Вячеслав Хватов
Охота на Сталина

Что-то мешало дышать. Он с силой втянул в себя воздух и открыл глаза. Сквозь мутные окуляры прильнувшей к лицу маски был виден лишь какой-то неровный, желтый треугольник. Что это за маска?

Он поднес руку к лицу. Противогаз. Зачем? Да еще старой конструкции с длинной гофрированной трубой. Такие он видел только в школе, на уроке гражданской обороны, когда больной на голову военрук заставлял детей напяливать на себя эти вонючие штуки.

Он с трудом приподнялся и сорвал с себя эту дрянь. Желтый треугольник оказался оконным проемом, почти полностью перекрытым рухнувшей бетонной плитой.

Попробовал встать, но обшарпанные стены комнаты поплыли куда-то в сторону. Ладно. Встал на четвереньки и подполз к окну. Сунул за пазуху волочащийся за ним фильтр противогаза и, ухватившись за зазубренный край бетонной плиты, подтянулся на руках и выглянул наружу.

Улицы не было. Вместо нее тут и там громоздились груды битого кирпича и обломков камней. Прямо над ним нависал покосившийся уличный фонарь, а метрах в десяти справа догорал остов полуторки.

Что это? Съемки какого-то фильма о Чечне? Нет, скорее о Сталинградской битве. Вон на огрызке площадки третьего этажа единственной уцелевшей стены сталинской многоэтажки лежит оторванная башня тридцатьчетверки. Но как ее туда затащили? Хм. Вообще все это странно. Никогда не любил фильмы о войне. Когда это он успел на такое подписаться? И главное, почему он ничего об этом не помнит?

О! Свет. Наверное, осветители. Сейчас будет «камера. Мотор».

Из-за ощетинившихся изогнутой арматурой бетонных балок выпорхнул сначала один луч, а потом и второй. Они на пару зашарили по развалинам, приближаясь к чадящей полуторке.

Он отпрянул назад.

– Он где-то здесь, вишь, собаки занервничали, – сказали по-английски.

Ничего себе. Он оглянулся. Напротив окна едва различимо чернел дверной проем. Осторожно, стараясь не шуметь, подполз к нему. Перекошенная дверь была открыта вовне, но путь преграждал упавший шкаф. Он наступил на ребро шифоньера, стараясь не угодить ногой в продавленные дверцы, утыканные стеклянными зубцами.

В коридоре было намного светлее. Источником этого света был огромный пролом в перекрытии между первым и вторым этажами. Ни крыши, ни других этажей наверху не было. Массивная плита перекрытия все еще удерживаемая арматурным скелетом за один край, другим своим краем упиралась в пол.

Он вскарабкался по своеобразной горке наверх. Дальше можно было пройти только по торцу полуобвалившейся стены, заканчивающейся возле одной из множества куч мусора.

Он, осторожно балансируя на неровной грани, двинулся в ту сторону. За спиной что-то невнятно закричали. По стене скользнул луч фонаря и тут же щелкнул винтовочный выстрел. Пуля ударила в бетон где-то далеко впереди.

Он пополз быстрее.

Бах. Еще один выстрел. Та-та-та. Это уже из автомата.

– Бля, – он вскочил и в два прыжка достиг кучи. И откуда только силы взялись?

Топот преследователей доносился уже из комнаты, где он был всего минуту назад.

– Я его вижу, – закричали уже слева.

Ага, значит, их больше чем двое и они окружают. Он затравленно оглянулся и, не дожидаясь очереди в спину, кубарем скатился по склону вниз.

Кольцо сжималось. Нырнув между куском вздыбленного асфальта и искореженным трамваем, где-то тридцатого года выпуска, он остановился, размахивая руками. Наконец удалось восстановить потерянное равновесие. Внизу перед ним раскинулось озеро, или нет, скорее огромный кратер, наполненный мутной водой, из которой то тут, то там торчали обломки балок, куски плит и арматура. Прямо под ногами был относительно чистый участок. Только крыша какого-то старинного автомобиля виднелась слева.

Топот нескольких десятков кованных сапог слышался все отчетливее, а совсем рядом, за ближайшим кирпичным холмом раздалось какое-то утробное ворчание и в следующий момент оттуда выскочили три овчарки. Повизгивая от нетерпения, они рванулись в его сторону. Он попятился. Земля под ногами начала съезжать вниз, и даже не успев повернуться, он так и полетел в пропасть вниз головой.

Алексей пулей вылетел из кровати и, хватая ртом воздух, по инерции сделал еще несколько шагов.

– Что, что такое? – Света привстала на кровати, – это ты?

– Я, я. Спи. Ничего особенного, просто кошмар приснился.

– Опять, – жена зевнула, – бросал бы ты свою политику, допрыгаешься до инфаркта когда-нибудь.

– Спи, потом поговорим.

– Вечно у тебя все на потом, – Света натянула на себя сброшенное, на пол одеяло.

Да. Ему снова приснился кошмар. В который раз. Он не стал спорить с женой, а открыл форточку и вышел покурить на кухню.

Что-то похожее на сегодняшний сон ему снилось, наверное, уже в десятый раз. Все время примерно одно и тоже. То ударная волна от ядерного взрыва хоронит его заживо, то он, умирая без глотка воды, ползет по городу, превратившемуся в стеклянную пустыню из расплавленного песка, то в каком-то подземелье на него нападает стая огромных крыс-мутантов. И каждый раз он просыпается в последний момент, как сегодня.

Да. Политика политикой, но пить всякую дрянь, на этих презентациях и деловых встречах точно надо прекращать.

Бенедиктинский затушил окурок и, погасив на кухне свет, поплелся обратно в кровать.

Глава 1. СЕЗОН ОТКРЫТ

Москва. Новослободская ул. д. 12 17.04.2007 г.

Страничка никак не хотела открываться. Алексей закрыл окошко и попытался зайти в комментарии снова. Висит.

Он встал, подошел к кулеру и налил себе кипятка в кружку. Конечно это моветон с его-то достатком, пить растворимый кофе, но до собственной секретутки он еще не дорос. Значит надо работать!

Компьютер, весело мигая, сообщил ему, что невозможно открыть страницу.

Хорошо, если это от наплыва посетителей, а если весь сайт рухнул? Не дай бог. Вечером главред потребует отчет, а эта зараза все тормозит.

В газете «Новая жизнь» Алексей Бенедиктинский вел рубрику «Превратности истории» и недостатка в посетителях соответствующего раздела на сайте газеты не было. Тормоза случались и раньше, но такого еще не было.

Алексей оторвал кусок лаваша, купленного сегодня в булочной за углом, и прожевав первый кусок, отхлебнул кофе.

– Ну, наконец-то, – страница с последними комментариями загрузилась, оказавшись семьдесят второй по счету. Бенедиктинский чуть не выплюнул очередной глоток кофе на клавиатуру.

Ни черта себе! Меньше чем за сутки от времени публикации настрочили около восьмисот комментариев.

Он поудобнее устроился в крутящемся кресле и прильнул к экрану.

Антон

Офигительно.

Сталин для вас злой.

«Голодомор» вспоминаете? Вспомните тогда голод конца 19 века в «изобильной царской России».

Сталин поднял эту страну из дерьма в буквальном смысле этого слова и в переносном.

Какой он нехороший, что за 2 колоска или гаечку людей сажал. А реально, это называется «воровство», только сейчас мы привыкли на это глаза закрывать.

17.04.2007 11:39 – Тебя бы на зону за спижженый степлер, мудозвон, – Бенедиктинский отодвинул папку и оперся локтем о стол.

Семен

Информация к размышлению: сыновья Сталина воевали на фронте, сын Берии – один из лучших конструкторов-ракетостроителей. Сыновей, внуков не то что Путина или Ельцина, но и какого-нибудь губернатора или генерала в Чечне днём с огнём не встретишь, как и в конструкторском бюро. Это только для лохов существует священная обязанность. Сталин и Берия придерживались несколько иного мнения.

17.04.2007 11:42 – Отцы-герои бля, – Алексей продолжал ругаться с монитором.

Anonymous

Очередное передергивание фактов.

Сталин – это палач, и всем людям, жаждущим его реабилитации, хочется пожелать отправиться в 37 год, чтобы на себе ощутить «счастливую жизнь».

17.04.2007 11:47— Во-во, – дело говоришь, товарищ анонимус, – Бенедиктинский подправил очки.

Инок

Мой родной дед – полковник МГБ в органах с 20-го года оставил мемуары на магнитофонной ленте (очень много кассет) и я слушая их после его смерти в 1970 г. то, что я услышал полностью опровергает то, что написал Бенедиктинский. У моего деда было ещё 8 братьев, из которых 3 ушли к белым а 4 к красным. Потом один из оставшихся в Союзе был репрессирован, а остальные официально от него отказались. Т. е. семья была расколота на пополам, но я бы всё равно если бы попал в 20–30 годы был бы со Сталиным. 07.03.2005 22:47

17.04.2007 11:51 – Флаг тебе в руки, барабан на шею.

Anonymous

Все это – полный бред и чушь. Поднять страну можно было и без репрессий десятков миллионов человек, которые расставались с жизнью из-за какой-то ерунды, а их детям, которые вообще ни при делах, приклеивался ярлык детей врагов народа.

17.04.2007 05:54— Вот и мой дед жил из-за этого в Надыме. И мать оттуда.

Андрей

Я бы с удовольствием отправился в 37-й год, потому что там я мог бы гордиться своей страной и быть человеком! а не дерьмократическим быдлом….

17.04.2007 11:59 – Да ты и так быдло, урод, – Бенедиктинский поработал скроллом, пропуская еще несколько подобных постов.

Эд Горби

Отличная статья, а кому нравится 37-сообщаю, что чекисты Менжинского были перебиты Ягодой, Ягоды – Ежовым, Ежова – Берией и Берии – Маленковым и Хрущевым. Так что дерзайте, товарищи, вас тоже шлепнут.

17.04.2007 12:25— Я бы с удовольствием шлепнул.

Русский

В ваших комментариях слышится трусость шавки лающей из подворотни. Величайший человек великой эпохи. А вопли о невинно убиенных отсылаю к недалёкому будущему, если мы конечно до него доживём. Фигуры подобные Кобе возвеличивают страну, кто хочет поспорить, пусть назовёт в нашем времени человека, который может так же быстро поднять нашу страну с колен.

17.04.2007 12:28 Иван

Гнусная статейка, как и большинство других этого автора. Со Сталиным лично знаком не был, потому ничего плохого о нем сказать не могу и не имею права. Но то, что Великую Отечественную мы выиграли при нем, это исторический факт.

17.04.2007 12:34— Да пошел ты, – Бенедиктинский достал из ящика новую пачку сигарет и, поставив перед собой пепельницу, закурил.

Козлы. Собирался же не больше пачки в день. А теперь из-за них…

Алексей

Просто поразительные отзывы читаю, вы вообще статью читали?

Сталина можно ругать, но нельзя не отдать ему должное он поднял Россию из ничего, из руин и разрухи. Можете привести конкретный исторический пример, когда подобное можно было бы сделать без крови? В то время, любой человек, приди он к власти, послужил бы полному уничтожению страны, а это принесло бы жертв во много раз больше. Бенедиктинский вот вначале статьи описывает, что было ДО Сталина, и какие люди были у власти. Ну и кто из них вам нравиться больше?

И почему он решил, что кто-то из них справился бы лучше? Он противоречит сам себе.

17.04.2007 12:37 – Много ты понимаешь, ушлепок. Поработай с мое, – пепел с сигареты упал на дорогие брюки.

– Твою мать.

Алексей А.

Дело не в статье Бенедиктинского, а отношении людей к тому периоду. Такие, как этот писака, почему-то не помнят ни о молниеносном решении проблемы с Чечней, ни о золотом запасе, ни о регулярном снижении цен, ни о мировом влиянии которое имела наша страна. Они в один голос талдычат только о пресловутых воронках

17.04.2007 12:40 – Че они все о ценах? Дались им эти цены, – Алексей переложил сигареты в золотой портсигар и налил себе еще чашку кофе.

Леонид

Для особо жалостливых при постройке всеми любимым Петром Питера погибло больше народа, чем при Сталине в ГУЛАГ, а разница в и в необходимости (не в обиду питерцам, но город можно было бы построить на пару км выше по реке где нет таких болот или построить базу ВМФ) результатах их действий поражает.

17.04.2007 12:42 Игорь

Да, мне фраза одного из комментаторов понравилась – десятки миллионов репрессий;))))

Даже по нынешней демократической статистике известно, что расстреляли меньше миллиона…

17.04.2007 12:46— Сам что ли трупы считал? Статистик бля.

путник

М- да… Судя по первым рецензиям не оскудела в России демшиза… Я то полагал, что эта нечисть благополучно скончалась в ходе «реформ» естественным образом- от бескормицы. Ну да хрен бы с ними, «детишками Арбата», это не лечится.

Примечательно, что «Усатому Отцу» ставят в вину именно 37 год. Примечательный тем, что именно тогда ИВ окончательно избавился от тогдашнего аналога демшизы, «ленинской гвардии», и принялся строить обыкновенную империю, ну а что до бонапартика Тухачевского и прочих конструктивно сходных – то получили они свое вполне заслуженно.

17.04.2007 12:52 – Это ты у меня сейчас получишь заслуженно, – Бенедиктинский нажал на «удалить комментарий».

Костя

Интересно, сколько секунд продержалась бы современная РФ при агрессии, аналогичной гитлеровской?

17.04.2007 12:57

– Нет, ну достали эти «пламенные борцы с мировым злом», – Алексей взял пиджак и вышел из кабинета.

Обед.

SARUROV

Очень трудно сейчас говорить и обсуждать, да он поднял страну, но какой ценой,!!! да он был великим человеком, а с другой стороны он был тираном, у моего деда всю семью расстреляли.

Респект автору.

17.04.2007 14:17 – Взаимный респект, – Алексей чокнулся с монитором стаканом с соком.

Витаc

Возвеличивать тирана могут только те недалекие люди кто не пострадал от его «доброго понимающего взгляда», те, кого это никак не коснулось.

Нам очень легко сейчас говорить о величии Александра Македонского, но, живи вы лично со своей семьей в ту эпоху, и переживите трагедию на собственной шкуре, когда вас избивают и грабят, а ваших женщин насилуют и продают в рабство, да и относятся к вам как к дешевой вещи… раб это – раб, а в военное время когда ряды рабов постоянно пополняются… ваша жизнь в десять раз еще менее ценна для хозяина. А какое унижение!?

Одно дело для мужчины умереть в бою, а совсем другое постепенно превращаться в скотину и даже хуже, ведь к скотине относились намного лучше.

А во время Сталина было не лучше. Твой сосед, который кстати сам же на днях спер у тебя галоши, осерчает, захочет твои две комнаты, вот у него одна, а у тебя две… и стуканет на тебя как следует и куда следует… а у тебя семья, дети, много близких родственников…

А то, что он страну поднял… тиран он и есть – тиран. Вот я вас сейчас тресну по голове да посажу к себе в подвал, поставлю туда швейные машинки, и будете вы мне поднимать швейное производство… и поднимете, никуда не денетесь…

17.04.2007 14:21 – О!

Владислав

В этом-то вся и беда, что в сторонниках Бенедиктова говорит личная обида за родственников. Никто из нас не хотел бы жить в эпоху Ивана Грозного, Петра или Сталина. Никто не хотел бы быть зарубленным опричниками, сгнить в болотах под Питером или загнуться на Соловках. Если бы изобрели машину времени, то отправкой туда можно было бы заменить смертную казнь. Но дело в том, что если бы не эти исторические личности – мы бы сейчас батрачили на какого-нибудь польского пана в соляных копях или таскали бы баржи по Неве для шведского короля. Я не говорю уже о планах Гитлера на наше население. Делайте выводы.

Бенедиктова в топку.

17.04.2007 14:24 – А тебя головой в унитаз, – Алексей взял еще сигарету.

Костя

2 SARUROV, прости. не могу удержаться.

КВН -2003, по-моему, Пятигорск.

– Не люблю я Сталина. Он деда моего убил.

– А кто был твой дед?

– Фашист.

17.04.2007 14:26— Остряк не доделанный. Ха-ха-ха – не смешно.

Красный

Как бы не хотел автор статьи вывод о Сталине – могучий политик и прекрасный организатор. Страну поднял, другие страны заставил Союз уважать, войну с бесноватым ублюдком выиграл. Потери – были, а куда без них? Те, кто с умным видом кричат, что можно было лучше, могут делать «лучше сейчас, благо поле для деятельности есть. Тем, кто кричат, что Сталин был палач и садист – на могилку к Новодворской, там выслушают.

Вывод о статье – жирный кол, однозначно.

17.04.2007 14:28 – В жопу тебе кол. Лерочку не трожь, гнида краснопузая.

Толян

Да вознаградит Господь Россию новым Сталиным: Народ Русский без Вождя исстрадался!

