смущала такая неловкая ситуация.

– Ну да. Ты травы не видел? – Маша присела на корточки рядом и посмотрела на него внимательнее. Глаза он открыл, но часто моргал. Они были красными как при конъюнктивите, зрачки подрагивали. К слову, они были тёмно-карими.

– Не видел. А цветы? Где смотреть цветы?

– Да где хочешь. Смотря какие. Вон слева от тебя тюльпаны, я их сама посадила. Правда, уже отходят. А вон там за воротами сирень. Не заметил? Мы мимо шли, да ты глаза закрывал. В доме фиалка есть, пять горшков. У кого-то розы в огороде растут, да и на рынке можно цветов купить каких хочешь. Те же розы там, хризантемы, лилии. В полях – ромашки, васильки. В лесу – ландыши. На болоте – кувшинки.

Яков замотал головой. Она закружилась у него от избытка информации. Единственное, что он понял, что здесь, рядом с ним есть цветы. Какие-то туль…, тюль… или пуль… Он встал, подошёл к тюльпанам, стал нюхать их, периодически закрывая глаза и откидывая голову назад, словно пытаясь прочувствовать запах и зафиксировать в мозгу это новое ощущение. Затем он стал трогать бутоны пальцами, про себя поражаясь их хрупкости и нежности. Он потёр один лепесток пальцами, заметил, как тот истончился и приобрёл более тёмный оттенок красного и чуть не порвался. Прошло минут десять, прежде чем женщина позвала его:

– Пойдём в дом. Цветы не убегут. А тебе надо отдохнуть. Как твоё имя?

– Яков, – ответил он, в который раз возблагодарив небо (то самое, настоящее голубое небо, которое он ещё не рассмотрел) за то, что его язык так похож на здешний. Лишь с некоторыми искажениями. И значения слов многих он не понимал, но всё равно улавливал суть.

– А меня Маша. Я – будущий врач. Интерн пока в больнице. Ты заходи.

Яков прошёл в дом. Он был чем-то похож на их жилища, но был более правильной геометрической формы, стены были гладкими и ровными. На одной стене, над кроватью висело красивое покрывало с ромбиками и завитушками (потом он узнал, что это называется ковром). Две маленькие комнатки, в каждой по окну. И кухонька тоже с окном. Через все окна в дом лился яркий солнечный свет, от чего все предметы выглядели красочно и чётко. Яков стал озираться по сторонам. Он увидел много незнакомых, странных вещей, предназначение которых было ему не понятно.

– Яша, ты посиди здесь, а я обед приготовлю, ладно? И разденься, а то ты весь такой грязный. Сейчас я воды нагрею, помоешься.

Мария порылась в шкафу и вытащила свой старый спортивный костюм.

– Надень пока мои вещи. А что ты весь в кожу одет, кстати? Впервые вижу, чтоб так ходили. Ну, я на кухню!

Девушка закрыла за собой дверь. Яков послушно переоделся, аккуратно сложив своё, можно сказать, истлевшее одеяние на пол в углу комнаты. Костюм, который ему дали на время был мягким. Он был не кожаным, а из какого-то другого материала. «Наверное, такие шьют из растений. Как-то перерабатывают их, возможно, измельчают травинки. Это женский костюм. Ну ничего. Она обещала мои вещи постирать. Какая она добрая…» – думал Яков. Он выпил воды из стакана, который предложила ему Маша, и стал рассматривать посудину. Материал, из которого сделана эта чаша, как он потом узнал, назывался стекло. Якову жутко хотелось прилечь, но вокруг было много всего интересного и непонятного, хотелось всё потрогать, подержать в руках. Вот какая-то кнопка на стене. Он подошёл, нажал. Раздался щелчок и над головой засияло маленькое солнышко, спрятанное за узорчатой полупрозрачной плоской чашей в форме цветка. В комнате стало светлее. «Надо же, у каждого жителя есть в доме маленькое личное солнце», – удивился он. – «А огня как раз не видно, ни одного факела. Как здесь всё приспособлено грамотно. Интересно, другие люди такие-же большие?» Мысли в усталой голове перескакивали с одной на другую. Он даже на время перестал думать о своих недавних потерях, настолько был поглощён новыми знаниями и новыми ощущениями. В комнате не было кожаных изделий вообще. Кровать была застелена покрывалом коричневого цвета тоже из мягкого материала, как и подушка. Яков приоткрыл шкаф. Внутри на вешалках висела женская одежда. Она была разных цветов, разной фактуры. Он пощупал платье, оно было тонким. Юбка в складочку (таких он не видел). Потом его взор упал на полки, прибитые к стене. На них стояли в ряд книги. Бумажные. Таких в каменном мире не выпускали, но он видел в библиотеке похожие, сшитые из пергамента. Как раз те, что достались от предков-основателей каменного мира. Понятно, что они их из верхнего мира прихватили. То были старинные книги с тускло-жёлтыми страницами, изъеденные временем по краям. Полки были, естественно, не привычно каменными, а из какой-то твердой породы непонятного происхождения. Яков стал их рассматривать и понял, что они, как и вся мебель в доме девушки из растений. Не успел Яков присмотреться к книгам, как вошла Мария:

– Яша, пойдем к столу, а? Я тебе на руки полью, а то у меня дом без горячего водоснабжения. Но я нагрела целый чан.

– А из чего это сделано? – спросил он, постукивая по столешнице.

