Наташа Суворова
Я в любовь верю!

В АФРИКЕ ГОЛОДАЮТ

«В тирании зеркал истерика глаз…»

Dasha Trio

«Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедовал нам побивать камнями: Ты что скажешь?..

Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания».

Жду уже полтора часа. Последние студенты потихоньку выходят из аудитории, он – один.

Мое – «можно, Петр Гамарович?» Его, усталое – «ой, Суворова…»

– Вы хоть понимаете, что происходит во Франции? – говорит он устало. – Вам что, на все наплевать? В Аргентине дочь застрелила собственного отца! В Польше 40 процентов жителей болеет гепатитом, а в Петербурге всплеск уличных грабежей…

А меня из института выгоняют.

Из театрального института выгоняют как минимум два раза в год, максимум – каждый месяц. На так называемом «общественном собрании» с удовольствием костерят.

Восемь тридцать пять. Раннее утро, за окном птицы поют. Священнодействовать начинает Изольда Васильевна. У нее внушительные мешки под глазами и небольшие проблемы с буквами «с» и «р», во всем остальном она, бесспорно, идеально подходит для педагога по сценической речи.

– Мы, к сожалению, не можем больше спускаться на ваш урррровень, Суворрррова. Эта профессия требует колоссссссального напррррряжения сил и энергии, колоссссссальных знаний, колоссссссальной отдачи.

– Суворова, у меня пара, пара через пятнадцать минут, вы понимаете? Мне надо подготовиться, прекратите меня отвлекать! – нервничает он.

– Да я же не отвлекаю, Петр Гамарович, я ведь только тут стою, абсолютно молча, – оправдываюсь я.

Стою у двери, натянутая как струнка, и «все еще чего-то жду» (его выражение).

– Скажите, если бы я умела петь, я была бы лучше?

– Наташа, опять вы глупите. Что значит «лучше» или «не лучше»? В сотый раз повторяю вам, что это не те вещи, над которыми иронизируют! – Он не смотрит мне в глаза, иной раз берет мел, в порыве подходит к доске, резко проводит черту, отходит, кладет мел, вновь берет. – Критика преподавателей, между прочим заслуженных деятелей культуры, и вообще! Так вот, критика в ваш адрес вполне справедлива! Подумать только, в какой век мы с вами живем! Ведь сейчас стирают без всякого шума, кладут полы с подогревом, кондиционеры, летают в космос, наконец! А где-то продолжают умирать люди! Умирать на смерть, а вам ведь, Суворова, на это наплевать! Наплевать, ну признайтесь!

– Люди летают в космос, заказывают полы с подогревом и стирают без всякого шума, а все такие же скотины!

Он снова взял мел. Про пару через пятнадцать минут он уже не говорит, хотя ему надо еще подготовиться.

– Люди в Африке едят друг друга, собака считается за деликатес, вы хоть осознаете, что происходит в мире? Вы слышите меня? – говорит он.

– Так то в мире, а мы здесь.

– Какой эгоцентризм, Суворова! Какое равнодушие! И это говорите вы, выбрав такую профессию?

Общественное собрание в разгаре. Одиннадцать пятнадцать.

За длинным-длинным столом на скрипучих венских стульях сидят-елозят попы уважаемых лиц, напротив, в первом ряду, вынуждена сидеть я, сзади меня, матерясь и обливаясь потом, та самая общественность.

В обязанности общественности входит: хотя бы раз в двадцать минут кивать головами или самозабвенно ими трясти. Можно выпучивать глаза. Или гневно приоткрывать рот, как будто вы культурно задыхаетесь.

Кто-то в середине смущенно приступает к обеду. Доносится запах огурца, жареного мяса. Справа уже смело шелестят пакетиками…

– Ваша некая личность, Суворова, честно говоррррря, внушает колоссссссальное сомнение… – Изольда Васильевна, достав небольшое зеркало, припудривает лицо. Изольда Васильевна имеет гладкий и большой лоб, голубые водянистые глаза и крашеные волосы.

В ответ одним глазом, по-куриному смотрит на меня женщина с синими бусами на полной груди.

Это Ираида Алексеевна. В прошлом году ее сын занял второе место в городе на фестивале эстрадного пения.

– Ирррраида Алексеевна, позвольте полюбопытствовать, у вас это топаз на бусах или? – вдруг интересуется Изольда Васильевна.

Повторяю, Изольда Васильевна имеет гладкий и большой лоб.

– Благодарю, очень люблю камни. Мой сын (ах, мой крошка – тут она достает свой шелковый платок и прикасается к правому глазу) привез мне в подарок. Вы знаете, с 10 лет я учила его ходить эсьтэтично, по-мужски. И по-матерински горжусь, глядя на него…

Переношусь в канун рождества, белый-белый снег…

Прохладно и звездно. Вокруг ни души – ночь. Я в гриме Войт-Войтковской медленно бреду домой.

