Татьяна Минченко
Лук на подоконнике и верба под столом

А что, если бы нынче утром я

умер от простуды?! Ведь никто

из вас и понятия не имеет об

истории этого трамвайчика, как,

впрочем, и о многих других

важных вещах.

Мемуары папы Муми-тролля

Вся вереница этих образов, живо воспроизведённых сотни раз, очаровывала

меня в воспоминаниях не меньше, а даже больше, чем в действительности.

«Исповедь», Жан-Жак Руссо

Как быстро стали исчезать с лица земли привычные с детства вещественные доказательства нашего бытия! Живёшь себе смиренно с гусиным пером несколько веков – раз, и в обиходе уже печатная машинка. Пыхтишь над ней, осваиваешь целое столетие, а её шаровой молнией сметает компьютер. Раньше можно было приспособиться к лучине и чугунку и ощущать себя полноценным членом общества целую жизнь. А нынче только успевай уворачиваться от пинг-понга сменяющих друг друга инноваций.

В былые времена над вещами чахли. Их чуть ли не одушевляли: берегли, ремонтировали, передавали по наследству. Теперь главное – ни к чему не прикипать, чтоб легко и весело нестись в даль светлую. А ведь каждая вещь, с которой ты вырос, откладывается в твоём мозгу, как фотоснимок тебя прежнего. Можно, конечно, отряхнуть её прах и переступить, но это значило бы лишиться своей взлелеянной и возлюбленной уникальности. Мы этого делать не будем и без стеснения обратимся к картотеке – из чего же мы состоим?

И пока человечество вовсе не осталось без фигового листа артефактов, срочно зафиксируем на бумаге образы наших детских оберегов. Пусть лучше они звенят колокольчиками в наших сердцах, чем нынешняя повелительница умов – голая, бесстыжая, ничем не прикрытая информация.

Мир, описанный в книге, пропущен через мясорубку времени и личного опыта автора. Как кусок мяса, луковица и батон хлеба совершенно не напоминают фарш, так и этот текст далёк от давней реальности. Девочке из прошлого и в голову бы не пришло, что истории, с ней приключавшиеся, когда-нибудь, как акробаты на батуте, подпрыгнут, перевернутся в воздухе и – сделав фантасмагорический кульбит, – окажутся в далёком будущем.

АВТОМАТ С ГАЗИРОВКОЙ

Мало о чем из прошлого так сожалеешь, как об уходе из жизни аппаратов с газировкой. Несправедливо это! Булки остались, мороженое на каждом шагу, соков залейся, квас всех видов, а стакан газировки выпить негде. Автоматы ещё при их жизни стали мемом. Из немногих тогдашних развлечений они были самым доступным и радостным.

Ярко-красного цвета, округлые и уютные, они были приманкой для населения и позволяли быстро и дёшево утолить жажду. Стакан искрящейся газировки, колючей и воздушной на вкус, за одну копейку! За три уже можно получить деликатес – шипучку с сиропом. Кто желал вкуса погуще, опускал две трёшки подряд или выхватывал стакан пораньше, до того, как пузыристая струя разбавит сироп до положенной консистенции.

Мы обпивались веселящим напитком, представляя себе, понятное дело, шампанское. В наш джентльменский набор, помимо утоления жажды, входило ещё несколько развлечений. В ванночке, в которой купали стакан, непременно надо было помыть руки, а потом устроить аттракцион: облить друг друга брызгами воды, нажимая на край решётки пальцем. Обязательным условием выполнения ритуала, являлось, конечно же, отсутствие вокруг взрослых. Иначе всё удовольствие было бы испорчено.

Не знаю, как другим, но мне лично водоносные автоматы казались порталом в сказочный мир старика Хоттабыча. Только там – дразнящие заморские чудеса, типа ковра-самолёта, а тут наяву – реальная, но непостижимая для детского сознания магия. Очередь меня не смущала. Наоборот. Во-первых, ты видишь результат, повторяющийся из раза в раз, и поражаешься, как это жонглёр не уронил ни одной кегли. Во-вторых, следишь за удовольствием, получаемым другими. Кто-то пьёт стакан залпом, ухватив его всей пятернёй. Кто-то смакует, аккуратно держа стакан и оттопырив мизинец. В-третьих, у тебя появляется время на предвкушение волшебства, и перед твоим внутренним взором встаёт подробная картинка. Вот ты бросаешь в таинственную щель маленькую монетку, видишь зажжённую лампочку, нажимаешь на кнопку, слышишь ворчание внутри, ждёшь щелчка, впиваешься глазами в металлическую пасть, провожаешь взглядом кляксу сиропа, затем ловишь в фокус стремительный водяной гейзер и, наконец, жадно пялишься на шипящий сверкающий фейерверк в твоём стакане. Потом медленно протягиваешь руку, берёшь добычу и отходишь с ней в сторону. Непременно отходишь в сторону. Чтоб не спеша сполна насладиться наконец этой минутой.

Трёшки в народе ценились, как потом двушки для телефонных аппаратов. Неудачники иногда даже выклянчивали их у прохожих. Невинный агрегат, проглотивший три копейки и не давший взамен воды, вызывал первобытную ярость у некоторых страждущих и подвергался избиению. Сначала по нему стучали ладонью. Если монета не выплёвывалась, в ход шёл кулак. Очередь в таких случаях не роптала, а, напротив, сочувственно вздыхала. Наиболее сообразительные перебегали на всякий случай к другому поильнику, подальше от чужого несчастья.

Алкоголический люд пользовался автоматами как пунктами проката стаканов. Брали их для жгучей надобности, использовали по прямому назначению – без баловства – и возвращали на место. Обеззараживалось всё путём прямого ополаскивания тары струёй воды. Микробы тогда никого особо не интересовали и потому, обиженные пренебрежением, они ни к кому и не приставали.

В семейных устных хрониках годами циркулирует мамин рассказ о спасительной миссии газировки, возвышающий этот напиток до вершин эпических. После страшного ташкентского землетрясения 1966 года группу молодых специалистов из Москвы отправили туда на помощь местным градостроителям. Мама оказалась в составе десанта. Дело было летом, и жара стояла воистину азиатская. Ценность воды, и так драгоценной в этих краях, возросла невероятно. Поэтому для северных пришельцев, не ведающих про спасительные халаты и тюрбаны и не взявших с собой зонтиков – по понятным причинам, – единственным способом передвижения по городу стали перебежки от одного автомата с водой к другому. Выпитый стакан газировки, с маминых слов, тут же выступал каплями на теле, собирался в струйки и стекал на мягкий пластилиновый асфальт небольшой лужицей. Поэтому хитроумные инженеры – мамины коллеги – рассчитали специальный маршрут от гостиницы до конторы, петляющий между аппаратами и напоминающий по абрису головоломное созвездие.

БАНЯ

Ничего восхитительней описания бани Петровым-Водкиным я не встречала. Его мемуары и без того выбивают из колеи, а тут ещё эротический запретный мир глазами ребёнка – мальчика, попавшего в стихию первородного Эдема. Маленького Кузьму, как водится, брали на женскую половину, что до какого-то возраста считалось абсолютно нормальным. Мне так не повезло. В баню я ходила с мамой. Понятно, что ничего выдающегося, кроме варварской романтики первобытного обряда очищения, мне не пришлось лицезреть. Не знаю уж, хорошо это или не очень, но даже силясь вообразить себя шестилетней в мужском отделении, я теряю нить Ариадны на подступах к раздевалке.

Мы ходили в баню не потому, что у нас не было ванны и горячей воды, а потому что в коммунальной квартире ванна была общей для всех соседей. Заставить себя принять ванну в квартире было невозможно, для этого мы были слишком привередами. Поэтому над ванной мылись лишь отдельные части тела. Вдобавок горячая вода возникала не сразу. Чтобы её добыть, надо было раздухарить огромную старинную чугунную колонку толщиной с бочку и высотой до потолка, стоящую около ванны на коротких львиных лапах. Внизу имелась дверца, куда подносилась спичка и поджигала газ. Чтобы пошла горячая, ждать надо было с полчаса.

