Крис Боджалиан
Бортпроводница

Посвящается Энни Месситт:

двенадцать книг вместе

Мужчины боятся, что женщины высмеют их.

Женщины боятся, что мужчины их убьют.

Маргарет Этвуд

Chris Bohjalian

THE FLIGHT ATTENDANT

Copyright © 2018 by Chris Bohjalian

All rights reserved

© Э. А. Несимова, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Часть первая. Приготовиться к удару

1

Сначала она ощутила запах гостиничного шампуня – что-то восточное, с нотками аниса, – потом, открыв глаза, отметила, что свет из окна немного иной, не такой, как в номерах, где обычно останавливается экипаж. Утреннее солнце пробивалось в щель между бархатными (какой шик!) шторами; белая полоса тянулась от пола до потолка и падала на ковер. Она моргнула – не потому, что солнце било в глаза, а потому, что где-то за ними глухо колотилась боль. Хотелось пить. Понадобится цунами, чтобы унять надвигающееся похмелье. Хорошо бы принять адвил, но, похоже, до таблеток, которые она в такие моменты закидывала в себя, как конфетки, добраться будет трудновато. Они в аптечке в ее номере. В другой гостинице.

Это точно не ее отель, значит – его. Неужто вернулась? Похоже на то. Она была уверена, что ушла. Ушла в куда более скромную гостиницу, предоставленную авиакомпанией. По крайней мере, так планировалось. В конце концов, ей сегодня утром в рейс.

Она перевернулась на спину. Мозг осторожно нащупывал вопросы, самым важным и самым привычным из которых был: сколько времени? Часов не видно – похоже, стоят по другую сторону кровати. На прикроватной тумбочке с ее стороны – телефон и фарфоровый поднос с финиками, песочным печеньем и тремя идеальными кубиками рахат-лукума, в каждый из которых воткнута серебряная шпажка размером с зубочистку.

Сколько времени? В 11:15 нужно быть в вестибюле гостиницы – своей гостиницы – вместе с экипажем, откуда микроавтобус повезет их в аэропорт. Рейс до Парижа. Об остальном она подумает позже. В частности, как найти в себе силы спустить ноги с кровати и сесть – задача, которая, судя по всему, потребует храбрости, достойной олимпийского гимнаста.

Она медленно и глубоко вдохнула через нос, издав тихий свист, и на сей раз ощутила запах, более отчетливый, чем аромат аниса, – запах секса. Да, номер, без сомнения, благоухал дорогим шампунем, но она чувствовала, что от нее – и от него – исходит оставшийся с прошлой ночи запах телесных выделений. Он тихонько спал рядом. Она увидит его, когда повернется. Когда сядет на кровати.

Господи, надо было отвести его к себе. Но за ужином он протянул ей ключ от своего номера, сообщил, что вернется к девяти, и попросил подождать. Что она и сделала. Она оказалась в люксе, огромном – больше ее квартирки на Манхэттене – и безупречно обставленном. В гостиной стоял кофейный столик, инкрустированный перламутром, отполированные деревянные поверхности отражали свет, словно полная луна. В баре обнаружилась бутылка скотча – в настоящем баре, а не в минибаре и не в холодильнике из общежития, на единственной полке которого стоит пара банок диетической колы. Все это наверняка стоило не меньше месячного содержания ее нью-йоркской квартиры.

Она снова закрыла глаза – на сей раз от стыда и отвращения. Она напомнила себе, что это в ее стиле – да-да, она именно такая, – попытавшись хоть немного сбить накал овладевшего ею презрения к себе. Ведь она отлично развлеклась прошлой ночью? Ну конечно! Скорее всего.

Проснувшись, она с надеждой предположила, что напилась до отключки, но теперь поняла, что напилась она до потери памяти. Опять. Различие между этими двумя знакомыми ей состояниями крылось не только в терминах. Напиться до отключки унизительно в процессе – женщина лежит, уткнувшись лицом в диванные подушки, и не в курсе, что вечеринка продолжается. Стыд за пьянку до потери памяти накатывает поутру, когда просыпаешься рядом с незнакомым мужиком, понятия не имея, как попала в его постель. Она вспомнила номер отеля и его постояльца – уже хорошо, – но в памяти зияли бездонные провалы. Последнее воспоминание – она уходит. Перед мысленным взором мелькают картинки: вот она одевается и покидает люкс. А постоялец в потрясающем гостиничном халате – гладком черно-белом, как зебра, снаружи, махровом с изнанки – шутит по поводу разбитой бутылки «Столичной», которую надо убрать. Бормочет, что разберется с лужей водки и острыми, как кинжалы, осколками утром.

И все-таки она здесь. Снова в его постели.

Она вздохнула – медленно, осторожно, стараясь не усугублять надвигающуюся боль. Наконец приподняла голову и ощутила прилив тошноты, комната закружилась перед глазами. Она немедленно уронила голову, и пышная пуховая подушка нежно ее приняла.

Они познакомились в самолете. Ей понравился запах его одеколона с древесными нотками. Он представился русским и сообщил, что любит русских. Да, он американец, парнишка с юга, но его предки из России, и у него русская душа. Пушкин. «Евгений Онегин». Какие-то «плоды сердечной пустоты». Русские вливают деньги в его хедж-фонд, объяснил он с лучезарной улыбкой – именно лучезарной, а не самодовольной. Так по-детски. Безумные олигархи для него – добрые дядюшки. Плюшевые мишки в его руках, а не бурые медведи.

Сейчас одеколоном не пахло. Она вспомнила, как принимала душ вместе с постояльцем номера. В огромной изысканной ванной, выложенной мрамором в черно-белую полоску. Таким же мрамором была облицована скамейка, на которую он сел и усадил гостью себе на колени, пока мыл ей голову тем самым шампунем с анисом.

Его звали Александр Соколов, и, как она предположила, ему было немного за тридцать – на семь-восемь лет младше ее. Он предпочитал, чтобы к нему обращались Алекс, потому что Ал, как он пояснил, звучит слишком по-американски. В совершенном мире, признался он, его бы называли Александром, потому что так его имя звучит по-русски. Но когда он начал работать, босс предложил ему остановиться на имени Алекс – намеренно нейтральном, что было важно, учитывая, как много поездок по миру предполагала его работа. Вырос он в Виргинии – хотя в его речи не слышалось и намека на южный акцент, – а сейчас жил на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, и руководил фондом в компании «Юнисфер ассет менеджмент». Он хорошо знал и любил математику, что и стало секретом его успеха: его фонд обеспечивал громадные прибыли, приводившие в восторг клиентов по обе стороны Атлантики. Было очевидно, что он обожает свою работу. Впрочем, он уверял, будто нет ничего скучнее, чем управлять чужими деньгами, и с радостью слушал свою собеседницу. Ее рассказы и байки о трудовых буднях совершенно его заворожили.

Во время перелета в Дубай пассажир с места 2С спал мало, если вообще спал. Он работал на ноутбуке, смотрел фильмы и флиртовал с ней. Он успел узнать о ней больше, чем она о нем. Перед посадкой они договорились, что сначала немного отдохнут, а потом вместе поужинают. Условились встретиться в вестибюле отеля. Оба знали, что ужин – не более чем прелюдия.

Она еще раз прокрутила в голове его имя, прежде чем пошевелиться и встретить волну боли, осененную белыми «барашками». Повернуться лицом к лежащему рядом мужчине. Она прикинула, сколько арака выпила накануне. Крепчайшего арака. Прозрачный напиток стал будто молочным, когда они положили в него лед. А потом была еще «Столичная», которую чуть позже принесла его знакомая. Кэсси пила арак и раньше – всегда во время командировок в Бейрут, Стамбул или Дубай. Но пила ли она раньше так много? Она уверяла себя, что нет, но кого она пыталась обмануть? Пила. Конечно, пила. В один прекрасный день ее вышвырнут из авиакомпании. В один прекрасный день она подлетит слишком близко к солнцу и провалит тест на алкоголь, и это станет началом конца. Конца всему. Она ступит на путь, проложенный ее отцом, а куда ведет этот путь – известно.

Впрочем, нет, это другой путь, потому что отец был мужчиной, а она женщина. По правде говоря, алкоголики обоих полов редко приходят к счастливому финалу, но женщину могут изнасиловать.

Она вздохнула. Какая жалость, что у авиакомпании нет рейсов в Эр-Рияд. Саудийцы вообще не держат алкоголь в гостиничных мини-барах. В Саудовской Аравии ей пришлось бы носить длинное платье-абайя. Она ни за что не смогла бы ходить по улицам одна, ни за что не подцепила бы мужика и не встретилась бы с ним в вестибюле его отеля. Ни за что.

Она подумала, что сейчас все было бы нормально, если бы Алекс не ответил на звонок своей знакомой и не предложил одеться. Ее вроде звали Миранда. Кэсси уже понимала, что упилась все-таки не до потери памяти, хотя голова была как в тумане. Так вот, эта Миранда позвонила как раз в тот момент, когда они вышли из ванной – чистые, удовлетворенные, еще навеселе, – и сказала, что заскочит к Алексу, чтобы накатить чего-нибудь перед сном. Кажется, она тоже была связана с этим хедж-фондом и собиралась вместе с Алексом идти на какие-то встречи. Еще она имела некое отношение к недвижимости в Дубае, но Кэсси понятия не имела, с чего это взяла.

Когда Миранда зашла в номер, стало понятно, что с Алексом они знакомы не очень хорошо и тем вечером встретились впервые. И все же что-то их объединяло, помимо работы. Видимо, общие друзья и связи в строительстве, а в этом приморском городе, словно сошедшем со страниц научно-фантастического романа, что-то строили на каждом пятачке. У гостьи, ровесницы Алекса, были темные миндалевидные глаза и каштановые волосы, уложенные на затылке в безупречный французский пучок. Одета она была в широкие черные брюки и скромную, но элегантную красно-черную блузку. Ну и конечно, черт бы ее побрал, принять на грудь она умела. Вместе они просидели в роскошной гостиной примерно час, может, чуть дольше и вылакали водку, принесенную Мирандой. Кэсси приходило в голову, что, возможно, намечается секс втроем. Сама она не собиралась его предлагать, но наверняка не отказалась бы, если бы предложили Алекс или Миранда. По какой-то причине – из-за бухла, болтовни, окружающей роскоши? – Кэсси снова ощутила прилив желания. Алекс и Миранда сидели в креслах по обе стороны изящного кофейного столика, а Кэсси – одна на диване. И почему-то тот факт, что они находятся на расстоянии нескольких футов друг от друга, подогрел атмосферу еще сильнее. Но в конце концов выяснилось, что секс втроем не планировался. Миранда ушла, поочередно поцеловав воздух у щек Кэсси и Алекса, захлопнувшего за ней дверь. Миранда наверняка не успела дойти до лифта, а Алекс уже стащил с Кэсси одежду, разделся сам, и они снова занялись любовью, теперь в спальне на великолепной огромной кровати с изголовьем в форме арабской арки.

Но потом она оделась. Совершенно точно. Она это помнила. Она собиралась ехать в свою гостиницу. Разве она не попрощалась с Алексом, стоя у дверей люкса? Разве не дошла хотя бы до лифта – где бы он ни был?

Может быть. А может, и нет.

Какая теперь разница? Уже ясно, что она вернулась в номер и забралась обратно в постель.

Если, конечно, предположить, что она уходила. Может, сейчас она вспоминает, как шла одна из ресторана в номер после ужина? Алекс сказал, что быстро встретится с инвестором, а она пусть идет в номер, раздевается и ждет его. Она подчинилась.

И вот она здесь, снова голая.

Наконец она сделала глубокий вдох, скривилась от боли, кольнувшей глаза, и повернулась к Алексу. Вот и он. На долю секунды мозг Кэсси зарегистрировал лишь одно: что-то не так. Может, дело было в абсолютной неподвижности его тела, может, в исходившем от него змеином холоде. А потом она увидела кровь. Огромное алое пятно на подушке и глянцевую, еще не успевшую впитаться, лужицу на безупречно белых простынях. Он лежал на спине. Поперек его шеи зиял красный разрез. Видимо, кровь фонтаном выплеснулась на его грудь и подбородок. Она обволакивала черную щетину, словно мед.

Забыв о боли, Кэсси откинула простыню, вскочила с кровати и отступила к бархатным шторам, закрывавшим окно. Она застыла, обхватив себя руками, словно в смирительной рубашке, а потом заметила кровь и на себе. В волосах и на плече. На руках. (Позже, в лифте, Кэсси предположила, что от крика ее удержал лишь инстинкт самосохранения. Учитывая, как пульсировала в голове боль, собственные отчаянные вопли могли ее убить.)

Видела ли она когда-нибудь столько крови? Человеческой – вряд ли. Разве что оленьей – в детстве, в Кентукки. Но не человеческой.

По ту сторону тела у дальнего края кровати виднелись цифровые часы, на которых значилось 9:51. Через час с небольшим Кэсси должна быть в вестибюле другого отеля, готовая к обратному рейсу в Париж, а на следующий день – в Нью-Йорк.

Она скользнула спиной вниз по шторам, присела в позе бейсбольного кетчера, а потом опустилась на пол. Она пыталась сосредоточиться и решить, что делать.

Ход мыслей замедлился, когда она увидела сверкающее созвездие на ковре между изножьем кровати и элегантным шкафчиком со встроенным телевизором. Совсем недавно это созвездие было бутылкой водки, которую принесла Миранда. Остались лишь осколки и стеклянные треугольнички, которые можно было даже счесть красивыми, если бы не иззубренный край отбитого горлышка. Осознав, что это может означать, Кэсси почувствовала, как изнутри поднимается тошнота. Она бросилась в ванную, зажав ладонями рот, словно у ее пальцев был хотя бы один мизерный шанс сдержать неподвластный гравитации поток. Она едва успела добежать до унитаза.

Опираясь спиной о биде, Кэсси опустилась на пол лицом к душевой кабине и уставилась на свисавшую с потолка лейку душа. Стены покачивались. Она перебирала в уме все воспоминания о минувшей ночи, но вскоре поняла, что слишком многое остается за пеленой арака, водки и… что там еще они вчера пили? Она пыталась сообразить, что заставило ее взять горлышко от бутылки и перерезать мужчине глотку – словно оленю, которого они с отцом когда-то разделывали. Она же не кабацкая дебоширка. Она в жизни никому не причинила боли – по крайней мере, физической. Правда, о ее пьяных выходках, когда разум затмевали текила или джин, ходили легенды. Теоретически все когда-то происходит впервые, но мысль, что она убила этого парня, не укладывалась в голове. Люди рассказывали, что` она вытворяла, будучи под алкоголем, – ее поступки были унизительными, оскорбительными и порой опасными для нее самой. Но не агрессивными.

Прежде всего, решила она, нужно убедиться, что на ручке двери висит табличка «Не беспокоить». Пока она будет разбираться, как ей, черт возьми, поступить, нужно держать горничную подальше от номера. Кэсси моргнула. Потом еще раз. Поразительно, она протрезвела от одного вида мертвого Алекса Соколова. Головную боль от очередного разрушительного похмелья и сожаления по поводу секса на одну ночь как рукой сняло.

Пару секунд она смотрела на стационарный телефон, стоявший и гостиной, и на кнопку вызова портье. Но не сняла трубку.

Вместо этого она пошла в душ. Смыла кровь с волос, отскоблила с плеча и рук, словно смолу. Она не знала, как именно исполняют смертный приговор в Объединенных Арабских Эмиратах, могла только предполагать, что более цивилизованно, чем в соседней Саудовской Аравии (по телепередачам сложилось смутное впечатление, что среди саудовцев публичное обезглавливание – зрелище чуть менее популярное, чем футбол). В любом случае проверять на своей шкуре не хотелось.

У нее было два варианта: позвонить кому-нибудь после душа или не делать этого. Застрять здесь надолго – очень надолго – или улететь в Париж через пару часов. Два слова звучали эхом в ее голове: очень надолго. Господи боже, она вспомнила несчастную американскую студентку, которая провела много лет в итальянской тюрьме, ожидая суда за убийство, которого, как она клялась, не совершала. Кэсси содрогнулась, представив, что ждет ее здесь, на Ближнем Востоке. Наверняка никто не поверит, будто какой-то человек вошел в номер, перерезал горло Алексу Соколову и не тронул его подружку. А если выбрать первый вариант, то куда сообщить о трупе в постели, в которой спала сама: на ресепшен отеля или в свою авиакомпанию? Или в американское посольство?

Все зависит от того, действительно ли она убила молодого менеджера хедж-фонда. Несмотря на очевидные улики, она почти не сомневалась, что нет. Искренне в это верила.