– Из древесины. Это дерево. Ты и деревьев не видел? Откуда ты такой взялся?

– Я…

– Ладно, потом расскажешь. Пока шли ничего не замечал, да? Из-за глаз? Вот, смотри!

Маша раздвинула шторы и подвела Якова к окну. За окном росло дерево, молодая яблоня, как раз в цвету. Яков улыбнулся: «Как красиво! И на деревьях цветы тоже растут!»

– Это яблоня. Скоро цветочки опадут, на их месте вырастут яблоки.

– ?

– Это плодовое дерево. Их можно есть. Не все деревья такие. Те, из которых мебель делают, другие, с толстыми стволами, в лесу растут. И бумагу, кстати. Делают из них.

Якову вдруг стало обидно. За себя, что так многого не знает. За то, что родился в таком примитивном мире. А ведь так жили несколько поколений жителей до него. Не зря он мечтал попасть сюда. И Сара, вот, не дожила… Наверное, девушка смотрит на него, как на глупца.

– Садись, – приказала Маша, после того, как сама отмыла руки Якова от въевшейся за много дней грязи. – Вот еда, налетай!

Яков послушно «налетел». Он быстро отправлял в рот то, что как он узнал потом, было пирожками с капустой, кислыми щами, чёрным хлебом, пряниками и чаем с лимоном и сахаром. Это было вкусно, но непривычно. Живот его раздулся на глазах, к горлу подступила тошнота, которую он едва сдерживал. Маша заметила, что её гость побледнел, хотя сначала казалось, что стать бледнее, чем он был, просто невозможно.

– Яков, пойдём в кровать, а? Ты выспишься, потом мы поговорим, да?

– Да. Ты добрая, Маша. Но я должен предупредить всех вас… – голос Якова стал тревожным.

– Потом предупредишь, идём.

Он повиновался. В конце концов эта женщина лучше знает, что делать. Это он тут новичок. Маша уложила Якова в постель, не раздевая. Он моментально забылся спасительным сном, хотя мозг его продолжал лихорадочно работать, переваривая новую информацию, казалось сам по себе. Кривулина, убеждённая в том, что приютила у себя пациента психиатрической клиники с умственной отсталостью и какой-то генетической патологией, который, видимо, сбежал и потерялся, стала напряжённо думать, что ей делать дальше. «Да что ж я-дура-то такая? Вот вляпалась опять! Его же, наверное, ищут. Надо было сразу «скорую» вызвать. Нет, пожалела на свою голову. А вдруг он агрессивный? Или ему препараты какие-нибудь надо пить?» Но вскоре её мысли переключились на любимого Бориса Владимировича, и она задремала, сидя в старом кресле в сенях.

Глава шестая. Сомнения

Проснулась Маша от стонов за стеной. Она быстро встала, отворила дверь в комнату и увидела Якова, мечущегося по кровати во сне. Она растормошила его, разбудить удалось не сразу. Лоб парня покрыла испарина, лихорадочно бегали и нездорово блестели глаза.

– Что такое? Кошмар приснился?

– Они… они… Идут сюда… – затараторил Яков, схватив Машу за запястье и глядя в глаза.

– Кто идёт? – спросила Маша, в очередной раз пожалев, что не отправила этого странного человека куда следует, вместо того, чтоб притащить домой.

– Чудовища идут. Крысы. Они убили весь наш народ. Мою семью. И скоро выберутся на поверхность, как выбрался я.

– Ты бредишь? – Маша всерьёз испугалась. Кажется, у парня начались галлюцинации.

– Что? Я не понимаю.

Яков отпустил Машину руку. В его глазах застыли слёзы, он уставился в потолок. Понял он, что ему ведь могут не поверить. Как же он сразу об этом не подумал? А может надо успокоиться? Может крысы не попадут никогда в солнечный мир? У него-то была карта. Это не один километр пути по каменным лабиринтам, пещерам, гротам, по подземным речкам. Трудный и долгий путь. Теперь, когда им некого есть, они станут питаться друг другом. А вдруг наоборот? Станут агрессивнее, сильнее. Голод погонит их наружу и тогда…

– Маша, я должен предупредить всех людей этого мира об опасности. Я для этого сюда пришёл. Не только из-за мечты.

– Я тебя тоже не понимаю. Ты так странно говоришь. Мне кажется, ты психически болен, прости…

– Я не болен, я просто другой.

– Это я вижу.

Маша была в замешательстве. Её хлебосольная деревенская натура не придумала ничего лучше, чем усадить Якова за стол и напоить чаем с плюшками. Он их съел пять штук.

– Эта еда тоже из растений? – осведомился он. – Такая вкусная.

Маша засмеялась.

– Это как приготовить! Можно и невкусно испечь. А так да, из растений. Точнее из муки, которая является продуктом из растения пшеницы. Яков, а у тебя родственники есть? Может, тебя ищут?

Он погрустнел.

– Все умерли.

– Но как?

– Их монстры съели. Ты не поверишь, боюсь.

– Я попытаюсь. А где эти самые монстры живут?

– Под землёй. И я там жил с моим народом. У нас были города… Пока не появились эти чудовища. Они были сначала обычными крысами, потом стали расти, размножаться и нападать. Их очень. Очень много.

– Народ, который живёт под землёй? Не верю!

– Целая цивилизация. Была. Более семи веков.