И думаю, думаю не своими мыслями и топчу снег не своими ногами (ах, как здорово быть другим, дышать другим, вдруг оказаться совсем в другой жизни!).

Сапоги на каблуках, яркие губы, узкая длинная юбка, модный платок на голове. Но руки, я чувствую, я знаю, предательски выдают возраст…

Где-то там, за границей, кутит с молодухами мой муж…

Вспоминаю, как по ночам кололись его усы. И как теперь, должно быть, они нежно щекочут кого-то еще.

Войт-Войтковская замечательнейшая женщина, и все же лучше, что я другая. Я приду домой, умою лицо, поменяю узкую юбку на большой мягкий халат, и от Войтковской останется только след. На сердце.

Мне двадцать лет и хочется жить! И руки мои – молодые, женские руки!

Я у доски, он, спокойный и рассудительный Петр Гамарович, – вцепившись побелевшими костяшками пальцев в кафедру.

– После всего этого вы кажетесь мне просто дурой! Вы уж простите меня, я, наверно, груб с вами, непоследователен, нелогичен! Ученые подсчитали, что через несколько лет Земле угрожает настоящий голод, население слишком велико, и это еще не все!.. Что вы там пишете на доске?

– Ваше имя.

– Вы с ума сошли! Вы соображаете, что вы делаете, а вдруг сюда кто-нибудь зайдет? Сотрите немедленно!

– Хорошо. Я напишу вашу фамилию.

Снова юбка, снова платок, снова губы. И в зеркале появляется она. Пожилая, сильная, удивительная! Не желающая сдаваться, не желающая себя жалеть.

Я снова Пастернакская Войт-Войтковская (была или не была эта женщина на самом деле?), без денег, в трехкомнатной холодной квартире в канун революции.

Мои руки давно не окольцованы, а я, и ослепнув, найду дорогу в ломбард.

Я истерически кричу «пожалейте меня!» и твердой рукой подмешиваю яд в стакан Лоры. За что?

За то, что хороша.

За то, что любит не слепо.

За всех тех, которым легко и все само собой.

Сделала бы я то же самое? Нет, никогда, не решилась бы, не смогла. Молодец, Войтковская!

Я подловила его в маленьком узком переходе. Время – девять. За окном темно и вьюжно. У него растрепанные волосы и усталый вид. Громко закрывается кабинет.

– Ну что там, в Африке, Петр Гамарович… Петя…

– В Африке? А что в Африке? В Африке, в Африке… Туман… Наверное.

– Возьмите меня с собой.

– Куда это с собой? Ты что, с ума сошла? Иди спать, завтра у меня концерт с утра и вообще…

– Концерта завтра не будет.

– Как это не будет, почему?

– Потому что завтра похороны.

– Ну и шуточки у вас.

– Почему же шуточки. Мало ли людей умирает каждый день? Почему бы нам не дежурить возле кладбища? Зачем мы все время то врем, то играем? Уже и не отличить, уже запутались сами, Петр. Да не смотрите вы на меня так…

– Да что тут думать, мы в который раз подумали за вас, Суворова. Отправляйтесь в Жизнь! – махнула рукой Ираида Алексеевна.

– Да, да! Это вы хорошо сказали, Ираида Алексеевна! В Жизнь! Ах, как чудесно! «Вот она, жизнь, бери ее», – говорил Горький… – Степанида Ивановна еще свеженькая, присоединилась к общественному собранию только десять минут назад.

– Это не Горький говорил, Степанида Ивановна! – устало спорит Изольда Васильевна.

– Нет, что вы, конечно Горький!

– Это Шолохов сказал на 27 странице своего монументального произведения…

– Говорю вам, это Горький в драматургическом материале «На дне».

– Ах, оставьте, это Горький! Тьфу, Шолохов! Шолохов!

– Горький!

– Шолохов!

– Горький! Горький! Вот пойдемте и откроем томик!

– Что его открывать, он у меня весь как на ладони! Это Шолохов! Пойдемте его открывать!

– Не буду я его открывать, пока мы Горького не откроем!

– Нет, сначала Шолохова откроем!

– И закроем! Горького!

– Нет, это Горького закроем! Шолохова откроем!

– Горького! Горького!

– Шолохова, Шолохова, Шолохова!

– Горького, Горького, Горького!

– Да идите вы со своим Горьким!

– А вы с Шолоховым!

– И все же вы не правы!

– Права!

– Не правы!

– Права!

– Вы еще скажите, что это: «И страшно мне, что сердце разорвется…»?

– Конечно, Ахматова!

– Хорошо, что не Горький!

– И не Шолохов!

– Кстати, а Ахматова ли?..