Конечно, по пьяни, когда набиралась до беспамятства, у нее срывало крышу. На следующее утро ей рассказывали, что она несла. И что вытворяла. Иногда ей рассказывали об этом, когда она возвращалась в бар, где успела до того покуролесить.

«Ты будто рехнулась. Вела себя вызывающе, а потом решила спеть караоке – без музыки, Кэсси, вообще без музыки, там даже не было караоке-центра – и залезла на табурет в углу».

«Полный отпад, ты шлепнулась лицом в пол у дверей женского туалета. И как ты нос-то не сломала?»

«Ты сдирала с себя одежду и уговаривала бармена заняться с тобой голой йогой».

Ей тупо везло, что ее ни разу не поймали пьяной за рулем, что за ней не числилось никаких правонарушений, а значит, она по-прежнему могла летать. Она снова подумала об отце. Наспех вытираясь полотенцем, вспоминала мужчин и ошибки прошлого, снова пересчитывала страны, где спала с незнакомцами и просыпалась с больной головой в чужой постели. И сейчас вряд ли кто-то из членов экипажа отметил тот факт, что Кэсси провела ночь в другой гостинице. Одни были едва с ней знакомы, другие встречали гуляк вроде нее. Может, она и вела себя порой безбашенно, но в этом не было ничего необычного.

Если не Кэсси перерезала глотку мужчине, который накануне нежно мыл ей голову в душе, значит следовало бы поблагодарить того, кто это сделал, что не убил и ее заодно. Такой поступок предполагал или уважение к человеческой жизни, или желание избежать случайных жертв, что противоречило жестокости, с какой он (или она, или они) убил ее вчерашнего любовника. А значит, ее могли намеренно подставить. Кто-то – возможно, та самая женщина, заглянувшая в номер выпить, – хотел повесить преступление на Кэсси. Две мысли мелькнули в голове, и она не знала, что это: нетипичное для нее здравомыслие или приступ паранойи. Первая: она не убивала Соколова, тем не менее горлышко разбитой бутылки наверняка усеяно отпечатками ее пальцев. Вторая: что, если не арак так основательно ее вырубил? Что, если ее накачали наркотиками? Их обоих накачали наркотиками. Что, если дело в принесенной Мирандой водке? По словам женщины, она притащила бутылку потому, что не знала, водится ли алкоголь в минибарах «Роял финишиан» – в каких-то отелях Дубая он есть, в каких-то нет. Это мог быть простой подарок. А мог быть не простой.

Никто из ее знакомых не подозревал, что она сейчас в номере 511 отеля «Роял финишиан». Эта мысль ее немного успокоила. Конечно, Меган и Шейн – коллеги-бортпроводники – видели, как она флиртует с «2С», но она не рассказывала, что собирается с ним встретиться. Они с Алексом постарались обсудить место и время встречи незаметно. Он не спрашивал номер телефона, а значит, ее нет в списке его контактов.

Остается только Миранда.

А вот ей известно многое. Она знает, что Кэсси бортпроводница. Знает ее имя, пусть и без фамилии. А еще именно Миранда, скорее всего, позвонит в отель, когда Алекс не придет на эту их встречу и не ответит на звонки.

В конце концов Кэсси решилась. Всякое бывало по пьяной лавочке, но глотки она никому не резала. По крайней мере, ей так казалось. Она не заглотит приманку и не позвонит на ресепшен. Она удерет из Дубая и с Аравийского полуострова как можно дальше, а уж потом будет разбираться с Мирандой, ее разоблачениями и собственным чувством вины. Потом, когда вернется в Штаты.

Итак, она положила кусок мыла и мочалку, которыми пользовалась, в свою сумочку. Она бы и полотенце прихватила, но подумала, что ее ДНК и так размазана по всей постели. И все-таки, одевшись, она взяла вторую мочалку и протерла все, к чему, как ей помнилось, она прикасалась в спальне, ванной и гостиной в надежде уничтожить отпечатки своих пальцев. Стаканы, мини-бар, бутылки – гору пустых бутылок. Пульт от телевизора. Дальше, поскольку в ее туманных воспоминаниях о прошлой ночи зияли огромные дыры, она пробежалась мочалкой по всем предметам, к которым могла прикасаться хотя бы теоретически. По ручкам дверей и шкафов, вешалкам, изножью кровати. И по красивой арке в изголовье.

Покончив с этим, она собрала все осколки, которые нашла. Мгновение Кэсси задумчиво разглядывала иззубренный край бутылочного горлышка. Могла эта штука разрезать шею Алекса Соколова с точностью хирургического скальпеля? Да кто ж ее знает? Горлышко Кэсси тоже забрала, завернув в полотенце.

Она раздвинула шторы и моргнула от яркого солнечного света и блеска воды в нескольких кварталах впереди. Номер располагался всего лишь на пятом этаже, но первый был просторным и высоким, как зал казино, и поэтому из окон открывался прекрасный вид на лазурное море.

Кэсси наказала себе поговорить с адвокатом, как только целой и невредимой вернется домой. Если вообще вернется. Так, все по порядку. Сейчас самое главное – добраться до своей гостиницы, придумать, что соврать про вчерашнее свидание на случай, если кто-нибудь спросит, и спуститься в вестибюль в 11:15. И когда самолет оторвется от земли, можно будет перевести дух. Нет, в глубине души она понимала, что даже тогда вряд ли расслабится. По крайней мере, полностью. Ни одна ее адская пьяная выходка не шла ни в какое сравнение с сегодняшней – она бросила на произвол судьбы тело человека, истекшего кровью в постели рядом с ней.

И к огромной своей досаде, все это она провернула на трезвую голову.

Табличку «Не беспокоить» на элегантном золотистом шнуре она оставила на дверной ручке: пусть труп Алекса обнаружат как можно позже. Постояла немного, пытаясь вспомнить, где тут, к чертям собачьим, лифт. Отель был огромным, его коридоры, казалось, змеились во всех направлениях. Наконец Кэсси сдвинулась с места, быстро прошла по пустым коридорам и через некоторое время отыскала двери лифтов. Кабинка добиралась до пятого этажа целую вечность, но Кэсси убеждала себя, что просто время тянется медленно – она ведь нервничает. Нет, не нервничает, она в ужасе! Она пыталась успокоить себя мыслью, что все еще может сообщить о случившемся на ресепшен и объяснить – убедительно объяснить, – что она ни в чем не виновата. Ведь пока она не сделала ничего, что нельзя было бы исправить. Просто вошла в лифт (он тоже оказался пуст – доброе предзнаменование). Но вот она уже идет по роскошному вестибюлю с пальмами, восточными коврами и пышными балдахинами в мавританском стиле (а еще видеокамерами, конечно). Ее лицо скрыто солнцезащитными очками и шарфом, который она купила вчера в аэропорту Дубая. Она проходит мимо торгового ряда внутри отеля. Вот магазин, где продают туфли от Кристиана Лубутена. А в этом торгуют только платками «Эрмес». Дальше довольно элегантный бутик с предметами искусства и безделушками. Сквозь клубы тумана пробилось воспоминание, что вчера она зашла во все три магазина. После ужина, по пути в номер. Когда ждала Алекса, у которого была встреча. В одном из магазинов ей запомнился шарф с леопардовым принтом – сияющие завихрения черных и желтых пятен, отделка из золотых бусин по краям. Она мечтала о таком, но не могла себе позволить.

Кэсси пошла быстрее, не рискуя ни с кем встречаться взглядом; миновала консьержа, носильщика и зазывал, предлагающих чай. И вот она окунулась в обжигающий жар пустыни. Прошла по аллее фонтанов, окружающих два одинаковых зеркально расположенных бассейна. Чуть было не села в такси, но вовремя остановилась. Похоже, она сделала свой выбор, так зачем множить свидетельства того, что она вообще побывала в этом отеле? Вышла на улицу – уходи. С каждым шагом решение вернуться представлялось ей все более сложным – если вообще достижимым. Каждый шаг уводил ее от предполагаемой невиновности к возможному приговору. Сейчас она сама подкрепляет показания, которые даст против нее Миранда.

Кэсси взглянула на часы. До гостиницы минут десять пешком, значит останется еще минут пятнадцать, чтобы переодеться в форму и спуститься в лобби. Может, даже двадцать, без нее все равно не уедут. Она начала было набирать сообщение Меган, что вот-вот будет, но остановилась. Сообщения – это зацепки. На мгновение она утешилась тем, что Меган сама ничего не написала. Но потом ее пришибло откровением: она так возмутительно часто исчезала из виду в заграничных поездках, даже здесь, на Ближнем Востоке, что Меган, с которой они многие годы чаще всего летали вместе, кажется, совсем не волновалась из-за ее отсутствия.

Господи, Кэсси, какая же ты балда! Полная кретинка.

И все же она стремительно двигалась вперед, потому что, подобно самолетам, которым отдала огромную часть своей жизни, только так и могла выжить. Думай как преступник.

Она повернула направо на широкую дугу подъездной дороги отеля, затем бросила последний взгляд на пальмы, фонтаны, длинный ряд лимузинов с пуленепробиваемыми стеклами и двинулась в сторону гораздо менее роскошной гостиницы авиакомпании.

Кэсси вздохнула. Она сделала свой выбор, в сотый раз приняла неправильное решение. И пути назад нет.

2

– Хоть фантастику снимай, безумную фантастику! Только представь фильм в цветовой гамме Тарковского. Выгляни из окна на девяносто девятом этаже «Бурдж-Халифа» – утром, пока стоит дымка. Вершины небоскребов над облаками. Шпили в небесах – буквально в небесах – вырастают из тумана. Так и знай, лучшие здания этого города построены для марсиан!

Елена кивнула. До приезда в Дубай она отсмотрела кучу фотографий и многие часы видео. В самолете она сидела у иллюминатора, и, хотя при посадке ей не удалось разглядеть огромные рукотворные острова в форме пальм, все же она насладилась видом небоскребов, словно вышедших из фильма «Бегущий по лезвию». Даже этот бар в отеле представлял собой собрание футуристических черных колонн, стеклянных обелисков и изящных светильников, сосульками свисавших с потолка. Таких высоких барных стульев она никогда раньше не видела. Дубай был вертикальным миром на плоскости моря и пустыни, аванпостом всего самого современного и передового по другую от Ирана сторону Персидского залива. Все это сильно отличалось от Газиантепа – турецкого города, в котором она провела последний месяц, преследуя свою жертву. Тот город местами напоминал кадры из какого-нибудь фильма о Ближнем Востоке периода Первой мировой. Она почти ждала, что однажды столкнется на базаре с Питером О’Тулом в костюме Лоуренса Аравийского.

– Как прошла встреча? – спросила она Виктора, только что прибывшего из «НоваСкайс».

– У них есть беспилотник, который охотится на беспилотники, – сообщил он, фактически не ответив на вопрос.

Интересно, почему не ответил? Уже сбросил со счетов то, что ему там показали, или размышляет, как применить оборудование в Сирии?

– С компом Алекса были проблемы? – поинтересовался Виктор.

Он надел черный костюм и белую оксфордскую рубашку без галстука. В баре работали кондиционеры, в лобби отеля было прохладно, градусов 18. На улице стояла сорокаградусная жара, но, пока они шли сюда, Виктор демонстрировал абсолютную невосприимчивость к высоким температурам. Елена же чуть не растаяла. Впрочем, она плавилась с того самого момента, когда вышла из здания аэропорта.

– Не было, – ответила она, протягивая собеседнику флешку, замаскированную под крохотный тюбик зубной пасты из дорожного набора, какие раздают в самолетах. – В Дубае полиция хорошо работает. Они предположат, что это сделал недовольный инвестор. Им известна наша манера реагировать чересчур жестко.

– Ты и есть недовольный инвестор. Он ведь и тебя обокрал.

– Знаю.

Она пила чай со льдом – надо было как-то нейтрализовать «Столичную», которую пришлось глушить вчера, чтобы не отстать от этой парочки идиотов-американцев. Впрочем, она вообще редко потребляла алкоголь за обедом. Виктор смаковал коктейль из ржаной водки и горькой арабской настойки. Бар располагался на втором этаже, Елена посмотрела в окно на полуденное солнце.

– Да, в Дубае полиция хорошо работает. Просто отлично, – мрачно повторил ее слова Виктор. – Даже превосходно. Как и спецслужбы. Я вспоминаю, как пару лет назад лидера ХАМАСа убили в номере отеля.

Елена кивнула. Она знала эту историю. Да все ее знали. Власти Дубая вычислили убийц с помощью видеокамер, развешанных по всему городу. Проследили их от аэропорта до теннисного клуба, где заговорщики встретились, а потом до отеля, где прикончили военачальника. Конечно, это сделал «Моссад», и дубайцы пришли в страшную ярость из-за того, что их не предупредили. В итоге они спалили агентов. Опубликовали записи с камер и выдали всех.

– Это случилось намного раньше, лет десять назад. Я еще училась в колледже, – поправила Елена.

– Ну конечно, ты еще училась. Конечно. И твой отец был еще жив, – откликнулся он с улыбкой, в которой промелькнуло нечто неприятное.

Не открытая злоба, а легкая злость. Ему не нравилось, когда его поправляли. Он знал, как сильно Елена любила отца, и напоминание о его смерти было маленькой местью. Но как только он донес свою мысль, выражение его лица изменилось.

– Алекс спал?

– Да. Точнее, валялся в отключке.

– Ты его застрелила?

– Я взяла с собой пистолет и глушитель, но в итоге стрелять не стала. Решила не рисковать и сделала все по-тихому. И еще подумала, что в некоторых кругах это сочтут проявлением особого арабского правосудия. Такое, знаете ли, более драматичное послание.

Он вытер рот рукой и посмотрел на часы:

– Не люблю драм.

Елена об этом догадывалась. Именно поэтому она пока не рассказала Виктору о бортпроводнице. Вообще-то, планировала, но никак не могла решить, стоит ли. В конце концов, та женщина была пьяна в стельку, вряд ли она запомнит хоть что-то из своей недолгой интрижки с Соколовым. Кроме того, кому она расскажет? С чего бы ей трепаться? Когда бортпроводница сообщила, что уходит – возвращается в свой отель, потому что завтра утром ей лететь в Париж, – Елена решила подождать. Тоже уйти и вернуться позже, чтобы разобраться с Соколовым. Он был не менее пьян, чем его новая знакомая, и Елене не составило большого труда стащить со столика и положить в свою сумку ключ от номера.

– Я четко сработала. Не беспокойтесь.

Она понаблюдала, как бармен смешивает шоколадный ликер с малиной, и оглядела бар, пытаясь определить, что за ничтожество заказало этот напиток. Скорее всего, блондинка-американка, сидевшая рядом с мужиком вдвое ее старше. Через мгновение выяснилось, что догадка была правильной.

– Буду беспокоиться. И тебе не мешало бы. Перестав беспокоиться, мы станем беспечны, и тогда случится какая-нибудь пакость.

Она терпеть не могла, когда Виктор читал ей нотации. Но не имело никакого смысла спорить с типом вроде него, особенно после этого замечания, вполне безобидного, по его меркам. У него были приемы и похуже, гораздо хуже. Его возмужание пришлось на восьмидесятые годы прошлого века. Он служил в Афганистане в советских войсках особого назначения, где показал себя талантливым специалистом по допросам. Он мог «разговорить» любого моджахеда. Отец рассказывал Елене, что в местах вроде Кундуза и Файзабада командиры Виктора сквозь пальцы смотрели на его методы – они давали результат, хотя и сильно напоминали те, что применялись в подвалах Лубянки в пятидесятые. Теперь он был в числе тех, кто плевал на Конвенцию о запрещении химического оружия, и лишь пожал плечами, услышав о детях, погибших в Хан-Шейхуне. В Дубай он вернулся из Дамаска.

Возможно, Елена и правда действовала беспечно – но не в том смысле, который предполагал ее собеседник. Откровенно говоря, обнаружив в номере Соколова его подружку, Елена попросту не смогла заставить себя прикончить жалкую, пьяную в дым бортпроводницу, которой просто не повезло оказаться не в том месте не в то время. Это не в ее характере, она не такая. Кроме того, за это решение ответка ей бы тоже уже прилетела.

– Вы правы, – ответила она покаянно. – Конечно, вы правы.

– Значит, Алекс бухал, когда ты с ним встретилась. Наверное, произвел на тебя не лучшее впечатление.

– Да уж.

По его губам пробежала легкая улыбка.

– Не любишь расхлябанных алкашей?

– Не люблю, – ответила она. – Не люблю расхлябанность, и точка.

3

По дороге Кэсси купила в аптеке пузырек адвила и проглотила три таблетки, не запивая, – невмоготу было ждать, пока доберется до своей гостиницы.