17.04.2007 14:31— Исстрадался он. Иди подмойся, – он опять прокрутил несколько постов…

Anonymous

Тупая статья. Одиозная, хотя и с отдельными здравыми мыслями. ЕЕ спасает только стремление ПОНЯТЬ участников событий. Сразу подчеркиваю: я не сталинист (расстреляли прадеда ни за что в 1938), историк, занимаюсь одной свирепой зарубежной диктатурой. Никаких иллюзий по поводу системы такого рода нет – но нет иллюзий и по поводу большинства реальных альтернатив, будь то белые или Романовы.

17.04.2007 15:23 – Еще один историк вылез, – опять закрутился скролл.

Аминь

Да вознаградит Господь Россию хотя бы незначительным снижением количества дураков, а уж дороги Народ Русский и сам построит….

17.04.2007 16:01— О! Золотые слова.

Сергей

Сталин спас мир от фашизма. Если бы не его жестокость – Гитлер бы победил. Не Сталин создал тот мир таким ужасным. Для того мира он был гуманен, количество жертв – минимально.

Сейчас мир снова становится страшным. Нас спасёт лишь наше мужество и лидер, подобный Сталину. В чудеса верить не стоит.

17.04.2007 16:03 – Щас про пиндосов начнут. Куда деваться от этих педриотов.

Скролл.

Warhammer

ты тормоз, как и все коммунисты. мир прекрасно обошелся бы без ваших зверств и без вашего усатого маньяка. если бы Германия завоевала Россию или даже весь континент, это НИЧЕГО бы не изменило. Фашистов закидали бы атомными бомбами, как Японию. И все было бы так же как сегодня, только Германии не было бы на карте:-)

17.04.2007 16:45— Истину глаголишь, сын мой. Собрать их, коммуняк этих, в кучку и ядреной бомбой.

Юрис

Ну что же, если такое количество отзывов, значит задело за душу, значит статья полезная и нужная а если кому не понравилась, так ведь люди все разные.

17.04.2007 16:48Бенедиктинский расплылся в улыбке. Маленькая ручка легла на плечо. Потом она поползла наверх и, потрепав Алексеевы вихры, вновь исчезла.

– Хвалят или ругают?

– Конечно, хвалят, Лия, – соврал он, – разве может быть иначе? – Алексей обернулся и, встав, сгреб девушку в охапку.

– Ну, увидит кто-нибудь, – она вырвалась, – жене сообщат.

– Жене, – он сел за стол, – эх.

Александр

А государство, по определению, это аппарат насилия. И в любом здравомыслящем государстве всякая демократия кончается там, где она вступает в конфликт с текущей политикой этого государства. Даже в так называемых оплотах демократии. Ибо в противном случае закончится само государство. Однако когда есть лишние средства – очень полезно потратить их на выпуск пара посредством игры в «демос кратос» – и правительству хорошо, и демосу, к мнению которого правители прислушиваются, приятно.

А если количество репрессированных в 37 и далее будет расти такими темпами, то вскорости их число превысит все население СССР…

До чего ж ВЕЛИК ОСЕЛ, ПИНАЮЩИЙ КОПЫТОМ МЕРТВОГО ЛЬВА!

17.04.2007 16:52 – Сам осел.

Да, а с количеством жертв он, похоже, действительно переборщил. И главное, теперь уже обратного хода нет. В других публикациях придется отталкиваться от этого числа. М-да, ну что-нибудь придумаем.

Глок

«Я к демшизе отношусь не лучше. Это две крайности – дерьмократы и сталинисты. Я хочу жить без крайностей в теплой квартире и без черных воронков под окнами.»

Веня

Разгубастился… И рыбку ему, и…

В нашем хищном мире, где Россию всегда пытались и сейчас пытаются растащить по частям – такое не возможно.

Добро должно быть с кулаками.

17.04.2007 16:55 А почему бы и не образовать несколько новых демократических государств? Глядишь, и не окажется в нескольких из них вот таких вот Вень. И потом, с такими Венями, мы все равно Россию просрем. Надо будет статейку на эту тему забацать. Эх, только главред вряд ли пропустит. Времена нынче не те.

Владислав

Warhammer – ты сам понял, что сказал?

«Фашистов закидали бы атомными бомбами, как Японию. И все было бы так же как сегодня, только Германии не было бы на карте»

На чьей территории? По Москве бы ядерными бомбами хреначили? А твой дед в это время где был бы?

17.04.2007 16:59 Warhammer

В Таллине:-)

17.04.2007 17:01Владислав

Ну, тогда понятно

17.04.2007 17:02— Иди, говорю, Владик, голову в унитаз сунь. По Москве, не по Москве.

Олег

А вы посчитайте сколько убито людей из-за прихода в власти «дерьмократов» – рост количества самоубийств, заказные убийства, смерть от передоза, спившиеся от отсутствия работы и потом умершие, Чечня та же. А сколько умерло без медицинской помощи, сколько детей выброшено на помойку Убийства в армии, убийства стариков из-за квартиры и т. д. и т. п. А потенциально так называемая демократия убила десятки миллионов – рождаемость упала вдвое.

А вы говорите про миллион расстрелянных…

Хотя то, что невинных убивали, это конечно ужасно, но то, что давили политическую оппозицию – всесторонне поддерживаю. Перестали давить в восемьдесят шестом – и эта «оппозиция» за пять лет при помощи американцев развалила нашу великую страну…

Так что Сталин по моему мнению даже не такой преступник как Горбачев.

17.04.2007 17:05 Опять американцы. Сами все развалили. И в 30-е. Если бы Сталина вовремя грохнули, и войны-то не было бы. Эх, – Бенедиктинский подпер рукой подбородок и уставился в окно, где на бескрайних голубых просторах неба стайка облаков играла в догонялки.

Не понимаю

«..Даже по нынешней демократической статистике известно, что расстреляли меньше миллиона…»

А это мало, чтобы считать Сталина уродом?

В 35–38 гг. убивали и сажали не только палачей и гонителей прежних 20 лет, но и хозяйственников, администраторов и честных военных… И кучу совсем «левых» людей.

А миллионы умерших от искусственного голода в 31-33-ем? А раскулаченные? А 10 лет каторги (несколько тысяч вообще расстреляли) за выращенные тобою же на отнятой у тебя земле и «украденные» с голодухи колоски и картохи?!

А миллионы напрасных потерь в войну, один штурм Берлина чего стоит?!

Моральная кретинизм некоторых отзывов просто поражает.

17.04.2007 17:15 Андрей

Газета «Нейе фрейе прессе» (Австрия), 1932

«Большевизм можно проклинать, но его нужно знать. Пятилетка – это новый колосс, который необходимо принимать во внимание и, во всяком случае, в хозяйственный расчет».

Да, «во всяком случае», мы сейчас проедаем Сталинские запасы, или то, что было создано его драйвом. Нового-то не получилось.

Но идеология верная. Или они нас или мы их. Что сейчас, к сожалению и просматривается. Только очень ограниченные люди могут поверить в любвеобильность Запада. Иметь нас будут и по-чёрному. Вот весь политический цинизм.

С уважением, Андрей.

17.04.2007 17:17 – Мы вас, мы вас…

Cher

Во времена Сталина было все, что угодно, но ни один человек не мог бы сказать, что ему стыдно за свою страну.

А сейчас?

Я за правдивое изложение истории, выводы каждый может сделать сам.

То, что такой человек необходим России сейчас – не вызывает сомнений.

Я только начала читать статью, но уже сейчас могу сказать, что счастлива, что народ опомнился и не идет на поводу у пропаганды оппозиции, которой выгодно оболгать всех.

Мой муж как-то сказал мне (он иностранец), что если бы у вас не было революции, если бы у вас не было Сталина, у нас не было бы той процветающей Европы, которая есть сейчас. Не стали бы капиталисты задумываться над тем, какие дать социальные льготы и возможности, если бы на примере России не увидели, к чему приводит империалистический пофигизм. Вот такой вот ракурс, такая точка зрения.

17.04.2007 17:24 Миха

2 Warhammer: Было бы наверное «интересно» посмотреть как бы фашистов закидали атомными бомбами и что бы потом от «мира» осталось…

Также: перед войной Германию гораздо сильнее снабжали западные страны и в частности США /// сейчас, надо отдать должное, надо говорить, что не США, а отдельные его граждане, участвовавшие в акционерном капитале немецких предприятий;) ///. А покрывали Германию гораздо больше и лучше опять таки Англия с Францией – вспомним дружно Мюнхенский сговор.

Предотвратить войну с Германией было невозможно при всех усилиях (и Сталина и всех прочих), уж очень сильно к ней толкали некоторые «дружественные», а потом и союзнические страны (вспомним дружно попытки подписать дружеские договоры в 1939 году между СССР-Францией-Англией и их провал со стороны Англии и Франции).

17.04.2007 17:05 Бенедиктинский загрузил предпоследнюю страницу.

Anonymous

После прочтения рецензий осталось только одно желание – поскорее уехать из этой ублюдочной страны.

18.04.2007 07:25— У меня давно такое желание и я, наверное, скоро его реализую, – Алексей потянулся за сигаретой.

Дмитрий

Прочитайте статью. внимательно, огороменная просьба! Расспросите своих родных (старшее поколение)! Поройтесь в семейных фотографиях, наконец, просто почитайте открытые исторические материалы (публикации материалов съезда, воспоминания современников, глав православной церкви, и.т.д.)!

Я не оправдываю Сталина (мои предки из деревни, которая как раз и была загнана в угол), мой прадед был раскулачен за такую мелочь, как швейная машинка… Но, черт возьми! Неужели вы думаете, что большинство ветеранов и пенсионеров боготворят Сталина только из-за страха?! Тогда мне вас жаль. Как справедливо отметил один из рецензентов – современные демократы наворотили такого, что нужно десяток Сталиных, чтобы перевесить их по жестокости!

18.04.2007 07:31 митрич

Ребята, фанаты статьи…А вы сами управлять пробовали? Хоть небольшим коллективом – человек в 10?А в кризисной ситуации, цейтноте и цугцванге? Если пробовали – не ужели не понимаете, не видите, что приемы такие же, только масштабы другие…Если внимательно присмотреться – Сталин-гений антикризисного управления…И я бы с большим удовольствием жил в 30–40 годы при Сталине, чем при Троцком-Бухарине – крови бы было больше, толку меньше. И так по экспоненте…

А на счет репрессий – попробуйте пообщаться с немногими оставшимися стариками, а не пользоваться передернутой статистикой

18.04.2007 07:34 oupire

Обалденные комменты!

Раз настолько сильно точки зрения на статью расходятся, значит маст рид…

По-поводу Сталина что могу сказать… У меня бабушка была… есть… Член семьи врага народа. Ее отец врагом народа был. Надо обьяснять что это такое в то время? Так вот. Сталина просто любили. ЛЮБИЛИ. Любили как можно только любить своего вождя. И когда обьявили о его смерти – плакали, всерьез плакали. Выводы делайте сами.

18.04.2007 07:38 Bond

Klassnay statiya! Ura Benediktinskomu! Riga.

18.04.2007 07:45viper

Маладэц, Алексей Эмануилыч! Ух какую бучу поднял, подогрел к себе интерес. Да и статья хорошая, скандальная, истории там мало, но денег заработать на ней можно. И нужно. Маладэц.

18.04.2007 07:48

– Хоть ты меня понимаешь Марк.

Коля

37-й вас нервирует? Так ведь репрессии начались еще в 17-м, и не закончились после 37-го, ни со смертью Сталина. Человек был великий. И не использовал власть за ради швейцарских счетов, багамских вилл, меринов и бумеров и прочего дерьма, как нынешние наши. Не грабил свою страну. И люди гордились своей Родиной, а не обзывали ее «дерьмовой» или «гребаной», как нынче модно стало!!!

18.04.2007 07:57

Anonymous

Я понял, что всегда переоценивал интеллектуальные и культурные способности пользователей Интернета.

Просто страшно читать отзывы. Но если бы авторы сих рецензий попали бы в тридцать седьмой год, то в лучшем случае их петушили бы на зонах урки, а в худших гнили бы сейчас под шпалами никому не нужной ж/д на Салехард

Особенно поражают те, у кого деда или прадеда расстреляли, а их внучки одобряют это и говорят – так и надо. Вот это – моральные уроды, которые давно мудировали, еще при рождении

18.04.2007 08:11

– И не говори друг, меняя такие тоже поражают.

ММТ

много криков, соплей, высосанных из пальца фактов, их передергивание, грубо вырванные из первоначального контекста цитаты, и конечно смачное смакование всякой грязи, и… просто нет слов.

Я раньше был лучшего мнения об этом журналисте.

Ну а История, какая бы она ни была, это наша История, и самое лучшее наше к ней отношение это ее Уважение и старание не повторять ошибок совершенных нашими предками в процессе ее написания

18.04.2007 08:17 Алексей Бенедиктинский удовлетворенно потер ладони и, взъерошив свою непомерных размеров шевелюру, крутанулся на кресле.

Только теперь он обратил внимание на мерцающую лампочку потолочного светильника. Обычно ее противное жужжание его не по-детски раздражало и даже мешало работать.

– У, зараза китайская, – Алексей погрозил лампе кулаком и, сцепив пальцы на затылке, выгнул спину, разведя локти в стороны.

Обычно это помогало, но сейчас боль в спине не прошла, только что-то тревожно хрустнуло в шейных позвонках.

Все, пора уходить, а не то жена из дому выгонит. Чего-то засиделся я дольше обычного.

Бенедиктинский посмотрел на часы, – У-у-у. Все, кранты. Скандальчика не избежать.

Он достал мобильный телефон и нажал на закладку «Пупсик».

Пупсик рвал и метал. Оказывается, жена звонила ему аж три раза за последние полтора часа.

Он удивленно посмотрел на список неотвеченных вызовов. Да, так и есть. Пожалуй, придется по дороге домой заехать в ювелирный, а это значит, что себестоимость статьи возрастет. Помимо, «на пиар» и «на проставу» нужно ведь еще и главреду отстегнуть как обычно, а теперь вот гонорар еще тысяч на пять уменьшится.

Алексей запихал в рот остатки лаваша, запил его давно остывшим кофе и, выключив компьютер, снял с вешалки пальто.

– Ну как, сезон охоты на отца народов открыт? Что пишут? – дверь скрипнула и легкий на помине главред вошел в кабинет и устроившись на уголке стола, махнул в сторону погасшего экрана.

– Пишут, Сергей Леопольдович, много, но, к сожалению, в основном ругают.

– Так это же хорошо. Значит, рейтинги растут. А то, что поносят – так это ерунда. Вон Политковскую тоже ругали, а теперь вот памятник поставили… в Грузии. А в штатах даже фильм сняли, книги пишут, Евросоюз премию, ее имени, учредил.

– Ну и шуточки у вас, Сергей Леопольдович. И вот потом вы все о рейтингах, а мне бы хотелось бы читателя убедить в чем-то, заставить задуматься…

– Может, ты там с жертвами репрессий переборщил? Я тебе говорил пяток, другой миллионов накинь, а ты там случайно до сорока не округлил?

– Нет, на тридцати остановился, – Бенедиктинский заправил шарф под воротник, – а вы разве не читали.

Главред закусил нижнюю губу и уставился на мысок своего отполированного ботинка.

Эх, зря он это спросил. Знал же, что, не положив в карман традиционный конверт, Леопольдыч не касался готовых материалов своих подчиненных. Ну, или делал вид, что не касался.

Алексей подошел к ящику своего стола, открыл его и, достав конверт с деньгами, упакованный в сигнальный экземпляр, протянул его начальнику:

– Вот, ничего такого. Я и так там сгладил все углы, которые только можно было. Это уже после вашей правки.

– Завтра с утра почитаю, а потом вместе подумаем, что нам с этим поколением горе-патриотов делать, – повеселевший Сергей Леопольдович соскочил со стола и скрылся в дверном проеме, буркнув на прощание что-то вроде «Бай».

Бенедиктинский взял шляпу и зонт и вышел вслед за главредом. В отличие от Леопольдыча, настроение у него было в конец испорчено. Проведя бейджем по электронному ключу своего кабинета, от расстройства он сначала даже пошел в противоположную от лестницы сторону коридора.

Пожалуй, заеду-ка я еще в «Пять звезд», коньячевского куплю – нервишки подлечить.

Стеклянная дверь-вертушка еще долго крутилась, после того как Алексей в сердцах толкнул ее, так и не ответив на «до свидания» озадаченному вахтеру.