Маше казалось, что она слышит сказку. Было и интересно, и жутковато. Как бы самой умом не двинуться!

– Яков, а пойдём погуляем, а? Я тебе город наш покажу.

– Да, я хочу! Я благодарен тебе, Маша.

– Сейчас как раз темнеет, скоро вечер. И глазам твоим будет полегче, солнце заходит, уже не палит.

– Вечер?

– А, ну да. В подземелье же всегда ночь. – догадалась Мария. Она объяснила Якову наскоро про смену дня и ночи, а заодно и про времена года. Парень слушал так внимательно, что Кривулина поймала себя на том, что начинает верить в его бредни про каменный мир.

– Но, я в этом не пойду! – запротестовал Яков, показывая на висевший на нём, как на вешалке Машин спортивный костюм.

– Супермаркет недалеко. Скоро стемнеет, тебя никто не увидит. Подберём тебе что-то, у меня до зарплаты ещё восемь тысяч осталось. Ну что ты так смотришь? Или в Вашем мире не платят зарплату?

– У нас нет никакой зарплаты. Не было. А за что её платят и кому?

– Всем. За работу. Вот деньги, гляди», – сказала Маша и вытащила из кошелька бумажные купюры и несколько пятаков.

– Красивые картинки. И кружочки эти блестящие. А зачем они тебе нужны? Для какой-то игры?

– О, боже! – воскликнула Мария. – Идём, по дороге расскажу!

Молодые люди вышли на улицу. Сначала двигались молча, Маша с интересом наблюдала за своим гостем, который шёл, не глядя под ноги совсем. Он рассматривал здания, проходящих мимо людей (они оказались действительно большими, высокими и крупными), деревья в зелёной густой листве. Машины привели его просто в восторг. Он искренне и по- детки изумлялся чудесам прогресса. Понравились ему птицы. Они долго сидели на скамейке в аллее, наблюдая за пузатыми серыми голубями, снующими туда-сюда, пока не начался закат. К этому времени друзья (они, несомненно могли уже считать себя таковыми) вышли на набережную. Яков с влажными от слёз глазами внимательно следил за багровым солнцем, медленно плывущим за горизонт по другую сторону реки.

– Маша! Я всю жизнь мечтал увидеть его, Солнце. Многие из моих товарищей вообще не верили в его существование. Оно прекрасно. И этот мир чудесен. Как же так? Я теперь задаюсь постоянно вопросом, зачем наши предки покинули этот мир? Лишили нас, своих потомков этой радости? Жить под этим небом, дышать настоящим воздухом, любить этих птиц, деревьев и цветов?

– Деревья и цветы, – поправила Маша.

– Прости, я плохо на вашем языке говорю.

– Ты нормально говоришь, я тебя отлично понимаю. Немного путаешься в склонениях…

– В чём?

– Неважно. А теперь смотри туда, – указала Мария на другую сторону небосвода, где неявно проступал бледно-жёлтый месяц.

– Это что? Другая планета? Я про них в легенде читал.

– Это Луна. Говорят, что это не планета, а искусственный спутник, который инопланетяне запустили в космос, чтоб за нами, землянами, следить.

– Иноплатяне?

– Инопланетяне, Яков. Ох, ты ничего не знаешь о жизни на Земле. Истории не знаешь. Мне жаль тебя. Ну, ничего. Завтра я уйду на работу, а тебе оставлю книг. У меня много есть по истории, литературе, даже словарь русского языка толковый.

– Благодарен.

В круглосуточном супермаркете Якову стало дурно. Он пожаловался на боль в животе. Поэтому Мария, наскоро купив первую попавшуюся рубашку, джинсы, кроссовки, майку, по паре носков и трусов на свой вкус, повела гостя домой. Есть Яков отказался, ссылаясь на тошноту. Маша решила дать ему что-то полегче и предложила бананы. Он съел два и похвалил божественный вкус этих растений (не запомнил ещё, как что называется). Последней «фишкой», которая вызвала недоумение, а потом восхищение у бывшего жителя подземелья стал сотовый телефон. Он зазвонил внезапно мелодией Стаса Михайлова «без тебя, без тебя…», заставив вздрогнуть от неожиданности обоих. Маша схватила трубку, лежащую на полке, нажала кнопку и стала беседовать с мамой. Через пять минут, когда девушка отключилась и небрежно бросила мобилу на диван, Яков спросил:

– Что это было, Маша?

– Где?

– Ну вот же. Штука, с которой ты говорила, называла мамой. Как?

– Это телефон. Он передаёт звуки на расстоянии с помощью сотовой связи.

– На расстоянии? Этот прибор?

– Да. Я вот разговаривала с моей мамой, у которой тоже такой де приёмник звуков. А мама находится очень далеко, в другом городе. Ну, то есть в деревне. Как телефон улавливает и передаёт звук голоса, я тебе объяснить не могу. В общем, его переносят невидимые волны по воздуху, понимаешь?

– Нет.

– Я сама не понимаю, как это происходит, но факт в том, что любой человек на земле может общаться с другим с помощью эффекта этих невидимых волн, которые точно переносят звуки с бешенной скоростью. То есть, мама сказала что-то там, и я тут же это слышу здесь, в своём доме. В этот же момент.

– А как мама дала тебе знать, что хочет говорить сейчас?