Мочалку и мыло, прихваченные из отеля, она выбросила в урну на углу. В следующую скинула полотенце и осколки бутылки из-под «Столичной», включая отбитое горлышко. Она вдруг сообразила, что на дне сумки по-прежнему лежат мелкие стекла. На подкладке, без сомнения, остались следы ДНК Соколова. Сумка сама по себе превратилась в улику. Кэсси достала кошелек, паспорт, ключи от номера и телефон. И щетку для волос. Потом извлекла пудру и тушь, на мгновение впала в панику, не находя губную помаду. Нет, зацикливаться нельзя, слишком поздно. Даже если она забыла помаду в номере, все равно туда уже не вернуться. Кэсси сложила вещи в пакет из аптеки. Пройдя еще квартал, она бросила сумку в третью урну.

Сейчас ей хотелось оказаться одной из встречных женщин, с головы до ног закутанных в темные арабские одеяния, стать такой же неприметной. Она плавилась в безумном жаре пустыни. Еще немного – и растает, как фруктовый лед.

Едва войдя в свой номер, она размотала шарф, сняла очки и закинула чемодан на одну из двух кроватей, чтобы уложить вещи. Но тут в дверь постучали, и сердце Кэсси остановилось. Вот оно. Cлужба безопасности гостиницы? Полиция Дубая? Кто-то из американского посольства? Она посмотрела в глазок: это была всего лишь Меган, уже одетая в форму авиакомпании. На Кэсси накатило облегчение пополам с потрясением – вот, значит, что она будет чувствовать всякий раз, когда раздастся стук в дверь или зазвонит телефон. И так до конца жизни? Она в очередной раз задумалась: не вернуться ли в номер 511 «Роял финишиан», не начать ли все с чистого листа?

Кэсси отогнала эту мысль и открыла дверь. Меган окинула приятельницу пристальным взглядом и протиснулась в номер, там оперлась о шкаф и снова уставилась на коллегу. Потом едва заметно улыбнулась.

– А знаешь, Кэсси, я думала, ты будешь хуже выглядеть, – заметила Меган. – Смею ли спросить, где ты была? Вообще-то, я уже начала волноваться.

Кэсси пожала плечами, стянула с шеи шарф и засунула его в кармашек чемодана. Сбросила с ног туфли на шпильках. Боже, и как ее характеризует тот факт, что она не снимает каблуки, даже когда собирается (или предполагает) напиться в стельку? Сколько раз сочетание сангрии и босоножек превращало лестничный пролет в ступень Хиллари на Эвересте?

– Серьезно? – спросила она, пытаясь обесценить беспокойство Меган.

Кэсси шагнула из юбки, спущенной на пол, и принялась расстегивать блузку.

– И почему ты волновалась?

– Ты была с тем юношей? – ответила вопросом на вопрос Меган.

Юношей? Ну да, он молод. То есть был молод. Меган уже 51 год, она на 12 лет старше Кэсси и на полтора, а то и на два десятка лет старше Алекса Соколова.

– Ты знаешь, о ком я, – пояснила коллега. – О парне с места «два-ц».

Опасаясь себя выдать, Кэсси не рискнула посмотреть Меган в глаза. Она свернула блузку в тугой рулон, сложила его пополам, выдавливая воздух, и засунула в отделение чемодана, где держала грязную одежду.

– С «два-ц»? Господи, нет. Кажется, он сказал, что работает в каком-то хедж-фонде. Звучит скучновато. Не в моем вкусе.

– Богачи не в твоем вкусе?

– Ничего не имею против богачей. Но ведь они чокнутые альфа-самцы!

– Вы с ним флиртовали напропалую, особенно перед посадкой.

Кэсси уселась на кровать (только вчера она дремала здесь днем), чтобы натянуть требуемые авиакомпанией черные колготки.

– Вообще-то, нет, – бросила она небрежно.

– Значит, ты не с ним была?

– Я же сказала, нет.

– У тебя похмелье?

– Я бы кивнула, но будет слишком больно. Да.

– С тобой все будет в порядке?

– Конечно.

Кэсси встала, подтянула колготки и осторожно наклонилась к своему чемодану, чтобы достать форму, заготовленную для обратного перелета. Выпрямлялась она медленно, стараясь унять (или хотя бы ослабить) волны тошноты, которой сопровождались все движения головой.

– Аспирин дать?

– Спасибо, у меня есть.

– Ну конечно, у тебя есть. Можно кое-что спросить?

– С кем я была, если не с тем парнем?

– Нет, я не об этом.

Кэсси промолчала.

– Почему? – произнесла Меган. – Почему ты так с собой поступаешь? Когда-нибудь тебя просто убьют. Я знаю, в Дубае безопасно. Но все-таки мы на Ближнем Востоке. И все-таки ты женщина. Тут не Париж и не Нью-Йорк.

Она села на кровать, наблюдая, как Кэсси влезает в черное форменное платье с синими и красными полосами, подчеркивающими стройность фигуры. Слово «убьют» эхом откликнулось у нее в голове, вызвав дрожь. Когда еще она видела труп? На похоронах. Не на похоронах отца, потому что после автомобильной аварии его тело уложили в закрытый гроб. На похоронах матери. А еще бабушек и дедушек, которые просили их не кремировать. Она вспомнила перерезанное горло Алекса Соколова. Кажется, его глаза были закрыты – распахнутые глаза она бы запомнила, – но от этого его гибель не представлялась ей менее страшной.

– Я в порядке, – солгала она. – Я в порядке.

Словно, повторенные дважды, эти слова стали бы правдой. Сказано – сделано.

– Да не в порядке ты, – заметила Меган, глядя на нее скептически. – Если люди в порядке, они не…

– «Они не» что? – огрызнулась Кэсси, вложив в три коротких слова всю свою злость и желание защититься (и сама удивилась своей вспышке). – Что конкретно я сделала не так?

Меган наклонилась вперед и оперлась ладонями о колени, не зная, что сказать. Интересно, с чего подруга (впрочем, нет, всего лишь коллега, дружба предполагает более близкие отношения) начнет: с секса или с выпивки? Но Меган промолчала.

– Не суди меня, – сказала Кэсси. – Я серьезно. У тебя прекрасный муж и двое милых детишек…

– Одной шестнадцать, другой тринадцать. Они уже давно не детишки, – перебила ее Меган, и это прозвучало примирительно.

– Я живу своей жизнью. Это мой выбор, не твой.

– Знаю. Я все поняла. Только успокой меня – ты абсолютно трезвая?

– Да, конечно.

– Тогда ладно, сдаюсь! Так с кем ты развлекалась?

– Да так, встретила одного типа в баре.

– Я не видела тебя внизу.

Хотя их номера располагались рядом, Кэсси была уверена, что коллега еще спала, когда она накануне вечером покидала гостиницу. Достаточно будет немного приврать.

– Мы познакомились почти сразу и скоро ушли в его отель. А ты чем занималась?

Она достала из чемодана фирменные шарфик и пояс авиакомпании.

– Шейн знает тут один японский ресторан, поужинали с ним, Викторией и Джейдой. Было мило. Потом разошлись по своим номерам и легли спать. Хорошо отдохнули.

Сначала Кэсси понадеялась, что коллега не будет читать ей ханжеские нотации, но последняя фраза убедила ее в обратном.

– Молодцы, – ответила она.

Кэсси начала было повязывать шарфик, но невольно замерла, вспомнив жуткую рану поперек горла Алекса Соколова. Она едва заметно вздрогнула, подумав, как уязвима шея.

Неверно интерпретировав это непроизвольное содрогание, Меган встала и взяла руки Кэсси в свои.

– Сделай себе одолжение, – заговорила она.

Кэсси промолчала, но почувствовала, как внутри разворачивается змея, готовая ужалить в ответ, если Меган произнесет хоть слово осуждения.

– Начни все заново, – посоветовала коллега с материнскими нотками в голосе. – В смысле, оденься нормально. Первым делом смени белье. Я задержу автобус.

Она отпустила пальцы Кэсси и оставила ее в номере одну.

Микроавтобус пробирался в аэропорт по пробкам, в переднем ряду без умолку болтал Стюарт, второй пилот. Кэсси с радостью включила бы кондиционер посильнее, чтобы легче справляться с накатывающей тошнотой, но не хотела привлекать к себе лишнее внимание. Лайнер вылетит не раньше чем через пару часов, но лучше заранее удостовериться, что в дорожном несессере есть упаковка драмамина.

– Напоминаю, это Гамбург, а мы с вами знаем, что диспетчеры там такие все из себя немцы, – рассказывал второй пилот.

Он обернулся, обращаясь во всем, кто сидел позади. В микроавтобусе было четырнадцать кресел, и все, кроме водительского, были заняты членами экипажа. Кэсси сидела в последнем ряду вместе с Меган и Шейном, забившись в угол у окна.

Командир экипажа и его семья уже целую вечность жили на Среднем Западе, но родом он был из Германии. Интересно, подумала Кэсси, второй пилот просто подшучивает над капитаном, или Германия имеет отношение к истории? Она впервые летела со Стюартом, поэтому не знала ответа на этот вопрос. Ей было известно только, что Стюарт – трепач, каких мало.

– И что бы это значило? – миролюбиво поинтересовался капитан.

Ему было за пятьдесят, он уже начал лысеть, но оставался поджарым, классически привлекательным мужчиной. За последние пять лет, с тех пор как попала на международные рейсы, Кэсси летала с ним несколько раз, и ей нравилось наблюдать, как пассажиры одобрительно кивают, заглянув мимоходом в кабину и увидев такого летчика.

– Они очень деловые, – ответил Стюарт. – С ними не забалуешь. А самолет стоит на земле. Речь о «Британских авиалиниях», значит позывной «Спидберд». Диспетчер велит Спидберду рулить к выходу «альфа два-семь». Но самолет останавливается! Совсем останавливается. Диспетчер спрашивает: «Спидберд, не можете найти выход?», Спидберд отвечает: «Как раз ищу».

– Боже, я понимаю, к чему ты ведешь, – заметил капитан со смешком.

– Ага. Рулежники уже серьезно злятся и теряют терпение: «Спидберд, вы что, никогда раньше не бывали в Гамбурге?» И капитан отвечает с этаким британским льдом в голосе: «Бывал. В сорок третьем году, так что я не садился».

Меган и Шейн вежливо рассмеялись, Меган даже понимающе покивала. Но капитан, раньше служивший в ВВС, покачал головой и спросил:

– И в каком всеми забытом ситкоме ты услышал эту древнюю хохму?

– Думаешь, это байка?

– Это и есть байка, да еще вот с такой бородой. Обычно в ней фигурирует Франкфурт.

– Ну, не знаю, – вмешалась Меган.

Она начала рассказывать что-то о своей подруге-немке, работающей в «Люфтганзе», но Кэсси занимало лишь одно – она ощутила на себе раздражение, которое испытал немецкий авиадиспетчер (реальный или воображаемый), сидя в своей башне. Микроавтобус едва двигался. Остальных пассажиров это, казалось, вовсе не тревожило: без них самолет не улетит и они наверняка доберутся до аэропорта с хорошим запасом времени. Но чем дольше они стоят в пробке, тем больше вероятность, что Кэсси все еще будет в Дубае, когда найдут тело Алекса Соколова. Табличка «Не беспокоить» давала отсрочку в пару часов, не больше. Кэсси понимала, что люди, включая Миранду, уже полтора часа строчат парню сообщения с вопросом, почему тот не явился на встречу. Теперь в любой момент в номер могут отправить гостиничных охранников, чтобы те открыли дверь.

Она выглянула в окно и увидела полицейскую машину, новенькую «ламборгини», которая толкалась в пробке рядом с микроавтобусом. Внутри сидели полицейские в темно-зеленых беретах и оливковых рубашках с короткими рукавами. Водитель, молодой парень с роскошными усами, повернул голову и встретился взглядом с Кэсси. Прикоснувшись к своему берету, он одарил ее улыбкой скорее благородной, чем игривой. Кэсси помахала в ответ, но порадовалась, что на ней солнечные очки и шарф. Она сказала себе, что еще есть шанс вернуться в отель. Даже сейчас. Наверное, еще не поздно. Она мысленно услышала, как кричит на весь салон – просит водителя остановиться и выпустить ее.

Впрочем, это если предположить, что не она убила Соколова. Она не верила, что способна на убийство, но кто еще мог это сделать? Уже пару часов ее сомнения раздувались, как воздушный шар.

Она промолчала, а микроавтобус немного продвинулся вперед, и полицейская машина продвинулась вперед; а Стюарт все разглагольствовал, и остальные члены экипажа завязывали беседы.

– А нам вообще нужны теперь пилоты бомбардировщиков? Они все еще в строю? Главный урон мы ведь наносим беспилотниками, – рассуждал Шейн.

– Спроси у Кэсси, – пробормотала Меган. – Ее зять военный.

– Правда? Он служит в авиации? Занимается дронами? Люблю их. По-моему, беспилотники – это очень круто.

– Насколько я знаю, он не имеет никакого отношения к беспилотникам, – ответила Кэсси. – И он служит в армии, а не в ВВС.

– Да? И где находится его часть? В Америке или за границей?

– Сейчас он в Кентукки. В этом штате мы с сестрой выросли. Там они и познакомились. Он служит майором на военном складе «Блю-Грасс».

– «Блю-Грасс», милое название, – вступила в разговор Джейда.

– Как же! Там занимаются химическим оружием, – пояснила Кэсси.

– Инженер на заводе химоружия? Звучит страшновато, – пробормотал Шейн.

– По-моему, он как раз уничтожает все эти страшные штуковины из наших запасов, – ответила Кэсси.

На самом деле она понятия не имела, что там происходит. Они с зятем не обсуждали эту тему. Знала только, что он занимается зарином. И вдруг, когда пробка наконец начала немного рассасываться, взвыли сирены. Пассажиры микроавтобуса встрепенулись.

– Что-то случилось, – сказал Стюарт.

– Пожарные? – предположил бортпроводник, ровесник Кэсси.

Им не довелось познакомиться поближе, потому что в их дебютном совместном рейсе он работал в экономклассе, а Кэсси в первом.

– Нет, это полиция, – ответил водитель. – К югу от нас, в Джумейре.

Почти сразу же на соседней машине замигали проблесковые маячки, и автомобиль начал толкаться в пробке, пытаясь развернуться. Кэсси задергалась, потому что отель «Роял финишиан» находился в Джумейре. Пришлось успокаивать себя мыслями, что Джумейра лежит на пересечении главных городских магистралей, а водитель делает выводы на пустом месте. Ясно только одно – полицейские машины ревут где-то позади.

– Эх, не стоило мне оставлять в лобби коробку с флагом ИГИЛ и будильником, – усмехнулся Стюарт.

– Это не смешно, Стюарт, – отрезала Джейда укоризненно и слегка возмущенно (ее миловидное, сердечком лицо омрачилось недовольством). – Ты же знаешь, какие сейчас времена и где именно мы находимся. И уж тем более не надо так шутить, если хочешь с нами подружиться.

– Я поторопился? – спросил Стюарт.

– Ты был бестактен. Шутка твоя оскорбительна и глупа.

Меган наклонилась к Кэсси и прошептала:

– Ты забыла сумку?

Та потерла глаза. Говорить, что потеряла, нельзя – ведь паспорт, кошелек и телефон при ней.

– Длинная история.

– Так расскажи.

– Пролила на сумку красное вино, пришлось от нее избавиться.

– Ты ее выбросила?

– Да.

– Где?

– Какая разница?! Забудь.

– Ты в порядке?

– Да, а что? – вскинулась Кэсси.

– Ты на меня сорвалась.

– Извини.

– И по-моему, ты вспотела.

– Я в норме.

Тем не менее Кэсси стало легче, когда Меган окликнула водителя и попросила прибавить им сзади прохлады.

Автострада «Шейх-Заид» тоже стояла. Даже когда муэдзины через громкоговорители на минаретах начали призывать верующих к полуденной молитве, лучше не стало. Микроавтобус прибыл в аэропорт довольно поздно, и экипажу пришлось сразу бежать в самолет. Он был уже подготовлен, просто чудо, что у них оставался шанс вылететь вовремя. В этом рейсе роль старшей бортпроводницы досталась Меган, следом за ней шел Шейн. Кэсси снова работала в первом классе. В ее июльском графике отмечался как перелет (Париж – Дубай), так и класс (первый). Кресло в последнем ряду салона первого класса предназначалось для воздушного маршала – грузного американца в неприметной ветровке, и Кэсси показалось, что, устраиваясь перед полетом, он за ней наблюдает. Она сделала глубокий вдох и сказала себе, что ее просто одолевает паранойя.