Ни пробка на Ленинградке, ни посещение ювелирного не добавила Алексею настроения. Но окончательно оно было испорчено, когда Бенедиктинский, подъехав к «Пяти звездам», увидел табличку, сообщающую о ремонте. Вовремя! Называется – побаловал себя маленько! Что, ехать к другому такому же через пол города? Нет, конечно. Значит, остается ближайший супермаркет. Он со злостью ткнул окурком в пепельницу и повернул ключ в замке зажигания. Ага, сейчас. Двигатель не завелся. Алексей попробовал еще раз. И еще раз. И еще. Ноль эмоций. Он выскочил из машины и, закурив, принялся расхаживать туда-сюда. Так, техничка, с учетом пробок, будет, самое раннее, через полчаса. Значит, можно пока сходить за коньяком в супермаркет. Кажется, там за углом проезжая, он видел один. Конечно, французский коньяк в нем наверняка подмосковного разлива, но это все же лучше, чем клопомор в бутылках из-под Грузинского, что впаривают вон в той палатке.

Из пяти касс работали только две и все эти полчаcа Бенедиктинскому пришлось провести в обществе очумевшего офисного планктона, почему-то решившего набить свои холодильники именно сегодня.

Выжатый, как лимон, он, наконец выскочил на улицу и едва ли не бегом рванул к машине. Но… На том месте возле «Пяти звезд», где Алексей оставил свой «Лексус» тридцать минут назад, его не было.

Два часа в отделении милиции, сорок минут в метро, и в результате, когда Бенедиктинский вышел из подземного перехода «Речного вокзала», было уже темно. В павильоне остановки, на лавочке сидел невысокий худой старик. На вид ему было далеко за восемьдесят. Воевал, наверное. Может, и сидел даже.

Бенедикинский нетвердой походкой направился к остановке.

– Извиняюсь уважаемый, а автобус скоро будет.

– Нет, не скоро, молодой человек. Через сорок минут, и при том последний!

– А, понятно, – Алексей рухнул на лавку рядом с дедом, – значит, вместе дожидаться будем.

Старик промолчал, но это не остановило Бенедиктинского. Он обнял старика за плечи.

– Что, отец, жизнь тяжелая штука? Да, а кому вообще легко живется в этой стране? Вот ты знаешь, дед? Машину вот у меня угнали, – он всхлипнул. – Линять нужно из этого гадюшника, вот что.

– Вот такие, как вы, страну гадюшником и сделали, – старик снял руку Бенедиктинского со своего плеча и встал.

– Ой, ой, ой. А вы, что в свое время с ней сделали? Пол страны сидело, а другая половина их охраняла, да доносы строчила.

Старик хотел что-то ответить, но только махнул рукой.

– А-а, ответить-то нечего, – Бенедиктинский все больше распалялся.

– Ошибаетесь, мне есть, что сказать. Только мозги у вас, у нынешних напрочь загажены телеящиком. Сами-то думать не умеете. За вас уже все покрасили в черное и белое, разжевали и в рот положили. Такие, как ты, – старик ткнул в сторону Алексея пальцем, – раньше в комсомольских вожаках ходили, а по ночам доносы друг на друга строчили, чтобы себе место расчистить. Вы и сейчас место себе расчищаете – киллера нанял и готово.

Бенедиктинский улыбался. Он уже не чувствовал себя так скверно. Его даже забавлял этот старый хрен. Наверняка какая-нибудь бывшая чекистская мразь.

Два часа в отделении, бесконечные вопросы, звонки, протоколы… Он уже немного отошел от этого и коньяк, остатки которого бултыхались в бутылке за пазухой, помог ему отвлечься от неприятностей сегодняшнего дня.

– Думаешь, я неудачник, да? А я, между прочим, известный журналист, сейчас еду домой к жене. Вот подарок ей везу, гляди, – он начал шарить по карманам. Черт. Сережек или чего он там купил, не было.

– Бля, суки. Менты вытащили. Или в метро? В метро ездит одно это быдло…

Он, кажется, сказал это вслух. Старик не реагировал – лишь повернулся к нему спиной. Бенедиктинский не унимался.

– Не нравиться, да? Мне тоже не нравиться, когда мою статью охаивают всякие хронические неудачники, несостоявшиеся в этой жизни. Потомки вертухаев. Им только и остается лить слезы по этому вашему Сталину. Это ведь вы, ваше поколение носило его на руках, а теперь воспитываете своих внучков.

– Что вы об этом знаете, молодой человек, – похоже, Бенедиктинскому все же удалось вывести деда из себя. – Что вы знаете об этом, чтобы записывать вот так вот в негодяи целое поколение, да и самого Сталина тоже?

– А, вон как запел, сволочь! – Бенедиктинский не мог остановиться. Там, в киберпространстве он мог только печатным словом отхлестать какого-нибудь поклонника Вождя всех народов, а здесь перед ним стоял настоящий живой сталинист.

Что, гнида сталинская, силенки уже не те? – он встал в стойку и начал пританцовывать вокруг деда, – а то, наверное, проучил бы врага народа, а? – Бенедиктинский хохотнул. Он на миг расслабился, и это дорого ему обошлось. Стариковская палка рассекла воздух и по касательной прошлась по правому уху.

Звон в голове заслонил все остальные уличные звуки. Бенедиктинский наклонился за расколотыми очками, а когда он распрямился, то увидел, что старик дрожащими руками выдавливает из пачки таблетку валидола; его сумка, рядом с которой он сидел, валяется под лавкой, и почти все ее содержимое высыпалось на асфальт.

Алексей кое-как надел, оставшиеся без одной дужки очки.

Деду видать было совсем херово. Вон побледнел весь и сполз вниз.

Ладно. Вызову скорую – не изверг ведь.

Бенедиктинский только с третьего раза сумел набрать на своем мобильном «03» и в ожидании машины скорой помощи, зачем-то начал перебирать стариковское барахло. Наконец в руки ему попалась красная книжечка какого-то удостоверения.

Так. Петр Вениаминович Сказочников. Персональный пенсионер. Ага, так он и знал. Небось, пенсию свою заслужил в подвалах Лубянки. Ишь, как его задело. Бенедиктинский потер распухающее ухо и обернулся в сторону приближающегося звука сирены.

Он сделал еще глоток из бутылки и посмотрел на водителя скорой. Тот затянулся сигаретой и, глядя куда-то на далекие огни микрорайона, раскинувшегося по ту сторону МКАД, стряхнул пепел на землю.

В приоткрытой дверце красно-белой «газели» было видно, как врач, вытерев пот с лица, продолжил колдовать над стариком.

Подошел автобус. Последний. Бенедиктинский вскочил на заднюю площадку и, вывернув шею, еще долго смотрел на удаляющуюся остановку, пока та не скрылась за поворотом.

Глава 2

СТЕПАНОВКА

Ворошиловградская обл. Игнатьевский р-н. деревня Степановка. 11.08.1937 г.

Он остановился и, приложив руку к козырьку фуражки, принялся рассматривать белеющие на околице хаты. Вон та, третья слева от водокачки, его.

Мать, наверное, еще в поле, а вот сеструха точно чего-нибудь насчет ужина кумекает. А может, уже наварила борща на мосталыжках.

Петр посмотрел на командирские часы, которые ему вручили в прошлом месяце, как отличнику боевой и политической подготовки. Ну да, время уже. Вон и колхозные телеги с бабьем в Степановку потянулись. Мужиков-то из их деревни всех в гражданскую повыкосило. Вот и его отца тоже. А те, что остались, на шахтах в Усть-Каменском уголек рубают.

Сказочников обернулся. Со стороны поселка к нему на приличной скорости мчался велосипедист, за которым тянулся шлейф пыли.

Ух ты, только коленки сверкают.

Метров за пятьдесят до Петра велосипедист начал сбавлять скорость и, наконец, затормозил возле него.

– Здравия желаю, товарищ командир, – на Сказочникова из-под кепки смотрели серые водянистые глаза, почти полностью растворяющиеся на таком же сером от пыли лице. И вообще, заставь Петра кто-нибудь описать незнакомца на следующий день, ничего особенного он вспомнить бы не смог. Поношенный френч, брюки-галифе – так все сейчас одеваются. Разве что краги…

– Не подскажите, на станцию я правильно еду? – не дожидаясь ответа, велосипедист достал видавший виды планшет и развернул карту, – вот это впереди должна быть Веселогорка, а за ней мост и выезд на дорогу к станции?

– Нет, это Степановка, а не Веселогорка. Не туда свернули, – Петр ткнул пальцем в листок. – Мост вон где, – и, развернувшись, махнул уже в сторону настоящей, а не бумажной Ворошилоград.

– Ах ты, черт. Как же я так оплошал? – незнакомец поспешно свернул карту и, закинув ногу на велосипед, буркнул, – спасибо.

– Да не за что, – Сказочников повернулся и пошел к Степановке.

С борщом он не угадал. Когда на Петре наконец повисели мать, сестра и все племянницы по очереди, перед ним поставили несколько тарелок, наполненных картошкой, квашенной капустой и солеными огурцами. Потом Наташка притащила здоровую корзину с пирожками, а когда сестра торжественно внесла в хату извлеченный из подпола

немаленький шматок сала, Петр не выдержал и спросил. – Никак во всесоюзную лотерею выиграли или может деньги по займу вернули? А, Наташка? – он посмотрел на сестру.

– Нет, – рассмеялась та, – просто нам теперь на трудодни больше долю выдают, да и на базаре кое-чего с огорода наторговали.

– Ого! А что, теперь и это разрешили?

– Ну, говорю же.

– Да ты соврешь – не дорого возьмешь.

– Да ну тебя, – сеструха обиженно засопела. – Ешь вон лучше.

– А вы?

– И мы. Мать вон сейчас от Трындычихи бутылек принесет и сядет, а я уже, – Наташка плюхнулась на лавку.

Петр, повертев фуражку в руках, прищурился и запустил ее в сторону крюка вбитого в стену.

– Попал, – он засмеялся, глядя, как фуражка покачивается на крюке.

– Все еще как мальчишка, – в дверях стояла Мария Семеновна. – Жениться уж давно пора, а он все ребячится. Говорю, давай Нинку соседку за тебя сосватаем.

– Опять ты, мам, за свое. Говорил же тебе, что жениться мне пока рано. Вот окончу командирские курсы, получу назначение…

– Во, во. В глухомань какую-нибудь Сибирскую. И жениться тогда тебе на медведе придется.

– Ничего, мам, все будет нормалек, – Петр встал из-за стола и, схватив огурец и пару картофелин, направился к двери. – И в Сибири поди люди живут.

– Поешь хоть нормально, – крикнула ему вдогонку Мария Семеновна, но Петра же и след простыл.

Егорыч перевернул газетный лист и продолжил водить очками вдоль строчек мелкого текста. Это манера чтения у него была такая. При этом, он еще шевелил губами будто читает вслух. Правильно, он в основном и читал вслух. А кому ж еще, если грамотных в деревне раз, два и обчелся. В смысле политически грамотных. Читать-то умели многие. Особенно молодежь. Но что взять с парней и девчат, у которых в голове одна рыбалка, купание, да лошади. Вот Ленька вроде ничего, смышленый, но тоже только самолетами своими бредит. Нет, в деле политического просвещения масс нужен серьезный подход.

Егорыч снова зашуршал газетой.

Среди верхушек акаций, растущих возле клуба, замелькала белобрысая голова.

Кто это? А Петруха! Ну, наконец-то стоящий собеседник. Будущий командир красной армии.

– Петруха, подь сюды.

– Че Егорыч?

– А вот послушай, что пишут: – «Товарищ Сталин в своем историческом докладе на пленуме ЦК ВКП(б) «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» дал блестящий анализ недостатков в работе партийных органов и органов безопасности и указал практические меры к их устранению.

Товарищ Сталин заострил внимание на вопросах о капиталистическом окружении и о современном троцкизме, превратившемся в оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, действующих по заданиям разведывательных органов иностранных государств».

Петр присел рядом с Егорыч ем и достал папиросы.

– Вот дальше, дальше о главном.

– Да я слушаю, Егорыч, слушаю, – Сказочников дунул в папиросу и закинул ногу на ногу.

Егорыч прокашлялся и продолжил, – «Товарищ Сталин беспощадно вскрыл ошибки тех наших товарищей, которые неправильно представляют себе эти вопросы. Такие товарищи привыкли болтать о капиталистическом окружении, но они не понимают его подлинной природы, его существа, не понимают связи, которая существует между капиталистическим окружением и такими фактами, как шпионаж, диверсия, вредительство и террор, и не умеют сделать отсюда соответствующих выводов.

Эти товарищи забыли, говорил товарищ Сталин, о законе взаимоотношений между буржуазными государствами, в силу которого каждое из этих государств систематически засылает своих разведчиков, шпионов и диверсантов в тылы соседних государств.

Но если отношения капиталистических государств между собою определяются указанным выше законом, то может ли быть иным их отношение к СССР – стране победившего социализма, несущей счастье и освобождение от капиталистического рабства эксплуатируемым и угнетенным народам и трудящимся массам всего мира!

Конечно, нет! Вот почему капиталистические государства засылают в наши тылы, и будут засылать впредь вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства. Этих вредителей, шпионов, диверсантов и убийц иностранные разведки направляют в СССР, как своих агентов, используя их для своих преступных целей достаточно широко и умело. Такими наиболее подходящими для фашизма агентами в осуществлении этих преступных замыслов в настоящее время являются троцкисты, представляющие собой беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц из иностранных разведок», – Егорыч перевел дух. Солнце клонилось к закату и его оранжевые лучи, преломляясь в ветвях деревьев, веселой стаей зайчиков плясали на газетных страницах.

– Давеча кум из города приезжал, – дед потер слезящиеся глаза, – говорит там целую банду этих супостатов поймали. Слышал?

– Нет, – Петр встал. – У нас на курсах об этом особо не говорят. Было одно политзанятие, где о Тухачевском, Екире и Уборевиче рассказывали и все.

– Послушай… – Егорыч осекся. По улице, со стороны Усть-Каменского в облаке пыли неслась телега, на которой, во весь рост стоял Витек Стогов. Казалось, телега вот-вот развалится на куски. На такой-то скорости.

– Батьку завалило, – повозку занесло, и самый младший из Стоговых едва удержался на ногах. – «Диктатуру» взорвали.

Он кричал еще что-то, но сквозь грохот колес доносились лишь непонятные обрывки фраз.

Одновременно вскочив, и Петр и Егорыч, рванули туда, откуда примчалась телега. Из других дворов тоже выскакивали люди, и вскоре по дороге, ведущей к шахтам, уже бежала почти вся Степановка. Петр с Егорычем, пробежав метров двести, вскочили в кузов громыхавшей по колдобинам полуторки, в котором уже сидели кузнец Михей, поселковый фельдшер Мамрюков с медсестрой и еще два каких-то мужика из района – то ли по почтовому делу, то ли землемеры какие.

Шахта «Диктатура пролетариата» была одной из самых крупных в Усть-Каменском, и на ней работало почти все мужское население Степановки.

Судя по всему, где-то там, в штреках все еще бушевал огонь. Над стволом шахты поднимался столб черного дыма, который пассажиры полуторки увидели еще от элеватора, а подъехав, увидели толпу народа, которую оттесняли подоспевшие НКВДшники. Несколько грузовиков с ними застряли в людском море, волнующемся у ворот.

А народ все прибывал и прибывал. Петр забрался на кабину, чтобы разглядеть, что происходит у входа в клети.

А там происходило что-то страшное. Левую клеть заклинило взрывом, а из правой, которую опускали и поднимали вручную, выгружали тела.

Их было много. И хотя часть трупов уже погрузили на грузовики, все равно возле проходной уже не хватало места. Тела лежали в три ряда, а клеть все продолжала совершать ходку за ходкой, выдавая на гора совсем не уголь.

Петр насчитал семьдесят пять тел. В углу у «ламповой», под брезентом лежало то, что осталось от шахтеров, оказавшихся в эпицентре взрыва.

Завыли бабы, которые стояли ближе других к оцеплению. Сквозь две шеренги НКВДшников они сумели разглядеть среди полуобгоревших трупов своих родных.

В толпе началось брожжение, и если бы не подоспевшие конники из расположенной в соседней Масловке кавалерийской бригады, она наверняка бы смяла пешее оцепление. А так, Буденовцам даже удалось оттеснить людей за ворота.

– Говорят, то не метан рванул, – Леха из третьей смены присел на корточки возле Сказочникова, спустившегося с крыши кабины вниз. – Говорят, то динамит был. Людев вона по кускам раскидало.

– Говорят, говорят. Говорят, что кур доят. Ты бы, рыжий, поменьше языком молол. А то, не ровен час, как пособника тебя того…

Петр присел на крыло грузовика и закурил. Неужели диверсанты добрались и до их района? Да-а.

Домой он добрался затемно. Многие ворота и калитки на их улице до сих пор были открыты настежь. В сенях Петра встретила заплаканная Наташка. Витька, с которым она гуляла, спустился в забой сегодня утром вместе со второй сменой.

С трудом стащив сапоги, Петр рухнул на топчан.

Москва. Новослободская ул. д. 12 25.09.2007 г.

– Давай, давай наливай. Нечего нам баки заливать. Там своим этим… Подписчикам втирай про Сталина своего, а нам лучше расскажи, сколько из нее на Федеральной можно выжать.