Поход в баню обставлялся обыденно. Тогда для нас это была утилитарная необходимость, а не современный СПА-ритуал с многочисленными телесными утехами. Ближайшими банями – десять минут ходьбы от дома – были Сандуны. В моих детских глазах баня была похожа на какое-то странное святилище с идолопоклонниками. В предбаннике – крикливо и суетно. А в помывочной – тихо и торжественно. Свет проникал откуда-то сверху и мерцал сквозь пар, как нестойкое пламя. Он высвечивал и окутывал полупрозрачным облаком отдельных действующих лиц, даже как будто замедляя их движения и придавая им особый статус. Эхо от сказанных слов улетало вверх, в пустоту, и возвращалось оттуда каплями конденсата, звонко и торжественно плюхающимися в шайки с водой. Перекличка капель походила на игру органа в подводном царстве.

Ещё в бане появлялось четвёртое измерение – голое. Оно было так насыщено, что заслоняло собой все остальные, а его визуальная выпуклость оттенялась звуковым минимализмом. Коллективное голое было особенно неприятно. Оно вершило над собой какие-то противные моему взору действия. Дамы совершали их так старательно и методично, с такой внутренней сосредоточенностью и важностью, будто после этого надо было отчитаться перед невидимым местным волхвом.

Смотреть на голых тёток мне вовсе не нравилось. Детский взор смущала откровенность представленных на обзор телес. Поэтому походами в баню мы не злоупотребляли, особенно после того, как моя мама грохнулась там в обморок. Сдуру она сходила в парилку, давно пугавшую меня, как врата ада с клубами пара и жаром, предостерегающе вырывавшимися наружу. Мне казалось, что там мистерия омовения из простой устоявшейся нормы превращалась в самоистязание.

Выйдя из преисподней, мама решила взвеситься и встала на весы. Тут-то её и догнало наказание за сошествие в Тартар в виде сосудистого спазма, и она в мгновение ока на моих глазах рухнула на пол как подкошенная и долго не шевелилась. Сила моего потрясения была такова, что я навеки прокляла этот храм чистоты с его коллективным церемониалом и, как оказалось, с жертвоприношениями.

С баней было покончено, во всяком случае до моих очень взрослых лет. Тем более что бабушка с дедушкой аккурат вскоре после этого случая получили квартиру с уютной сидячей ванной, где я и нашла своё личное голое измерение.

БУЛОЧКА С ИЗЮМОМ

Был такой уникальный продукт в нашем скромном на изыски детстве. Сдобная как бабушкин кулич, воздушная как только что выпавший снег, загорелая, как лицо негритёнка из мультфильма «Каникул Бонифация», и огромная, как вселенная, нашпигованная изюминами-звёздами булочка. Издавала она аромат счастья. Судя по согревающему нутро запаху, в тесте была ваниль. Стоило счастье десять копеек. Калорийка, как её называли, попадала в мои руки каждый будний день, когда мама забирала меня из садика. Это был один из ритуалов, без которых жизнь обесцвечивалась.

Булочная манила меня, как медоносный райский цветок пчелу. Соседствовала она непосредственно с садиком и располагалась на углу Пушкарёва переулка и Трубной улицы. При ней, о счастье, была собственная пекарня. Иногда мы заставали хлебный фургон, в утробу которого шустрый дядька ловко засовывал тяжеленные деревянные лотки с печевом. А внизу, вокруг окошка выдачи, асфальт всегда был посыпан мукой. В сырую погоду посыпка превращалась в склизкую скользкую плёнку, на которой мама однажды поскользнулась и сильно упала. С тех пор мы обходили вредоносное пятно по проезжей части.

Булку мне вручала тётенька-продавец. Церемонно и услужливо, как будто вручала орден Подвязки. Между нами была тайная связь. Она чтила мою преданность и постоянство вкусов, а я – её улыбчивость и радушие. Дорога от Трубной до бульвара занимала минут десять, с учётом преодоления крутой Рождественской горки. И всё это время я несла свою драгоценность двумя руками и расчётливо откусывала кусочки, чтоб хватило аккурат до подъезда.

Всё детское человечество делилось на две половины: тех, кто сначала выедал изюм, и тех, кто в первую очередь объедал сдобу вокруг изюмин. Я принадлежала ко второй партии – оставляющих самое вкусное на потом. Когда тесто было объедено, в его кружевных остатках чудом зависали крупные разбухшие изюмины. Они были наградой за правильно выбранную стратегию. Увы, изюма всегда было мало. «Кто эти люди, бросавшие в чаны с тестом такие жалкие крохи лакомства? – думала я каждый раз. – Вот вырасту, буду есть один сплошной изюм». И иногда ещё мак, которого тоже всегда было «кот наплакал» в булке-конкурентке – с чёрной полоской зёрнышек шириной с молнию посередине сдобного живота булки.

В магазине булочки лежали на деревянных подносах. В отличие от простых смертных хлебов, под этих аристократок подстилали коричневую вощёную бумагу, что придавало им шарм пирожных. Помнится, в ассортименте были еще ватрушки, марципаны, сметанники, ром-бабы, сочники, но я никогда не изменяла своей пухлой подружке.

БУФЕТ

Не сказать, чтобы советская жизнь времен развитого социализма была богата разнообразием мебели. Господствовавший мебельный минимализм соответствовал крошечным размерам хрущоб, напоминавших в свою очередь домик дядюшки Тыквы из популярного в 60-е годы анимационного фильма «Приключения Чиполлино». С улюлюканьем новичка он изгонял из мизерных пространств тяжеловесов прошлого: громоздкие сундуки, толстозадые буфеты, обеденные столы, массивные гардеробы, вешалки-шкафы, вальяжные кресла. В новом времени эти мастодонты оказались так же уязвимы, как животные-гиганты типа слонов и носорогов. Но, по счастью, некоторым удавалось отсидеться – в квартирах ностальгирующих элементов или на дачах.

Наш буфет жил у бабушки с дедушкой на кухне и занимал там генеральское место. Это был большой ларец с добром, нажитым непосильным трудом. То есть с самым скромным из наискромнейших набором необходимого. В пузе буфета проживали тарелки всех мастей, салатницы, селедочница, блюда и другие крупные особи. Супница у нас отсутствовала как класс. На полочках вверху, закрытых стеклянными дверцами, стеснительно квартировали: чайный сервиз, разномастные чашки, блюдца, фужеры, рюмочки, стаканы, вазочки на ножках для варенья и розетки цветного стекла для него же. На самом верху гнездилось несколько ваз для цветов.

А вот посередине в талии буфета на самом почётном месте с зеркальным задником обосновались фарфоровые фигурки. Их семейная значимость была подчёркнута кружевной салфеткой, на которой они достойно почивали. Скажу сразу, слоников не было. Из того, что помню: лыжница в шапочке, обнимающая лыжи, юный пограничник с овчаркой тоже в обнимку, белолицая цыганка в цветастых юбках в изгибе танца, кобальтовый сосуд в виде рыбы, стоящей на хвосте, со стопочками-детёнышами. Забыла главное – балерину и Пушкина. Она – в позе лебедя, которого я, настойчиво желая стать балериной, изображала перед гостями, наряжаясь в «пачку». Он – юный и чернокудрый – тоже с белоснежным фарфоровым лицом, подперши рукой щёку, с опрокинутым внутрь взглядом, грезил стихом, сидя за ломберным столиком. Тут, думаю, набор талисманов у каждого свой, отчего, как известно, сумма слагаемых не меняется.

Экспозиция напоминала театральную мизансцену, где главной героиней оказалась бабушкина чашка. Выпадая из состава действующих лиц, властной рукой бабушки-режиссёра она всегда ставилась в центр. Огромная, как перевёрнутый шлем богатыря, густого кроваво-бордового цвета, с выпуклыми, почти скульптурными цветами на гигантском – размером с богатырский же щит – блюдце чашка царила среди бледных подданых – фарфоровых артефактов. Внутри она была сплошь покрыта прожжёнными заваркой кракелюрами, по которым можно было гадать. На внешней же стороне, подносимой ко рту, отчётливо виднелись пожелтевшие от крепкого чая следы двух зубов. Как бабушка умудрилась запечатлеть их на фарфоре, теперь не узнает никто. Эта метка придавала чашке невероятную значимость, а мне напоминала какую-то пиратскую добычу. Я чашку страшно уважала и боялась. А бабушка и вовсе запрещала всякому дотрагиваться до своей любимицы.