Предполетный инструктаж был записан на видео, но бортпроводница все равно, как на посту, стояла в начале прохода, чтобы обратить на него внимание пассажиров. В салоне никто и ухом не повел. Некоторые даже не потрудились снять наушники и оторвать глаза от своих планшетов и газет. И не потому, что все очень часто летали и знали правила наизусть. Своим поведением пассажиры подчеркивали собственное бесстрашие. Если поднимешь взгляд и прислушаешься, вдруг кто-то решит, что ты боишься летать? Или что ты не из тех счастливчиков, которые полжизни проводят в небе? Что ты здесь новичок.

Пока видеоинструктор жизнерадостно разглагольствовал о правилах безопасности на борту, Кэсси повернулась в сторону бортовой кухни, зацепилась каблуком за планку на полу и пошатнулась. Саудовец в безупречно белом таубе – по виду, топ-менеджер какой-нибудь компании – подхватил ее левой рукой.

– Спасибо, сама не ожидала, – смутилась Кэсси.

Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь спотыкалась в самолете, стоящем на земле. Ладно еще в полете во время тряски, но на земле? Что-то новенькое.

– Рад помочь, – ответил саудовец, одарив ее широкой великодушной улыбкой.

Его шею и волосы покрывала куфья, прижатая к голове темным плотным обручем-икалем. Нечаянный спаситель вернулся к деловому журналу, который читал со своего планшета.

Выпрямившись и повернувшись спиной к бортовой кухне и кабине пилотов, Кэсси заметила, что единственным человеком в салоне, наблюдавшим за ней, был воздушный маршал. Интересно, может он почуять ее страх, как какой-нибудь лев?

Самолет задержали на стоянке, и с вылетом они опоздали. Взлетно-посадочная полоса была пуста, но время неумолимо утекало. Капитан объяснил экипажу и пассажирам причину простоя: грозы над Восточным Средиземноморьем и Южной Европой. Вылет откладывается примерно на полчаса. Кэсси старалась убедить себя, что так и есть, что их удерживает только непогода, но все больше беспокоилась. И все-таки она работала. Они с Меган принесли пассажирам первого класса напитки, потом еще напитки и смесь орехов, подогретых в печке. Пассажирам экономкласса оставалось только ждать и нервничать, что они не успеют на стыковочный рейс в аэропорту имени Шарля де Голля. Кэсси постоянно поглядывала в иллюминатор, будто ожидая, что рядом с самолетом из туннелей, змеившихся под аэропортом, вот-вот выскочит полицейская машина. Иногда она замирала у переднего люка, боясь, что кто-то с другой стороны скомандует его открыть, открыть немедленно, а потом из кабины пилотов выйдет капитан и кивнет, давая на то разрешение, потому что службе безопасности понадобится вывести кое-кого из самолета. Время от времени она заглядывала в телефон в поисках новостей об американце, управляющем хедж-фонда, найденном мертвым в номере дубайского отеля. Но ничего не появлялось ни в «Твиттере», ни на новостных сайтах – по крайней мере, англоязычных.

Наконец телетрап отделился, Стюарт приказал экипажу проверить, готов ли салон ко взлету. Пора пристегнуть ремни. Они начали руление, потом покатились по ВПП, и Кэсси ощутила, как самолет вздрогнул, – значит, шасси вот-вот оторвутся от земли. Ура, полетели! Они поднимались в воздух, они покидали Дубай. В очередной раз оставляли далеко внизу лыжный курорт, построенный в закрытом помещении, заметные из космоса рукотворные острова в форме пальм, футуристические башни и шпили. Вендинговые автоматы с золотом. Самолет парил над бесконечными рядами нефтяных скважин и буровых вышек, с высоты они выглядели как скопление трудолюбивых муравьев, прикованных к земле. А потом – пустыня, бесконечная плоскость и бегущая по ней песчаная рябь, волны барханов на западном горизонте.

И тут нахлынули слезы – неожиданные и неудержимые, и Кэсси не утирала их и не пыталась успокоиться. Тушь вместе со слезами стекала по щекам. Она плакала тихо, зная, что никто из пассажиров не увидит ее здесь, на откидном сиденье. Меган могла повернуть голову и удивиться, с чего бы коллега пришла в такой раздрай, но они летали вместе достаточно часто, и Меган поняла бы, что рано или поздно Кэсси возьмет себя в руки.

Отчасти она плакала от глубокого облегчения: самолет покинул Аравийский полуостров, где приходится непросто любой женщине, и совсем уж плохо, если эту женщину подозревают в том, что она в необъяснимом приступе посткоитального безумия, подогретого араком, едва не обезглавила некоего беднягу, ворочавшего чужими деньгами. Но она понимала, что прежде всего оплакивает потерю. Теперь, когда инстинкт самосохранения, который вел ее до сих пор, потихоньку утрачивал свое влияние, она подумала о человеке, которого бросила в номере отеля. Шок постепенно испарялся, словно утренняя дымка в лучах солнца, поднимающегося над Камберлендскими горами, и она впервые погрузилась в скорбь и отчаяние, идущие рука об руку с чувством утраты.

Она мысленно перечислила то немногое, что успела узнать о личной жизни Алекса Соколова. Он был единственным ребенком в семье. Его родители жили в Шарлоттсвилле и уже подумывали о пенсии, хотя до нее им было еще довольно далеко. (Господи, как же молод был Алекс! Его родители даже не пенсионеры.) Он сказал, что занимается фондом около четырех лет – так он его и называл всякий раз, просто «фонд», – а раньше работал в «Голдман Сакс». Он управлял деньгами с тех пор, как получил диплом по математике (количественное что-то там и финансовое что-то там) в Дареме. На вопрос о работодателе он тоже ответил довольно уклончиво и назвал только имя – Дьюк, хотя она и выспрашивала подробности. Он предпочитал Толстого и Тургенева Достоевскому, хотя и настойчиво советовал ей перечитать всех трех авторов – «уже спокойно, по-взрослому, а не наспех перед экзаменами».

Он не просто заказал столик на двоих во французском ресторане в паре кварталов от отеля, но еще и сунул денег метрдотелю, чтобы их посадили в уголке и за соседним столом не было других посетителей. Сначала она решила, что это просто выпендреж завзятого позера, но, подводя ее к столику, он шепнул, что считает ухаживания глубоко личным делом и хочет этим вечером за ней поухаживать. Они выбрали блюда, которые стоили дороже всего, что она купила за три дня в Париже и Дубае. Ужин обошелся ему во столько, сколько в иные месяцы составляли все ее расходы на продукты. Он заказал рагу из телятины под белым соусом, а она петуха в вине, пошутив, что после выпитого ими арака остается только мяса в винном соусе поесть (хотя, конечно, он напомнил ей, что в процессе приготовления весь алкоголь испаряется). Они наслаждались едой, уединением и никуда не торопились. Прикончив бутылку вина, они попросили еще арака. И все же, падая в алкогольную кроличью нору, они ни на минуту не забывали о том, что находятся в Дубае. Оба бывали здесь раньше и знали, что штрафы за пьянство в общественном месте тут малоприятные. Они вели себя смирно, флиртовали в своей укромной нише, но не прикасались друг к другу. Алекс понизил голос, описывая все, что собирается с ней сделать в номере отеля, после того как к ней присоединится. Он незаметно протянул ей ключ от номера, и ее тело пронзила легкая дрожь, когда кончики их пальцев соприкоснулись.

Конечно, полиция отследит его кредитку, и в ресторане вспомнят, что он был с женщиной, наверняка американкой, потому что они разговаривали на американском английском. Кто-то, возможно, отметит, что спутница была постарше его. Но они же не привлекали внимание? Вообще-то, да, немного, когда заказали сначала арак, потом вино, а потом опять арак. Но Кэсси была уверена, что половину, возможно, даже две трети ужинавших в ресторане составляли люди с Запада. Кэсси и ее спутник не выделялись на общем фоне.

Он любил футбол, играл во время учебы. Еще больше любил сквош и до сих им занимался.

Мысль о том, что он тоже любит поддать – как минимум этой ночью, – отозвалась в ее сердце острой, тоскливой болью. Кэсси предполагала, что все, кто пьет так, как она, имеют на то причину, но не стала расспрашивать Алекса. Что толкало его на пьянство? Теперь не узнаешь. Естественно, он не пытался вызнать ее причины.

Он курил. Она давно не развлекалась с курильщиками, но поцелуи Алекса не оставляли ощущения, будто лижешь пепельницу. Скорее, было в них что-то приятно декадентское. Он сказал, что курит только в заграничных командировках.

Как только он вернулся в номер, они легли было на пунцовое покрывало на кровати, но тут он повел ее в душ. Она удивилась и не знала, как реагировать: то ли восхититься его самообладанием, то ли обидеться (впрочем, об этом думать ей не хотелось). Она подчинилась – и не пожалела. Они занялись любовью там, в ванной, она стояла на коленях на мраморной скамейке, его руки обвивали ее тело, пальцы гладили между ног. А после он мыл ее волосы.

При этом воспоминании из груди Кэсси вырвался тихий, но слышный всхлип. Прямо здесь, на откидном сиденье для персонала.

– Боже, да ты плачешь, – прошептала Меган, явно внутренне балансируя между сочувствием и раздражением. – Тебе нужна помощь?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Кэсси шмыгнула носом и вытерла щеки пальцами.

– Не знаю, – солгала она. – Честное слово, не знаю. Но я в норме. Сейчас успокоюсь.

В воспоминаниях появилась Миранда. Когда она удалилась, Кэсси тоже собиралась уйти, но тут Алекс отвел ее в потрясающую спальню, и они снова занялись любовью. Они прикончили маленькую бутылку арака из мини-бара (тогда Кэсси казалось, что они ее добили; этим утром, вытирая голубое стекло мочалкой, она слышала, как на дне плещется жидкость). Затем вернулись к водке. Почему-то Алекс не смог отвинтить крышку и случайно разбил бутылку о прикроватную тумбочку (или разбил с досады?). Вместо того чтобы убрать осколки, они покатились со смеху. Кажется, после этого Кэсси начала одеваться. Но дальше все пряталось в тумане – на месте воспоминаний зияла дыра. Кэсси проснулась голой. Какого черта она не натянула юбку, блузку и не свалила в свою гостиницу?

Господи, все как всегда – сколько раз она просыпалась голой, с похмелья, в постели с мужиком, понятия не имея, как туда попала. Только на сей раз мужик оказался мертв.

Она снова все взвесила, пытаясь разобраться, что натворила. Что предположительно натворила. Он на нее напал, а она защищалась? Возможно, но маловероятно. Насколько она помнила, они занимались сексом дважды. И все же нет – похоже, нет. Даже если она вырубилась, это не значит, что она на все согласна. А если провал в памяти скрывает именно это: он хочет продолжения, а она сопротивляется? Они пьяны, оба пьяны в хлам. Он наваливается на нее, он не останавливается, и она бьет его по голове, лицу, спине. Она царапается, его гнев и агрессия нарастают. Ее взгляд падает на разбитую бутылку из-под «Столичной». Возможно, кое-какие осколки валяются на прикроватной тумбочке. Она дотягивается до того самого горлышка, хватает его и бьет насильника, как ножом. Перерезает ему глотку. Мысленным взором она видит свое движение наотмашь и образовавшуюся рану.

А потом она засыпает.

Кэсси пожалела, что утром не пригляделась к телу повнимательнее. Увидела шею Алекса, и с нее хватило. Отметила только, что его глаза закрыты. Не осмотрела его голову, предплечья. Куда еще могло угодить горлышко от бутылки? Неизвестно.

И все же, анализируя вчерашний день, она не представляла, чтобы он пытался принудить ее к сексу, а она сопротивлялась. Господи, да секс в отключке – часть ее жизни! Такое случалось. Слишком часто она просыпалась бок о бок с разными гнусными типами. Она предположила (и от этой мысли ее только сильнее замутило), что скорее позволила бы себя изнасиловать.

Изнасиловать. Она тихо простонала, повторяя в уме ужасное слово.

И пусть она не убивала Алекса Соколова, но она сбежала. Факт остается фактом. У бедняги были родители и друзья, он истек кровью рядом с ней. А она его бросила.

– Ты не в порядке, – прошептала Меган. – Это не похоже на твои прежние, как бы помягче сказать, выходки. Что-то случилось.

– Ничего не случилось.

– Люди не рыдают из-за «ничего».

Прозвенел сигнал: самолет достиг высоты в десять тысяч метров. Плакать больше нельзя. Пора работать. Надо умыться и поправить макияж. Она отстегнула ремень и встала, решив, что будет очаровательной и деловитой – как обычно.

И все же, стоя в маленьком туалете и разглядывая себя в зеркале, она отметила круги под глазами, которые искусно маскировала макияжем; и то, что голубые радужки уже не сияют, как в юности; и то, что их обрамляет сеточка тончайших красных нитей. Следы похмелья. Снова подступили слезы. Она вспомнила, что однажды в детстве сказал ей отец: похорони мертвых и живи дальше. Это случилось за несколько лет до того, как он, пьяный в хлам, снес телефонный столб своим «доджем», на заднем сиденье которого ехала его младшая дочь. Это произошло задолго до того, как он случайно (по крайней мере, Кэсси хотелось так думать) убил себя и двоих подростков. Так уж вышло, что они ехали из Лексингтона по своей полосе, а ее отец, снова пьяный, мчался по встречке.

Он выдал свой отеческий совет, когда ей было восемь. Тогда ее, вопреки надеждам, не перевели в следующий класс балетной школы вместе с двумя подружками. Преподавательница сочла, что Кэсси не готова. Отец пытался ее утешить. Ну что же, сказал он, иногда просто нужно похоронить мертвых и жить дальше.

Сам он, увы, не последовал собственному совету. После кончины жены, матери Кэсси, запил еще сильнее. Но Кэсси так и не забыла и не избыла напутствие, полученное в третьем классе. Она вспомнила его в пятнадцать лет, когда не стало мамы, и в девятнадцать, когда погиб отец. Слова часто приходили ей в голову, когда она прощалась навсегда с мужчиной, которого соблазнила или который соблазнил ее, особенно в те моменты, когда напивалась настолько, что не настаивала на использовании презервативов, которые всегда носила с собой. Правда в том, что в случайном сексе нет ничего беспечного. Когда все получается, он дарит очень острые ощущения. Когда не получается – отвратительное чувство неудовлетворенности. И в любом случае он оставляет в душе отметины. Иногда они похожи на те, что возникают после пьяной отключки. Иногда они другие: насилие не так ярко выражено, но гнетет отвращение к себе.

Однажды она процитировала отцовскую мудрость мужчине, с которым провела ночь. Дело было утром, и они довольно дружески сошлись во мнении, что предыдущая ночь была богопротивной пьяной ошибкой. Они могли бы стать приятелями, им не следовало спать вместе. Ее партнер заметил, что, каким бы мрачным и неуместным ни казался этот совет, ничего другого и не ждешь от человека, назвавшего свою старшую дочь Кассандрой.

Аналогично, в ее алкоголизме уже долгие годы не было ничего беспечного и случайного.

В дверь туалета постучали, раздался голос Меган:

– Кэсси, не хочу тебя доставать, но ты или возьми себя в руки и приступай к работе, или так и скажи, что не можешь. Спрашиваю в последний раз.

Кэсси представила, что именно таким тоном Меган требует у своих дочерей, чтобы те собрались и вели себя прилично. У коллеги было двое красивых детей, муж – консультант по вопросам управления, работавший в Вашингтоне, и прелестный дом в Северной Виргинии. У этой женщины было все. Действительно все.

– Кэсси?

Она расправила плечи и сказала:

– Сейчас выхожу. Почти готова зажигать.

Она торопливо обновила тушь на ресницах и пробежалась по губам новой помадой, купленной в аэропорту. Действовала она быстро, но аккуратно, словно в очередной раз подправляла макияж перед посадкой. По тону помада почти не отличалась от той, что Кэсси потеряла в Дубае. Выходя из кабинки, она поклялась себе, что, если выкрутится из этой истории, больше никогда не будет пить. Никогда.

Она давала себе подобные обещания каждый месяц, но на этот раз – уж на этот раз – она его выполнит.

4

Елена полагала, что среди секретов ее успеха в профессии был и довольно простой – никто не назвал бы ее ни красавицей, ни дурнушкой. В стильной одежде и с правильным макияжем она выглядела привлекательно, поэтому пользовалась и тем и другим, но обычно старалась не выделяться. В ее внешности действительно не было ничего примечательного: рост 163 сантиметра, темно-карие глаза и каштановые волосы, которые она укладывала во французский пучок, когда работала, или расчесывала на прямой пробор в свободное время. Полагая, что солнцезащитные очки привлекают внимание, она редко носила их в Америке и России, но в Дубае верно оказалось противоположное – там прежде всего бросались в глаза люди с Запада, не носившие очков. Так что первые она купила по прилете, а вторые приобрела в магазине отеля сразу после того, как выпила ледяной чай в компании Виктора.