– Ну и вопросы у тебя, Гена. Что я, по-твоему, на своем «Логане» по Рублевке носиться буду? «Логан» тебе не «Ферарри», да и я не сынок Сырожи Иванова.

– Да ты чего, Леш? Я просто так…

– А я так и понял, что просто так, попиздеть, – Бенедиктиктинский плеснул себе виски, – лучше скажи, ты с главным архивариусом договорился?

– А как же. Все будет чики-чики. Только надо добавить.

– Сколько? – Бенедиктинский вздохнул и полез в карман за портмоне.

– Еще пятьсот.

– Совсем эти бумажные крысы совесть потеряли.

– Ну да. Ну, ты же сам знаешь, информация в наше время дорого стоит.

– Она всегда дорого стоила, только раньше расплачиваться приходилось по-другому, – Бенедиктинский разлил остатки шотландского по стопкам.

Старая настольная лампа с салатовым плафоном, навроде тех, что стоят в музейных кабинетах в Горках или в Кремле, освещала лишь угол в одном из помещений государственного архива. Высящиеся же до потолка стеллажи, с одинаковыми, цвета детской неожиданности, папками, уже метра через два от стола утопали в сумрачной кисее пыльного воздуха. От этой пыли постоянно чесался нос. Бенедиктинский отодвинул очередную папку и открыл следующую.

Что-то более-менее подходящее попалось ему только к исходу третьего часа. Вот, кажется, кое-что нашел.

Бенедиктинский смахнул пыль с пожелтевших страниц.

Так, так, так. Вот оно. Выдержки из протокола заседания Ворошиловградского областного суда от 23.08.1937 г., опубликованные в газете «Ворошиловградский коммунист».

«…Я хочу, товарищи судьи, напомнить несколько данных экспертизы по этому вопросу, которые не оставляют никакого сомнения в том, что этот план очень тонкий, вероломный и подлый. Диверсанты из правотроцкистского центра…» Далее следовали нудные технические подробности, которые якобы свидетельствовали о диверсии на шахте «Диктатура пролетариата». Алексей, зевая, пролистал несколько страниц со свидетельскими показаниями, записанными аккуратным круглым почерком какого-нибудь секретаря.

Суки бля. Они проделывали с человеком такое, что тот потом свидетельствовал не только против своих сослуживцев, но и против мамы родной. Да и против себя самого тоже.

Вот, например, – «…подтверждаете ли вы, гражданин Николаев Кузьма Семенович, что видели, как Сказочников Петр Вениаминович одиннадцатого августа этого года без четверти восемь встречался на дороге, ведущей из Усть-Каменского в Степановку с разыскиваемым в связи с делом о диверсии гражданином?

– Подтверждаю.

– Подтверждаете ли вы, что в этом гражданине по фотографии вы опознали Якименко Ивана Павловича, являющегося так же немецким шпионом Эрихом Фон Глаубером?

– Подтверждаю.

– Подтверждаете ли вы, что Якименко-Фон Глаубер, получив от гражданина Сказочникова секретную карту, затем направился в сторону железнодорожного узла в Веселогорке?

– Подтверждаю.

– Довожу до сведения суда, что среди личных вещей гражданина Сказочникова при обыске была обнаружена крупная сумма в иностранной валюте.»

Наверняка сами и подбросили. Бенедиктинский потянулся за сигаретами, но, вспомнив о датчике противопожарной безопасности над головой, передумал.

Обвиняемым было предъявлено обвинение по ст. 52.2 и 52.8а – «об организации диверсии.»

В своей заключительной речи государственный обвинитель говорил, – «В этом деле, товарищи судьи, налицо заговорщическая группа, агентура иностранных разведок. Но вина всех участников этой банды наймитов империализма не одинакова…»

Дальше следовал перечень тех, кто, по мнению прокурора достоин смертной казни, и тех кому «посчастливиться» помахать кайлом во благо родины и партии. Ух как Алексей ненавидел этих коммунистов. Он сжал кулаки и продолжил читать.

«…считаю, что Сказочников, хотя и совершил тягчайшие преступления против Советского государства, против Советской власти, заслуживает снисхождения, так как он был всего лишь связным и использовался для передачи документов и ценностей. Кроме того, в преступную организацию он был вовлечен путем обмана В отношении его и выше перечисленных лиц я предлагаю применить закон от второго октября тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Он позволяет суду в особых случаях избирать меру наказания, среднюю между десятью годами лишения свободы и высшей мерой наказания. Я считаю, что в отношении Сказочникова, Степанова, Рюмова, Лагоды, Кераселидзе и Зельштама следует ограничиться двадцатью пятью годами тюремного заключения.

Чудовищность совершенных подсудимыми преступлений поражает. Я спрашиваю, имеют ли право ходить по земле, товарищи судьи, эти чудовища, по вине которых погибли десятки людей?

Пусть же ваш приговор покажет силу и справедливость советского правосудия!

Изменников и шпионов, продававших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов!

Раздавить проклятую гадину!»

Надо же, сколько патетики. Вот так вот, из-за нарушения техники безопасности, повлекшим за собой взрыв метана, большевики отправили на тот свет полтора десятка человек. Надо будет раскрутить эту историю в своей будущей статье. Странно, что они вообще кого-то оставили живых. Особенно этого военного… Как там его… Сказочникова.

Кстати, где-то ему попадалась эта фамилия. Может быть, когда он копался в архивах ГУИН? Надо будет попытаться отследить судьбу осужденных по этому делу.

Бенедиктинский захлопнул папку и достал мобильник. Хватит на сегодня, пора немного расслабиться, а то подсознание опять зашвырнет в руины.

Кстати, а почему именно туда? Что-то много сегодня вопросов без ответов. Пора в кабак. Он открыл записную книжку.

Ворошилоград. Пересыльный пункт областного управления НКВД. 05.10.1937 г.

Муха, подумав немного, все-таки продолжила свой путь по стеклу маленького зарешеченного оконца, сквозь которое было видно лишь лоскуток плачущего неба, да верхушку начинающего желтеть клена.

Петр задумал, если муха доползет до кляксы из масляной краски, присохшей к стеклу в левом верхнем углу окошка, то там наверху во всем разберутся и выпустят его, исправив эту чудовищную ошибку. Если нет, значит, нет.

Он в который раз прокручивал в голове события того дня. Тот велосипедист в рыжих крагах… Нет, эта встреча не была случайной. Но теперь ему казался подозрительным и парень, попросивший посмотреть за своими вещами на вокзале. Ведь он потом тоже попросил того парня присмотреть за своими. Кто знает, может быть, именно тогда ему подложили деньги, найденные при обыске… Обыск. Они перевернули вверх дном всю хату. А когда его сонного, ничего не понимающего два чекиста выдернули из постели… Он ведь подумал, что началась война… Этот момент он не забудет никогда. Перепуганная родня, отводящие в сторону глаза соседи. Соседи… Эх Кузьма, Кузьма. Нет, зла на него Петр не держал. Ошибся человек, бывает. Но вот прокурор… Что за чушь он там нес про связного? Это была уже не ошибка…

Лязгнул засов, и массивная фигура конвоира заполнила собой весь дверной проем.

– Сказочников, с вещами на выход.

Петр схватил тощий вещмешок и шагнул к выходу. Так и не добравшаяся до кляксы муха выписывала восьмерки по камере.

Тусклая лампочка в конце коридора, ослепляющий свет октябрьского солнца во дворе и опять душная темнота обшитого металлом кузова. Он уже перестал вздрагивать, когда за ним с грохотом захлопывалась очередная дверь, и лязгал засов. Его почти не били. Только в первый день, допрашивающий его капитан, на любой его вопрос отвечал ударом натруженного кулака. Другим повезло меньше. Некоторых привозили с допросов под руки, некоторых приносили и бросали на пол, а кто-то совсем не возвращался.

Его вообще допрашивали как-то странно. У Сказочникова сложилось впечатление, что его ответы никого не интересуют и все с ним давно уже решено.

На допросы Сказочникова водили раз в два-три дня, обычно ближе к вечеру, и лейтенант (с 1935 года, когда в РККА были введены воинские звания, и по 1945 год звания в НКВД были на два ранга выше званий РККА. Например лейтенант НКВД соответствовал капитану РККА, сержант НКВД лейтенанту РККА), выполнивший свою дневную норму по зуботычинам и пинкам, откровенно скучал. Зевая, он или расхаживал по кабинету, как учитель, по два раза надиктовывая печатающему протокол допроса молодому сержанту свои вопросы и повторяя ответы Петра, или сидел, подперев кулаком подбородок и помешивая ложечкой в уже, наверное, десятом за день стакане чая.

Сержант, тот вообще в такие минуты откровенно клевал носом над своей машинкой.

– Скучно с вами, с наймитами, – сказал как-то разоткровенничавшийся лейтенант. – Все вы одинаковые. Сначала «не виноват я», «это какая-то ошибка», а потом «я осознал свою вину перед всем советским народом» и «готов понести суровое наказание». Тьфу. Вот бы нам сюда настоящего немецкого шпиона, матерого… Но опять эти олухи его упустили. Кстати, не записали мы с тобой, гражданин Сказочников, его приметы. Ну-ка давай, колись, – лейтенант постучал по стакану ложкой, и встрепенувшийся сержант передвинул каретку печатной машинки, демонстрируя готовность печатать.

На вокзале, в ожидании, когда к составу, перевозящему раскулаченных с юга украины, прицепят три вагона для перевозки заключенных, группу политических из Ворошилограда и области загнали в отстойник для скота.

– Там вам самое место, – ухмылялись конвоиры.

Просидев несколько часов под проливным дождем, он так и не смог согреться и уже в пути, лежа на верхнем ярусе нар, несколько раз просыпался от холода.

Это уже потом Петр научится спать буквально лежа в луже воды или в продуваемом насквозь бараке, и даже стоя на ледяном ветру в заменяющих карцер полузатопленных развалинах церкви, а пока он выжил, и то ладно. Как выжил в том Усть-Илимском «карцере», откуда в барак мало кто возвращался. Вот и с поезда на третий день сняли пять окоченевших трупов, а до станции назначения не доехала и вовсе треть заключенных. Впрочем, не лучше обстояли дела в теплушках, под завязку набитых раскулаченными. К концу пути там стало заметно свободнее. Кто-то умер в пути, а кто-то сдуру сиганул на ходу прямо в бескрайние снега, которые пассажиры этого поезда только и могли созерцать на протяжении последних дней.

Но не только холод косил людей налево и направо.

Голод. Он довершал черное дело, начатое матушкой зимой. Да, несмотря на начало октября, здесь на севере уже вступила в свои права настоящая зима.

С едой становилось все хуже и хуже. То ли заключенных выжило больше, чем рассчитывало лагерное начальство, то ли сквозь жирные пальцы начпрода просачивалось слишком уж много отнюдь не жирной лагерной пищи. Только в помятых мисках заключенных с каждым днем плескалось все меньше и меньше баланды, которую язык не поворачивался назвать супом.

Вскоре Сказочников поймал себя на мысли, а не попробовать ли сварить что-то вроде похлебки из коры тех редких осинок, которые не пустил на дрова ленивый лагерный начхоз. Жрут же лоси кору эту.

Наивный. Той коры давно уже и след простыл. Не один он такой умный.

– Че встал бля? – сопроводив свой вопрос смачным пинком, конвоир вмиг вывел его из задумчивости.

Хорошо еще прикладом не охерачил. – Сказочников, не мешкая схватил чурбак и поспешил к телеге.

Уже вторую неделю он вкалывал на считавшейся легкой работе – собирал для начхоза (между собой лагерные называли его начвором) на лесосеке отходы, так сказать, основного производства.

От этой «легкой» работы его руки были похожи на расплющенные клешни, а спина болела уже всегда. На эту самую «легкую» работу отправляли проштрафившихся лагерных шестерок. Вот так вот. Но все-таки ему повезло.

Уж неизвестно за какие такие заслуги его перевели на хозработы, (тем более он только-только из карцера) но еще пару недель на лесосеке, и лежать ему сейчас с надорванным пупком в лазарете.

Долго бы он там не пролежал, потому что в бараке, называемом лазаретом, кроме грязных, не единожды стиранных бинтов, пары коробок хинина и ржавого бочонка с водой ничего не было.

– Ну бля, сука, не хочешь работать? – удар прикладом швырнул Петра на землю, где он как рыба, хватая ртом воздух стал отползать в сторону, опасаясь, что конвоир начнет бить его ногами. Но тот достал пачку «казбека» и, глядя своими рыбьими глазами сквозь Сказочникова, произнес, – еще пару таких закидонов и тебе не поможет даже твой… – но тут же осекся, будто вспомнив о чем-то, и совсем уж по-домашнему проворчал, – все думаешь, сука. Умный очень. Много тут вас, умников по нарам гниет. Вон в седьмом бараке аж целых три профессора и один генерал. Они по началу тоже все умничали, а теперь ничего, сортиры драят как и все.

На следующий день Сказочников едва встал с нар – так болела спина.

К вечеру, когда Петр в полусогнутом состоянии ковылял из столовой, ему показалось, что он видит в узком проходе между двумя бараками отчаянно машущего ему лагерного шныря. Кузьмича, за его стукачество, все ненавидели, но боялись. Ссориться с ним было смертельно опасно. Не один возбухавший на него зек был найден с проломленной головой возле забора или в канаве, не один был застрелен при попытке к бегству, хотя бежать никуда не собирался. Да и не куда тут бежать. Тайга на сотни километров. Многие просто пропадали.

Поэтому, решив не искушать судьбу, Петр поспешил в узкий проход.

– Слышь долдон, (это так здесь называли Петра за его долговязую фигуру) с тобой тут один шкет из вольнонаемных покалякать желает.

– На предмет чего?

– А я знаю? Мне тока передать тебе велели. Так что слухай. Завтра идешь на Семеновскую вырубку. У молодого ельника притворись, что у тебя живот скрутило и в кусты. Там тебя этот человечек и будет ждать. Да ты не дрейфь, конвоир предупрежден, – Кузьмич показал ему свои гнилые зубы и был таков.

Несмотря на нечеловеческую усталость Сказочников не спал почти всю ночь.

Кому и что от него понадобилось? Он с самого ареста ощущал какое-то особенное отношение к себе. Неужели его хотят cделать шестеркой? С чего они взяли, что он пойдет на это? Не дай бог! Они, стукачи ведь долго не живут.

Отключился Сказочников только под утро.

У Семеновской вырубки, возле ельника как только он присел, к нему подошел худощавый блондинистый парень в тельнике и не говоря ни слова протянул сложенный вчетверо тетрадный листок.

«Завтра ночью за лазаретом возле третьего столба от сортира подкоп. Встретит Андрей. Три километра вдоль реки. У лесопилки полуторка.»

Петр едва закончил читать, а парень уже поднес к листку спичку. Бумажка подозрительно легко воспламенилась и в считанные секунды сгорела, почти не оставляя дыма.

– Это че?

– Хуй через плечо. Завтра свалишь отсюда.

– А дальше…

– Дальше больше. Почем я знаю? Мое дело маленькое.

– А че не щас?

– Ага, умный. А его под расстрел? – парень кивнул в сторону конвоира с рыбьими глазами, который грыз семечки, демонстративно отвернувшись в другую сторону.

Неплохо бы. Петр посмотрел на своего позавчерашнего мучителя.

– Да и тебя сразу хватятся. А так, уйдешь незаметно, а кое-кто в лазарете под твоим именем уже коченеет.

– А что за Андрей?

– Я.

– Ясно. Жди. Завтра буду.

– И это, – Андрей помялся, – велели тут передать, если не пойдешь, в лазарет вместо твоего дохлого двойника сам ляжешь.

Сказочников ничего не ответил. Даже если это какая-то провокация, выбора ему все равно не оставили.

А если на самом деле удастся сбежать? Что потом? Потом будет видно. А пока…

От чего-то незапертая дверь барака предательски скрипнула. Где-то у северной вышки залаяла собака. Черт, проснется еще кто-нибудь.

Погода на удивление соответствовала. В поземке, заметающей следы в считанные секунды, могло бы укрыться целое стадо коров, а не то, что один человек.

Лазарет был совсем рядом. В его окне тускло горела масляная лампа. Наверное, это вольнонаемного фельдшера опять ночью на жрачку пробрало. Сука. Все заработанные деньги падла только на хавчик и тратит, и все равно тощий, как глиста. И жрать-то он может, прям у трупа. Толку только от него никакого. Даже перебинтовать, как следует не может. Наверное, если у фельдшера кончатся нашей кровью заработанные деньги, он будет жрать трупы заключенных.

Подкоп был, как и говорилось, у третьего столба от сортира. Место было выбрано удачно. Юго-западную вышку закрывал угол полуразвалившегося лазарета, а до южной вышки было далеко. Петр встал на четвереньки, потом лег на брюхо и, извиваясь, как та лягушка на сковородке, прошмыгнул под забором. С той стороны никого не было. Сказочников привстал и осмотрелся.