Отделяла чёрную нижнюю половину буфета от белой верхней секретная выдвижная полочка. Стоило потянуть за едва заметную пимпочку, и вашему взору являлась деревянная доска. Пользовались ей, увы, редко – резали хлеб по случаю прихода гостей. Но факт её существования грел мою детскую душу, как согревает наличие любой тайны.

ВЕЛИК НА ТРЁХ КОЛЁСАХ

Это средство познания жизни в движении – переходное от коляски к автомобилю, из детства во взрослую жизнь. Трёхколёсный велик принадлежит к странной категории вещей, которые не попадают в разряд первостепенных и значимых – как, к примеру, барсуки или росомахи не входят в топ-ряд животных, приходящих на ум в первую очередь.

Я же им наслаждалась! Учиться ездить на трёхколёсном велосипеде – раз плюнуть. Элегантный и безопасный, с большими ажурными колёсами, он сделал меня королевой двора. Единственный минус – нужно было таскать его по лестнице в доме без лифта. Но тут охота пуще неволи. Конструкция моего велосипеда позволяла переделать его в двухколесный. Поэтому, когда я выросла из детского велика, пришло время радикальных перемен.

Моему разочарованию не было предела. Без двух задних колёс я почувствовала себя, как без шлейфа. Не гордой и независимой примадонной, объезжающей подданных, а гребцом на галерах. О былых легкости и изяществе не было и речи. Теперь надо было ездить, вцепившись в руль, подпрыгивая на препятствиях, напрягаясь всем телом и бесконечно падая. Вертеть головой по сторонам было невозможно. А оно мне надо? Вместо чудесного пони мне всучили нервного лошака, который всё время норовил меня сбросить.

Бунтуя против трудностей взрослой жизни, я всё чаще стала уступать своего подопечного другу и пажу из соседнего подъезда – Димке Эсману. Он был заумным ботаником, со своеобразной манерой выражать мысли слегка на академический лад, и к тому же очень щепетильным в еде. Димка, например, не ел зеленый горошек в оливье и, приходя ко мне на день рождения, прежде чем приступить к трапезе, серьёзно и методично извлекал горошины из салата.

А однажды вечером, накатавшись на моем велике, он приволок его мне и, сверкая окровавленными коленками, церемонно заявил: «Я упал, слегка подогнув колени». Моя мама так опешила от этой фразы, что запомнила её на всю жизнь. Димке промыли раны и отправили домой, а мой роман с двухколёсным велосипедом так и остался без взаимности на долгие годы.

ГЕРБАРИЙ

В каких-то классах – уже не то чтобы совсем детских, но и не совсем сознательных – всем советским школьникам задавали на лето собрать гербарий. Это должно было подвести итог погружению в природу юных Паганелей и увенчать его, как вишенка на торте. А пока, в течение всего года, мы разминались тем, что вели дневник наблюдений за погодой по классу природоведения.

Предполагалось, что каждый божий день радивый ученик с утра пораньше бежит к градуснику за окном, потом, высунувшись из окна, измеряет наслюнявленным пальцем силу ветра и, обнаружив осадки или какие-то особые погодные приметы, немедленно вносит все это в соответствующие графы дневника. Мне это занятие нравилось, и я с упоением ему отдавалась. Все странички были заполнены безукоризненно, за исключением майских, когда наблюдению за погодой мешало непосредственное слияние с ней на улице.

Перспектива сбора гербария поначалу не вдохновляла меня. Но, оказавшись летом в настоящей деревне, я разохотилась не на шутку и по собственной инициативе присовокупила к засушенным цветам и листьям умерщвленных насекомых. Как всегда, на лето задавали внеклассное чтение. На сей раз со мной на каникулы отправился «Гулливер». Это была адаптированная детская книжка, не толстая и с картинками. В Москву она вернулась разбухшей раза в три, как после настоящего кораблекрушения. Именно она стала хранительницей моей коллекции и усыпальницей для невинно убиенных.

Поначалу энтузиазм мой бил ключом. Не сказать чтобы, живя в Москве, я часто погружалась в реальную жизнь природы. А тут вдруг она окружила меня со всех сторон: лес, болота, луга, речка, огород, сад, поля, покосы – неисчерпаемая и колдовская вселенная, затянувшая меня в свои глубины. Пришлось отдаться и познать её, чтобы, как юный бушмен, пройти инициацию. Засушивая листики и цветочки, я поневоле как бы усыновляла их, продлевала им жизнь и инвестировала не только в оценку в дневнике, но в опыт. Я прошла обряд и до сих пор храню добытые знания. Гербарий был аттестатом, а мир растений за одно это лето стал мне родным.

Собирать растения – дело безобидное и невинное, но вот ловить летучую живность – это уже совсем другая статья. Кто бы в детстве мне это объяснил! В деревне, где при тебе отрубают голову курице, а она еще несколько минут хаотично носится по двору у тебя на глазах и пытается взлететь, даже не заметят пойманной бабочки. Я была полностью предоставлена себе во всем, кроме кормёжки и укладывания спать, поэтому гонялась за беспечными насекомыми с жадностью неофита. Однако в Брянской области водилось не так уж много привлекательно окрашенных особей. Это быстро охладило мой пыл и помешало мне превратиться в Набокова.

Детская беспощадность иногда реально холодит кровь, но признаюсь, что прикалывание бабочек и стрекоз булавкой к подоконнику было наибольшим из моих грехов. Технологию я помню смутно, кажется, только когда они переставали подавать признаки жизни, я закладывала их останки в книжные страницы. От нетерпения я, конечно же, без конца заглядывала в книжку и проверяла, всё ли в порядке. Обидно было, когда хрупкий хвостик стрекозы с выдавленными внутренностями присыхал к бумаге и отламывался от тельца. Или плохо расправленные крылышки бабочки делали экземпляр непригодным для любования. Но потери легко компенсировались новой добычей.

В результате драгоценный гербарий прибыл в Москву и потом ещё много лет служил наглядным воспоминаем о сладчайшем лете и вольных каникулах. В грустные минуты я открывала «Приключения Гулливера», рассматривала блёклые листочки, полупрозрачные лепестки, принюхивалась к их едва уловимому аромату и вспоминала свои деревенские похождения, ничем не уступающие Свифту.

ДАЧА

Иностранцу невозможно объяснить, что такое дача для русского человека. Хотя некоторые представления о загородном отдыхе подобного рода имеются у многих жителей крупных зарубежных городов. Как всегда, разница между двумя мирами в нюансах. Иностранцы снимают летние домики, чтобы отдыхать от городской сутолоки и дышать свежим воздухом, наслаждаясь бездельем и всяческими увеселениями. Наши люди выезжают на дачи, чтобы преодолевать трудности. Это и есть главное дачное развлечение.

Несколько поколений советских людей были буквально одержимы дачей. Некоторые считали дачу возрождением дореволюционной традиции дворянских и богатых мещанских семей проводить лето на природе. И это при том, что дачный быт для нашего поколения 60—70-х годов был подчас настоящей пыткой, воспринимаемой стоически лишь по добровольному на неё согласию.

КОМАРЫ

Без них на даче, как без снега на Новый год. Теперь, когда изобретены фумигаторы и репелленты, полновластие комаров несколько ущемлено, а тогда эти кровососы вели ничем не ограниченный разнузданный образ жизни и чувствовали себя хозяевами ситуации. Нас они воспринимали как лёгкую законную добычу и пировали нами денно и нощно.

В начале дачного сезона в конце мая новорожденные полчища мошкары буквально кишели в воздухе. Вечером при глубоком вдохе можно было спокойно втянуть в нос комариную тушку или – того хуже – проглотить ворвавшегося в рот бесстрашного бойца. Днём комариная штора ненадолго приподнималась с тем, чтобы к вечеру опуститься плотным занавесом.