Она шла по рынку, плотно обмотав голову платком, и ей нравилась абсолютная анонимность. Она остановилась в узком ряду со специями, пытаясь сообразить, чем так пахнет – зирой или продавцом. Елена не так уж много готовила, но с зирой имела дело и понимала, что вонь могла исходить как от одного, так и от другого. Продавец стоял за длинным лотком с контейнерами, в которых сияли ядовитыми красками шафран и карри. За его спиной на крючках висели стеклянные копии самых знаменитых новых зданий Дубая, чем-то напоминавшие шахматные фигуры. В детстве Елена любила шахматы. Она играла, и довольно неплохо, дома с отцом и в школе с другими детьми, пока ее не отправили в швейцарскую школу-интернат. Позади башен-безделушек виднелась коллекция богато изукрашенных кальянов. Елена отметила тот факт, что рынок, похоже, работал как на местных жителей, так и на гостей Дубая. Она легко представила, как туристы везут домой в качестве сувениров и специи, и копию «Бурдж-аль-араб», прославленного отеля в виде огромного пятидесятиэтажного паруса. Елена вспомнила Восточный рынок неподалеку от квартиры в Вашингтоне, где останавливалась несколько лет назад. На том рынке можно было найти и свежие местные фрукты, и пресс-папье с Монументом Вашингтону, и снежные шары с Белым домом.

Услышав, как продавец специй спрашивает, говорит ли она по-английски, Елена перевела взгляд, кивнула и улыбнулась.

– Чего желаете? – осведомился пожилой торговец с седой, аккуратно подстриженной бородкой.

Его тауб был безупречен – белый, как лепестки вишни, без единого пятнышка, несмотря на окружавшие его специи. На самом деле Елена ничего не собиралась покупать, по крайней мере сегодня. В предоставленной ей квартире была удобная кухня, но она не знала, надолго ли задержится в Дубае. Наверное, на пару недель, но все прояснится в ближайшее время. Заказчики хотели убедиться, что после убийства Алекса Соколова не возникнет проблем, которые ей пришлось бы подчищать.

Боже, подумала она, страшно представить, что будет, если эти люди узнают о бортпроводнице. Елена ощутила укол беспокойства, даже тревоги, когда попыталась вообразить, чем ей аукнется решение не убивать эту женщину. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и разложить все по полочкам. Именно так она работает. Умеет полностью сосредоточиться на задаче и продумать действия на много шагов вперед. Поэтому ее считали столь одаренной шахматисткой. Ее прозорливость граничила с даром предвидения. Но еще ее разум умел разделять и властвовать: то, как белка, припасать орешки на будущее, то прятать за бетонной стеной парализующий страх.

– Пожалуйста, – взывал к ней торговец. – У меня наверняка найдется товар, достойный столь красивой женщины.

Она посмотрела на него, потом окинула взглядом прилавок. По ее мнению, главная радость, которую предлагали места, подобные этому рынку, заключалась не в свежести продуктов, а в обсуждении условий сделки. В торге. Елена любила эту примитивную дипломатию. Ей едва исполнилось тридцать, но она провела достаточно времени на Ближнем Востоке, чтобы привыкнуть к длительному торгу над куском левантийского сыра. Пожалуй, стоит что-нибудь купить.

Но тут завибрировал телефон. Она поблагодарила продавца и отвернулась, чтобы прочитать сообщение. От Виктора. Алекс Соколов не пришел этим утром на встречу с инвесторами из России. Ему звонили на мобильный, звонили в отель и оставляли сообщения. Большинство участников встречи понятия не имели, куда он запропастился, но те, кто был в курсе, выражают ей благодарность.

Елена приняла похвалу, но не улыбнулась. Она понимала: какой бы искусной она ни была (а она была более чем искусной, она обладала, по выражению ее соседки по комнате в колледже, диким талантом), в ее профессии мало кому дают второй шанс. Особенно эти люди. Коллеги ее отца. Она знала, что с ним сделали. Незаменимых людей нет. Последнее, чего ей хотелось бы, это оказаться среди тех, на кого ведут охоту.

Но послание Виктора обнадеживало. Он даже не пожалел слова «благодарность». Елена повернулась к торговцу и указала на великолепный пестрый шарф, который сверкал, словно удивительный плащ снов Иосифа.

– Сколько дирхамов? – спросила она.

Продавец назвал сумму. Елена фыркнула и закатила глаза – тот снизил цену, и пошло-поехало.

5

С того момента, как самолет приземлился в аэропорту Шарля де Голля и начал руление к выходу, Кэсси то и дело заглядывала в телефон, однако новостей из Дубая все не было. Возможно – хоть и маловероятно, – тело Алекса еще не обнаружили. В Эмиратах сейчас примерно полдевятого вечера. Если труп (господи, какое ужасное слово!) еще лежит на кровати, значит обслуживающий персонал «Роял финишиан» с почтением относится к табличке «Не беспокоить», и никто пока не приступил к вечерней уборке номера. В полдень официант принес комплимент от отеля (фрукты и печенье маамуль), увидел табличку и вернул подарок на кухню. Значит, ни Миранда, ни ее бизнес-партнеры не отправились на поиски Алекса и не заинтересовались – по крайней мере, настолько, чтобы добиться причины, – его внезапным отсутствием.

В конце концов Кэсси пришла к выводу, что останки Алекса Соколова, скорее всего, обнаружили. Конечно же обнаружили. Прощаясь с пассажирами на выходе, она представляла картину: криминалисты обшаривают номер, тело уже вынесли, но на простынях еще алеют пятна Роршаха.

В иной ситуации она бы благодарила бога расписаний за доброту. Авиакомпании обязаны предоставлять экипажу как минимум десять часов на отдых, но за время этого рейса они провели двадцать один час в Дубае и здесь, во Франции, еще без малого пятнадцать. Однако сейчас длительное пребывание за границей лишь усиливало тревогу Кэсси. Она хотела вернуться в Штаты. Она хотела вернуться в свою квартиру на Двадцать седьмой улице на Манхэттене. Она хотела знать, что рядом американские адвокаты, если уж до них дойдет.

На завтра оставался последний полетный сегмент – возвращение в аэропорт имени Кеннеди, после чего все тринадцать человек экипажа разбегутся в разные стороны. Их пути могли вновь пересечься в многообразных комбинациях. Кэсси, Меган и Шейну нравилось летать вместе, и они старались подстраивать друг под друга свои расписания. Но точно такой же состав экипажа никогда больше не повторится. В авиакомпании работает около двухсот бортпроводников, приписанных к Нью-Йорку, ежемесячно все выставляют свои кандидатуры на полеты в определенные города и на классы салонов, и каким-то образом Кэсси, Меган и Шейн одновременно получили Париж. Впрочем, в этой комбинации ценнее всего был рейс в Дубай. Двое суток назад они прилетели в Европу, немного поспали утром, затем прекрасно провели день втроем в бистро и вечер в ночном клубе неподалеку от Бастилии в обществе хипстеров вдвое их младше. Та остановка была значительно дольше нынешней. Кэсси выпила в тот вечер, но не слишком много и не покинула своих друзей.

Сейчас ее осенило, что больше не следует брать рейсы в Дубай, по крайней мере в обозримом будущем. А еще лучше – никогда. Эмираты не значились в ее расписании на следующий месяц, и уж точно она не станет запрашивать это направление на сентябрь.

– Не думаю, что сегодня кто-то поедет в город, – сказала Меган, когда они вышли из телескопического трапа в зал прилета.

Авиакомпания устроила их в гостинице при аэропорте: до Парижа далеко, а остановка недолгая.

– Но можем сходить в симпатичное местечко рядом с отелем, пивоварня что-то там. В общем, встречаемся в лобби в семь часов. Присоединишься?

– Нет, думаю, мне лучше отдохнуть, – ответила Кэсси.

– Пожалуй, ты права, – согласилась Меган. – Посиди в гостинице для разнообразия. Поспи.

Они прошли мимо бутика «Эрмес», и Кэсси вспомнила платок с леопардовым принтом, который видела вчера вечером в магазине отеля «Роял финишиан». Она подумала о своей шее. И о его шее. Шее Алекса.

– Побалуй себя. Закажи какую-нибудь легкую еду в номер. Начни с десерта, – продолжала Меган.

– Ага, думаю, так и поступлю.

– Боже, ты не представляешь, как приятно матери двоих подростков, взбесившихся от гормонов, провести вечер в одиночестве. Наверное, я тоже никуда не пойду. Поговорю с Воном по скайпу и завалюсь спать, – сказала Меган.

Кэсси вежливо кивнула. Она пару раз встречалась с мужем Меган, он казался славным парнем. В основном ей запомнились его шутки о консультантах: «Стать консультантом несложно: надо только потерять работу и заказать визитки. Знаешь, кто такой консультант? Парень, который просит у тебя в долг часы, чтобы ответить, который час».

С тех пор как семья переехала в Виргинию, Вон постоянно получал заказы от Министерства обороны, поэтому Кэсси решила, что тот значительно более компетентен, чем можно предположить, наслушавшись его самоуничижительных острот. И конечно, его шутки были не скучнее тех, что отпускал второй пилот, с которым пришлось летать на этой неделе. Как раз в этот момент Стюарт потчевал капитана очередным анекдотом, как обычно слегка залежалым.

– Передавай мужу привет, – сказала Кэсси.

– Спасибо, передам, – ответила Меган. – А ты немного отдохни.

Кэсси снова кивнула. Она знала: возникнет соблазн заказать в номер бокал вина, но была уверена, что сможет этому соблазну противостоять. Да, она чрезмерно увлекается крепкими напитками (ну хорошо, и еще пьяным сексом), но она же не пропойца, как отец. А вот и извечная присказка безнадежных выпивох по всему миру: «Но я же не алкоголик». Но ведь это правда! Она не пьет без просыху. И разве она не поклялась пару часов назад, что никогда больше не прикоснется к спиртному? Поклялась.

Не прошло и пяти минут – экипаж приближался к выходу, миновав очереди на контроле безопасности, и спускался по эскалатору к стоянке, где их должен был забрать гостиничный шаттл, – когда Джейда остановилась и протянула Меган свой телефон. Остальные тоже замерли, как стадо газелей, завидевших хищника.

– Узнаешь? – спросила Джейда.

Меган увеличила фото указательным и большим пальцем.

– О боже… – пробормотала она тихо и слегка ошарашенно. – Ну ничего себе! Он же летел с нами из Парижа в Дубай.

– Ага.

Меган передала Кэсси телефон, но не произнесла ни слова.

Долгое мгновение Кэсси таращилась на фото, впав в то состояние, когда реагируешь всем нутром и одновременно осознаешь, что нужно играть роль, поскольку вокруг полно наблюдателей. Вот и он. Ее вчерашний любовник. Заметка о нем была опубликована на сайте, которым путешественники по всему миру пользуются, когда им требуется отследить международные преступления. Что-то вроде «желтой» версии памятки туристам, издаваемой Госдепартаментом. Текст был коротким и по существу. В отеле «Роял финишиан» в Дубае произошло довольно жуткое убийство. Жертве – менеджеру хедж-фонда из США по имени Алекс Соколов – перерезали горло в номере отеля. Его обнаружили во второй половине дня, когда он не пришел на условленную встречу. В конце концов служба безопасности отеля пренебрегла табличкой «Не беспокоить» и вошла в номер. Других имен, включая имя Миранды, в тексте не упоминалось.

– Как жаль, – сказала Кэсси.

Она надеялась, что ее потрясение (тело обнаружили, об этом написали в новостях!) Меган и другие члены экипажа истолкуют как шок от самой новости об убийстве бедолаги. Она прокрутила текст дальше и выяснила, что у властей нет серьезных подозреваемых. Чиновники, работающие в сфере туризма и путешествий, настаивают, что это одиночный инцидент, и гостям не о чем беспокоиться, но капитан полиции, кажется, противоречит этим утверждениям, заявляя, что мотив ограбления они не исключают.

Меган забрала у Кэсси телефон и вернула Джейде, а та передала его Стюарту и капитану, чтобы они тоже приобщились. Всем было интересно узнать, что пассажир их самолета убит. Потом Меган наклонилась в Кэсси и прошептала:

– Поклянись, что не имеешь к этому никакого отношения.

– Конечно нет! С чего бы? – вскинулась она, надеясь, что ее голос прозвучал обиженно.

– Ладно. Просто ты болтала с ним без умолку, когда мы летели в Дубай. А потом по дороге в аэропорт все дергалась и вообще вела себя до чертиков странно. Да еще и расплакалась во время взлета.

Кэсси покачала головой.

– Мне просто грустно, что такой молодой парень погиб. Он казался довольно милым. В последний раз я его видела вчера днем, когда он выходил из самолета.

Стадо газелей двинулось дальше, и Кэсси пошла вместе с ними. В глубине души она опасалась, что, каждый раз говоря неправду, закапывает себя все глубже. Но тут же одернула себя: выкладывать все начистоту уже слишком поздно.

Кэсси лежала на кровати в темном номере гостиницы, повернувшись на бок, обнаженная, если не считать махрового халата, который нашла в шкафу. Она прислушивалась к стуку шагов и скрипу чемоданных колесиков в коридоре, вздрагивая всякий раз, когда хлопала дверь или щелкал замок. Она снова попыталась восстановить в памяти недостающие подробности прошлой ночи, но те исчезли навсегда. Она силилась вспомнить каждое слово, сказанное ею Миранде. Однако большая часть разговора терялась во мраке, окутывавшем множество других событий, мужчин, баров и постелей, множество других ночей за долгие годы.

В какой-то момент она подумала, не написать ли сестре в Кентукки. Не задать ли пару безобидных вопросов о племяннике и племяннице. И о зяте.

Они с сестрой редко говорили об отце и матери, потому что каждый такой разговор неизменно заканчивался ссорой. В воспоминаниях о детстве крылось столько злости и столько боли! В своем отношении к родителям сестры были похожи не более, чем две уникальные снежинки похожи друг на друга. Они давно не были близки и, возможно никогда не сблизятся снова, но Розмари нуждалась в Кэсси, пусть хотя бы где-то на периферии семейной жизни, чтобы подпитывать свою тягу к стабильности. Время от времени Розмари, ее муж Деннис и двое их детей прилетали из Кентукки на выходные, останавливались в недорогом отеле в Вестчестере и в субботу или воскресенье приезжали в Нью-Йорк на поезде или арендованной машине. Розмари работала бухгалтером в Лексингтоне, Деннис служил на военной базе в Ричмонде.

Иногда во время их визитов в Нью-Йорк Кэсси разрешали побыть наедине с племянником или племянницей – сводить Джессику в магазин кукол «Американ герл» или Тима в музей «Метрополитен». Пару раз ей даже удалось пообедать втроем с детьми. Тогда они выбирали их любимые рестораны: например, тот, где молодые официанты и официантки напевали мелодии из шоу, или тот, где зал был оформлен как дом с привидениями. Кэсси очень ценила эти встречи – она не могла представить, что когда-нибудь станет матерью, и порой одинокими ночами тосковала из-за того, что никогда не возьмет на руки сына или дочь. Однако чаще всего в Нью-Йорке они встречались все вместе. Впятером поднимались на крышу Эмпайр-стейт-билдинг или отправлялись к статуе Свободы. Впятером ходили на бейсбольный стадион «Янки», когда там играли канзасские «Роялс», чтобы поболеть против «империи зла».

Выходные в их компании проходили без алкоголя, потому что Розмари не пила и не хотела видеть, как пьет сестра. Насколько они разные!

Красноречивее любых слов об отношении Розмари к Кэсси говорил тот факт, что сестра никогда не оставляла детей в квартире с Кэсси одних. Сколько раз та предлагала посидеть с детьми, чтобы Розмари и Деннис вдвоем насладились вечером. Сходили бы на мюзикл, в котором нет диснеевских персонажей, или в ресторан, где на дверях туалетов не висят таблички «Колдуньи» и «Колдуны». Но сестра каждый раз отказывалась: они с Деннисом все время хотели побыть с детьми. Однако Кэсси понимала, что Розмари просто ей не доверяет, не знает, как она поведет себя вечером. Именно в это время суток (но не только) их отец обычно во что-то вляпывался, и похоже, именно в это время суток Кэсси чаще всего вредила – себе или окружающим.

В итоге она не стала писать сестре. Зачем? Она даже не протянула руку к телефону, который заряжался на прикроватной тумбочке. Она боялась, что не устоит перед соблазном погуглить Алекса Соколова, и сейчас, когда тело обнаружили и расследование началось, ей хотелось спрятаться в информационном вакууме. Она боялась, что от новостей станет только хуже; что она испугается и петля затянется сильнее; что чувство вины из-за бегства и умалчивания о смерти Алекса только усилится.