– Дуй сюда, – раздался слева громкий шепот. Кусты в той стороне зашевелились, и из них показалась едва различимая в темноте тощая фигура Андрея.

Только парень успел втащить его за рукав в заросли, как по ним скользнул луч фонарика проходящего мимо патруля.

Переждав немного, они двинулись к берегу протекающей неподалеку речки-переплюйки. Шли вдоль нее молча. Только заунывная песня вьюги нарушала мертвую тишину ночи. Где-то часа через два Андрей, в одному ему известном месте, резко свернул направо. Поднявшись, парочка беглецов вышла на узкую лесную дорогу. Справа чернела махина склада лесопилки. Андрей закурил. Он пару раз затянулся, а потом вытянул руку с папиросой и описал в воздухе пару кругов ее огоньком. Сказочников еле держался на ногах.

– Вон они, – Андрей махнул в противоположную от лесопилки сторону. Оттуда тоже кто-то сигналил огоньком папиросы.

– Ну, все давай иди. Я свое дело сделал, – Андрей растворился в темноте.

Не говоря ни слова двое, словно выросших из-под земли молодчиков взяли Петра под руки и запихнули в кузов полуторки, задний борт которой уже открыл третий, поджидавший заговорщиков внутри. Потом двое первых влезли в кузов и устроились на скамьях по обе стороны от Сказочникова. Тот, что был справа начал копаться в своем вещмешке. Машина потихоньку тронулась.

– Жрать дадите? – Петр поочередно посмотрел на всех троих сопровождающих, остановившись на владельце мешка.

– Читаешь мысли. Держи, – тот протянул Сказочникову ломоть хлеба и уже ополовиненную банку тушенки.

– Какие мысли? – забубнил Петр с набитым ртом. – Жрать охота.

Грузовик набрал ход, и всем четверым его пассажирам стоило немалых усилий удержаться на скамьях.

– Еще, – Петр в два счета управившись со жратвой, опять посмотрел на мешочника.

– Обойдешься, – подал голос тот третий, который все время находился в кузове. Наверное, старший. И вот этот голос отчего-то показался Петру знакомым. Где же он его слышал? Не на кого из лагерных не похож. Он бы сразу узнал.

Но слышал-то он этот голос где-то недавно. Но гадай не гадай, а в темноте лиц все равно не разглядеть. Может быть позже, когда…

Машина резко остановилась, и Петр едва не свалился со скамьи.

– Вылезай, приехали, – обладатель вещмешка подтолкнул его к заднему борту, с трудом перебравшись через который, Сказочников тут же попал в цепкие объятия встречающих.

Ему даже не дали толком осмотреться, но все равно, кое-что увидеть он успел.

Судя по всему, его привезли на небольшой военный аэродром.

Глава 3

СЕРГЕЙ ВОЛКОВ

Москва. Краснопресненскя наб. д. 24 к 2 15.11.2007 г.

От необыкновенно сильного для середины ноября мороза не спасали даже перчатки. Бенедиктинский подул на онемевшие пальцы и нажал на звонок.

Ему открыл затрапезного вида старик, ну никак не похожий на академика РАН, даже на бывшего. Его длинные, редкие, но в тоже время спутавшиеся волосы седыми прядями спускались на плечи. Ноги обуты в потертые клетчатые тапочки, а из прорехи в видавших виды штанов выглядывала старческая коленка. В довершение всего, у старика еще тряслась голова.

О, Паркинсон наш друг. Бенедиктинский, брезгливо пожал, протянутую бывшим академиком руку и, обойдя того по широкой дуге, остановился, ища глазами вешалку, на которую можно было бы повесить свое пальто, купленное недавно на Елисейских полях.

– Вот пожалуйста сюда, – Академик Рутковский открыл скрипучую дверцу грозящего развалиться шкафа, в котором висели старое драповое пальтецо и смешная желтая куртка с воротником из длинного искусственного меха.

– С вашего позволения, – Бенедиктинский положил свое пальто на стоящее в прихожей плешивое кресло.

Лучше уж сюда, чем в воняющий нафталином шкафчик.

Он уже немного жалел, что пришел к старику. А что делать? Вряд ли бы Рутковского удалось бы вытащить к себе в редакцию вместе со всеми его бумагами.

Справедливости ради, надо сказать, что одежда на академике была хоть и сильно поношенной, но чистой. В этом Рутковский был похож на свою квартиру. Вернее квартира была похожа на своего хозяина.

Протертые паласы, почерневший паркет и почти рассохшаяся мебель. Телевизора, насколько понял Алексей, не было вообще. Его место на тумбочке занимал древний ламповый радиоприемник. Интересно, каким образом старику удается доставать к нему запчасти?

В общем квартира была опрятная, с налетом интеллигентности (картины, рояль, куча книг, пылящихся на полках, и все такое), но, как сейчас говорят, сильно поюзанная. Больше всего Бенедиктинского раздражал запах старичъя, въевшийся буквально во все. Хоть нос зажимай.

– Обстановка у меня конечно не богатая, – Рутковский будто угадал его мысли, – но сами понимаете, сейчас у нас на пенсию особо не разгуляешься. После уплаты коммунальных платежей только на бутылку кефира и супчик на потрошках и остается. Располагайтесь, – бывший академик скрылся на кухне.

Ну вот, сейчас опять стариковское нытье начнется. Эх этим бы сталинским хоромам в самом центре Москвы с их потолками высотой почти четыре метра и коридорами, похожими на проспекты, да нормального хозяина. Не понимает старик своего счастья. Он и цены-то, небось, своей квартиры не представляет. Да, было бы неплохо поселиться здесь. А что? Не век же жить Бенедиктинскому в своем загородном пентхаусе, да и вид-то здесь из окна какой! Может обработать Рутковского на предмет продажи? Не должны в таких элитных квартирах жить недостойные

этого люди. Рутковскому будет в самый раз сидеть где-нибудь на завалинке в какой-нибудь Кузяевке и травить свои истории о том, как он получил свою сталинскую премию за разработку какого-то реактора на тяжелой воде, или чем он там занимался.

– Чайку, кофейку? – раздался хриплый голос из коридора.

– Нет спасибо.

А я уже на свой страх и риск вам кофе сварил. Настоящего, а не какого-то там растворимого. Вам молодым оно-то не вредно. Не то, что нам, старикам, – Рутковский дрожащей рукой поставил перед гостем чашку кофе.

– Давайте Александр Григорьевич сразу к делу перейдем.

– А какие у нас, стариков дела? Сиди себе на завалинке, вспоминай былое.

Бенедиктинскому стало не по себе. Уже второй раз дед словно угадывал его мысли. Надо быть поосторожней с этим Рутковским.

– Ну, давайте и мы с вами, Александр Григорьевич, повспоминаем.

– Ну. давайте. Помнится, молодой человек, по телефону вы говорили, что интересуетесь обстоятельствами ареста Ягоды, шахтинского дела и покушениями на Сталина.

– Последним в особенности.

– Ну что ж, считайте, что вам повезло. Покушения на Сталина – мое хобби. В тридцатые-сороковые годы на него была организована настоящая охота. У меня есть уникальные свидетельства и воспоминания о неизвестных деталях известных покушений и неизвестных покушениях вообще.

– Хобби? Разве вы не историк?

– Историком был мой лучший друг ныне покойный академик Рашевский. От него и заразился этим делом. И хотя практически никого из очевидцев уже нет в живых, кое-что мне собрать удалось. А вообще-то сам я – бывший ядерный физик.

– Да, да. Сейчас вспомнил. Маша мне что-то такое говорила.

– Маша, кстати, внучка Дмитрия Яковлевича Рашевского. Именно она вас мне порекомендовала, иначе я бы от этой затеи отказался. Вы уж извините… Подержите пожалуйста, – Рутковский взгромоздился на стремянку, которая издала при этом жалобный писк и потянулся к самой верхней полке. – Вы уж извините меня, молодой человек, но вашего брата журналиста я не люблю. Больно много ерунды вы пишете. Но хотя ваших статей я лично не читал, Маша о вас хорошо отзывалась. Она говорила, вы ведь над полной биографией Сталина работаете.

– Ну, это дело отдаленного будущего.

– Надеюсь, труд ваш не пропадет даром. Главное, чтобы ему доставало объективности. Биография такого человека – слепок целой эпохи. А то сейчас все Сталина только грязью поливают.

Бенедиктинский хотел сказать, все, что он об этом думает, но сдержался. Обидится еще старик и пиши-пропало. Алексей только покивал для видимости согласия.

– Ну да ладно. Приступим помолясь, старик смахнул пыль с папки и положил ее на стол.

У Бенедиктинского защекотало в носу.

– Первое покушение произошло еще в двадцать пятом году, – Рутковский достал какой-то полуистлевший желтый листок.

Журналист, приготовивший свой минисканер, разочарованно вздохнул. Такой артефакт возможно даже его дорогущий Кэнон не возьмет. Ну ладно. Сначала хоть сфотографирую, а потом попробую отсканить – расползется еще.

– Широкой общественности о нем ничего не известно до сих пор. В общем-то, нашего внимания оно особо и не стоит. Покушение было совершенно не организованным. Антанта к тому времени получила по мозгам, и в следующий раз министры Англии, США, Франции и, как ни странно, Германии собрались в Брюсселе только в двадцать седьмом году, чтобы решить, как попилить нашу с вами родину. Там-то, вероятнее всего и было принято решение о следующем покушении на Сталина. Но об этом чуть позже.

В двадцать пятом же году в Сталина пытался стрелять то ли какой-то бывший белый офицер, то ли человек Троцкого, боровшегося со Сталиным за власть. А может и то и другое. Их интересы тогда совпадали. Но в любом случае, человека того быстро повязали. Но вот что интересно…

Оба, и Рутковский и Бенедиктинский склонились над папкой.

Москва. Краснопресненскя наб. д. 24 к 2 22.01.1938 г.

Он уже не помнил, когда спал, до скольких хотел. Да и спал ли он вообще когда-нибудь так долго? О лагере и говорить нечего, в армии с этим тоже не забалуешь, ну а в деревне в детстве тоже приходилось вставать ни свет ни заря. Кто жил в деревне – знает.

Часы в гостиной пробили два раза. Сказочников протянул руку и, взяв со столика круассан, положил его в рот. Кофе конечно остыл. А эта горничная Зоя вроде ничего, надо присмотреться.

Зазвонил телефон. Петр, потянувшись, взял трубку и едва не опрокинул кофейник.

– Лейтенант Волков у аппарата.

– Наконец-то! Молодец, – похвалили на том конце. – Четко и без запинки. А то все «Ск…Волков», «Пе…Сергей». Давай дальше, в том же духе.

Сергей взял телефон в руки и стараясь ничего не задеть проводом, подошел к окну. На улице все было как обычно. Ничего особенного. Все спокойно.

Тот, на другом конце провода был прав, азы конспирации давались ему тяжело – никак он не мог привыкнуть к своему новому имени.

– Да, буду в четыре на Зачатьевском, он положил трубку и вдруг взял ее снова. – Барышня, скажите, откуда был звонок? Спасибо.

Ясно. В резиденцию его еще не пускают. Встречу назначили на явке. Не доверяют, значит до сих пор. Оно и понятно. С тех пор как его, худого, вонючего и небритого, перегружая как мешок с дерьмом с машины на самолет, с самолета на машину, привезли в Москву, ему не раз напоминали, что в случае чего, вмиг отправят по обратному адресу, поднимать советский север.

Эх! Ему так хотелось еще поваляться в мягкой постельке, Волков-Сказочников быстро умял два бутерброда с бужениной, запил их холодным кофе и стал собираться.

Лучше приехать пораньше, осмотреться.

Ремень снова пришлось отпустить на одну дырочку. Да. Разжирел он тут на дармовых харчах. Того глядишь, скоро собственный хрен за животом не увидишь.

Подойдя к двери, он сначала, как учили, посмотрел в глазок. По лестнице спускался сосед сверху – Сашка Рутковский. Вот светлая голова. Можно сказать его ровесник, а уже по линии академии наук продвигается, что-то изобретает.

Волков поморщился, вспомнив занятия по математике на командирских курсах. Не любил он этого. А Сашка видать души не чаял. Только мама у него… Как бы это сказать… Чересчур разговорчивая.

Мой Сашенька то, мой Сашенька се, мой Сашенька ускоритель будет делать. Болтун – находка для шпиона.

– Сергей.

Петр не сразу среагировал на свое новое имя. Подумав о Сашиной матери, он мысленно перенесся в родную Степановку. Как там его мать, сеструха?

– Сергей. Ты чего это в облаках витаешь?

– Извини, Саш, задумался.

– Уж не о Зое ли? Хорошая девушка. Комсомолка, в драм кружок ходит. Даже не понимаю, почему такая, и в горничные подалась?

Да, странно. Подумал Волков, но ничего не ответил Рутковскому.

Покружив возле конспиративной квартиры, Сергей вошел в подъезд, поднялся на этаж выше, покурил, аккуратно спрятал окурок обратно в пачку, и только потом спустился и позвонил условленное количество раз.

Дверь ему открыл работающий постовым милиционером Аркадий Северцын. Все звали его Аркашка-бульдог, за его похожую на бульдога физиономию.

– Че застыл? Проходи, не светись.

В накуренной комнате сидели трое. В углу, стараясь быть незамеченным, весь сжавшись, примостился на краешке стула Сенька Парамонов. Он был похож на испуганного хорька, забившегося в угол в ожидании своей участи. И звали его Сенька-хорек, или просто хорек. Весь его вид как бы говорил, – «ну и влип же я».

На кожаном диване, положа ногу на ногу, развалился Глеб Суровов – глава местной ячейки.

Ячейка их не была чисто московским подразделением блока. Всем здесь заправляла другая группа – более многочисленная, говорят даже со стажем в верхах, а Суровова и еще нескольких уцелевших членов Ворошиловградской ячейки перебросили сюда для выполнения какого-то особого задания. Какого, об этом не знал даже сам Глеб.

Волков сначала думал, что после Ворошиловградского провала ничего серьезного Суровову не поручат. Слишком уж топорная работа. Это ж надо, из-за аварии на шахте завалили почти всю ячейку. А это значит, что чекисты пасли их давно и взрыв на «диктатуре «просто использовали для того, чтобы отчитаться перед Москвой о разгроме крупной банды троцкистов. А сколько таких вот как он, невинных попало в эти жернова? В версию специально устроенного взрыва Волков не верил. А если и подложил кто динамит, то только сами чекисты. Валюту-то они ему подбросили. И потом, не будут же члены ячейки подрывать своих? Многие из них сами местные.

Но вот, похоже, насчет Суровова Сергей ошибался. Постепенно до него стали доходить слухи, что им предстоит какое-то серьезное дело. Там что-то краем уха услышал, тут что-то краем глаза увидел. И самое главное, похоже, московские смежники знали об этом гораздо больше Сурововских. На Волкова, Аркашку-бульдога, хорька и других смотрели как на ходячих покойников. Но относились к ним с уважением и, пожалуй, даже с жалостью.

– Смертники, – пошутил как-то курьер. Волков смерти не боялся. В лагере и не через такое прошел. И о судьбе своей он не беспокоился. Терять Сергею было нечего, и с прошлым его больше ничего не связывало. На родных бы вот только разок глянуть. Но в Степановке ему, «врагу народа» появляться было нельзя.

А вот остальные дергались. Хорек, так тот вообще не помнил себя от страха. Туповатый Бульдог прятал свой страх за агрессией. Волков недолюбливал их обоих. И опасался. Черт его знает, чего ожидать от труса и садиста.

Что же касается Суровова… Вон он сейчас тоже сидит и дергается. Уставился своими бесцветными глазами на здоровяка с голубыми полковничьими шпалами и жует свою нижнюю губу. Волков еще на аэродроме под Москвой узнал в нем того заблудившегося велосипедиста. Вот по этим бесцветным глазам, да еще по чудным крагам и узнал.

Наверное, Сергей должен быть благодарным Суровову, за то, что тот вытащил его из лагеря и не дал сгнить на нарах, но отчего-то чувства благодарности не испытывал.

Конечно то дело, которым занимался их блок Волков считал правым. Столкнувшись со зверствами НКВДешников и увидев, сколько невинноосужденных кормят вшей по лагерям, он понял, что нужно что-то менять в этой системе. А раз система, как рыба, гниет с головы, то с этой головы и надо начинать.

Сергей, ошеломленный своей догадкой, застыл в дверях.

Че встал? Проходи, – Аркашка подтолкнул его в спину.

Полковник не обратил на вошедшего никакого внимания и продолжал сидеть за столом, выпуская одно за одним сизые кольца дыма, которые, постепенно теряя форму, разбивались о стеклянную дверцу шкафа.

Суровов же наоборот вскочил и как челнок засновал от окна к шкафу и обратно.