– Так позвонила ведь! Слышал, песня звучала из аппарата? У каждого такого прибора, под названием телефон, есть индивидуальный номер. Каждый номер принадлежит определённому человеку. Вот мама кнопки нажимала с цифрами моего номера, и зазвонил именно мой телефон! А. Вспомнила. Ещё с помощью специальных вышек передача звуков идёт. Ой, я подробно этим вопросом не интересовалась. Слушай! – продолжала Маша, – Ты же про интернет тоже ничего не знаешь…

– Я себя ребёнком чувствую. Столько нового вокруг. Всё надо познавать.

– Познаешь постепенно. Так это правда, что ты из подземелья? И про монстров правда?

Яков снова помрачнел. И поморщился, видимо, от боли в животе:

– Да. Это правда. Можно я лягу?

Кривулина засуетилась. Она уложила Якова в свою кровать, но перед сном заставила выпить его таблетку но-шпы от спазмов.

Сама она легла в двенадцать. Очень хотелось перед сном предаться мечтаниям о своём любимом строгом докторе Борисе, но из головы не уходили мысли о Якове. Ну не может это быть правдой, не может! Житель каменного мира, подземелья… И почему именно она его нашла?

Глава седьмая. Крутая Таня

Уроки закончились в два тридцать, и это был первый раз за четвёртую четверть, когда тринадцатилетняя Таня досидела на них до конца. Вчера мать вызывали в школу. И хоть её мамаша, алкоголичка со стажем, работающая санитаркой в краевой больнице Калининска на две ставки, давно дочерью не интересовалась, в школу всё-таки пришла. К этому мероприятию женщина готовилась тщательно. Она не пила три дня вообще, чтоб выглядеть приличней, чтоб сошли отёки с лица. На работе-то она своё лицо, запах перегара под маской скрывала. Да и кому интересно, трезвая санитарка, или пьяная? Всё равно не уволят, полы за двенадцать тысяч в месяц нет дураков мыть. А тут – школа. Дело серьёзное. Отбилась Танька-зараза от рук, надо показать ей, кто в доме хозяин! А то нет уважения ни к кому, даже мать родную «ни во что не ставит». Да и учителям надо показать, что порядочная, заботливая она мать. А то ещё в службу опеки насвистят, что дитё брошенное. Танюху в детдом, а её пенсии по потере кормильца лишат. Визит к директору школы прошёл на редкость гладко. Мать Тани с вниманием и смирением выслушала монолог директрисы о том, какая Таня развязная девчонка, о том, что её боятся в классе, о том, что недавно она избила девочку из параллельного класса и о том, что хамит учителям, учится на одни двойки и не делает уроки. В своё оправдание мама Тани лишь сказала, что у девочки нет отца, а она вынуждена пахать на двух ставках, истирая в кровь руки на мытье полов, чтоб выжить. Но благодаря этому девочка одета, обута, накормлена и живёт в семье. А воспитанием дочери она клятвенно обещала заняться прям с сегодняшнего дня. Мать своё обещание сдержала, оходив нерадивую дочь шваброй в этот же вечер, ибо другие методы воспитания были неведомы ей.

– Мамаша вчера меня отпи***ла, прикинь? – рассказывала крутая девчонка Танюха своей подружке Вике, с которой шли после уроков в посадки за частным сектором в двух остановках за школой, чтоб спокойно там покурить. – И сказала, что, если на уроки ходить не буду, бабло давать перестанет. Вот сука!

Таня жутко любила материться. Этому она научилась ещё в садике. И к первому классу уже поняла, что это круто. Постепенно, учась в школе, она убеждалась, что мат – это признак взрослости и самостоятельности. Особенно, если использовать эти словечки смело, не стесняясь и с «наездом». Она любила «наезжать» на одноклассников и на детей из соседних классов. Маленьких не трогала, считала, что это «лажа», приставать к малолеткам. Все знали, что Танька Старикова – это школьный «авторитет». И что дружить с ней престижно. Такая кому угодно в морду даст за друга! Учителя «плакали» от Тани, от её выходок. Вокруг девочки собрался круг единомышленников, таких же девочек и мальчиков, называвших друг друга не иначе как чувак и чувиха, держащих в страхе всю школу. Точнее, детей от шестого до восьмого класса в страхе, а от девятого до одиннадцатого – в напряжении. Сама Старикова училась в седьмом.

– Да ты что? – деланно возмутилась Вика. Она недавно была в Таниной компании и очень стремилась завоевать Танино доверие и благосклонность. Вот и теперь согласилась пойти прогуляться с ней после школы до безлюдного пустыря. Там, в стороне от посторонних глаз, подруга обещала научить Вику курить. Тогда только она может претендовать на Танину дружбу.

– Да, прикинь, охерела, совсем. Вот, глянь какой синяк, – ответила Таня, задрав высоко рукав кофты и продемонстрировав Вике большую фиолетовую гематому на плече.

– Меня тоже пи**ят предки, – тут же соврала Вика (сама она была из благополучной семьи), но очень уж хотелось подражать Тане во всём.

– Но бабло дала, сказала последний раз. А у тебя бабки есть?

– Да, сотня.

– Вот говно ж! На пачку не хватит.

– Может тогда чипсы купим и колу?

– Да нах** эти чипсы? Пошли «Яву» возьмём.

– А как нам продадут, Тань? Мы же школьницы.

– Не ссы. Увидишь. Давай бабки.