В ту ночь она вставала с постели, только чтобы попить воды или сходить в туалет.

Она проснулась, окутанная плотной пеленой обрывков сновидения. В комнате было тихо, только гудел кондиционер, выдувая холодный воздух. Подробности сна скоро улетучились. Она помнила, что там был отец, а еще охотничий лагерь. И все.

Кэсси потерла глаза. Она дважды выезжала на охоту с отцом и одним из немногих его друзей, хотя из-за этого приходилась пропускать занятия по балету. Лагерь находился в Камберлендских горах и принадлежал этому самому другу, плотнику, у которого была дочь, ровесница Кэсси. Она тоже ездила с ними. Девочку звали Карли, и она училась в другой школе. Вообще-то, лагерь представлял собой трейлер, в котором не работала канализация. Плотник построил туалет с выгребной ямой – компостной, безопасной для окружающей среды. Эти два ноябрьских уик-энда с промежутком в год оказались невероятно полезными для здоровья и невероятно отвратительными. Отцы гордились своей прогрессивностью – как же, привезли дочерей в олений лагерь. Они отправляли девочек охотиться на безопасных участках, учили их обращаться с огнестрельным оружием, заодно освежая в памяти свои знания. Но каждый вечер мужчины напивались до отключки, а каждый день часами бродили по промерзшим лесам. Слава богу, хоть снег не шел, но из-за этого и следов было не найти.

На второй год Кэсси ранила оленя, вместо того чтобы убить его на месте, и расплакалась: животному грозила медленная мучительная смерть. Кэсси настолько расклеилась, что отец не смог ее оставить, чтобы выследить оленя и прекратить его страдания.

А Карли? Карли в эти уик-энды думала только о том, как бы выпить вместе со взрослыми, хотя те ей не позволяли, поскольку девочки еще учились в средней школе. Она не переставая трещала, как ей нравится пена и шипение баночного пива и как ее возбуждает хлопок крышки. Шептала Кэсси, что от этого звука у нее все внутри горит.

Выбираясь из гостиничной кровати, Кэсси рефлекторно потерла правое плечо, куда при отдаче ударил приклад ружья. В тот далекий день в ее душе образовалась гематома значительно страшнее синяка на теле. С тех пор она не прикасалась к оружию.

Где-то над восточной Атлантикой, после того как Кэсси отнесла пассажирке с места 6G еще один бокал рислинга, а Джейда подала скотч парню с места 3А, коллега облекла в слова мысль, которая, наряду со многими другими, не давала Кэсси покоя всю ночь. Она бессонно пялилась на мигающие огоньки в гостиничном номере: радио, часы, пожарная сигнализация. Сейчас бортпроводницы переводили дух в кухне «Аэробуса».

– Раз он американец и летел нашим рейсом, как думаешь, они захотят с нами побеседовать? – спросила Джейда, не уточняя, кого подразумевает под словом «они». – И как думаешь, кто это будет?

Кэсси небрежно растирала в ладонях санитайзер. Она тоже размышляла над этим в предрассветные часы и остановилась на ФБР, но только потому, что была уверена: ЦРУ не расследует преступления. Она предполагала, что ФБР имеет какие-то договоренности с полицией других стран. Наверное, в этом деле, поскольку Алекс был гражданином США, у них появятся вопросы к полиции Дубая. А может, и нет. Она слышала, что Дубай много сотрудничает с Западом, а значит, у них наверняка чертовски сильная полиция. Также она подозревала, что во многих американских посольствах присутствуют пара-тройка агентов ФБР. На всякий случай. Господи, если бы только Алекс был русским, как его одеколон и любимые писатели! Она догадывалась, что в этом случае допросы оказались бы поверхностными – если бы их вообще провели. Зачем американцам расследовать смерть русского в Дубае? Они бы не стали. Это их не касалось бы никаким боком.

В итоге, встав с постели и приняв душ, Кэсси убедила себя, что к делу подключится даже Госдепартамент. Семья Алекса через СМИ потребует правосудия. Люди, облеченные властью, обратят внимание на это дело. От этой мысли ее затошнило. Где-то там Миранда рассказывает, что происходило в гостиничном номере.

– Думаю, ФБР, – ответила она Джейде. – Если вообще кто-нибудь будет…

– По-моему, я еще никогда не оказывалась так близко к человеку, которого убили.

– Я тоже, – откликнулась Кэсси.

Она подумала об отце, и на мгновение ее разум перестал видеть разницу между убийством по неосторожности и преднамеренным убийством.

Внезапно Джейда бросила острый взгляд поверх плеча Кэсси, и ее темные глаза расширились. Ощутив резкий укол страха, Кэсси обернулась, уверенная, что все кончено, что воздушный маршал сейчас ее арестует, но Джейда протиснулась мимо нее в салон. Кэсси обернулась и поняла, что коллега бросилась на помощь молодой матери. Та держала на руках ребенка, а сумка с детскими вещами, висевшая на ее плече, перевернулась, и на пол у туалета справа по борту в первом классе готовы были просыпаться подгузники, салфетки и кружка-поилка в виде кролика. Мать поблагодарила бортпроводницу, закатила глаза – мол, господи, чуть не случилась катастрофа! – и обе рассмеялись. Джейда спросила, как зовут малыша, а Кэсси прислонилась к стене с тележками и мусорным контейнером, чувствуя одновременно облегчение и смятение. Неужели теперь подобные всплески адреналина станут для нее нормой до конца жизни?

Внизу проносились берега и пляжи Лонг-Айленда. Пристегиваясь ремнем безопасности на откидном сиденье в носу самолета, Кэсси вспомнила три слова, которые надеялась никогда не произнести вслух и не услышать на борту воздушного судна: «Приготовиться к удару». Эти три слова были сигналом к тому, что самолет вот-вот врежется в землю. Эти три слова звучали, как крик ворона. За ними следует неминуемое столкновение с землей, в лучшем случае посадка на «брюхо», в худшем – падение носом вперед, отчего самолет взрывается и разваливается на куски, а тела – те их части, которые можно опознать, – превращаются в угли.

Эти слова возникли в памяти потому, что где-то над Нью-Брансуиком капитан предупредил экипаж: в аэропорту их встречают представители власти. Он не уточнил, кто именно: представители Администрации транспортной безопасности или какие-то другие правоохранители, и члены экипажа не собирались спрашивать. Но у всех были свои подозрения. Кто-то предположил, что с ними летит особо опасный террорист и его арестуют, как только самолет приземлится. Но Кэсси работала довольно давно, чтобы понимать – дело не в этом. Если бы капитану сообщили о возможном террористе на борту, он бы велел экипажу в воздухе глаз с него не спускать. Между тем, готовя салон к посадке, Меган, Шейн и Джейда вслух предполагали, что это имеет какое-то отношение к мертвому американцу в Дубае. «А что же еще?» – спрашивала Меган. Погибший летел их рейсом из Парижа на Ближний Восток.

Кэсси подумывала, не попросить ли Меган ее прикрыть. Подруге не обязательно лгать, можно просто умолчать о том, что Кассандра Боуден вернулась в гостиницу утром, за двадцать минут до отбытия в аэропорт. Кэсси проще было бы сказать расследователям, что она провела ночь одна в гостинице авиакомпании, чем выдумывать какого-то мужика, с которым у нее якобы было свидание, чтобы обосновать свое отсутствие. Но просить Меган значило окончательно потопить себя в ее глазах – та лишь убедится, что Кэсси провела ночь с Алексом и, возможно, убила его. Кэсси и так чувствовала, что Меган наблюдает за ней, пока они идут вдвоем по проходам, проверяя, застегнуты ли ремни безопасности и вертикально ли стоят спинки кресел.

Так что Кэсси сосредоточилась на том, чтобы состряпать две истории. Если из вопросов она почувствует, что Миранда пока на арену не вышла, то расскажет властям о другом отеле и другом мужчине, мысленно слепив его, как голема. Главное – не усложнять. Сообщит, как его звали, но добавит, что парень, скорее всего, представился вымышленным именем, поскольку наверняка женат. Он какой-то консультант, кажется, из ЮАР. Все происходило в отеле «Армани» – он большой и расположен далеко от «Роял финишиан», – а номер был где-то на среднем этаже. Может, на шестом, может, на восьмом. Стыдливо признается, что напилась и почти ничего не помнит. С большой вероятностью на одном из этих этажей найдется одинокий мужчина, говорящий по-английски с акцентом, и позже при необходимости она сможет сказать, что приняла его за южноафриканский. Больше ничего не прибавит. Это важно. Чем меньше деталей, тем легче удержать выдумку в памяти.

Но если Миранда уже сообщила полиции Дубая, что позапрошлым вечером встретилась с бортпроводницей по имени Кэсси, а те проинформировали ФБР? Тогда потребуется совсем другая ложь, более опасная, но в каком-то смысле и более простая. А именно: Алекс Соколов был жив, когда она уходила из его номера.

Возможно, именно это и надо сразу сказать, поскольку Миранда рано или поздно поговорит с полицией, а Кэсси понимала, что менять историю нельзя. Итак, это и будет ее «легендой». Вот что произошло. Вот что она солжет.

А тем временем она приготовится к удару. К неизбежному удару.

ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ

FD-302 (отредактировано), КАССАНДРА БОУДЕН, БОРТПРОВОДНИЦА

ДАТА: 28 июля 2018 года

КАССАНДРА БОУДЕН, дата рождения —/—/–, номер социального страхования –, номер телефона (—) –, была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами ФРЭНКОМ ХАММОНДОМ и ДЖЕЙМСОМ УОШБЕРНОМ в МЕЖДУНАРОДНОМ АЭРОПОРТУ ИМЕНИ КЕННЕДИ сразу по прибытии самолета в США.

Интервью проводил ХАММОНД, конспектировал УОШБЕРН.

Получив разъяснения по поводу сути интервью, БОУДЕН сообщила следующее.

БОУДЕН сообщила, что она работает в авиакомпании с момента окончания колледжа, уже 18 лет, другой работы у нее не было.

БОУДЕН подтвердила, что АЛЕКСАНДР СОКОЛОВ занимал место 2C во время рейса № 4094 Париж – Дубай, в четверг, 26 июля. Он представился ей в салоне до взлета. Она сказала, что раньше знакома с ним не была, что воздушное судно находилось на земле, а пассажиры салона экономкласса еще поднимались на борт. В полете он пил красное вино, кофе и воду.

Она описала его как «неприхотливого клиента». По ее словам, было ясно, что он путешествует один. Она не помнит, чтобы он разговаривал с пассажиром через проход от него (место 2D) или своим соседом (место 2B), но предположила, что если бы он с кем-то разговаривал, то скорее с пассажиром 2B. Она пояснила, что, по ее опыту, люди обычно общаются с сидящими рядом, а не через проход.

Она заявила, что разговаривала с СОКОЛОВЫМ, когда накрывала обед, и почти все это время они обсуждали в основном выбор закусок и десерта.

Она охарактеризовала его как вежливого и «очаровательного» молодого человека. Сказала, что он «немного флиртовал» и сделал комплимент по поводу ее форменного платья. Он сказал ей, что работает в хедж-фонде и что в Дубае у него встречи. Он упомянул клиентов и холдинги недвижимости в Дубае, но добавил, что его работу слишком скучно обсуждать. Он не сказал, с кем и где назначены встречи.

СОКОЛОВ не спал в самолете, что она сочла нормальным для дневного рейса. Она сказала, что он поел, посмотрел фильм и поработал. Она сообщила, что видела в ноутбуке открытые документы, но не разглядывала их. На откидном столике не заметила никаких бумаг. Аналогично, в какой-то момент она догадалась, что он смотрит фильм, но не обратила внимания, какой именно.

И наконец, он выглядел спокойным и довольным, ничем не встревоженным. По ее словам, полет прошел без происшествий.

6

Обычно тест на наркотики сдавали не все, а случайные члены экипажа. После посадки сотрудники авиакомпании отбирали одного-двух человек и просили пройти экспресс-проверку. На этот раз было иначе. Протестировали всех – весь экипаж. И весь их багаж обыскали.

Тест на наркотики все прошли успешно. А в чемоданах и сумках не обнаружилось ничего противозаконного.

Как же странно и непонятно, думала Кэсси. Казалось, ФБР совершенно не интересует, где она находилась во время стоянки в Дубае. Казалось, у Фрэнка Хаммонда и Джеймса Уошберна не было никаких причин заподозрить, что она провела с Алексом Соколовым ту ночь, когда его убили. Хаммонд был довольно симпатичным парнем примерно ее возраста. На лице его застыло выражение легкой озадаченности – как будто он в жизни всякого насмотрелся. Его коротко стриженные каштановые волосы уже начали редеть. Уошберн – агент помоложе, с бледным и чистым лицом – носил очки без оправы, придававшие ему ученый вид. Обоих, казалось, беспокоило лишь, какие особенности в поведении пассажира она заметила и не сказал ли он чего-то, что могло бы пролить свет на убийство. Или это попытка поймать ее на лжи? Не похоже: они не задали ни одного вопроса, в ответ на который ей пришлось бы солгать. Очень возможно, они совершенно не в курсе, что одна из коллег Алекса заходила в его номер в Дубае и выпивала вместе с Кэсси.

Задним числом она сообразила, что ее страхи были едва не смешны. Агенты даже не сделали аудиозапись интервью. Видимо, такова политика ФБР. Хаммонд задавал вопросы, а Уошберн заносил ответы шариковой ручкой в желтый блокнот с разлинованными страницами, словно в 1955 году. Когда она спросила насчет аудиозаписи – господи, они даже телефонами своими не пользовались, – Уошберн ответил, что позже вобьет данные в какую-то форму, которую назвал FD-302.

Наверное, следовало подробнее рассказать о заигрываниях с Алексом, ведь кто-нибудь из членов экипажа мог упомянуть об их флирте. Даже ее подруга Меган могла что-то сообщить. Но Меган клялась, что ее интервью тоже было поверхностным. С ней беседовала агент по имени Энн Макконнелл, которая, по словам Меган, задала всего пару вопросов о других членах экипажа.

Вероятно, подозрение прежде всего пало на служащих отеля. Или на инвесторов, с которыми Алекс должен был встретиться в Дубае. А может, какие-нибудь отчаянные подпольщики рискнули расправиться с богатым иностранцем – одним из тех, кто ежедневно толпами сваливались на город. Именно людьми такого типа полиция Дубая должна была заинтересоваться в первую очередь.

Скорее всего, один из них и убил Алекса. Кэсси может хоть сто лет размышлять, почему они не тронули ее – что толку? Надо завязывать с этим самокопанием, от него никакой пользы.

Но полностью расслабиться не получалось, потому что еще была Миранда – нерешенная проблема, провисшая веревка, о которую, как опасалась Кэсси, она рано или поздно споткнется. Призрак Алекса Соколова, если он возьмется ее преследовать, вполне можно утопить в дополнительной порции джина или текилы. Но Миранда… Она нарисовалась в люксе в бутылкой «Столичной», осколки которой наверняка застряли в роскошном ковре номера «Роял финишиан». К этому моменту она уж точно что-то рассказала полиции Дубая. И сколько литров джина или текилы ни выпей, Миранда никуда не исчезнет.

Бросив чемодан в прихожей своей квартиры, Кэсси прошла на кухню без окон и прикрепила визитку Фрэнка Хаммонда к холодильнику сувенирным магнитом из приюта для животных. Она не знала, как еще поступить с этой карточкой. Потом направилась в спальню. Однокомнатная квартирка хоть и была крошечной, тем не менее представляла собой ценное вложение – она располагалась на пятнадцатом этаже, и из нее открывался великолепный вид на золоченую пирамиду здания страховой компании «Нью-Йорк лайф» и чуть дальше – на Эмпайр-стейт-билдинг. Кэсси прошла долгий путь от нижней койки в общежитии в Квинсе до этой квартиры. Она скинула туфли, упала на кровать и уставилась на два здания. Солнце начало садиться. Кэсси заснула прямо в форменном платье еще до того, как на улице стемнело.

«Земля, земля! Штурвал на себя, штурвал на себя!»

Механический женский голос по ту сторону двери в кабине пилотов. Обрывки нового сна. Она знала этот голос по сотням, возможно, тысячам посадок, во время которых сидела на откидном сиденье ближе всех к кабине пилотов. На некоторых судах эти кресла повернуты так, что бортпроводники сидят лицом к пассажирам. «Место Шерон Стоун» – так они его называли, вспоминая «Основной инстинкт».

Кэсси проснулась окончательно и сообразила, что не приземляется и не падает, уже глубокой ночью, шпиль Эмпайр-стейт-билдинг светился красным. Однажды во время очередного визита семьи Розмари в Нью-Йорк Кэсси проверила в интернете, как будет подсвечено здание тем вечером, надеясь показать племянникам этот вид и рассказать им, чем определяется выбор цвета. Но Розмари отчетливо дала понять, что в Мюррей-Хилл не поедет и сестру одну с детьми не оставит.