Атмосфера в комнате постепенно накалялась. Сергей стоял и не знал что ему делать.

– Хвоста не привел? – то ли у него, то ли у Бульдога спросил Суровов.

Они оба одновременно помотали головой.

– Смотри у меня, – опять не известно кому погрозил кулаком руководитель ячейки «правотроцкисткого блока «.

– Продолжим, – с ленцой в голосе то ли спросил, то ли предложил полковник.

– Отчего же не продолжить? – Суровов плюхнулся обратно на диван и, обхватив себя за плечи, принялся постукивать пальцами по коже своей куртки.

– Значит, самолет я тебе обеспечу вовремя. Только учти, рейд будет беспосадочным. То есть тебе и твоим орлам в крайней точке придется прыгать с парашюта.

Суровов поморщился.

– Что, уже заранее в штаны наложил?

– Брось ты этот свой солдафонский юмор. Просто хочу знать, что, остаться в стране совсем нельзя?

– А оно тебе надо? Хочешь, чтобы с вами как с теми по Кирову разделались?

– Но ведь вас Сам курирует! Неужели даже он не обеспечит…

– Да ладно, – полковник махнул рукой, – это такой фрукт, даром что не Ягода. Ничего он не курирует, только не мешает и все. Наивный. Он думает, что Троцкий что-то решает и надеется вовремя вскочить в нужный вагон.

– Правильно. Любой бы на его месте не захотел бы быть младшим помощником старшего дворника. Ну да бог с ним. Скажи мне, Георгий, неужели даже после того, как мы уберем Кобу, здесь будет так опасно.

– Еще как. Ведь тогда-то и начнется все самое интересное. Каждый ведь ведет свою игру. Наши люди наготове, но ведь эти янки со своим замшелым крылом троцкистов с самим Львом Давыдовичем во главе сложа руки, сидеть не будут. Да и Ежов свое слово скажет. Берию скорее всего сразу в расход. Всесоюзного старосту, Буденного и его друга Климента в лучшем случае на заслуженный отдых. И пошло-поехало.

– Значит все-таки Сталина того… – вырвалось у Сергея.

Полковник одновременно с Сурововым посмотрели на Волкова так, будто перед ними стояла бессловесная скотинка, которая вдруг заговорила человеческим голосом. Потом они переглянулись.

– Давай-ка без имен, – Глеб вскочил.

– Ну хорошо, о деталях позже, – полковник тоже встал и, поручкавшись с Сурововым, вышел.

Глава ячейки крутанулся на каблуках и позвонил в колокольчик. В комнату потихоньку начали подтягиваться остальные члены ячейки.

Ну и дисциплина у нас. Сергей снял, наконец, шинель и, повесив ее на спинку стула, сел.

– С завтрашнего дня все вы меняете квартиры, дорогие мои товарищи, – начальник окинул взглядом собравшихся. – Лафа закончилась, начинается работа. В целях повышения эффективности нашей деятельности руководство приняло решение перевести всех на казарменный режим. Это не касается Волкова и Буль… Северцына. Все. Все свободны. Волков и Северцын останьтесь для дальнейших инструкций.

Трамвай, на котором он возвращался домой, встал кварталах в двух от Красной Пресни, и когда Сергей добрался домой, было уже далеко за полночь. Голова гудела от переизбытка усвоенной за сегодня информации. Волков с трудом стащил с ног сапоги, кинул на кресло шинель, и прямо в мундире завалился на кровать. Голова болела все сильнее.

Надо бы добраться до кухни и налить водички. Без аспирина не обойтись.

Он, сделав над собой усилие, приподнялся на кровати. Маленький взрыв в голове, казалось, разметал мозги по комнате. Стены начали медленно заваливаться, дверной проем поплыл куда-то влево, и в следующий момент у Сергея потемнело в глазах.

– Ты уверен, что доза смертельная? – Суровов нервно постукивал карандашом по краю стола.

– Неужели ты сомневаешься в компетенции специалистов СД? Да, давно ты не был в Германии, Эрих, – полковник подошел к окну, – не беспокойся, все будет как надо, и Северцын вот-вот доложит о результате.

Просветление наступило почти мгновенно. Звон в ушах уже почти затих. В правый бок упиралось что-то жесткое. Лежать было неудобно. С кровати как будто сняли все белье заодно с матрасом.

Волков пошарил рукой. Точно, какие-то доски. Он протер глаза. Сквозь щели в стенах из неструганных досок еле-еле пробивался свет. Он привстал.

Все было, как и тогда в конце октября тридцать седьмого. Те же нары, та же зияющая прорехами крыша барака и тот же пробирающий до костей холод. Вот только есть от чего-то не хочется и гарью какой-то все время воняет.

– Гляди очухался. А я, было, подумал, еще одного нам с тобой тащить, Михеич, – маленький мужичок, с растущей клочьями бородой, приподнялся и внимательно посмотрел на Сергея.

– Да, третий с утра – это перебор. Хотя вон в крайнем бараке по двадцать за день выносят. Не завидую я им. На трассе навьебываешься, а потом еще жмуриков таскай, вместо того чтобы хоть свои законные шесть часов поспать, – тощий, жилистый старик даже не посмотрел в сторону Волкова.

– Еще бы. В крайний-то все больше из-под Ленинграда, да из-под Москвы везут. Этот народец быстро дохнет.

– Да-а-а, радияция! Хто еще года полтора назад знал об ентом звере, – Михеич подошел к помятому баку и, проломив кружкой ледяную корку, принялся набирать воду так, чтобы мелкие льдинки не попали в нее.

– А мне кажется, этот выкарабкается. Живучий больно. Уж как янки лупили его, другой давно бы уже кони кинул, а этот вона зенки вытаращил. Слышь, малой? Очухался штоль?

Сергей облизал пересохшие губы, и с трудом подняв руку, ткнул в сторону бака.

– Ну, точно оклемался, – Михеич нехотя слез с нар и протянул Волкову свою кружку с остатками воды, – хотя какая разница? Не сейчас сдохнет, так потом на трассе. Все мы здесь сдохнем, Витюня.

– Ну, ты-то не прибедняйся, Михеич. Тебе-то белая повязка светит, а с ней не околеешь.

– И ты, Витюня, можешь повязку получить, если будешь вести себя правильно, а не орать как вчера: – «яволь хер официр». Говорил же тебе, янки с бритишами фрицев терпеть не могут. Это раньше они были союзники, когда против нас. Теперь, я слышал, на Волге и под новосибом даже постреливают друг в друга.

– Брехня, – возразили откуда-то из темноты хриплым голосом. – Это такие же белоповязочники с обеих сторон сцепились. Паны дерутся, у холопов чубы трещат. Фенимора Купера читали? Как у него там Делавары с Ирокезами воевали? Вот и тут тоже самое. В ООНе-то фрицы с янками замечательно заседают. Даже целый комитет создали по спасению диких славянских племен от коммунизма.

– Ты профессор, тебе виднее, – тот, которого звали Витюня с неприязнью, посмотрел в темноту и сплюнул. – Мы с Михеичем народ простой, книжек не читаем и на ихних господских политинформациях все больше на массу давим. Лучше выдрыхнуться как следует, чем о демократиях всяких мозги забивать.

– Да, – Михеич поспешил поддержать кореша, – не знаю как там, в ООНах, а вот мужики сказывали, что под Иркутском цельную колонну англицкую сожгли. Вот.

– Вот дурень, – прохрипел профессор. – Это же СКА – сибирская красная армия понемногу оккупантов пощипывает.

– Тс-с-с, профессор! Ты че? Совсем охуел че ли? Да за такие слова, услышь кто, нас с тобой за яйца к бэтру привяжут и по тайге прокатят с ветерком. Думать надо. Вон этого-то гляди как отметелили.

– Так он, поди, комиссар какой, вот и отметелили.

– Не, последних комиссаров еще в пятидесятом постреляли, почти сразу, как ядреными бомбами Урал закидали. Если и остался кто, то только глубоко в Сибири, куда ни у янки, ни у узкоглазых, ни тем более у фрицев руки не дотянулись.

Урезоненый профессор засопел где-то у себя в темном углу, а два кандидата в белоповязочники, потеряв интерес к разговору, принялись резаться в карты.

Сергей потер пальцами виски. Какой пятидесятый? Какая СКА? Какой комитет в ООН? Какие ядреные бомбы? Он ущипнул себя за ляжку. Превратившееся в сплошной синяк тело, тут же откликнулось импульсом боли.

Не сон. Или слишком крепкий сон, в котором даже больно по-настоящему. Обычно, если ложишься спать голодным, всю ночь снится застолье. Где это он так уделался?

Волков попытался восстановить в памяти все события последних часов.

Так. Ему стало плохо… Ага, может, с кровати упал? Нет. У него все болело так, будто с кровати он падал не один десяток раз. Значит, его действительно избили и все, что говорили эти упыри – это правда!

Сергей закрыл глаза. Надо попытаться заснуть. Может тогда он проснется у себя на Краснопресненской?

Только он начал погружаться в алое марево искалеченного сна, как от удара чьей-то ноги распахнулась дверь, и в барак влетел сутулый, словно пришибленный поленом, парень с белой повязкой на рукаве.

– Всем встать.

Михеич и Витюня мигом соскочили с нар, закряхтел в своем углу профессор, потянулись на свет и другие, ранее не замеченные Сергеем, обитатели барака.

Волков, с трудом приподнявшись, опустил вниз ноги, встал и, пошатываясь, побрел к тому месту, где уже собрались остальные. Не поднялся только один заключенный. Сутулый парень мигом подскочил к нему и ткнул в бок примкнутым к старой трехлинейке штыком.

– Еще один готов, – вздохнул Михеич, – опять до рва тащить.

– Разговорчики, – охранник подскочил к выходу и вытянулся в струнку.

В барак вошли сначала два солдата с чудными винтовками с толстыми блинами, похожими на сковородки, а затем в дверном проеме появился офицер.

Лицо его было так замотано шарфом, что видны были только маленькие серые бегающие глазки, злобно сверлящие то зеков, то своих подчиненных.

– Ю, ю, анд ю, – офицер ткнул в троих доходяг тростью, – кам ин блокхауз.

Трое названных, подгоняемые пинками набежавших белоповязочников, устремились на кухню.

– Ю, – американец приподнял подбородок Михеича тростью.

Бедный аж присел от страха. Офицер еще что-то быстро произнес на английском. Сергей понял только, что Михеича зачисляют в белоповязочники. Да это было видно и по его довольной роже.

Волков же опять задумался. Откуда он вообще знает английский? На курсах красных командиров через пень колоду зубрил только немецкий. Да и то, фатер, мутер, штангенциркуль, как говорится.

– Уволкоу, – американец ткнул его тростью в грудь. Металлический набалдашник впился между ребер. Больно, зато в голове как-то сразу прояснилось, и английская речь перестала быть чем-то чужеродным.

– Если ты, Волков, не сдашь нам все ваши точки, тебя расстреляют. И не поможет тебе твой Фон Штрассер. Да что там, тебе сам Мюллер и Адольф Гитлер не помогут, – американец приблизил свое лицо вплотную к Сергею, – понял, сволочь?

Михеич стоя в дверях, прилаживал на рукав белую повязку и ухмылялся, глядя на приунывшего Витюню, – говорил я тебе, не называй сэра Донахью хером офицером. Ладно, один раз, так ты снова.

– Да разве ж я виноват? Три года в германском лагере оттарабанил, – заскулил Витюня, – и кажный день, хер официр, хер официр, – он пнул соседа и они вдвоем подхватили начинающий уже коченеть труп свежепредставившегося. Третий горемычный сгреб три лопаты, стоящие в углу и поплелся за ними.

– Этого, – офицер кивнул в сторону Сергея, – в комендатуру на допрос.

Два белоповязочника подхватили Волкова под руки и выволокли наружу.

В сгущающихся сумерках угадывались знакомые очертания лагеря, откуда он бежал в октябре тридцать седьмого. Вот северная вышка, столовая, хозблок, а вот и лазарет с чокнутым фельдшером, сортир справа от лазарета… А что? И подкоп тоже там?

Сергей покосился на конвоиров. Двое белоповязочников беспечно лузгали семечки, закинув новенькие американские карабины за спину. Американские же вояки держались от Волкова на почтительном расстоянии и едва ли не держали пальцы на спусковых крючках своих диковинных винтовок.

Дамс, это не есть хорошо! Интересно, кого это они так боятся? Его что ли?

Обогнув угол лазарета, процессия наткнулась на Витюню, примостившегося на завалинке, чтобы перекурить в укромном местечке. Осознав, что его застукали, он открыл рот и судорожно сжал тлеющий еще бычок в грязном кулаке. Но конвоирам, по-видимому, было наплевать на нарушающего режим зека. На блатных они вообще смотрели сквозь пальцы.

Проходя мимо Витюни, Сергей неожиданно для себя самого плюнул тому в лицо.

– Ты че, в натуре? – зек подался в сторону Волкова. Оба белоповязочника обернулись на Витюню. Это стоило им слишком дорого. Слишком.

Спохватившись, ближайший к Сергею конвоир потянул карабин с плеча. Вздрогнув от хруста шейных позвонков, Витюня метнулся прямо под ноги американцам. Конечно он этого не хотел. Оно как-то само собой получилось.

Один из янки спотыкнувшись о Витюню, во весь рост растянулся на снегу. Гибрид сковородки и винтовки заскользил по покрытой наледью тропинке.

Второй американец удивленно смотрел на барахтающегося на снегу товарища, а когда поднял глаза, то единственное, что он успел увидеть – это истоптанная подошва ботинка. Больше он не видел ничего. Ни валяющихся белоповязочников. Одного со сломанной шеей, а другого с вошедшим в подбородок и застрявшим где-то в черепной коробке штыком. Не видел и то, как его товарищ, отпихиваясь от Витюни ногами, пытался добраться до своей чудной винтовки, но не дополз-таки, пришпиленный штыком к тропинке, словно бабочка булавкой коллекционера. Зато все это видел зек Витюня, тщетно мечтавший о белой повязке. Поэтому он и предпочел зажмуриться и не глядеть на опускающийся на его голову приклад.

Волков перевел дух, огляделся и подобрал заморскую винтовку.

Что произошло? Как это так он? Один и без оружия уложил четверых конвоиров. Повезло? А откуда эти молниеносные, словно отточенные не одним десятком тренировок движения? Будто кто-то сверху дергал за ниточки, а он, Волков повторял движения чьих-то пальцев. Он и Витюню-то убивать не хотел. Просто сработала многолетняя привычка не оставлять свидетелей.

Сработала? Привычка?

Волков зачерпнул пригоршню снега и растер им лицо.

Уже почти совсем стемнело. Впереди слева слабо светились три окна. Похоже, это и есть комендатура. Раньше там было лагерное управление.

Раньше?

Сергей тряхнул головой и пошел на свет. Конечно, надо бы прямо сейчас рвануть к сортиру и проверить есть ли там подкоп, а потом вдоль речки в лес, к лесопилке.

Однако, внезапно проявившееся «второе я», испугавшее его не на шутку, настойчиво советовало пойти в комендатуру, чтобы запастись едой, патронами и теплой одеждой. Да и сэра Донахью неплохо было бы прихватить с собой. Надо как-то выбираться отсюда. Пусть послужит проводником и заодно расскажет, наконец, что тут вообще происходит! Точки, Гитлер. Дурдом какой-то!

На лицо упало несколько полосок света, просачивающегося сквозь странные, будто изрезанные поперек занавески. Пробравшись сквозь темные сени и, чудом не задев пустое оцинкованное ведро, Сергей осторожно приоткрыл дверь в комнату.

– Не люблю я эти их автоматы, – бубнили за углом. Волков узнал голос сутулого парня.

– Стреляют очередью. Хуй попадешь. То ли дело моя трехлинеечка. Один патрон – один враг.

– Это ты зря! «Томсон» – отличная штука. Я бы взял себе такую. Да только хер кто даст, – ответили сутулому, и по задергавшейся тени на стене Сергей определил местоположение любителя автоматического оружия.

– Да ну бля, какая на хуй отличная. Левой рукой за этот блин ебаный держаться…

– Да ни хуя ты, Голобородько, не понимаешь в колбасных обрезках. Технико-тактические данные Томсона в наступательном и оборонительном бою…

– Да ни пизди ты, чурка. Хуйня говорю, и все. Давай лучше накатим по одной, пока этого беглого не привели. Кстати, что-то нет их, – возле тени башки того, кого обозвали чуркой, появилась вытянутая тень чуба Голобородько. Послышался звук льющейся жидкости.

– Ну, хоть карабин возьми, как у меня.

– Не, я со своей старушкой до самого Урала драпал под чутким руководством товарища Хрущева. Вместе с ней полгода по лесам шманался. Вдвоем мы и в СФОР поступили.

– Ну, как знаешь. Вздрогнем?

– Вздрогнем. За победу демократии во всем мире.

Томсон значит. Как пулемет значит. Что ж, это нам подходит.