Вика отдала подруге сто рублей, не подав вида, что удивилась, что сигареты будут куплены исключительно на её деньги. Но о том, чтоб заикнуться об этом самой Татьяне, не могло быть и речи.

На автобусной остановке стоял одинокий ларёк. Девочки вошли. Они были единственными посетителями. Таня протянула сто рублей продавщице и попросила пачку «Золотой Явы» и буханку хлеба.

– Сигареты не продам, – сразу объявила продавщица.

– Девушка, ну пожалуйста! Вы же знаете, что я не себе покупаю. У меня папа лежит, от рака лёгких умирает… Он если не покурит, сильно кашляет и задыхается. Ну я же у Вас всегда беру. И вчера покупала, забыли?

Продавщица сделала недоуменное лицо. Она не помнила, чтоб вчера отпускала сигареты ребёнку, но вчера было много народу… «Чёрт с ним, продам. Того и гляди, заплачет девчонка. Всё равно никто не видит», – решила продавщица, мимоходом пробежавшись взглядом по окну-витрине, выходящей на пространство перед входом в магазин и позволяющей убедиться, что рядом на улице никого нет.

– Вот видишь, – сказала Таня восхищённой подруге, выйдя из магазина, – Тут «или пан или пропал». Уметь надо. Поэтому и уважают все меня, что мозги на месте. Так что, Викуся, держись меня и будешь как в шоколаде. Усекла?

– Да, ты реально крутая! – ответила Вика. Она жутко робела перед крутой подругой, но усиленно не показывала виду.

Девочки пошли по тропинке сквозь кусты и мелкие корявые деревца. Таня рассказывала, как однажды позапрошлым летом тут, на пустыре, ночевала, когда мамаша пьяная заявилась и подралась со своим сожителем, который забылся крепким сном в аккурат на её раскладушке. Она тогда психанула и убежала. Была такая же жара, как сегодня. Вот и пошла в посадки, тогда ещё тут ржавые трубы валялись, можно было веток натаскать и типа постели что-то устроить. Наутро её там менты нашли, мамаше «вставили пистон», а та ей всыпала по первое число и в доме заперла на неделю. Но Танька через два дня убежала через окно третьего этажа, связав две простыни и привязав к батарее один конец. В школе как об этом узнали, так месяц о ней трындели все, кому не лень. Что типа, кроме Таньки, никто б так не смог!

Вика слушала и восхищалась Таниной смелостью и дерзостью. Она понимала, что живёт в лучших условиях, и родители у неё добрые, нормальные и старшая сестра есть, студентка… И на море её возят, и покупают всё. Но… В школе-то её так не уважают, как Татьяну. Она – обычная девочка, паинька. До седьмого класса вообще отличницей была. И так хотелось ей стать крутой, так хотелось почувствовать вкус свободы! Чтоб о ней тоже говорили, как о популярной Тане. Как же классно, что они подружились!

– Садись сюда, – сказала Таня, указав на бетонный край старого коллектора, выступающий над землёй на полметра, – тут нас кусты закрывают, не увидит никто, если проходить будет. А то любят нос совать не в своё дело все, кому не лень.

– А что там? – спросила Вика, присев рядом с подругой на каменный холодный бортик, вскользь заметив, что он пыльный, и можно испачкать юбку (фиг с ней, пусть пачкается, не выглядеть же чистюлей щепетильной. Как «лохушка!»)

– Канализация там.

– Да… И воняет немного.

– Короче, на сигарету, – сказала Таня серьёзно, протянув Вике одну штучку, а вторую сунув себе в рот. Но, подумав, добавила: – Ща я прикурю и себе и тебе. А то не сможешь сама. Потом будешь вдыхать дым через фильтр. Только сильно, а то будешь не в затяг курить, это неправильно! Давай сюда обратно.

Вика вернула сигаретку, а Таня сунула в рот себе сразу две. Так она была похожа на смешного маленького козлёнка, сосредоточенно скосившего глаза, пытающегося рассмотреть жёсткий капустный лист у себя во зубах. Эта ассоциация насмешила Вику. «Да совсем она не страшная, даже прикольная эта Танька», – подумала она, сдержав улыбку.

Танька чиркнула зажигалкой, и ойкнула. Вспыхнувшее пламя оказалось неожиданно большим и слегка подпалило кривую длинную чёлку. Танька выронила зажигалку, выплюнула сигареты и принялась колотить себя по лбу, яростно приговаривая:

– Б*я, б*я, б*я! Что за х***я!? Твою мать!

– Таня, тебе не больно? – забеспокоилась и немого испугалась Таниной злости подруга.

– От****сь!

– Да ладно тебе, Тань. Ну подумаешь, волосы подпалила. Это ж херня! – решила сменить тактику Вика. И это возымело действие, за что Виктория мысленно себя похвалила.

– Ты права, подруга. Тока зажига упала, вот пи***ц!

– Куда? Я не заметила.

– В яму эту.

– Может тогда домой пойдём? Раз прикуривать нечем.

– Вик, ты чё, сдрейфила?

– Нет, что ты!

– Я сейчас слазаю, достану.

– Да ты что? Там, кажись, вода бурлит, – сказала Вика, прислушиваясь. Она заглянула в коллектор, там было темно, дна не было видно. В стене торчали куски арматуры, напоминающие импровизированные ступеньки.