Чтобы спастись от проникновения гадов на веранду и в дом, в отсутствие нынешних сеток на дверь вешали тюль, а на окна натягивали куски капроновой ткани. Это было лжеспасением. Комары пролезали днем сквозь тюль и капрон, прятались в потаённых местах до ночи и в темноте коварно нападали на спящих. Поэтому перед сном каждый желающий заснуть устраивал комариное побоище с помощью мухобоек, подушек, тапок и ладоней. Но победа была иллюзией. Насекомые, как ниндзя, становились невидимыми и заныкивались в недоступные тайные места.

С наступлением ночи уставшие обитатели дачи укладывались в постели в надежде на безмятежный сон. Но не тут-то было. Стоило первой дрёме затуманить мозг, как крылатые твари начинали атаку. Кровопийцы снайперски пикировали на оставленные без укрытия части тела. Взвиваясь от ярости под потолок, полусонные аборигены вступали во встречный бой, но это не приводило ни к чему. Оставшись без сил и сдавшись, они залезали обратно под одеяла и пытались раствориться в морфее. И именно тут начинался истинный кошмар: в полной тишине вдруг вступало одинокое комариное соло, звенящее в темноте, неуловимое, как привидение. Реагировать уже не было ни физических, ни моральных ресурсов. Оставалось лишь обречённо отдаться хитроумной мошке, оставив ей нарочно лакомую часть тела, дождаться, когда она вопьётся в твою плоть, и, если повезет, пришибить её во время трапезы.

Утро заставало выживших вампиров врасплох. В свете дня становились очевидными доказательства их вины в виде бордовых брюшек, раздувшихся от твоей крови. Они сидели, не шевелясь, как самолётики на запасном аэродроме, переваривая дозу и не ожидая нападения. И вот тут уже можно было с оттяжкой медленно безжалостно и вдумчиво размазывать их по стенкам. В результате дачные стены и потолки покрывались мерзкими кровавыми штемпелями.

На улице спасение от комаров – особенно вечером – представляло огромные трудности. Как вариант, с ними можно было просто смириться и регулярно лупить по себе в попытке убить изверга, или мазаться всякими шарлатанскими средствами типа гвоздичного одеколона, бальзама «Звёздочка», крема «Тайга» и грозного ДЭТА, которые ни фига не помогали. Был ещё способ сидеть у костра и глотать едкий дым, что тоже не обещало стопроцентного спасения.

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

Дачное электричество – двуликий Янус, то открывавший небесные врата, то закрывавший их на ночь. Заполучить его было так же нереально, как укротить молнию. До того, как удавалось заманить на вновь освоенные участки электрика, энтузиасты дачного отдыха вынуждены были готовить на кострах. То есть прямо, как в походе, разводить огонь, вешать котелок и кипятить в нём всё – от супа до чая. В доме вечером, понятное дело, зажигали свечи, что, конечно, придавало жилищу мерцающий латуровский шарм, но напрочь лишало жильцов всех привычных радостей: телевизора, чтения, вязания и музыкального сопровождения. Максимум, что можно было себе позволить, – игру в дурака и радиоприёмник на батарейках. Отапливать помещение соответственно приходилось спасительной железной буржуйкой, около которой сушилась и одежда. Обогреватели всех мастей еще не пришли в этот мир. Обладатели каменных печек блаженствовали, но эта роскошь была лишь на старых дачах и в деревенских домах, купленных под дачу.

Когда же Прометей приносил наконец свет дачникам, они благословляли его. Освещение дарило не только уют, но и элементарный комфорт. В дачный обиход вместе со светом сразу включался огромный арсенал спасительных средств: электрическая плитка, обогреватель «Ветерок», телевизор и Его Величество холодильник. Однако внедрение в сеть такого количества приборов несло страшную засаду – от сверхнагрузки выбивало пробки. Помимо частных неполадок – раз, а то и два в неделю – случались и сбои в общей подаче тока. Дачные подстанции часто не выдерживали такого количества присосавшихся и вырубались. К чему тоже надо было привыкнуть и быть всегда наготове. Добавляли неприятностей и грозы.

Основной урон наносился прежде всего самым чувствительным приборам: плитке и холодильнику. Поскольку электричество пропадало порой на несколько суток, то приходилось опять возвращаться к первобытному кострищу. Поэтому котелки, сухие дрова, пачки газет для розжига и спички никогда не убирали далеко. Коробки со спичками хранили в специальных местах в сухости, тщательно завёрнутыми в целлофан.

Одичав на тушёнке и крупах, отдыхающие дачники на радостях набивали холодильники всевозможными, хоть и скудными, но запасами. Учитывая, что на местности купить можно было только два кирпича – каменной соли и чёрного хлеба, – и то, если повезёт, всё пёрли на себе из Москвы. В морозилку совались пельмени, фарши, грудинки для супа, курочка и иногда рыба в лице трески или минтая. А брюхо холодильника фаршировали молоком, кефиром, сметаной, маслом, майонезом, творогом, яйцами, кастрюлей с супом и сосисками-сардельками на все случаи жизни. Поэтому, когда случалась беда с подачей энергии, разражалась практически катастрофа. Всё содержимое превращалось в скоропортящееся и подлежало немедленному съедению, варению, жарению. Особенно учитывая хоть и среднерусское, но всё-таки лето.

Однажды света не было трое суток, и потерь было не избежать. Повезло моему мужу, милостиво отпустившему меня в столицу и оставшемуся с дочкой на хозяйстве. Прижатый к стенке взбесившимися обстоятельствами и взбешённый сам, Серёжа вынужден был проявить смекалку Робинзона. Завернув продукты из морозилки в газеты, он выкопал что-то вроде погреба под строительным вагончиком и заложил свертки туда. Холодная земля и северная сторона спасли продукты и не посрамили честь мужа.

МЫТЬЁ ПОСУДЫ

Это искусство воскрешает в душе всех литературных изгоев: отверженных Гюго, диккенсовских нищих, некрасовских страдальцев, а перед взором пёстрой лентой проходят образы всех посудомоек и прачек – от Шардена до Дега. Нужно обладать развитой способностью абстрагироваться от всего вокруг, чтобы каждодневно исполнять эту рутинную дачную повинность, будь она неладна. Есть, конечно, ещё более впечатляющее по силе действо – золотарское, но это уже почти чистилище. Тут степень смирения достигает неслыханных глубин. Вопрос лишь в том, почему человеческие существа добровольно подвергают себя подобным испытаниям и называют это отдыхом. Ответ для меня остаётся открытым.

Начинается это всепоглощающее действие с наливания горячей воды в миску или кастрюлю, куда сложена грязная посуда. Берётся Её Величество тряпка, и ей протираются замоченные предметы с применением соды ли, горчицы ли, хозяйственного мыла ли в качестве жирорастворителей. Средств типа «Фейри» и прочих облегчающих нашу участь моющих жидкостей ещё не выпускали. Потом очищенные тушки посуды помещались в таз с чистой холодной водой, где ополаскивались после первоначальной обработки. У везунчиков – таких как мы – были краны с проточной водой, – что, несомненно, скрашивало экзекуцию.

Тряпку стирали из раза в раз и вешали на просушку. Только когда от неё оставалось полуистлевшее рваньё, её, оплакивая, отправляли на покой. Загадка упорного продления жизни тряпки и абсолютная её фетишизация советскими домохозяйками заслуживают отдельного исследования. При здравом рассуждении понимаешь, что использованную тряпку можно было тут же выкинуть в помойку, а не ублажать её банными процедурами. А вместо нее оторвать новую от старого пододеяльника, ночной рубашки, детских колготок, от застиранного полотенца, наконец. Ан нет! Священную плоть тряпки каждый раз бальзамировали мылом и хранили, бывало, весь сезон.