Волков передернул затвор автомата, одновременно толкнув плечом дверь.

Голобородько, увидев Сергея, подавился водкой. Она у него, сердешного, встала поперек горла. Тяжелый приклад автомата помог проскочить ей дальше, одновременно кроша зубы и вдавливая вглубь черепа переносицу.

Фанат Томсона так и застыл с опрокинутым стаканом – словно пытался спрятаться за его кромкой, как за бруствером окопа. Потом все-таки опустил граненый, медленно встал с деревянного табурета и начал пятиться к углу, где стоял его карабин.

Волков в это время, не отводя взгляда от сфоровца, навел на того автомат, держа Томсон в согнутой правой руке, а левой взял за цевье трехлинейку. Сфоровец начал шарить правой рукой по бревенчатой стене и пропустил тот момент, когда Сергей метнул трехлинейку, словно туземец племени тумба-юмба, копье. Сам виноват. Теперь вот стоит, удивленно разглядывает, что у него там торчит в районе солнечного сплетения.

Нет, уже не стоит. Сполз по стене. Ну и ладушки.

А что там у нас досточтимый сэр Донахью?

Сергей распахнул ударом ноги дверь в бывший кабинет начлага.

Сидевший справа от стола офицер моментально вскочил и цапанул холеной ручкой за кобуру. Волков выстрелил первым, но все получилось не так, как он хотел. С непривычки очередь получилась слишком длинной и ушла влево и вверх, пробуравив потолок. Но перед этим она отшвырнула к стене шустрого офицеришку, и буквально смела Донахью со своего рабочего места.

Хорошо еще по окну не полоснула, а то бы сейчас сюда весь лагерь сбежался. Нет, прав был все-таки покойный Голобородько. Дрянь автомат.

Однако плохо дело! Похоже, и проводника у него не будет, и правды он не узнает. По крайней мере, в ближайшее время.

Волков обошел дом, собирая все, что он запланировал. Собранное он положил в сидор, найденный в сенях. Из оружия взял карабин и, немного подумав, автомат. Покружив по кабинету, Сергей подошел к столу, на котором лежали какие-то документы.

«Входящая документация».

И чуть ниже и помельче:

«Комендатура Усть-Илимкого лагеря СФОР для перемещенных лиц Центрального Южно-Сибирского административного округа.»

Для перемещенных значит? Угу. Ну что ж, пора перемещаться.

Волков повесил на плечо карабин, поправил сидор и вышел в сени. Потом он, хлопнув себя по лбу, вернулся и, наклонившись над телом коменданта, извлек из его кобуры пистолет.

Вальтер. И у второго офицера тоже был Вальтер. Странно. Вроде бы американцы, а оружие немецкое.

Сергей пожал плечами и вышел на улицу.

Кромешную тьму потревожил луч прожектора, медленно ползущий вдоль стены лазарета. Сейчас он доползет до трупов конвоиров и…

Нет, обошлось. Все-таки Витюня знал, где ховаться. Хотя сегодня это ему не помогло.

Подкоп оказался на месте. Надо было только немного разгрести снег.

Вот опять эти кусты. Речка. Вперед к лесопилке. А дальше что? Грузовика с подарками на этот раз точно не будет. Ну да ладно. Ему ничего и не надо. Только бы выбраться отсюда.

Глава 4

ПРОВАЛ

Ветер шевелил обгоревшие листки поваренной книги. То, что это была поваренная книга, он разглядел не сразу. Только после того, как особенно сильный порыв ветра перелистнул сразу несколько листков.

Прямо у него перед носом оказалась фотография блюда с поросенком. О, эта зажаренная корочка!

Нет, это просто какая-то особо извращенная пытка. В то время, когда он уже третий день лежит придавленный бетонной плитой, и у него не было и маковой росинки во рту, эта чертова поваренная книга демонстрирует ему одно кушанье за другим. Вот, теперь еще и это!

На вновь открывшемся листке он увидел фотографию со стаканом апельсинового сока.

Пить!

Он подумал это или произнес вслух?

И ведь не отвернешься! Похоже, у него перебит позвоночник.

Единственное спасение – закрыть глаза. Но если он закроет глаза, то, скорее всего, заснет, а, значит, может пропустить проходящих мимо людей. А они ведь возможно помогут ему выбраться отсюда. Хотя откуда здесь люди? Живые люди.

Он посмотрел на руины, в которых местами, то здесь, то там все еще что-то горело.

Сзади что-то заскрежетало. Стало труднее дышать. Он уже практически не чувствовал своих перебитых ног. Плита над ним покачнулась и рухнула прямо на него.

Жена спала. Бенедиктинский прошаркал по коридору и, бросив в корзину для грязного белья насквозь промокшую майку, вошел в кухню. Открыл холодильник.

Так. Колбаса. Сыр. Салат. Куриные грудки.

– Что ты делаешь? – Света стояла на пороге кухни и щурилась от яркого света.

– Прости, – пробормотал он с набитым ртом и кинул приготовленные бутерброды в холодильник, – я уже иду спать.

Она ничего не сказала – только покачала головой.

Москва. Тверская ул.д. 33 15.02.2008 г.

Алексей с силой захлопнул дверцу своего Рено. День определенно был черным. Утренний визит к психоаналитику, на который Бенедиктинский возлагал такие надежды, обернулся скандалом. Еще бы! Эта сука, эта коза драная… Малютина. Вместо того, чтобы выписать ему ну, успокоительное какое-нибудь что ли, или транквилизаторы, наконец, она предложила ему купить систему с квадрозвуком и слушать каждый вечер перед сном пение птичек или звук морского прибоя. Бля!

Но окончательно он вышел из себя, когда Малютина начала копаться в его прошлом и его родословной. Ага, слышали. Все проблемы родом из детства. Кто ваш папа? Кто ваша мама?

Ну не знает он ничего об отце. Ну и что? Причем тут его ночные кошмары? Она бы еще об астральной связи с потусторонним миром начала бормотать, или перевернула бы остатки кофе на блюдечко. Хиромантка хренова.

Стоп! А что, если действительно к профессиональной ведунье какой сходить? Начнешь тут верить во всякую хрень после всего этого. Может, сглазил кто его? Или порчу навел? Или еще что-то в этом роде.

У входа в ресторан скопилась целая очередь из клиентов, проходящих фейс-контроль.

Ну и денек. Мало того, что именно сегодня, закончив копаться в архивах Рутковского, он окончательно понял, что использовать их, для того, чтобы документально подтвердить всю эту паранойю Сталина с покушениями, не удастся. Наоборот. Эти документы подтверждали как раз то, что покушения и попытки покушений имели место быть. Тупик, твою мать. А это значит, что все надо начинать сначала. Да еще этот Михаил Сайгин, со своими «Мифами о Сталине». Где он только материал берет?

И главное, перед обедом зашел сам Главред и, швырнув на стол журнал со статьей этого Сайгина, буркнул, – учись.

Бенедиктинский достал пачку сигарет и, в ожидании своей очереди, закурил и уставился на экран одного из телевизоров, стоящих в витрине магазина по соседству.

Впрочем, во всех телевизорах показывали одно и тоже – спецрепортаж РТР. Молоденькая корреспондентка, то и дело, поправляя свою прическу, бодренько лепетала что-то о рассекреченных архивах и великих тайнах советской эпохи.

Алексей прислушался.

– А теперь обратимся к очевидице этого покушения. Марфа Ильинишна, Марфа Ильинишна, – закричала смазливая корреспондентка, – расскажите, что вы видели.

– Ась, – совсем древняя старуха приложила ладонь к уху.

– Расскажите, что вы помните о покушении.

– О каком покушении?

– На Сталина.

– Свят, свят, свят.

– Ну вспомните, вы же только что мне рассказывали, как идете вы домой с рабкрина, а в подъезде…

– Не с рабкрина, а с рабфака, милая. И не домой, а к подружке. Драмкружок у нее дома был. Спектакли мы там ставили. Знаете, Горького, Чехова… Помните это: – «Ах, отчего люди не летают…»

– Марфа Ильинична, и кого вы встретили в подъезде?

– Да никого мы не встретили. Просто наверх мимо нас несколько мильцонеров прошмыгнули. Ну, мы с Зинкой девчонки любопытные были, хулиганистые. Бывало, пойдут мальчишки купаться голышом, а мы…

– Марфа Ильинишна, не будем отвлекаться.

– Увлекаться? Не-е, мы мальчиками тогда еще не увлекались. Куда там. Нам ведь тогда еще о пятнадцать было. Это теперь уже в двенадцать в подоле приносят, а мы не-е… Только крапивы мальчишкам в брошенные трусы насуем…

– Марфа Ильинишна, прошмыгнули милиционеры наверх, а дальше?

– А дальше, мы за ними. Поднялись, значит, заглянули на чердак, а там мильцонеры мужику руки крутят, а рядом, значит, ружжо с понзорной трубой валяется.

– Снайперское?

– А что, если семьдесят лет прошло, сразу и старперское? Эх молодежь. Сейчас тоже такие ружия делают, с понзорной трубой. Я в кино одном видела. Смерть кильора называется. Там еще этот кильор – такой бугай с небритой рожей… ну ты подумай…

– Марфа Ильинишна, ну скрутили милиционеры этого мужика, а дальше?

– А что дальше? Ну, спустились мы к Зинке, а у нее, надо сказать, все окна на улицу выходят. Так вот, села я за пианину, чтобы Чехова этого сыграть, значит….

– Марфа Ильинична…

– Ну да, я и говорю, села я за пианину, гляжу в окно, а на улице полно народу. Все радуются, руками машут и кричат «Сталин, Сталин!» И едет такая большая черная машина, а вокруг ишо пяток помельчеею. Значит, мужик-то тот – кильором был, по-нынешнему. Сталина хотел убить. Только дурак он был.

– Почему?

– Потому что Сталин хитрый был. Не было его в той машине. И никто никогда не знал, где он на самом деле поедет.

После этих слов пошла рекламная перебивка.

Идиоты! Гонятся за модой на прямой эфир. Цирк устроили. Не могли отредактировать нормально. А все-таки интересно, где они откопали эту старушенцию? Да. Все дело в бабле. Говорил я Главреду, без серьезных вложений сейчас нормального журналистского расследования не проведешь.

– Вы будете входить? – охранник, поигрывая портативным металлоискателем, посмотрел на него.

Сергей Владимирович Костылев был из той породы людей, что дорожат каждой минутой своего драгоценного времени, чего не скажешь о времени чужом. Его поразительное чутье на всякого рода непредвиденные обстоятельства позволило ему появиться в «Тверской заставе» ровно в тот момент, когда пробка у входа в ресторан уже рассосалась. А может, этим чутьем обладали все бывшие чекисты? Кто их знает.

– Смотрите, Алексей, я выполняю за вас вашу работу, – Котылев положил на тисненую скатерть обьемистую папку.

Бенедиктинский отодвинул стакан с минералкой подальше от документов и принялся изучать рельефные узоры, украшающие не только скатерть, но и занавески, салфетки и даже тарелки.

– Не дергайся, Алексей, с гонорара не сминусую. Я всегда привык ставить перед собой цель, а потом добиваться ее, невзирая на любые препятствия. А штука грина – разве это препятствие? Да я бы за эту папку и десятки не пожалел бы.

Ничего себе. Мужик крут. – Бенедиктинский хлебнул «Геленжика».

– Открывай, открывай, не скромничай. Вижу, что тебе не терпится. Поужинаем чуть позже.

Алексей зашуршал бумагой, а Костылев откинулся на спинку стула, обитую красным бархатом, и сунул в рот кубинскую сигару. К нему тут же подскочил официант и услужливо щелкнул зажигалкой.

– Не надо, – поморщился Сергей Владимирович и пояснил Алексею. – Я уже лет десять, как бросил курить, а это что-то вроде соски, – Костылев засмеялся.

«Большой прыжок»? – Бенедиктинский продолжал листать документы.

– Да. Мне сразу вспомнился «Тегеран-43». Ален Делон, Косталевский, Белохвостикова. Хорошее кино. Немного наивное, но хорошее. А по Смоленску и Ржеву тебе придется шевелиться самому. Бакшиш и наводку я тебе дам, но дальше сам, сам…

Окрестности Усть-Илимского лагеря СФОР для перемещенных лиц Центрального Южно-Сибирского административного округа. 05.04.1958 г.

Утро обещало быть ясным, а это значит, что вскорости рыхлый, местами уже начинающий чернеть, снег прихватит морозец и идти по лесу станет еще сложнее. Тяжелым офицерским хромовым сапогам, достаточно нахлебавшимся снега, придется как носу ледокола «Ленин» вспарывать вмиг образовавшуюся ледяную корку.

Сколько он уже отмахал? Десять километров? Двадцать? В тайге этого точно никогда не скажешь. Недаром охотники меряют расстояния днями. Как там? От забора до обеда…

Волков решил устроить небольшой привал. И как только звук его собственного тяжелого дыхания перестал заглушать все остальные звуки, он обратил внимание на странное стрекотание, доносящееся со стороны восходящего солнца. Так стрекотал гидроплан, который Волкову довелось лицезреть на Волге, на учениях, проводившихся на командирских курсах каждое лето. В тридцать шестом они учились форсировать водные преграды.

Из-за верхушек деревьев вынырнул необычный летательный аппарат. Гигантская стальная стрекоза, описав круг, зависла над склоном сопки, свободном от сосен. Из невиданного чудовища в снег посыпались солдаты в черных, смешных, напоминающих бабские кепках и белоснежных маскхалатах.

Сергей подхватил сидор и карабин и кинулся в сторону леса. Когда он достиг опушки, первые пули попробовали на прочность наст метрах в десяти от него. Упав за ближайший ствол, Волков зубами стащил рукавицу с правой руки.

Твою мать. Кто это такие? Что за аппарат? Не аэроплан и не дирижабль.

Стрекоза, тем временем, набрала высоту и, описав круг, зависла у опушки. Волков перевернулся на спину, разрядил в серебристое брюхо весь магазин и, выбросив, ставший бесполезным Томпсон, перекатился за соседнее дерево.

Пули ложились все ближе. Американские карабины М1 и его модифицированный брат М2, из которого возможно вести автоматический огонь, на поверку оказались бестолковыми и капризными дрынами, не отличающимися ни надежностью, ни точностью. Особенно М2. Уже третья пуля во время автоматического огня уходила на десять метров в сторону, и стрелять из него очередями можно было, только установив карабин на сошки. В Южно-Сибирский экспидиционный корпус М2 поставляли даже со специально заклиненным переводчиком огня, дабы бравые американские рейнджеры на разбазаривали боеприпасы почем зря. Так что Волкову повезло, что какой-нибудь вороватый интендант от куда-нибудь из Оклахомы ловко манипулируя вверенной ему казной, лишил возможности охотившихся на него людей пострелять из новенькой винтовки М14, штампующейся в штатах ускоренными темпами. Но и так ему приходилось несладко. Преследователи брали Сергея в клещи. По тому, как они двигались, было заметно, что эта группа получила не двусмысленный приказ, взять беглеца живым. Иначе вон та грохочущая почти у него над головой штука быстро превратила бы ничем не защищенную цель в кусок мяса, нафаршированный свинцом.

Волков заметил, как блеснул в лучах восходящего солнца окуляр снайперской винтовки, и в этот момент в его правое плечо будто воткнули раскаленный металлический штырь. Верхушки сосен пустились в пляс. Но все-таки Сергей успел заметить несколько фигур в белых маскхалатах, мелькавших между стволов, совсем близко от него.

Нет, в лагерь он больше не пойдет!

Волков достал из-за пазухи гранату и, выдернув кольцо, начал отсчитывать последние секунды своей жизни. Взрывной волной стряхнуло снег с не ожидавших такой наглости, заспанных веток.

Москва. Смоленская пл. Д.3 08.02.1938 г.

– Гражданин хороший, ты, что там заснул? – по металлическим конструкциям лифтовой шахты постучали газовым ключом.

Волков открыл глаза. Из-за двустворчатой дверцы послышалось недовольное сопение.

– Ежели тебе, уважаемый, уже не надо вниз, тада выходь.

Сергей недоуменно огляделся по сторонам. Он сидел на полу лифта. Привалившись спиной к стенке. С трудом соображая где он находится и что от него хотят, Волков поднялся.

– Ох уж эти нтелехенты. Сначала орет: – «Быстрей, быстрей», а потом дрыхнуть завалился, – неслось ему вслед, – все, попрошу домуправа меня во второй подъезд перевести. Там хоть служивые люди живут, а тут все прохфессора, да артисты. Публика нервная, все по кнопкам лупят. Вот и стрянут кажный божий день. Работаешь тут, работаешь…

Окончание гневной тирады лифтера потонуло в шуме остановившегося лифта.

Сергей вышел из подъезда и прикрыл ладонью глаза. От выпавшего этой ночью снега, который искрился на ярком полуденном солнце, можно было ослепнуть.