– Нет там никакой воды. Я уже туда лазала. Кажись зимой прошлой. Там неглубоко. Зажигу найду, подымим нормально. О-Кей?

– Ну, смотри сама.

Таня сняла с плеча потрёпанную дермантиновую сумку и велела ждать. Резво перемахнула через бортик коллектора, и стала медленно спускаться вниз, цепляясь руками за железные прутья и тщательно нащупывая ногой очередную нижнюю ступеньку. Вика перегнувшись наблюдала за исчезающей подругой. Когда лицо Тани оказалось в трёх метрах от Викиного, оно внезапно исказилось гримасой ужаса. И послышался крик. Гортанный, невообразимый крик. Будто всё существо Тани содрогнулось от боли и страха. Вика остолбенела и словно приросла к бортику коллектора. На неё смотрели глаза подруги, расширенные до размера крупной сливы, казалось глазные яблоки выстрелят сейчас прям ей в лицо. Таня продолжала орать. Но, всё тише. Тише орать… Какое странное словосочетание. Губы девочки напрягались, горло дрожало, глаза выпучились, а звук из горла вылетал каким-то приглушенным. Руки вцепились в железную ступеньку так сильно, что могли, наверное, её переломить. Вика хотела рассмотреть, что там происходит внизу, кто схватил Таню за ноги и тащит вниз. Но её приковали глаза подруги, молящие о помощи и в то же время осознающие, что помощи ждать бесполезно. Голубые, между прочим, глаза… Но даже если бы Вика могла дотянуться до Тани рукой, она бы не смогла. Сердце её колотилось так быстро, кровь пульсировала в висках, а всё тело дрожало и не слушалось. И тут она увидела внизу, где предполагалось, находилось тело Тани, страшную чёрную морду, с блестящими глазами и открытой зубастой пастью, испачканную кровью. Морда издавала чавкающие звуки (Эти мерзкие звуки Вику долго потом преследовали). Она сделала резкое движение, подскочила и впилась в Танину шею, оросив красными брызгами стены круглого коллектора, после чего голова Тани повисла, словно на ленточке. Голубые глаза исчезли, и Викиному взору предстал мокрый затылок и часть Таниной спины, вернее большой кусок рыхлого фарша, в который она превратилась.

Вику как током ударило, она отпрянула от бетонного бортика и бросилась бежать на ватных ногах. «Таню покусал какой-то зверь», – сообразила она. Ей казалось, что она бежит медленно, очень медленно, как во сне. Ноги словно вязли в болотной тине, и каждое движение давалось с усилием. Выбежав с пустыря, исцарапав ноги до крови в нескольких местах и порвав капроновые колготки об острые кусты, она направилась к автобусной остановке, где стоял злополучный ларёк. Вика подумала: «Если б гадская тётка не продала им сигареты, то и не случилось бы ничего». На остановке стояли два человека, молодая парочка. Они ворковали, словно голубки, радующиеся весеннему солнышку. На испуганную девочку-подростка внимание никто не обратил. А Вика не могла вот так просто стоять и ждать автобуса. Она пошла домой быстрым шагом. Мысли путались: «Боже, как страшно! Спасибо, милый Бог, что я спаслась. А ведь тогда, ещё десять минут назад, на мгновенье возникло желание полезть вниз вслед за Таней. Спасибо, спасибо, спасибо, мой ангел-хранитель, что не дал мне сделать это. Боженька, прости меня за всё! Надо срочно в полицию. А зачем? Таню не вернуть уже. Спрашивать будут, что там делала на пустыре. Поймут, что курила. Что мама с папой скажут… Ужас, нет! Молчать надо. Да, никто не видел, что мы с Таней вместе со школы уходили. А вдруг Таню найти не смогут? Не… Найдут. Спасибо, Господи, что это не со мной случилось…»

Вика пришла домой. Родители были на работе, а сестра сидела за фортепьяно, готовилась к музыкальному конкурсу в Юрмале. В квартире пахло борщом. Сестра сказала Вике «привет», не прекращая играть. Девочка отметила, что дома уютно… Она подошла к сестре. Та повернулась к Вике и увидела слёзы в её глазах. Она обняла сестрёнку и стала гладить по голове, спрашивать, что случилось. «Да, ничего, Рита, всё нормально», – отвечала Вика сквозь слёзы, – «Просто я очень вас люблю. Тебя, маму и папу».

Виктория так никогда и не закурила. И не выпила, и перестала уважать матерщину. Сегодня она осознала, что быть «крутой» на самом деле, не так уж и круто.

Глава восьмая. Зорин оказывает помощь

Утром интерн-Кривулина засобиралась на работу. Она чувствовала себя разбитой после ночи, проведённой в неудобной позе в старом жёстком кресле. День снова выдался ясным. Май вступил в свои права. Маша сама разбудила Якова, показала ему, где помыться и как воспользоваться плитой и микроволновкой. Сегодня её дорогому Борису Владимировичу не придётся лакомиться её пышными булочками и аппетитными пирожками. Она ничего не приготовила. Но на то была причина. Провести день с пришельцем из другого мира (а в то, что это действительно так, Маша успела поверить) – это вам не шутки!

Девушка оставила гостю книги по истории государства, несколько художественных книг. Но настоятельно рекомендовала прочесть те, что по истории. Велела поесть еду из холодильника (сыр, колбасу, купленные по случаю накануне и позавчерашние тефтели). И наказала строго-настрого никуда не выходить до её прихода. А то ещё потеряется или под машину угодит.