Завершающим аккордом всей процедуры служил вынос ведра из-под раковины, в которое стекала грязная вода. Потому что отводные шланги и подобие канализации появились позже и только у немногих продвинутых дачников. Неприспособленцы, такие как мы, вынуждены были тщательнейшим образом бдеть, чтобы ведро, не дай бог, не переполнилось. С опытом уже по звуку падающей вниз воды можно было определить степень его наполненности и вовремя выплеснуть его содержимое в компостную кучу, предотвратив потоп. Это было тонкое искусство: уловить нужный момент, чтобы не бежать выливать ведро, пока оно заполнено на две трети, к примеру, но и не упустить роковой черты переполнения. Тогда – капец! Из-под тумбочки с ведром – всегда вдруг и неожиданно – начинала извергаться на пол жирная переливающаяся жижа, расползающаяся наподобие нефтяного пятна. Собирать её половой тряпкой было особенно приятно, если учесть, что резиновые перчатки в те годы были редкостью в хозяйственных магазинах, а о существовании одноразовых тряпокок никто даже не догадывался.

ДАЧНЫЙ АНТУРАЖ

Будучи страстным поклонником старых вещей, сохранивших, несмотря на возраст, достоинство и честь, я всегда с трепетом и придыханием навещаю дачи. Дачи заслуженные, настоящие, а не, спаси боже, новомодные коттеджные посёлки. Каждая из них имеет не просто индивидуальность, а является одновременно семейным и краеведческим музеем, домом моды и антикварным пристанищем.

Опять же, из-за вынужденной нищеты советских людей синдром выживания не позволял им швыряться вещами. Все свои ставшие ненужными пожитки они тащили на дачи, а не на помойку. И это прекрасно! Предметы накапливались на даче слоями, как в блинном пироге, и каждый слой представлял целую эпоху. В разрезе можно было отыскать материальные свидетельства жизни разных поколений, и главное, свои собственные вещи из прошлых жизней. Разгребать дачные закрома было всё равно что читать дневник, только осязаемый.

Обладателями старых просторных дач были немногие избранные. Основной контингент дачников проживал в небольших домиках, куда важно было рационально поместить всё нужное и по возможности визуально расширить пространство. О необходимом было кому позаботиться, я же прежде всего тащила на дачу старые зеркала, книги и журналы, графику друзей-художников и вазы для цветов. Иначе какая же это дача без чтива и прелестной дребедени! Благодаря этому наша дача хранит истинные сокровища – в их числе полные подборки культовых в 90-е журналов «Ом» и «Птюч», например. Не говоря уже о стандартном интеллигентском наборе типа «Нового мира» и «Иностранки».

И ещё, конечно, свет. Всевозможных лампочек и торшеров должно быть не просто вдоволь, но даже чуть с перебором. Чтобы тёплый камерный свет освещал каждый тайный уголок и отражался в зеркалах, умножая реальности на любой вкус. И чтобы вечером в загородной мгле можно было идти по дорожке от калитки к дому и сквозь деревья видеть светящийся маяком дом-остров. Обитаемый и манкий.

Наибольшую ценность для меня лично представляет сосланная на дачу одежда. Несть числа причинам, по которым её изгнали из городского рая. Но здесь, на пленэре, вдруг пригождаются все отвергнутые вещи. Стили смешиваются, и ты уже не узнаёшь саму себя, шагающую по полю в лес в папиной фланелевой рубашке в клетку, в маминой лыжной куртке из фильмов про Шурика и в надоевших когда-то резиновых сапогах с розовой байкой внутри, привезённых в 80-е аж из Питера с толкучки на Сенной. Майка, в которой ты помнишь сестру подростком, мамин индийский ситцевый костюм, добытый когда-то в боях и подаренный ей на день рождения, кепка отца, в которой он щеголял в 50-е, изрезанные узорами штаны дочки, хранящиеся в качестве артефакта, доводят память до ностальгической черты. И тут лучше остановиться, потому что это только игра. Дачный экспромт, не более. Погружение чревато.

Посудная история на даче особенно наглядно демонстрирует смену моды. Посуда долговечней носильных вещей, и что-что, а она в любом случае найдёт своё место в дачном хозяйстве. В старый котелок, к примеру, собирают золу, в прохудившихся вёдрах всех мастей держат опилки, навоз, торф, песок и щепки для розжига. В раритетном ковшике синей эмали, в котором мне готовили манную кашу в детстве, варят яйца, а старый кофейник 60-х иногда пригождается по прямому назначению. Армада кастрюль, сопоставимая по количеству с армией Цинь Шихуанди, – неприкосновенна. Их явная избыточность полностью оправдывает себя в грибные годы, когда небольшая веранда на время превращается в заготовительный конвейер. При промывке грибов, ясное дело, не обойтись без детской ванночки. А старинный эмалированный дуршлаг, величиной с детский горшок, незаменим при засолке грибов. Металлические миски, которых и след простыл в московских квартирах, на даче – бессмертны.

Отдельный респект – старой мебели. Её разномастные представители по мере своих скромных стилистических возможностей обуючивают комнаты и веранды, напоминая каждый о своей былой славе, сменившейся на участь изгнанника. Они скрипят, кряхтят, хромают иногда, но, смиренно сохраняя достоинство, служат до конца своим хозяевам. Именно мебель в первую очередь – источник того умопомрачительного запаха, бьющего под дых своей неповторимостью, когда перешагиваешь порог открытого после зимы дома. Кисловатый, древесный, смолисто-густой, терпкий, слегка плесневый, с нотками сырости, он шибает в нос, и ты вдыхаешь его широко открытыми ноздрями до подкашивания коленок, пока не вынырнешь из его глубины на поверхность.

ВОДА

Стиль жизни на даче во многом зависит от способа добывать воду. Тем, течёт ли она вольно из вашего крана или вы таскаете её на горбу, определяется ваша водоёмкость. То есть то, сколько воды вы потребляете на душу и тело населения. Самый распространённый и трудоёмкий путь – носить её из колонки или колодца. Принесённые вёдра ставят на веранде на специальную лавку, закрывают крышками, а сверху кладут ковшик или громадную кружку – черпать воду.

Чтобы заполучить ведро воды, его как минимум надо накачать или зачерпнуть из колодца, а потом принести. Обычно носят по два ведра: во-первых, для равновесия; во-вторых, чтоб два раза машину не гонять. Коромыслами, конечно, уже никто не пользуется, хотя я застала этот экзотический атрибут в деревне, где колодец стоял посередине деревни, а дом, где мы жили, был на краю. В руках ведра не дотащить – далеко. Только на коромысле. А оно требует особого гимнастического навыка владения телом. В противном случае жёсткая деревянная палка, вдавленная с адской силой в плечо, больше походит на орудие инквизиции. Доставленная таким образом вода становится на вес золота, а весь дачный уклад в результате вертится вокруг драгоценной влаги. Расходуют её экономно и по делу, отмеряя с аптечной точностью.

Умение вытащить ведро воды из колодца тоже за понюшку табака не купишь. Спущенное с цепи вниз ведро может попросту брякнуться на бок и, плавая по поверхности воды, ни в какую не захотеть зачерпнуть её. Тогда придётся покрутить чугунную ручку, подтянуть цепочку и вторично обрушить неслуха в ледяную пучину. Когда ведро наконец захлебнётся, цепь сразу натянется, и тогда уже можно поднимать его, усилием всего тела поворачивая ворот. В конце подъёма в ход идут уже обе руки, особенно когда колодец глубокий. Намотав цепь до упора, надо левой рукой ухватить ручку тяжеленного ведра, а правой слегка приотпустить цепь, чтобы её хватило дотянуть снаряд до края сруба. И только потом резко дёрнуть ведро и поставить на бревенчатый край. Затем снять ведро трясущимися руками, наплескав воды в ботинки, и только теперь выдохнуть. Если в самый ответственный момент хватать ведро двумя руками, забыв про ручку, как делают простофили, вал мгновенно раскручивается в обратную сторону и полный сосуд ухает в преисподнюю и насмехается над вами оттуда, требуя повторить трюк.

Для многих домов без водопровода до сих пор актуально примитивное и потому универсальное устройство под названием умывальник, в просторечии рукомойник.

У некоторых моих друзей на дачах, не так уж далеко от Москвы, на столбиках во дворе или над раковиной на веранде прибито это гениальное приспособление. Мы все выросли с его прадедушкой – знаменитым Мойдодыром, грозным повелителем чистоты. В быту рукомойник – скромняга и работяга. Его длинный пестик терзают все кому не лень, колошматя по нему сложенными в лодочку ладонями. Он, однако, как стойкий оловянный солдатик, стоит на посту, сильно экономя воду, не давая пропасть ни единой лишней капле.