– Тебя только за смертью посылать! – Бульдог сплюнул. – Ну, давай ее сюда, – он протянул правую руку.

– Чего давать-то? – не понял Волков.

– Ты что, там, в подъезде о косяк головой приложился? Конечно ее, – Бульдог вырвал у Сергея из рук холщевую сумку, в которой лежало что-то увесистое.

Волков только пожал плечами.

– Интересно, сколько они патронов к ней положили, – Северцын вошел в подворотню и заглянул в сумку, – надо ж еще расстрелять ее.

Сергей похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Тщетно.

– Слышь, Аркашка, закурить нет?

– Некогда нам перекуры устраивать, – Северцын сунул сумку подмышку и посмотрел на Волкова, – машина ждет.

– Куда едем?

– Не, ну ты в натуре припизднутый какой-то. На базу, куда же еще?

Забрызганная грязной снежной кашицей Эмка пробуксовывая, наконец, выбралась из образовавшегося у тротуара сугроба, и натужно гудя мотором, потащилась вдоль грязно-желтых стен по продуваемому всеми ветрами переулку.

– Ну и погодка, мать ее ети, – Бульдог подул на покрасневшие от мороза пальцы.

– В такую погоду хозяин и собаку на улицу не выгонит, – сидящий за рулем Хорек обернулся.

– Ты за дорогой смотри, – Аркашка, прекратив растирать ладони, засунул руку за пазуху и извлек оттуда поллитрушку, – а мы с Серым дерябнем для сугреву. А, Серый?

– Запросто!

Высокие дома сменились еще более угрюмыми одноэтажными строениями, и вскоре машина выскочила за город. С дополнительным «топливом» ехать стало веселее, и Волкову даже расхотелось думать о странной «командировке» в места его отсидки в Усть-Илимске, куда его закинул странный припадок.

Хорек ловко вывернул баранку, и машина на скорости свернула с шоссе на проселочную дорогу, взметнув за собой снежное облако. Через полчаса они подъехали к крепким воротам так называемой базы. Фары выхватили из темноты знакомое лицо.

Надо же, сам Суровов встречает!

– Вы что, там с бабами кувыркались? Чего так долго? – вместо приветствия накинулся Глеб на Бульдога.

– Не знаю, может Серый там, в подъезде какую дамочку и завалил, – невозмутимо ответил Северцын, видимо давно привыкший к вспышкам ярости у шефа. – Что-то больно долго он там торчал и вышел оттуда – идиот идиотом, – Аркашка заржал.

– Иди и ты постреляй, – Северцын отложил снайперскую винтовку. – Иди, иди. Шеф приказал.

Сергей нехотя взял импортное оружие в руки. Ничего, удобная. Из десяти отведенных ему выстрелов не точным оказался только один. Остальными он поразил ростовую мишень. Правда, в голову попало только три пули.

– Могешь! – Аркашка ухмыльнулся. – Может нам ролями махнуться? Шучу. Шеф нам голову за такую самодеятельность оторвет. К тому же, гляди, как я надрочился, – Северцын достал откуда-то из-за спины свою мишень с десятью аккуратными дырочками в области головы. – Во, десять из десяти!

Нос щекотал запах крысиного помета и находящаяся в вечном полете пыль. Северцын еще раз проверил, не скрипит ли, открываясь, слуховое окно. Волков в нерешительности топтался на пороге.

– Ну все, иди кури. Только, как договаривались, долго на одном этаже не торчи и если что, стреляй. Я услышу.

Сергей спустился, для начала, на первый этаж. Неудачная мысль. Слишком много народа шастает туда-сюда, и слишком часто подозрительно косятся жители этого дома на молодого офицера, смолящего одну беломорину за другой.

Поднялся на второй этаж, потом на третий. Посмотрел на командирские часы. Скоро уже.

Вот расфуфыренная дама со своей рахитичной собачкой снова спускается вниз по лестнице. Бедный Мопс скачет по ступеням, показывая чудеса акробатики. Странно. Она вроде бы уже выводила свое чадо на прогулку.

От папирос уже горько во рту. Сильно хлопнула дверь подъезда, и по ступеням застучали каблуки сразу нескольких человек. Волков глянул вниз. Сквозь сетку лифта мелькали синие шинели.

Куда теперь? Звонить, стучаться в массивные двери на этажах? Бессмысленно, он не успеет. На чердак!

– Ты что? Я же тебе сказал, стреляй! – Бульдог бросил винтовку и рванул из кармана револьвер.

Сергей отпихнул Северцына и рванулся к слуховому окну. Сзади завязалась борьба. Двое милиционеров повисли на руке, в которой напарник Волкова держал пистолет, а третий пытался ударить изворотливого Бульдога рукояткой нагана по голове. Наконец, ему это удалось. Освободившись, милиционер выскочил на крышу вслед за Сергеем, но тот уже был в недосягаемости для револьверных выстрелов. Спустившись по крутому скату крыши, Волков пробежал по карнизу, и теперь от преследователей его закрывала кирпичная труба.

Что теперь? В нескольких метрах от него находился угол соседнего дома.

Далековато. И ниже на два этажа.

Волков оглянулся. Первый милиционер уже был возле трубы.

Сергей разбежался и прыгнул. Пять секунд полета, и металлический лист крыши, самортизировав, отшвырнул его назад. Сергей едва успел зацепиться за парапет.

– Сейчас сорвется, – донеслось сверху.

Перебирая по стене ногами, он попытался подтянуться. Нет. Не получается. Попробовал дотянуться до водосточной трубы. Тоже никак.

Пальцы начали неметь. Волков уперся левой ногой в отдушину и, оттолкнувшись от нее, вытянул руки.

Водосточную трубу он прижал к себе, как родную. Хотя она и была родная, все-таки жизнь спасла.

Сергей начал потихоньку спускаться вниз.

Поняв, что душещипательной сцены со смертоубийством не будет, и, мало того, второй злоумышленник вот-вот от них скроется, милиционеры открыли огонь. Пули защелкали по фасаду совсем рядом с Сергеем. Он немного разжал руки и съехал вниз, раздирая об оцинковку шинель.

Спрыгнув на маленький балкончик, он плечом высадил застекленную дверь и вихрем промчался мимо испуганной хозяйки квартиры, которая, в розовом халатике и с бигудями на голове, возлежала на тахте. На его счастье ключи оказались вставленными в замок.

На лестничной клетке он едва не сбил с ног какого-то мужика в очках, с авоськой, полной мандаринов, газетой в зубах и бутылкой кефира под мышкой. Бутылка, конечно же, выскочила. Мужик несколько секунд постоял в нерешительности и побежал вдогонку скачущим по ступенькам мандаринам.

Волков осторожно приоткрыл дверь подъезда. Никого. Пересекая двор, он не заметил ничего подозрительного, но, подойдя к подворотне, все равно сначала выглянул из-за угла. Под аркой, спиной к нему стоял, переминаясь с ноги на ногу, один из устроивших облаву милиционеров. Приплыли. Двор-то глухой. Куда бежать?

Не заверни во двор с улицы хлебный фургон, лежать бы сейчас Сергею рылом в снег под коленкой одного из этой своры гончих. А дальше: КПЗ, «особая тройка» и, либо стенка, либо этап. А так, Волков прошмыгнул между грузовиком и обоссанной стенкой и скрылся за газетным киоском.

Сергей шел по улице, подставляя разгоряченное лицо холодному февральскому ветру. Те прохожие, которых он еще не задел плечом, испуганно шарахались от идущего нетвердой походкой молодого офицера в раздрызганной шинели.

Ноги сами вынесли его на Пресню, и прежде чем Сергей понял, что совершил ошибку, дверь подъезд, подобно крышке гроба, захлопнулась за ним.

Медленно шагая по ступеням, он вдруг заметил, что дверь одной из квартир чуть-чуть приоткрыта. В узкий проем на него смотрел бледный, испуганный Саша.

Рутковский показал указательным пальцем наверх, потом приложил его к губам и жестом предложил Сергею войти.

Не говоря ни слова, они прошли на кухню.

Нет! Опять лезть по стене! Ну вот, снова скользкий подоконник, пожарная лестница, крыша, чердак углового подъезда.

Огляделся и бегом. Вроде бы пронесло!

Перемахнув через невысокую ограду на окраине сквера, Волков пересек трамвайные пути и остановился, пропуская медленно ползущую по снежной каше машину скорой помощи. ЗИС-101 вдруг остановился, и его, так и не успевшего сообразить, что происходит, втащили вовнутрь.

Что-то щелкнуло, и кромешную темноту одиночки разрезал тоненький луч, без спроса просочившийся в камеру через глазок. Тут же под потолком проснулась «лампочка Ильича».

– Волков на выход, – лязгнул засов, и тяжелая металлическая дверь плавно открылась, запуская в одиночку из ярко освещенного коридора немного свежего воздуха.

Сергей неохотно слез с нар и вышел из камеры, встав к стенке в ожидании, когда конвоир закроет его новое пристанище.

Волков уже чувствовал себя профессиональным зеком. Сейчас он уже не вздрагивал при любом звуке – будь то лязг засова или звон ключей. Сейчас он уже не задавал глупых вопросов молчаливым конвоирам и, наоборот, чересчур разговорчивым следователям. Тюремные порядки Сергей знал досконально и поэтому удивился, когда за одной из многочисленных решеток его глаза встретились с глазами того самого полковника авиации, что обещал Суровову самолет. Георгий кажется…

– К стене, – голос конвоира вернул его к действительности.

Его опять, как и тогда вывели во внутренний двор Лубянки, но вот дальше повели не в следственную часть, а к ступенькам ведущим вниз.

В подвал?

В голове сразу застучало, ноги сделались ватными, и во рту пересохло.

Семь этажей вниз в металлической клети лифта, еще два по узкой темной лестнице. Потом такой же узкий коридор и, наконец, они вошли в пахнувшую в лицо сыростью большую комнату с низким потолком.

Лампочка здесь не болталась на проводе, как в других помещениях, а торчала из одной из неоштукатуренных стен.

Его подвели к стене, на которую и падал свет лампочки. За спиной щелкнул взведенный курок револьвера.

Все! Что же это? Без допросов, без очных ставок с тем же Бульдогом, без суда и следствия? И что здесь делает это полко…

Как пуля вошла в затылок он, конечно, не почувствовал. Просто окружающая его действительность разорвалась на тысячу мелких разноцветных кусков.

Село Приозерное. Пригород г. Иркутск 19.04.1958 г.

Грязно-серое одеяло облаков, нависающее над горбушкой сопки, неожиданно разорвало резким порывом ветра, и деревья, в свете появившейся луны, засверкали не поддельным серебром задекорированных снегом ветвей.

Сергей воткнул лыжную палку в снег, снял рукавицы и достал из-за пазухи пачку трофейных сигарет. Американские, ими совершенно не накуриваешься. То ли дело – Казбек. Где-то на противоположном краю села залаяла собака.

Интересно, еще американцы там есть? Те двое, что толкали по дороге свой заглохший мотоцикл (царствие им небесное) были единственными представителями оккупационных войск, которых он встретил с тех пор, как вместо подвала на Лубянке он очнулся на сеновале в Старьево. А ведь уже почти две недели прошло.

Но кто-то из представителей новой власти в селе точно есть. Мир не без «добрых» людей. Всегда найдется кто-нибудь предпочитающий объедкам, которыми и свиньи-то побрезгуют, хорошо прожаренный стейк и баночку Будвайзера на ужин. Староста Приозерного, наверняка, сейчас свои бока в самой лучшей избе на печке отлеживает. Небось, такая же сволочь, как и тот, на чьих лыжах он сейчас стоял.

Да уж господин Крахмалюк! Не чего было гостя своего сначала чаем с баранками с дороги отпаивать, а потом, ему прихлебывающему из чашки сзади в темечко топором целится. Не был бы ты, Данила Петрович таким засранцем негостеприимным – не лежал бы сейчас под снегом в своем огороде. Решил, наверное, сдав очередного повстанца, парой ящиков американской тушенки разжиться. Метил обухом по голове, а получил лезвием в лоб. Всех домочадцев Волков по своей привычке положил рядом с хозяином. Причем сынку сначала пришлось самому мерзлую землю в огороде ковырять, а уж потом…

Переступив через едва точащие из сугроба верхушки частокола, Волков подкатился к крайней на улице избе, из трубы которой поднимался толстый столб белого дыма.

Поесть и погреться – вот бы что ему сейчас не помешало, а еще помыться бы и побриться. Щетина-то уже двухнедельная!

Ага, а еще бабу, патефон с плясками и ведро водки, осек сам себя Сергей.

– Кто? – в женском голосе не чувствовалось ни грамма тревоги.

– Труман в кожаном пальто, – Сергей на всякий случай отошел подальше от двери.

Мало ли кто там. Возьмут еще, да гранату кинут.

– Пашка, ты что ли? Так вот передай своему Тимофеичу, что пока десять баксов мне за предыдущий заход не отдаст, вас охламонов пущай больше не присылает. Все, лавочка закрыта.

– Я хоть и не Пашка, и не от Тимофеича вовсе, – Волков сразу смекнул о чем речь – но от стопаря тоже не откажусь.

– Чем платить будешь? – с той стороны послышался звук отодвигаемого засова, и из-за едва приоткрытой двери высунулось существо неопределенного возраста, чья голова была замотана в платок таким образом, что видны были только озорные глаза.

– Патроны подойдут?

– Ты что, не местный? – существо сняло цепочку с крючка. – У нас говорят «маслята».

Волков вошел, и дверь за ним тут же закрылась, оставив снаружи облако пара, которое, впрочем, моментально растворилось в сухом морозном воздухе.

– Валенки в сенях снимай, – буркнуло существо, которое, сняв платок и накинутую на плечи шубейку, оказалось симпатичной чернявой дивчиной, – тепло у нас тут.

Сергей, отчего-то сразу засмущавшийся, скинул валенки и, войдя в горницу, поставил сидор на свободную лавку.

– Здравствуйте.

– Ну, здорово, коль не шутишь, – на него в упор глядели внимательные серые глаза. – Садись, чего стоишь? – полная женщина в годах, сидящая в самом центре длинного стола, кивнула на лавку напротив себя.

Волков сел.

– Чей будешь? Из вольнонаемных или хозяйский?

– А разве есть сейчас они, вольнонаемные?

– Правда твоя, – женщина вздохнула, – это те не при коммунистах. Тут либо добровольно-принудительно хозяйскую жопу лижешь, либо в лагере ворон кормишь.

Девушка взяла ухват и вынула небольшой чугунок из печки. По избе стал распространяться аппетитный запах щей, смешиваясь с непривычными для Сергея запахами сырого белья и… Ну да, самогона.

Сергей потянулся к сидору.

– Сиди, сиди. Вижу, что не пустой пришел, иначе бы и не пустила. Опосля сочтемся.

– Ого, дозорная служба тут у вас, я смотрю, неплохо поставлена.

– А ты как думал? Почитай в лесу живем. Так ты откель к нам такой бойкий явился.

– Охотник я.

– Не заливай! С охотников с самих мериканцы давно шкуру спустили. Из СКА чтоль?

– Не понял?

– Из Сибирской Красной Армии, не понял он.

– Не-е-е.

– А точно ведь оттуда! Только за каким хером тебя под Иркутск занесло? Или там у вас бухло кончилось?

– Не, я серьезно сам по себе. А что это за армия такая? Что, они до сих пор воюют?

– Парень, ты либо с Луны свалился – либо провокатор. Смотри, у нас всяких кантри- менежоров быстро в оборот берут. Много тут их по обочинам по весне находят.

– Да успокойтесь, тетя. Никакой он не кантри менеджер и не сфоровец. Вон он на Крахмалюковских лыжах пришел. Сами подумайте, этот изверг добровольно свои лыжи кому отдаст? – подала голос чернявая.

– А ведь и вправду, Лизка! Как это я сразу не заметила. Не уж-то, наконец, нашелся человек, который этого зверя порешил? – хозяйка всплеснула руками.

Сергей, потупившись, изучал прожилки на чисто вымытом полу.

– Молодец, Лизка. Остроглазая. А в ниши разговоры все равно не лезь. Вона лучше борща по мискам разлей и, поди эта… Ну, принеси.

Дивчина ловко, не уронив ни капли, наполнила глиняные миски дымящимся борщом и исчезла за занавеской, чтобы появиться оттуда через пару минут со здоровой бутылью, под завязку наполненной мутноватой жидкостью.

– А ты че и в самом деле о СКА ничего не знаешь? Кстати как там тебя зовут? – хозяйка самолично откупорила бутыль и разлила самогон по кружкам.

– Сергей. В самом деле.

– Меня Никаноровной все село кличет. За знакомство значит.

Чокнулись, выпили и застучали ложками.

– Сейчас я Лизку за Тимофеичем пошлю, уж он-то тебе про энту СКА все расскажет. Любит наш староста на всякие политические темы языком почесать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.