Голода Кэсси не чувствовала, но решила все-таки перекусить и пошла на кухню. Вспомнила, как Алекс заказал телятину под белым соусом в ресторане Дубая. Она представила, как рассказывает агентам ФБР, что покойный не был вегетарианцем и оказался нежным и довольно искусным любовником. Он читал – нет, перечитывал – толстенные романы давно умерших русских писателей. Мысленно она услышала собственный голос, добровольно рассказывающий, что одну ночь – как минимум одну – он пил наравне с ней, то есть очень много, достаточно, чтобы она вырубилась. И что бы ответил на это Фрэнк Хаммонд? На мгновение взгляд Кэсси зацепился за краешек его визитки, выглядывавший из-под магнита.

Холодильник далеко не пустовал, но найти в нем что-то съедобное было сложно. В основном недоеденные блюда из индийского ресторана, уже испортившиеся, соусы для заправки, диетическая кола и йогурт, срок годности которого истек много месяцев назад. Кэсси нашла в кладовке банку томатного супа и крекеры, слегка отсыревшие, но съедобные, и сварганила себе ужин, похожий на те, какими, как ей вспоминалось, кормила ее мама, когда дочка лежала дома с простудой.

Она поела в тишине, сидя на диване в гостиной и глядя на луну, висевшую высоко в небе над Манхэттеном. В комнате было темно, но немного света падало из кухни. Доев, она подумала, что может посмотреть новости о Соколове на своем телефоне. Или даже включить ноутбук, которым редко пользовалась. Но она опасалась, что тогда уже не заснет, тем более она уже проспала целых пять часов.

В голове мелькнула мысль: «Я проснулась рядом с мертвым человеком».

За ней другая: «Возможно, мне сошло с рук убийство».

Кэсси покачала головой: теоретически можно предположить, что она зарезала Алекса, но в глубине души она по-прежнему в это не верила. О да, порой она сомневалась, и на нее накатывали волны изнурительной ненависти к себе: поднимаясь домой в лифте, она даже ощутила, как тело пронзил спазм, пусть и легкий. Но чаще она могла убедить себя, что не убивала Алекса. Это невозможно. Она бы так не поступила. Даже защищаясь. К добру или к худу, она устроена иначе.

Крайне маловероятно, что убийство сошло тебе с рук, убеждала себя Кэсси, тебе пока всего лишь удалось вернуться в Америку, где, по крайней мере, можно обзавестись приличным адвокатом. Если, конечно, такой найдется за те жалкие деньги, которые Кэсси сможет ему предложить.

Единственным ее однозначным преступлением – и в буквальном, и в метафорическом смысле слова – было то, что она бросила бедного парня в номере отеля. И если не она его зарезала, то сейчас она испытывала облегчение оттого, что между ней и убийцами пролегает десяток часовых поясов. Возможно, эти люди, неверно ее оценив, предположили, что она позвонит в полицию и попадет под подозрение или даже признается в убийстве. Или догадались, что она сбежит, махнув на все рукой. При таком раскладе получалось, что убийцы Алекса поняли: бортпроводница оказалась не в то время не в той постели, и пощадили ее. Они, как профессионалы своего дела, хоть и палачи, догадались, что она не имеет отношения к тем жутким делам, из-за которых Алекса практически обезглавили.

Ставя тарелку из-под супа в посудомоечную машину, она размышляла, как кто-то мог попасть в запертый гостиничный номер. Возможно, если набраться смелости и погуглить Алекса Соколова, получится найти и информацию о службе безопасности отеля. Будь убийцей Алекса работник «Роял финишиан», ему наверняка не составило бы труда отпереть дверь.

У Кэсси хранилась непочатая бутылка любимого красного вина, кьянти, которое она держала для особых случаев. Она напомнила себе, что поклялась никогда больше не пить. Одиннадцати еще нет. Может, сходить в дежурную аптеку и купить пузырек какого-нибудь болеутоляющего со снотворным эффектом? Или лекарство от простуды с успокоительным?

Да гори оно синим пламенем, все равно не уснуть! Если остаться дома, единственная перспектива – проворочаться в постели несколько часов, пока наконец не начнут гаснуть огни в Эмпайр-стейт-билдинг, а потом, в два-полтретьего ночи, дойдя до отчаяния, откупорить кьянти. Она просмотрела в своем «Тиндере» профили нескольких мужчин, но ни одно лицо ее не заинтересовало. Потом перечислила в уме знакомых женщин, которым можно написать с вопросом, где они и готовы ли уйти в отрыв. Начала Кэсси с тех, кто терпимо (некоторые едва терпимо) относились к ее пьянке, потом переключилась на тех, кто аплодировал и накачивался вместе с ней. Их набралось примерно равное количество. Ей нужны были и те и другие, но с разными целями. Первые – чтобы защитить и извиниться за нее перед хозяевами вечеринки, посетителями ресторана и гостями свадьбы, возмущенными ее поведением и сквернословием. Вторые – чтобы подстрекать ее на «подвиги», например снять верх от купальника или размахивать кием для пула, как копьем. В итоге она не написала никому. Сегодня она будет одинокой волчицей. Иногда так лучше для всех.

Итак, не особо гордясь собой, но и не испытывая сильного к себе отвращения, Кэсси приняла душ, натянула соблазнительные обтягивающие джинсы и белую блузку, идеально подходящую для субботнего июльского вечера, и вышла во тьму. Губы она накрасила помадой того оттенка, на котором настаивала авиакомпания, – темно-красного, чтобы слабослышащие могли читать по ее губам в случае аварийной посадки.

Не старовата ли она, чтобы танцевать босиком на полу, липком от пива, в темном клубе в Ист-Виллидж, страдая от временной потери слуха, поскольку музыканты включили свои гитары в режим реактивных двигателей? Возможно. Но она – не единственная женщина, которая вдруг разулась. И едва ли самая старая. Она не беспокоилась ни о своем возрасте, ни о своих ступнях, потому что была трезва и неожиданно получала от этого удовольствие. Именно по таким безрассудствам и томилось ее сердце. Она нашла бар, где играли музыканты и бушевала вечеринка. Лето в самом разгаре, а вокруг такие красивые люди. И Дубай где-то далеко-далеко. Парень, с которым она танцевала, – актер с роскошными длинными медового цвета волосами под Грегга Оллмана, – только что приехал из Виргинии, где шесть недель играл Шекспира. Он сказал, что ему тридцать пять, а здесь он оказался потому, что один из чуваков, стоявших сейчас на сцене, этой весной участвовал вместе с ним в бруклинском спектакле. Для мюзикла понадобился гитарист, который пел бы во время представления.

– Уверена, что нельзя угостить тебя пивом? – прокричал он ей на ухо.

Его звали Бакли, и она заметила, что это лучшее имя для актера, который играет Шекспира. Он согласился, но добавил, что он из Уэстпорта, и такое вот имечко ему досталось, к тому же оно оказалось совсем не в масть, когда он год назад играл в мюзикле о панк-сцене семидесятых в театре «Паблик». Но Бак, напомнил он ей, намного хуже. Если исполнителя зовут Бак, то он или ковбой, или порнозвезда.

– Абсолютно точно! – подтвердила Кэсси.

Она подпрыгнула и крутанулась, вскинув руки над головой, ее тело пронизывали басовые волны, накатывавшие со сцены, а потом Бакли положил руки на ее талию и притянул к себе, и тогда она опустила ладони ему на затылок, и внезапно они поцеловались, и это было сногсшибательно.

Несколько минут спустя, решив передохнуть, они отошли к барной стойке, и Кэсси попросила одну из барменов – девицу с прямыми черными волосами, ниспадающими до талии, одетую в облегающую джинсовую рубашку, – налить им текилы.

– Ох, мне, наверное, не стоит, – сказал Бакли, щеки его вспыхнули, но стопку он все-таки взял.

– Конечно стоит, – заверила его Кэсси. – Уже за полночь!

– И что?

– Ведьмин час.

Он откинул назад и заложил за ухо прядь волос.

– Серьезно? – спросил он искренне, словно ожидал узнать что-то для себя новое.

Это было даже трогательно. И все же Кэсси удивило его нежелание перейти от состояния «слегка навеселе» к «кажется, я пьян». Речь шла всего лишь о стопке текилы. Одной стопке. Они же тут не кокаином закидываются. От актера она ожидала большего, даже от такого, который вырос в округе Фэрфилд, штат Коннектикут. Она поставила туфли, которые держала в руках, на соседний барный табурет, обхватила пальцами прядь великолепной гривы своего нового знакомого, ничуть не удивившись ее мягкости. Потом взяла стопку с текилой, которую заказала для Бакли, и проглотила содержимое одним махом. Напиток обжег ее глубоко внутри и разлился в груди, как нефтяное пятно. Божественно. Вот вам и зарок больше не пить.

– Но от пива ты отказалась, – заметил он с мальчишеской озорной улыбкой.

– Люблю текилу.

– А пиво нет?

– Я бортпроводница, помнишь? Униформа мне пива не простит.

– Авиакомпании по-прежнему следят за вашим весом? Им разрешается?

– Требования расплывчатые. Вес должен быть пропорционален росту. Но правда в том, что толстым бортпроводникам трудно выполнять свою работу. Завтра снова пойду в спортзал.

– Потому что ты летаешь?

– Потому что я тщеславна.

– Расскажи что-нибудь. Что самое безумное ты видела?

– На работе?

– Да. Наверняка ты знаешь очуменные истории.

Она кивнула. Сложно сказать, что происходит в полете с пассажирами: то ли они начинают вести себя ненормально, оказавшись на большой высоте, то ли странности некоторых людей становятся более заметными в замкнутом пространстве салона.

– Ты их слышишь, – заметила Кэсси. – Мы в них живем.

– Точно! Расскажи, расскажи хоть одну.

Она закрыла глаза и увидела Алекса Соколова в постели рядом с собой. В который раз представила глубокую, влажную борозду поперек его шеи. Увидела себя, скорчившуюся на полу в гостиничном номере в Дубае, голую, с его кровью на плече и волосах.

– Сначала выпей, – предложила она.

– Все так плохо?

– Я выпью вместе с тобой.

Она надела туфли, стараясь не зацикливаться на своих грязных ногах, взяла спутника за руку и повела в бар. Она не собиралась делиться с новым знакомым историей о молодом менеджере хедж-фонда, который умер в постели рядом с ней на Аравийском полуострове. Во всем мире не нашлось бы столько текилы, чтобы Кэсси пересказала этот кошмар. И потому, пока они подначивали друг друга на каждую следующую порцию выпивки – вторую, третью, четвертую, – она рассказывала о пассажирах, которые пытаются открыть люки на высоте десять тысяч метров, и о парочках, искренне считающих, что никто не видит, как они тискают друг друга под пледом, пока все в салоне спят. Она рассказала о мужике, который попытался перелезть через тележку с напитками, потому что ему надо было в туалет, а он не мог (или не хотел) ждать, да так и застрял коленом на столешнице, ступней в пакете со льдом на полочке.

Она поделилась историей о рок-звезде, который скупил для себя и своей свиты весь салон первого класса.

– Мне нельзя было с ним разговаривать. Напитки и еду мне пришлось описывать шепотом на ухо его телохранителю. Нельзя было даже встречаться с ним взглядом. Мы летели ночью, в Берлин, а этот мужик и глаз не сомкнул. Хотя свет был приглушен и вся его команда, включая телохранителя, крепко спала, он трижды заходил в туалет, чтобы переодеться, и каждый его следующий наряд был круче предыдущего. Часа полтора он щеголял в золотом спортивном костюме с блестками и туфлях на платформе, и единственным его зрителем была я.

Она рассказала, куда в самолете обычно прячут смирительные ремни, и о разных ситуациях, когда они ей потребовались, чтобы унять пассажира.

А потом она рассказала о Хьюго Фурнье. Она не знала, слышал ли он это имя, но сама история наверняка была ему известна. И скорее всего, Бакли считал ее городской легендой. Но зря. Кэсси была там. Она работала на этом рейсе.

– Значит, летим мы из Парижа в Нью-Йорк. Я часто запрашиваю себе этот рейс. Тогда я была моложе, так что реже на него попадала. Это было восемь лет назад. А когда попадала, обычно мне доставался бизнес-класс.

– Это плохо?

– Нет, просто иногда там сложнее работать. На некоторых самолетах в первом классе у всех есть кушетки, и пассажиры выключаются сразу. В экономклассе работы вообще не так уж много. Но в бизнесе тридцать два места, а обслуживание почти такое же, как в первом классе. И пассажиры меньше спят. Поэтому для бортпроводников бизнес менее желателен, а значит, если ты там работаешь, ты как бы ниже рангом.

– Ясно.

– Ну вот, а этот рейс забит под завязку, ни одного свободного места. Примерно через час после пролета над Ирландией мы в бизнесе подаем десерт, и мужик, который летает нашей авиакомпанией чуть ли не вечность, проталкивается мимо меня в первый класс к старшей бортпроводнице. От него прямо разит адреналином, и мне приходит в голову, что случилась какая-то поломка. Я буквально подумала, что загорелся двигатель. Секунд тридцать спустя старшая бортпроводница спрашивает через интерком, есть ли на борту доктор или медсестра. Голос у нее спокойный, но я слышу в нем легкую дрожь. Естественно, я чувствую облегчение, что мы не падаем в океан.

– Естественно.

– Находится доктор. Даже два. Один во втором классе, один в бизнесе, и оба бросаются к месту «е» в двадцать четвертом ряду, где сидит Хьюго Фурнье, старый толстый диабетик, у которого начался сильный сердечный приступ. Врачи – мужчина и женщина – вместе с бортпроводниками укладывают его на пол перед кухней рядом с запасным выходом, потому что там больше всего пространства. Достают дефибриллятор и начинают трудиться над мужиком, не жалея сил. Врачи за сорок минут непрерывной работы перепробовали все, но увы… Люди в салоне понимают, что происходит. Его жена в истерике. Она вопит, умоляет и плачет. Язык не повернется ее винить. Довольно неприглядное зрелище, но страдает-то она по-настоящему.

– Боже…

– Во-во. Но теперь нам – экипажу, понимаешь? – нужно что-то делать с телом. Мы не можем посадить его в кресло. Он в центре экономсалона, и хотя места там дешевые, люди как-то не хотят лететь рядом с трупом. К тому же он покрыт рвотой. Мы, конечно, можем почистить его рубашку и штаны, но запах никуда не денется. А с телом произошло то, что происходит, когда человек умирает. Бедняга Хьюго Фурнье обделался.

Бакли закрыл лицо ладонями и покачал головой.

– Я и правда слышал эту историю.

– Конечно слышал.

– Вы засунули его в туалет до конца рейса?

– Я в этом не участвовала, но да, экипаж так и сделал. Вообще-то, я была за то, чтобы попросить кого-то из первого класса уступить кушетку, но старшая бортпроводница отказалась. Я предлагала положить его на место «а» или «эл», чтобы практически никто его не видел и не нюхал. Но она даже не попыталась попросить. Так что, да, врачи и два бортпроводника запихали его в туалет посередине салона, справа по борту. Врач – довольно категоричный тип, как потом выяснилось, – сказал, что это было как втиснуть ногу сорок пятого размера в ботинок сорок третьего.

– И вы не развернули самолет?

– Нет. Мы уже были посреди Атлантики и не хотели причинять неудобства пассажирам. Двести пятьдесят восемь человек, можешь себе представить? Поэтому в результате неудобно было только одному. Вернее, одной – вдове. Очень шумной вдове.

– Изумительно.

– Или отвратительно.

– Да ты прям Шехерезада, – заметил Бакли.

– Мы в большинстве своем довольно неплохие рассказчики, – согласилась Кэсси. – Мы короли и королевы унижения.

– Так откуда, говоришь, ты только что прилетела?

– Я не говорила.

– Ладно, так откуда?

Такой простой вопрос. Ответ состоял из одного слова. И все же сейчас она не могла заставить себя его произнести – это было как проснуться посреди ночи в темной комнате и включить прожекторы.

– Из Берлина, – солгала она и приготовилась в красках описать поездку, если понадобится.

– И тебе все равно нравится твоя работа? – спросил он.

Кэсси откинула назад голову, словно перекатывая тяжесть, пришедшую с четвертой стопкой текилы. Только что солгав, она почувствовала острое желание в чем-нибудь сознаться, дать собеседнику что-то настоящее. Потребность в признании казалась непреодолимой.