– Тьфу, вы совершенно невозможная, Изольда Васильевна!

– Когда росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо кивает головой… – вдруг прогремел поставленный голос Петра Гамаровича.

(Продолжительная пауза)

– Как написано, вы только послушайте «Ландыш серебристый»… – как будто извиняясь, шепнула Изольда Васильевна.

Лоб ее больше не блестит, и цвет лица мертвенно-бледный.

– Тише вы, Изольда Васильевна, Петр Гамарович цитирует… – широко раскрыв свои влюбленные глаза, Степанида Ивановна сканирует Петра Гамаровича.

А Петр Гамарович, ни на кого не смотря, ходит взад-вперед, полуистерически громыхает, и эхом отдается его медвежий рев:

– Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе…

– Кстати говоря, у вас, Петр Гамарович, морщины на лбу прямо неприличные… – Изольда Васильевна не удержалась, – вам нужно огурец порезать вот так, в мисочку, ложка лимонного сока…

– Не сока, а соку… – полусонно умничает Ираида Алексеевна. Глаза у нее слипаются, побелка осыпалась, бусы небрежно свалились набок.

– И счастье я могу постигнуть на земле… Я эти ваши рецепты в гробу видел, Изольда Васильевна… И в небесах я вижу Бога!

– Кого, простите, видите? – искренне не понимает Степанида Ивановна.

– Бога, Бога! – кричит Петр Гамарович.

Он, вероятно, голоден, иначе не стал бы так расходиться. Очень уж он любит куриный бульон с лапшой.

– Золотые слова! 1837 год, подумать только… – пытается поддерживать светскую беседу Степанида Ивановна.

– Это только русский человек может написать, носить в себе образ Бога, еще Суворов написал… – рассуждает Изольда Васильевна.

– Он не мог это написать, он к 1837 умер, если вы не оповещены еще, – буркнула Ираида Алексеевна.

– Я не к 1837, а вообще, вообще! Касаясь… – Изольда Васильевна почему-то тянет свои наманикюренные ручки к Петру Гамаровичу.

– Не надо ко мне прикасаться, у меня пиджак белый! – Петр Гамарович раздражен.

– Да я образно! Суворов… – защищается Изольда Васильевна.

– Суворов вам не хухры-мухры, нечего о нем нечистыми руками, батенька! – злорадствует Ираида Алексеевна.

– Я вам не батенька, Ираида Алексеевна, а руки у меня в вишне, вишню мама передала, – поделилась Изольда Васильевна.

– Поездом? – интересуется Степанида Ивановна. Ей чрезвычайно неловко.

– Нет, на автобусе, – просто отвечает Изольда Васильевна.

– И много?

– Две.

– И все же вернемся… – попыталась Ираида Алексеевна.

– Да, возвращаться пора… – усмехнулся Петр Гамарович.

– К делу, господа, к делу!

– Вам, Суворова, стоит задуматься о многих и нескольких моментах одновременно…

– Дорогая, ну за ударением надо следить, это же неприлично! Во-первых, не одновременно, а одновременно, – уточняет, конечно же, Ираида Алексеевна.

– Как говорится, возьмемся за руки…

– Только без рук, они у вас в вишне…

– Ираида Алексеевна, пора запомнить, что случай с одновременно – случай двоякий…

– А когда ваша мама возвращается?

– Не двоякий, а случай двойного ударения. Мама-то? Послезавтра.

– Случай-исключение!..

– Баночку меда с ней передать можно?

– К делу, к делу, к делу! Вам, Суворова, все-таки стоит задуматься.

– Можно, конечно!

– Да, кстати, о Суворовой… Продолжим… Это ведь не трагедия, верно, Арчибальда Ивановна?

Арчибальда Ивановна увлеченно кивает. Видите ли, в начале века она была замечательной балериной. Сам царь имел удовольствие пригласить как-то ее на завтрак. Но после девяностых годов почему-то Арчибальда Ивановна перестала говорить. Классический танец она преподавала на пальцах.

– Словом, мы вас, Суворова, в стенах нашего прекрасного вуза больше не задерживаем, вот!

– Да и вообще не задерживаем, правда?

– Да и задерживать-то чего…

– Задеррржка, как говоррррррится, смерти подобна…

Я тихонько, на цыпочках захожу в кабинет. Никого нет, только усталая сгорбленная фигура у окна. На голове копна седых волос. Петр ему имя. Какое гордое, величественное имя! Листает толстый справочник с шуршащими страницами. Не оборачиваясь:

– Ну?

– Я тут принесла… – шагнула к окну.

– Я же просил, не надо мне ничего от вас ничего! Вы, верно, не понимаете специфики…

– Это просто Чехов. Он не подписан. Я ведь…

– Ладно, оставь там… на тумбочке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.