По пути на работу девушка всё-таки решила подумать о том, что же ей делать с её гостем. То, что Якову надо социализироваться как-то, Маше в голову пришло только сейчас. Вот как ему жить и где? Не у неё же дома. Надо работать в конце концов. А как же документы? У него ведь нет их. Есть только имя. Да…, наверное, если он обнаружит себя, то сразу попадёт под пристальное внимание спецслужб. Или учёных? Не важно. Ясно одно: нельзя пока никому рассказывать о нём, пока она что-нибудь не придумает. Правда, думать у Маши не очень хорошо получалось, причём на любые темы.

Весь день Мария была рассеянной, истории болезней пациентов заполняла медленно и нехотя. Поприсутствовала на одной операции, стоя за спинами других троих хирургов-интернов, лишь изредка заглядывая через плечо ассистента хирурга на операционное поле. После часа дня Мария решила отпроситься домой. На душе было как-то неспокойно, так и чувствовала, что надо торопиться к Якову. Как он там один? Конечно, хотелось побыть подольше с любимым доктором, «своим» Борей, но теперь ведь на ней лежала ответственность! И Маша не ошиблась. Войдя в сени, она почувствовала запах газа. Оказалось, Яков безуспешно пытался воспользоваться электрической зажигалкой, в ней что-то сломалось, заискрило. В общем, пламя никак не разгоралось, а завернуть краник на плите Яков не догадался. Хорошо, что окна были открыты! Сам парень лежал, скрючившись на полу в зале и тихо постанывал, держась за живот.

– Господи, Яков! – запричитала Маша. Она не на шутку испугалась. Сначала девушка выключила газ и открыла настежь все три окна своего дома и дверь на улицу. Ругать гостя за неосторожность не было смысла. Затем бросилась к нему, присела на корточки и спросила встревоженно: – Что с тобой?

– А-а-а… Больно-о…

– Где больно? Дай посмотрю!

– А-а-а… В животе. И рвало. Извини, там во дворе. Я выбежать успел… О-о-х.

– Яков, встать сможешь? Надо на кровать лечь. Ой, что ж мне делать – то с тобой?

И опять Мария побоялась вызвать «скорую». В такой ситуации Кривулина ещё не была. На её руках буквально умирал человек. Она видела, как он корчится от боли, как часто дышит и стенает. Что же могло случиться? В голове возникла здравая мысль. Надо позвонить Борису. Обратиться-то больше и не к кому! Не помочь он просто не может! Для Кривулиной хирург Зорин был не только предметом обожания, но и непререкаемым авторитетом в профессии.

Звонок от Кривулиной прозвучал в три часа дня, когда Борис делал перевязки. В перевязочном кабинете суетилась медсестра Ирина, между делом демонстрируя доктору идеально прямые длинные ноги, которые то и дело оголялись почти до основания, когда девушка нагибалась или тянулась за каким-то инструментом на перевязочном столике. Их Борис конечно же заметил и оценил, но про себя посчитал, что такой короткий халатик носить не пристало всё-таки. Хотя ладно… Для него старается.

– Да, Маш, – ответил в трубку Зорин, бросив в таз использованные перчатки.

– Борис Владимирович, мне срочно помощь нужна!

– Ну конечно. А что случилось? – ответил Борис. Он отметил крайнюю степень тревоги в её голосе.

– Понимаете, я не могу по телефону. Вы бы могли приехать ко мне? Прям сейчас. Пожалуйста!

– Что, домой? – изумился Зорин. Он увидел, как медсестра Ирина скривила свои соблазнительные пухлые губы в саркастической усмешке, от чего её красивое лицо потеряло шарм и стало каким-то злобным и несексуальным. Он отвернулся к окну. Тем более блуждать взглядом по оголённым ногам ему надоело, он изучил их вдоль и поперёк.

– Да, домой! – продолжала настаивать Маша.

– Ну… Что, так надо? Ты знаешь, у меня дела. – Борис терялся в догадках, для чего он так срочно понадобился Марии. Да и знал он в глубине души, что девушка эта немного придурочная… Поэтому связываться с ней не хотелось.

Он не заметил, как вышел из перевязочной, автоматически кивнув Ире, оставшейся наводить там порядок. (Он, кстати, не догадывался, что медсестра сегодня собиралась сама пригласить его к себе…) Но, это уже не важно. А Кривулина, продолжая разговор, перешла практически на крик, что было на неё не похоже:

– Борис Владимирович! – кричала она, – Неужели вы мне откажете в помощи?! Я так надеялась. Мне больше некого просить. У меня беда!

– Маша! Сначала скажи, что произошло! Ты меня пугаешь! Ты ушла час назад, все было в порядке.

– Ну ладно, скажу. Понимаете, у меня дома человек умирает. Ему очень плохо, живот болит и рвота. Ему нужен хирург!

– Кривулина, ты с ума сошла? «Скорую» вызывай быстрее! Мало ли что?

– Нет, не могу «скорую»! Это не простой человек!

– Это твой друг?

– Да.

– Так в чём же дело?

– У него документов нет.

– Ну и что? Какая разница, если у него «острый живот»? Его примут в стационар в любом случае.

– Да нельзя же! Он не обычный человек!

– Пришелец что ль?