Дополнительными источниками влаги на даче служили бочки с водой, накопленной для технических нужд: для полива, мытья полов, постирушек и прочего. Эти уверенные в себе толстяки всегда притягивали меня одновременно своей надёжной основательностью и легкомысленным романтическим флёром. В них можно было просто набрать воды, а можно было заглянуть в бездну, где бликовал свет, мерцали отражения звёзд, изящно кружили орнаменты из опавших листьев и скользили водомерки, легкие, как дыхание. В жаркие лета бочки хранили прохладу и источали специфический густой болотный запах.

Баловали дачников и специальные устройства с бочкой, установленной наверху, гордо называемые душем. На деревянную будку в человеческий рост или просто на занавешенный шторами металлический каркас водружали бочку, приставляли к конструкции лестницу и, забираясь по ней, наполняли водой. Теоретически вода должна была прогреться и обрадовать посетителя купальни тёплым душем. Но на практике идиллия случалась редко. Как правило, тёпленькая шла первую минуту, чтобы расслабить купальщика. Но как только он начинал блаженно урчать, душ поддавал прохлады, да так, что к концу сеанса несчастный вылетал, трясясь от холода, едва успев смыть с себя пену. Среднерусские лета не особо жаловали жарой.

Ближе к нашему времени на дачах стали появляться водопроводы, качающие воду из специально пробуренных скважин. И это – величайшая отрада и облегчение дачного быта, радость и благо, когда одним поворотом крана ты включаешь нескончаемый живой поток.

ДЕМОНСТРАЦИЯ

Странное, как всё в СССР, ноу-хау – заказанное государством шествие, имитирующее народную волю. В нём всё было искусственно: насильное навязывание, крайняя формализация, раздутый пафос, ложный энтузиазм. Власть нуждалась в показухе и коллективном послушании, для чего сама и инициировала праздники. За исключением разве что Нового года и 8 Марта все они носили абсурдистский характер, но никому и в голову не приходило обсуждать их целесообразность. Госзаказ – великий и ужасный, как Гудвин, – не терпел отговорок, а подлежал обязательному исполнению. Упал-отжался и вперёд.

По всем мало-мальски значимым учреждениям рассылались разнарядки: сколько душ предоставить ненасытному Минотавру. От безвыходности демонстрациям отдавались, как нелюбимому мужу, по принципу стерпится-слюбится. Как говорится, за неимением гербовой пишем на простой. Но со временем люди адаптировались к обязаловке, и демонстрации в глазах самих участников стали превращаться во вполне привычное ритуальное мероприятие. Теперь, на расстоянии десятилетий, можно и умилиться всеобщему ликованию из-под палки и найти в нём эйфорическую составляющую. Но только на расстоянии.

Случалась манифестация единства партии и народа дважды в год: на Первомай и 7 ноября. В эти дни вождям особо не терпелось слиться с подданными, что автоматически обрекало граждан на участие в плановом торжественном сношении с властью. Самым противоестественным для меня лично было встать ни свет ни заря, да ещё в свой законный выходной. Остаться неохваченным шанса не было. Из всех радиоточек и телевизоров громыхали плакатные речёвки и здравицы в честь нашей борьбы и труда, трещали интервью с передовиками и низвергались громкоголосые марши. Знакомые чеканные голоса дикторов в такие дни становились немного опереточными: звенящими и задорными. Они задирали вверх интонацию, и каждая фраза заканчивалась на взводе, обещая дальше ещё более неслыханное продолжение. В перерывах между казёнными лозунгами и призывами, состоящими из абракадабрического набора слов, в эфир запускали бравурные победоносно-оптимистические песни, слова которых, мне кажется, впечатались в мою память навечно. Боюсь, услышь я сейчас хоть одну из них, немедленно вскинусь в кровати и начну рефлекторно дрыгать конечностями, как Джек Леммон после танго с миллионером из «В джазе только девушки».

Мамин институт был крупной организацией и должен был принимать участие в шествии. Поэтому несколько раз я оказывалась заложницей этого принудительного гулянья. Место сбора нашей колонны было на Петровке, в переулке вдоль сада Эрмитаж. В мае всё было сносно. Меня подкупали шариками и всеобщей заботой. А вот в начале ноября, когда в средней полосе как раз ударял первый мороз, 30-40-минутное топтание на промозглом утреннем холоде уже не оставляло надежды. Пока все собирались и получали отмашку на движение, ноги вмерзали в сапоги, а нос краснел снегирём. Подозреваю, что мужская часть компании подогревалась горячительным, иначе держать что-либо в руках было немыслимо. Потом всем раздавали какую-то фигню на палках в виде транспарантов и огромных бумажных гвоздик, и мы выдвигались в сторону Красной площади, чтобы слиться с такими же ликующими потоками из других районов.

Движение в центре было перекрыто, и весь город казался не только вымерзшим, но и вымершим. Родные улицы выглядели, как в дурном сне. Огромные плакаты отражали наши будущие цели, а гипертрофированные портреты партийных боссов славили их деяния. Особым спросом пользовался трёхголовый вождь Маркс-Энгельс-Ленин, чьи гигантские изображение трепетали на ветру, натянутые на любимые, не узнаваемые под полотнищами здания. Когда в начальных классах нам задали сочинение на тему Первомая, мой одноклассник Илюша Поляков в числе прочего написал, что на домах висели головы вождей. Чудная и чуткая наша Дора Ильинична, процитировав перл классу, вырвала страничку из тетради и посоветовала смелому критику режима переписать текст заново.

На подходе к площади колонны опять останавливали, пропуская их по очереди. Это создавало нетерпеливый ажиотаж и возбуждение, как будто именно сейчас там, впереди, произойдёт что-то чудесное, что навсегда изменит твою жизнь. Выплывет ниоткуда огромный летучий корабль из довоенного фильма «Буратино», спустит вниз веревочную лестницу, заберёт на борт всех очарованных странников с просветлёнными счастливыми лицами и так же ускользнёт в никуда, оставив внизу недостойных райской пасторали мятущихся горожан. Хотя на самом деле все прекрасно знали, что их ждёт впереди. А ждал их быстрый проход по площади, мелькнувший справа по ходу саркофаг со стоящими на нём оловянными человечками, голубые ёлки на фоне кирпичной стены, задрапированный кумачом ГУМ, Спасская башня с курантами и на десерт – Василий Блаженный а-ля натюрель. Все это, кроме человечков, можно было увидеть в любой другой день, но никогда больше эта картинка так не возбуждала граждан.

Я вообще попадала в ловушку. Кроме хлястиков на пальто, свинцового неба и красного полыхания вокруг мне обычно не было видно ничего. Один из маминых коллег, явно ей симпатизировавший, – очень хрупкий молодой человек, – совершил однажды героическое в моём сознании действие. Нечеловеческим усилием посреди ползущей плотной шеренги он подхватил меня под руки и водрузил моё тогда достаточно упитанное тело на свои плечи. И я увидела живьём то, что тысячу раз лицезрела в телеке: механические фигурки, как на средневековых часах, заведённые ключиком, только без коней, доспехов и копий. Разочарование моё было огромным. А когда мой личный рыцарь поставил меня на ноги, всё вообще кончилось, так и не успев толком начаться. Символически мы прошли путь к коммунизму, он нам воссиял, и теперь мы оказались никому не нужными, скатывающимися с Васильевской горки, как пасхальные яйца, которые по окончании праздника полагается разбить. Все колонны в одночасье вдруг расстраивались, а бывшие демонстранты уже совсем другим, твистующим и предвкушающим, шагом рассыпались в разные стороны, как будто и не были только что единым целым, устремлённым в светлое будущее.