– Можно и так сказать. Борис Владимирович, умоляю! Не время шутить. Я Вам потом всё расскажу.

– Маш, ну чем я дома смогу помочь-то? Пощупать ему живот и объявить о том, что нужна операция и его надо госпитализировать?

В трубке послышались всхлипывания. «Рыдает. Этого ещё не хватало!» – разозлился Борис. Терпеть не мог он всякие неопределённости, но то ли чувство профессионального долга, то ли жалость к бедной непутёвой помощнице, то ли просто доброта сделали своё дело. В конце концов, какая бы она не была странненькая, она просит о помощи. Как потом ей в глаза смотреть? Да и совестно…

– Ладно, Маш. Не плачь. Приеду я. Адрес говори.

– Спаси-и-бо-о-о, – проплакала почти отчаявшаяся Мария, – улица Чехова, дом 2.

– Квартира?

– Это частный дом. Там, от автобусной остановки два квартала пройти пешком или через пустырь. Так быстрее. Только вы лучше быстрее приезжайте. На такси!

– Я за рулём, Маш. Жди.

Борис стал спешно собираться. Из больницы он вышел в четвёртом часу, завёл «Ниву», включил навигатор и определил, что у дома Кривулиной он будет через пятнадцать минут. В том районе он не бывал, так как там находился частый сектор, состоящий из пары десятков дощатых одноэтажных развалюх и несколько девятиэтажек, построенных при Хрущёве, в которых никто из его знакомых не жил. День сегодня выдался каким-то напряжённым. Во-первых, банальная холецистэктомия осложнилась кровотечением, и всю операцию Борис корил себя, что не обследовал систему гемостаза у пациента, и не выявил проблемы со свертываемостью крови. В результате после несложной операции пришлось поместить пациента в реанимационное отделение. Во- вторых, вспомнился жуткий случай, который потряс буквально всех сотрудников. У санитарки из приёмного отделения Галины (пьющей женщины) погибла единственная дочь. Да такой жуткой смертью. На пустыре собаки загрызли живьём. Изуродованный труп девочки где-то в посадках полиция ночью нашла. Скидывались всем коллективом на похороны, так как у бедной семьи не было средств на траурные мероприятия. Борис не вникал в подробности инцидента, но искренне пожалел несчастную женщину-мать. На работе санитарка естественно не появилась, а вот тело её дочери лежало в их морге. Он в морг как раз сегодня ходил по поводу умершего в выходные пациента, разговаривал с патологоанатомом, и тот обмолвился о том, что ему предстоит вскрывать труп ребёнка не в первый раз, но таких страшных повреждений он ещё не видел. Борис даже хотел полюбопытствовать и взглянуть на тело девочки, но передумал. Забот и своих хватает, ему готовиться к операции надо было, а перед этим в кабинет УЗИ сбегать, на обход в реанимацию, и что-то ещё. Да и санитарку эту он знал «постольку-поскольку», она как тень ходила, худющая, в тёмно-синем халате выцветшем, постоянно лицо отёкшее под маской прятала.

Когда проезжал мимо пустыря, издали заметил, что в центре, за деревьями стоит патрульная машина, суетятся какие-то люди в форме и в штатском. Пустырь огорожен чёрно-жёлтой лентой. «А не здесь-ли на того ребёнка собаки напали?» – подумал Борис. Ну да ладно. Ага, вон Кривулина стоит на дороге. Его встречает. Припарковав авто на обочине, Борис вышел и направился к Маше. Она потащила его в свой убогий домишко, лицо девушки пылало от возбуждения и страха, губы дрожали.

– Борис Владимирович, – тараторила она, – Вы только не удивляйтесь. На самом деле я с этим человеком только вчера познакомилась. Он в посадках лежал рядом со старым коллектором. Он был слаб, у него глаза не видели почти. Я шла с работы, а там… Ну, я не могла пройти мимо. Так жалко стало его.

– Зачем же ты его к себе домой повела, если ничего о нём даже не знаешь?

– Знаю теперь. Он жил с самого рождения в подземелье, там целый народ жил, понимаете? Я тоже не верила.

Борис, в который раз убедившись, что Маша Кривулина – это девушка «не от мира сего», тем временем прошёл в сени. Он вымыл руки, вскользь пробежав взглядом по ветхим стенам съёмного Машиного жилища, и вошёл в комнату. На диване лежал, поджав ноги к животу, молодой паренёк. На лбу его проступила испарина, понятно, что человеку действительно больно и плохо. Борис присел на край дивана, попросил больного перевернуться на спину и расслабить живот. Парень был очень бледен, маленького роста, однако сложен атлетически. Борис, увлекавшийся в юности бодибилдингом, всегда чисто автоматически оценивал фигуру любого пациента-мужчины при осмотре. И если человек был крепким и мускулистым, автоматически начинал его уважать. А если у молодого здорового мужика висело пивное пузико, тело было дряблым и обрюзгшим, то не уважал… Конечно, эти ментальные процессы происходили у Бориса в мозгу на заднем фоне, он их не контролировал. К этому пареньку доктор проникся симпатией. Борис помог ему снять майку, расстегнул и приспустил брюки. Он сначала проверил пульс, потом стал медленно и вдумчиво пальпировать живот пациента, следя за его реакцией. Парень «ой» -кал и морщился. Борис одновременно собирал анамнез заболевания, пытаясь поставить диагноз:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.