Тут уже начиналась совсем другая часть Марлезонского балета – гастрономическая. Носила она исключительно частный семейный характер, в отличие от торжественной коллективной. Вернувшись домой, народ набрасывался на праздничный стол с приготовленными заранее выпивкой и закусками. Практически это был завтрак, переходящий в обед. Живя близко, мы иногда даже заставали прямую ТВ-трансляцию остатков демонстрации и как бы видели себя со стороны. Затем по телеку по всем программам начиналось новостное беснование с бесконечным разжёвыванием деталей и подробностей судьбоносного дня. На телевизионный досуг можно было забить. Эфир на весь день был отдан пропаганде. Конечно, вкусная и любимая еда немного компенсировала горечь. Тем более что стол в лучших традициях ломился от любимых блюд: оливье, который очень странно было есть с утра, пирожки, селедка под шубой, заливное из судака, какой-нибудь деликатес типа палтуса и обязательно шампанское. Чуть позже, когда уже никто никуда не ходил по казённой надобности, дома просто устраивали утреннее застолье. Во время одного из таких утренников я получила право вместе со взрослыми на свой первый бокал игристого.

ДОМАШНИЕ ЖИВОТНЫЕ

ЧЕРЕПАХА

Сказать честно, в детстве у меня никогда не было того отчаянного желания завести собаку или кошку, которое описывают классики. Вечно ноющий Малыш в «Карлсоне» вызывал у меня недоумение. Тут не успеваешь метаться от одного к другому, вечный цейтнот, а он всё канючит на одной ноте. Да и бума вокруг домашних питомцев в народе не наблюдалось. Только один из моих однокашников, и то из «бэшек», Марик Бахолдин имел овчарку. Оба обладали немыслимой мужской привлекательностью. Их же класс был отмечен наличием шимпанзе в семействе Наны Турабелидзе. Однажды она явила его нам воочию, придя с обезьяной в школу после уроков. Животное вцепилось в хозяйку, обвив почти целиком ее миниатюрную фигуру мёртвым кольцом конечностей. В движении у Наны остались лишь две спичечные ноги в идиотских колготках и два же глаза, карикатурно увеличенные линзами очков. Всё, что я запомнила из её рассказа, это отдельная комната, отведённая для питомца в их квартире. Неслыханная для тогда роскошь. Коты, должно быть, присутствовали в домах, но были вне нашего внимания.

Уразумев раз и навсегда мамин наказ, что никаких животных в коммуналке мы заводить не будем, я честно довольствовалась рыбками, которые, правда, протянули недолго. Но однажды обстоятельства сложились так, что именно мама нарушила наш уговор. Отправившись в очередную командировку, на сей раз в Туркмению, она вернулась оттуда ни много ни мало с десятью черепахами, изловленными ей лично. Мамины коллеги по институту, узнав о поездке, попросили ее привести детям по черепахе.

Строгая и ответственная с виду, моя мама обладает скрытой безбашенностью и склонностью к авантюрам. Дав слово, она вознамерилась его сдержать. Уже перед самым отлётом из Ашхабада она отправилась в ближайшую от города пустыню. Была весна, всё вокруг цвело и размножалось. В пустыне народилось множество юных черепашек, которых мама и предполагала насобирать, наподобие грибов в лесу. Обнаружив их пасущимися в траве, мама устремилась к ним. Но к великому её изумлению юные создания кинулись врассыпную с резвостью зайцев. Задача сильно усложнилась, и чтобы выполнить обещание, ей пришлось побегать за добычей, едва не опоздав на самолёт.

Но на этом приключение не закончилось. Набрав нужное количество пресмыкающихся, мама села в самолёт и от усталости тут же заснула. Проснулась она от нездорового ёрзанья и шумного ропота граждан. Оказалось, что повешенная на впереди стоящее кресло авоська с пленницами соскочила на пол и все черепашки расползлись по салону. Маме не оставалось ничего другого, как начать охоту заново. Вновь собранная в авоську живность оказалась у нас дома. Девять черепашек благополучно нашли хозяев, а одну выклянчила я, и бедолага поселилась у нас в коробке размером с небольшой аквариум.

Теперь я представляю, каково ей было после степных просторов оказаться в нашем узилище. Тогда же радость обладания живым чудом парализовала мои эмпатические способности. Я, конечно, пыталась скрасить ей жизнь, принося с бульвара свежую траву и выгуливая её на газоне под нашим огромным тополем. Но живость характера моей подопечной и ее желание вести ночной образ жизни превратили наше совместное проживание в обоюдный кошмар. Рабыня коробки неистово скреблась в ней все ночи напролёт. Единственным выходом было выставлять её на ночь в коридор. Вскорости начались летние каникулы, и черепашка переехала к кому-то из маминых знакомых. Судьба явно не благоволила ей, так как зимой мы узнали, что, живя в новой семье без клетки, она заползла погреться за батарею и осталась там навсегда. Хозяева не сразу обнаружили пропажу, а когда спохватились, было уже поздно.

Сейчас всё моё существо вопиет против человеческого маразма – приручать и мучить диких животных ради собственного эгоизма. И сердце моё каждый раз сжимается, когда я вижу триумф этого идиотизма.

СОБАКА ТОШКА

Оптимистический пример слияния человека с животным с самого детства мне демонстрировали, как ни странно, две наши хабалистые соседки – мама Нина и доча Наташа. Несмотря на то, что их подопечный терьер по имени Тошка, размером с большую муху, всё время выказывал признаки «не жильца на этом свете», он был трогательно любим и заласкан ими.

Миниатюрное создание с мягкими, как бархотка, ушами постоянно дрожало всем телом. Его вечно слезящиеся глаза казались единственным доказательством его присутствия в этом мире, настолько всепоглощающе они заявляли о себе. Это были две непознанные планеты, безнадёжно тщившиеся описать свои бездны на никому не ведомом языке. С тех пор я опасаюсь смотреть в собачьи глаза, заранее отступая от этих затягивающих внутрь омутов.

Безупречная деликатность Тошки выдавала его даже не собачью, а какую-то эльфийскую природу. Он вообще походил на заколдованного балетного принца, настолько изящной и лёгкой была его походка со звонким цоканьем коготками по паркету. А редкий его тявк звенел хрустальным колокольчиком и испугать мог разве что колибри. Уважая тонкую натуру нашего общего питомца, все без исключения домочадцы делали вид, что Тошка – истинный хозяин квартиры.

Барышни-хозяйки поочередно носили его гулять, засунув за пазуху, и спускали наземь лишь на несколько мгновений для неотложных дел. Единственной угрозой благополучию нашего терьера была блажь хозяек, которые почему-то считали нужным таскать его пару раз в год на Трубную площадь смотреть салют. Одна из них прятала собачку между двух дородных грудей, так что наружу торчала лишь чёрная пимпочка носа, и мы шли вниз по бульвару. В те времена салют давали строго по расписанию. О частных салютах и помыслить было невозможно. Так что событие было эпохальным. На площадь заранее приезжали военная техника и грузовики со спецкомандой, стекалось множество людей. Сначала долго ждали в нетерпении, и только с первым залпом все выдыхали облегчённо: случилось. Учитывая близость орудий, грохот сотрясал все внутренности. Тошке при каждом выстреле прятали голову в пазуху, и мне до сих пор не ясно, как его напёрсточное сердце не разрывалось от этой жути. И как после такого надругательства он ни разу – даже от испуга – не покусился на хранящие его перси.

Но собаки – существа парадоксальной непостижимой и поражающей воображение преданности. Они точно присланы из других галактик, чтобы всё время смотреть людям в глаза и пытаться их вразумить.

ЗА ГРИБАМИ УТРОМ

Утро имеется в виду раннее, летнее, каникулярное, когда каждая минута сна есть компенсация за недоспанные часы школьных будней. Ничего слаще летней свободы от любых расписаний в детстве для меня быть не могло. И только поход за грибами мог нарушить нерушимое – спать, сколько хочешь. Парадокс заключался в том, что вечером ты выступал провокатором и подначивал домочадцев на грибную авантюру, а утром ты же бунтовал и хватался руками и ногами за стянутое одеяло, проклиная свою предприимчивость.

К моменту, когда ты, стуча зубами от утреннего озноба и недосыпа, напяливал приготовленные с вечера тёплые вещи и выходил на веранду старой дачи, всё уже было устроено. У двери стояли корзинки с ножиками и завёрнутыми в бумагу бутербродами. Несколько яблок из сада лежало на дне. А на столе был накрыт завтрак с горячим чаем, хлебом, маслом, сыром, колбасой и дымящейся в сковородке яичницей. Есть не хотелось совсем, но на раздумья времени не давалось: или ешь, или идёшь голодный. Каждая минута на счету! Встать в такую рань и выйти засветло считалось преступлением. Конкуренты не дремлют, и дать им опередить нас в грибном многоборье – недопустимо.

Спасал горячий сладкий чай, а за ним уже шла еда. От необычности ситуации, темноты за окнами и какой-то скрытой таинственности трясло, как в лихорадке. Мы – бабушка и её подруги – сестры тётя Нюра, тётя Маруся и тётя Мотя, у которых мы по пол-лета гостили в доме в Востряково, – не сговариваясь, вели себя, как заговорщики. Почти молчком ели, быстро уносили грязную посуду в кухню, пыхтя, напяливали резиновые сапоги, по-деревенски завязывали платки и, взяв корзинки, длинной вереницей просачивались к калитке.

Выйдя так же молчком на улицу, мы разом, как слаженная банда, поворачивали влево и направлялись в сторону леса. Выходили мы в полной темноте и только минут через двадцать-тридцать бодрого марша в промозглом тумане подходили к лесу в самый момент рассвета.

О, это было истинное волшебство! Как бабушки-подружки умудрялись так рассчитать время, чтобы мы могли первыми и уже засветло войти в девственный и, несомненно, полный грибов лес! В этом мы ни секунды не сомневались. Нежная розовая полоса над полем означала, что день будет солнечным. Но мы, дружно поворотившись задом к соблазняющей нас заре и встав к лесу передом, как лазутчики на спецзадании, внедрялись в чащу леса.

В одно из таких проникновений мы с бабушкой почти на самой опушке, одновременно увидели роскошный белый. Обе разом кинулись к нему, наклонились, а когда подняли головы, то обнаружили в полуметре от себя гигантскую голову с рогами. Это было настолько нереальное зрелище, что можно было принять его за голограмму. Только это видение громко сопело и смачно жевало, и от него ощутимо шла мощная волна тепла и запаха. Я до сих пор помню шевелящиеся лосиные губы, покрытые щетиной белых волосков, круглые блестящие глаза, бессмысленно обращённые внутрь существа, получающего истинное удовольствие, вздрагивающие уши, чуткие и пушистые внутри. Венчали все это грандиозное, соборного масштаба сооружение рога – взрослого, уверенного в себе и ничего не боящегося самца. Могучий зверь даже не пошевелился и не повёл не то что головой, но и глазом. Мне показалось, что он улыбнулся, показав частокол цилиндрических зубов доктора Ливси из гениального «Острова сокровищ» мультипликатора Черкасского. Он просто продолжал весело и сладострастно пережёвывать зелёную ветку, будучи полностью поглощенным собой. Это явление лося народу превзошло все доступные моему детскому воображению картинки и больше не повторилось ни разу.

Тем временем охота продолжалась. Постепенно воздух прогревался, и тело начинало блаженно оттаивать. А ещё через час ему становилось невыносимо в шерстяных носках и тёплых куртках. Носки снимались и засовывались в карманы, а куртки обвязывались вокруг поп.

В середине похода все дамы воссоединялись на солнечной полянке и устраивали пикник. По какому-то мистическому закону после перекуса грибы вовсе переставали попадаться, как будто мстили нам за предательство нашего правого дела в пользу неоправданного гедонизма. После жалких попыток вернуть удачу мы понимали, что пора поворачивать в сторону дома.

Идти назад было гораздо сложней, несмотря на светлый день и тёплое солнце. Кураж и задор, гнавшие нас в холод и тьму, уступали место слабости и неге. Тело вдруг начинало лениться, сапоги – тяжелеть с каждым шагом, корзинки – отрывать руки, куртки – тяготить своим жаром. Впереди маячила чистка грибов за огромным деревянным столом под старой яблоней.

Но это уже случалось после обеда и дневного сна, в который мои бабушки-подружки погружались на часок-другой. Как самая заядлая энтузиастка, я иногда одна успевала перебрать всю добычу до их подъёма, чтоб никто не мешал наслаждению и неторопливой медитации. Только дедушка, когда ему удавалось вырваться с нами на дачу, ревностно следил за мной. Под моим стремительным хирургическим ножом грибы только и улетали в миску с отходами. Мой наидобрейший дедушка не мог смириться с потерей трофеев и требовал спасения слегка поражённых червяками грибов путем их замачивания в соленой воде. На что я благосклонно соглашалась. С дедушкой было сладостно разглядеть внимательно каждый гриб, обсудить его привлекательность или недостатки, а некоторые, самые трогательные, даже поцеловать. Вечером кому-то из тётушек оставалось лишь нажарить на ужин сковородку с грибами и сковородку с картошкой, нарезать овощей и накрыть на стол. Непередаваемый аромат заполнял веранду и обещал эпикурейский ужин.

Сколько было собрано грибов – по большому счёту не имело значения, их никогда не бывало вдосталь. И часто по возвращении оставалась досада, что столь мизерный урожай, особенно в жареном виде, требовал таких усилий и целого дня хлопот. Зато каждый из грибных походов – это до сих пор одно из самых радостных моих воспоминаний.

К ДОСКЕ!

Этот окрик учителя кого-то сделал заикой или трусом, а кого-то – оратором или актёром. Школьная доска главенствовала в классе, пульсируя наподобие чёрной дыры перед детскими глазами. Непознаваемая и непроницаемая, как сама бездна, она была ареной страстей. Выходя на авансцену и становясь перед тёмным экраном, каждый оказывался в центре внимания и бился за себя единолично, как мог. Результат всегда был непредсказуем: учительница прервала вопросом, кто-то скорчил рожу или чихнул, и ты уже сбился. Страх публично опозориться у доски сродни, наверное, выходу на сцену, с той разницей, что на сцену выходят добровольно, а к доске – принудительно. Редкая птица сама вызывалась долететь до доски ради спасения класса.

А с каким вздохом облегчения всех отпускал паралич после заклания жертвы у доски. Как будто вновь запускали видео после паузы: шепот, шорохи, возня, скрипы, ёрзанье сразу одушевляли атмосферу в классе. Из скульптурных и напряжённо застывших тела в секунду превращались в тестообразные и безразлично вялые. Было страшно обидно, что отдуваться у доски приходится тебе одному. Но такова школьная c’est la vie. Благо хоть линейкой по пальцам не лупили и на колени в угол не ставили, как в XIX веке, когда запросто могли выпороть ученика розгами, если он шел к доске чересчур медленно.

Доска была барышней капризной и требовала ухода за собой, в обмен на повинность быть ареной для экзекуций и на право разрисовывать её меловыми татуировками. Ритуал ухаживания строго соблюдался. Перед уроком дежурный мочил в туалете скукоженный комок тряпки и стирал с линолеума доски предыдущие иероглифы, наглаживая ее циклопические телеса, до верхнего края которых не всегда можно было дотянуться. Тряпка, пропитанная мелом, всегда оставляла неопрятные белёсые разводы на чёрной матовой плоти доски, бороться с которыми было бессмысленно. А трогавшие тряпку руки тут же покрывались меловой пылью и превращались в сухие и потрескавшиеся птичьи лапки. Мел – орудие истины – делал руки ещё более пергаментными, поэтому лучше было деликатно держать его кончиками трёх пальцев, не зажимая в ладонь. Вдобавок он сильно крошился и осыпал белой пудрой монашеские платья девчонок и синие мундиры мальчишек.

На уроках географии или истории доску завешивали огромной картой, и ученику вместо мела вручалась указка. Ею надо было попасть в одну единственно верную точку, вступив в неравный бой с целым земным шаром, расплющенным на две части, как цыплёнок табака. Доска за занавесом карты-спасительницы, должно быть, радовалась передышке и съедала наспех бутерброд или прихорашивалась, пока на неё никто не пялился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.