– Если идешь в профессию так рано, как я, сразу после колледжа, обычно это означает, что ты от чего-то бежишь. Тебе просто необходимо вырваться. Удрать. Для меня это не был выбор профессии. В каком-то смысле это даже не был выбор. Просто дорога, которая куда-то ведет.

– Бегство?

– Можно сказать и так.

– От чего?

Время приближалось к часу ночи. Они сидели на табуретах у барной стойки, глядя друг на друга. Кэсси вытянула руки и засунула пальцы в передние карманы его джинсов, игриво замыкая его на себя. Из-за выпитого Бакли с трудом фокусировал взгляд, и это ей нравилось. Она бы не удивилась, узнав, что в ее глазах тоже гуляет пьяное безрассудство.

– У подножия Камберлендских гор в Кентукки лежит городок под названием Гроверс-Милл, довольно самобытный.

– Где-где?

Она покачала головой и промурлыкала тихим голосом, как ветер в ночи:

– Тсc. Я Шехерезада. Это тихий и спокойный городок. В нем мало что происходит. Представь девочку, шестиклассницу. Ее светлые волосы собраны в пучок на затылке, потому что она воображает себя балериной, и к умеренности она не склонна. Никогда не была склонна и, увы, никогда не будет.

– Это ты.

– Предположительно. Сегодня ее день рождения. И хотя развлечений в Гроверс-Милле не так уж много, там есть молочная лавка, где делают мороженое. Очень вкусное мороженое, по крайней мере так думает эта одиннадцатилетняя девочка. Ее маме пришла в голову отличная идея: поскольку семья не может позволить себе большие подарки, а раз день рождения девочки пришелся на середину недели, то они устроят праздник, черт побери! Конечно, праздник не состоялся бы, если бы день рождения выпал на пятницу или субботу, потому что папа по выходным обычно с размахом надирается, а значит, приглашать в гости детей мама не осмелится. В общем, она идет в молочную лавку и покупает коробку мороженого со вкусом, который девочка любит больше всего.

– Изюм с ромом?

– Остроумно. Но нет. Шоколадное печенье. Мама покупает двухгаллоновую коробку. Знаешь, сколько в ней пинт? Шестнадцать. Мама заходит в лавку по дороге домой с работы – она работает секретаршей на мерзкой фабрике по производству электропроводов в полузабытом городе-призраке неподалеку от Гроверс-Милла – и покупает ресторанных размеров двухгаллоновую коробку с мороженым. Да, чтобы не забыть, день рождения у девочки в сентябре, а сентябрь в тот год был обалдеть какой жаркий. Можешь проверить в интернете.

– Поверю тебе на слово.

Она глубже погрузила пальцы в карманы джинсов и легонько нажала на его бедра.

– Значит, мама кладет пакет с мороженым и еще кое-какими продуктами в багажник своей машины. Она планирует подъехать к дому одновременно с мужем. Одиннадцатилетняя дочь уже там – классическая маленькая тиранка, беспризорное дитя работающих родителей. У нее есть сестренка, которой девять, и в этот день у сестры еженедельное собрание девочек-скаутов. Отец должен забрать ее по дороге из школы, где он работает учителем физкультуры и инструктором по вождению. Подъезжая к своей улице, мама видит полицейскую машину. Примерно в четверти мили от своего дома. Машина припаркована, но огни включены. А потом мама видит свою дочь.

– Тебя.

Он произнес всего два слога, но она услышала, как у него перехватило дыхание, когда она поелозила пальцами по тонкой ткани карманов его джинсов.

– Нет, дурачок. Старшая уже дома, помнишь? Мама видит младшую. На девочке скаутская перевязь со всеми этими яркими разноцветными значками. А потом она видит дерьмовую машину своего мужа. «Додж-кольт» бледно-голубого цвета, хетчбэк. И эта машина чуть ли не намотана на телеграфный столб. Мама останавливается, она в ужасе, сердце уходит в пятки. Но, к счастью, выясняется, что никто не ранен. Младшая дочка в шоке, напугана, но невредима, если не считать пары синяков на предплечье. А муженек сидит на заднем сиденье патрульной машины. В наручниках. Пьяный. Потом мама едет следом за полицейскими в участок и выкладывает все свои мизерные сбережения, хранившиеся в их жалком мелком банке, чтобы внести залог. На это уходит довольно много времени.

– Ну конечно.

– И к тому моменту, когда она возвращается домой со своим алкашом-мужем и своей дочкой-скаутом… К тому моменту, когда она останавливается на подъездной дорожке и открывает багажник… мороженого для старшей дочери там уже нет.

Он вытянул ее пальцы из своих карманов и нежно задержал в своих руках.

– Кто-то украл мороженое? В полицейском участке?

– Нет. Оно растаяло. Протекло сквозь картонную коробку и бумажный пакет. Частично впиталось в обивку багажника, частично осталось болтаться внутри машины, как жидкость в шаре со снегом.

– Боже, как грустно.

Кэсси приподняла бровь. Делясь с Бакли этим эпизодом своей жизни, она не чувствовала грусти. Наоборот, она была счастлива, что облегчила душу. Это было воспоминание о месте, которое она никогда, никогда больше не увидит. Она посмотрела на бармена – молодого парня с цепочкой серебряных серег по ободку ушной раковины. Взглянула на неоновую рекламу пива и белые огни над формочками для льда за широкой коричневой стойкой и поймала себя на том, что улыбается.

– Не-а, – протянула она.

Он нежно тер ее ладонь указательным и большим пальцем.

– Грустно – это когда пасхальный кролик приходит в понедельник. Вот это гораздо хуже.

– Такое бывает?

Она поколебалась. Сколько можно упиваться собственными несчастьями или она хочет окончательно испортить им обоим настроение? Но тут Кэсси решила, что ей наплевать, и поперла вперед, как трактор.

– Что пасхальный кролик приходит на следующий день после Пасхи? Однажды у моего деда случился удар, и маме пришлось срочно ехать к нему в больницу в Луисвилл. Ее не было дома в пятницу и субботу до Пасхи, потом в пасхальное воскресенье и в понедельник. А папа просто… Он просто не справился. Но в итоге получилось неплохо. На следующий день началась распродажа шоколада и мармеладного драже – ну знаешь, дешевеет вполовину или на две трети, – и он купил нам с сестрой чертовски много конфет. Столько пасхальный кролик в жизни бы не принес.

Бакли поднес ее руки к своим губам и поцеловал кончики пальцев.

– Ну что, – сказала она, – ко мне или к тебе?

Проснувшись утром, Кэсси увидела полоску Эмпайр-стейт-билдинг, проглядывающую между вертикальными жалюзи в окне своей спальни. Она почувствовала, что рядом в кровати лежит Бакли, и на мгновение задержала дыхание, прислушиваясь. Вспомнила, как в баре предложила отправиться к ней или к нему, словно беря саму себя «на слабо»: где бы они ни оказались, ей хотелось проверить, не превратилась ли она к своим почти сорока в киллершу-алкоголичку, убивающую мужчин, с которыми переспала. Это было что-то вроде вызова самой себе, намеренной провокации души.

Бакли вздохнул, и она услышала, как он пошевелился. Волна облегчения нахлынула на нее, даже голова закружилась. Он обхватил рукой ее бедра, положил ладонь на живот и притянул ее к себе.

– Доброе утро, – пробормотал он. – Только не оборачивайся. По-моему, у меня попахивает изо рта. Воняю с похмелья.

– Я, наверное, тоже, – ответила она и встала, чтобы принести им обоим адвил.

Она знала, что он за ней наблюдает.

– Обнаженная ты еще красивее, – сказал он.

– Рада, что ты так думаешь.

В ванной она осмотрела в зеркале мешки под глазами и красные прожилки на белках. Та еще красавица. Хотя бы похмелье не достает с такой силой, как то, что пришибло ее в Дубае. Интересно, захочет ли Бакли сходить позавтракать? Она надеялась, что нет. Он ей нравился, но она не хотела есть. На самом деле она почти никогда не испытывала сильного голода.

Она так давно выпивала, что ее организм, кажется, научился добывать калории из алкоголя. Она предпочла бы дождаться обеда и перекусить супом из банки и крекерами.

Сколько таблеток отнести Бакли – две, три? Интересно, он тоже глотает адвил горстями, как арахис, или, следуя инструкциям, начнет с одной таблетки? Она взяла весь пузырек и стакан воды. Кэсси раздвинула жалюзи и поморщилась от ярких бликов, которые отбрасывал пирамидальный купол здания «Нью-Йорк лайф», потом залезла в постель. За окном на север пролетел самолет, прежде чем повернуть на восток к аэропорту Ла-Гуардия.

– Ты не проголодалась? – спросил Бакли.

– Нет.

– Голос у тебя грустный.

– И ты это понял по одному слову? Не-а. Просто не голодная.

Кэсси услышала, как он поставил стакан и пузырек на тумбочку со своей стороны кровати.

– В Германии ты завтракаешь яйцами в горчичном соусе?

– Нет, никогда. И ради всего святого, при чем тут Германия?

– Вчера ты была в Берлине.

– А, точно.

– Похоже, ты не любишь яйца.

– Только не с горчицей.

– Их варят вкрутую, очень вкусно, – убеждал Бакли, а потом заметил: – Классная у тебя квартира.

Как бы ей сейчас хотелось вернуть к жизни ту женщину, которой она была вчера. Женщину, танцевавшую босиком и очаровавшую этого милого актера. Женщину, у которой не вызовет отвращения мысль о еде и намеки на вареные яйца. Но по утрам эта особа исчезала. Как правило, в трезвом состоянии она вообще не появлялась. Поразительно, как быстро растаял ее зарок больше не пить. Словно корочка льда на пруду в Кентукки в конце января – сегодня есть, а завтра нет. И все же в душе она знала, что сегодня пить не будет. На такие дни у нее другие планы. Она избавится от Бакли и пойдет в приют для животных кормить несчастных кошек – новеньких, по той или иной причине брошенных хозяевами, пребывавших в шоке из-за клетки и непривычного шума. А потом – в спортзал. Вечером она спрячется в уютный кокон, давая возможность своим внутренним часам снова приспособиться к североамериканскому восточному времени. Будет читать и смотреть телевизор. Ни с кем не станет встречаться. Приведет себя в порядок. Это надо сделать до вторника. А там с абсолютно незнакомым экипажем – даже без Меган и Шейна – полетит в Италию. В августе у нее запланированы Рим и Стамбул – оба рейса прямые из аэропорта имени Кеннеди. И никакого Дубая.

– Хочу тебе кое-что сказать… – произнесла Кэсси.

Нужно отпугнуть Бакли, чтобы прожить свой день и, что важнее, свою жизнь как обычно.

– Говори. Но звучит как-то зловеще. Это так же грустно, как история с растаявшим мороженым?

– Нет. Может быть. Не знаю. Я еще не решила, что тебе скажу.

– Ничего себе! Ты что-то задумала? Обычно, когда человек начинает со слов «Хочу тебе кое-что сказать», ждешь какого-то откровения или особенных новостей.

Все так же лежа на боку, она подтянула колени к животу и сложила ладони вместе под подушкой, словно в молитве.

– Просто я размышляла, как проведу день и куда сегодня пойду. Первым делом отправлюсь в приют для животных. Мне там нравится. Хожу туда, когда я дома, потому что в детстве мама не разрешала держать питомцев, а теперь с моей работой и постоянными разъездами я не могу их себе позволить, иначе совесть замучает.

Мгновение назад Бакли приподнялся, чтобы проглотить адвил и запить его водой. Если обернуться, окажется ли, что он за ней наблюдает? Наверное, опирается на локоть и смотрит на нее.

– Вообще, у нас был домашний любимец, когда я была маленькой. Очень маленькой. Собака. Родители взяли его до моего рождения. Задолго до моего рождения. Но когда мне было пять лет, отец его задавил. Пес, уже совсем старый, спал в траве рядом с подъездной дорожкой, а отец где-то так надрался, что не вписался в дорожку и в буквальном смысле переехал собаку. Не просто ударил. Раздавил в лепешку. И после этого мы больше не заводили домашних животных. Мама боялась, что с ними что-нибудь случится.

Кэсси вспомнила, как родители ссорились из-за этого – из-за кошек и собак. Они с сестрой плакали, а отец их поддерживал бессвязным потоком слов. И всегда проигрывал. Считал ли он, что это подрывает его авторитет? Что его как бы лишают права голоса? Сейчас Кэсси так и предполагала. Однажды мать сказала, что если отец бросит пить, они подумают о кошке или собаке, но этого так и не случилось. Даже после ареста за вождение в пьяном виде или после увольнения из школы с должности инструктора по вождению. (Ко всеобщему удивлению, его тем не менее оставили учителем физкультуры.) В детстве Кэсси воспринимала мамино решение как несправедливое. Получалось, что их с сестрой наказывают за плохое поведение отца.

– По-моему, очень мило, что ты тратишь выходной на приют, – заметил Бакли.

– Пожалуй, я делаю это для себя.

– И для них тоже.

– Мне надо одеться, – сказала она.

– Это намек?

– Да.

– Понял. Знаешь, если хочешь, чтобы я ушел, можешь просто об этом сказать. А не ворошить жуткие воспоминания о мертвой собаке. Я разумный человек, поверь.

Кэсси не обернулась.

– А я не ищу легких путей.

– Да?

– Да. – И после паузы: – Тебе наверняка тоже куда-нибудь надо идти.

Она догадалась, что Бакли спускает ноги с кровати. Ждала, что он встанет, но он медлил. Посидел так какое-то время, а потом мягко сказал:

– К твоему сведению, обычно я так не поступаю. Не сплю с незнакомками на гастролях или когда работаю в театре другого штата. Дома я тоже так не делаю.

– А я делаю, – вздохнула Кэсси.

– Что ж, из всего, что ты мне рассказала за последние двенадцать часов, это самое печальное.

С этими словами он наконец встал, затем подобрал с пола одежду, двигаясь неловко и напряженно. Она слышала, как он пошел в ванную, чтобы умыться перед уходом, но так и не пошевелилась – ладони под подушкой, колени согнуты, – стараясь лежать тихо и неподвижно, как труп.

А вечером Кэсси рыдала. Она пыталась себя убедить, что это все из-за кошек, они всегда так на нее действовали. Тринадцатилетние трехцветные девочки, которые прожили всю жизнь вместе, а потом от них отказались, потому что у хозяйки завелся новый бойфренд с аллергией. Хулиганистый ярко-рыжий мальчик, которого бросили, потому что семья переехала. Крупный, килограммов девять, и мускулистый, он, понурившись, сидел в клетке и отказывался выходить. Пара тощих, как вешалки, чернушек, одна с разорванным в драке ухом. Их отняли у чокнутой кошатницы, и на момент прибытия в приют они кишели блохами и клещами.

Настроение идти в спортзал пропало. Вместо него Кэсси отправилась в книжный магазин, где прошлась вдоль полок с беллетристикой в мягких обложках и остановилась у рядов с Чеховым, Пушкиным и Толстым. Она подумала о книге Тургенева, потому что его упомянул Алекс, а она его не читала, но единственное, что мог предложить магазин, – роман под названием «Отцы и дети», а идея читать про отношения такого рода сегодня ее совершенно не прельщала. В конце концов она купила сборник Толстого (маленький для этого автора, но все равно на сто страниц), потому что первая повесть в ней называлась «Семейное счастье». Название, скорее всего, ироническое, но надежда все-таки есть.

Однако, придя домой и открыв книгу, Кэсси поняла, что совершенно прогадала (впрочем, неудивительно, учитывая ее предрасположенность к неправильным решениям). Повесть начиналась хуже некуда. С первой же страницы рассказчица – семнадцатилетняя девушка по имени Маша – делилась своими переживаниями по поводу смерти матери. Мать Кэсси тоже умерла, когда та была еще подростком, а еще у Маши была младшая сестра. Еле преодолев четыре страницы, Кэсси отложила книгу и взялась за одежную щетку, чтобы привести себя в порядок после приюта. Переодеваться она не стала. В тот вечер она не пила. Ни капли.

Она так и сидела – одетая, трезвая и печальная, – когда позвонил какой-то тип по имени Дерек Майес. Имя ни с кем не ассоциировалось, и Кэсси предположила, что это какой-то бывший любовничек из «Тиндера», который не сообразил, что она не пожелает снова с ним встретиться и поразвлечься. Но ей не хотелось ранить его чувства.

– Я из профсоюза, – сдержанно пояснил тип с легким нью-йоркским выговором.

Он сообщил, что с ним связались двое членов экипажа из рейса на Дубай, и с одной из них, Меган Бриско, он уже встретился. Он, в свою очередь, позвонил в ФБР, и теперь ему ясно, что нужно встретиться и с Кэсси, чтобы поскорее восполнить пробелы в имеющейся у них информации касательно ее отношений с пассажиром с места 2С.

– Я хочу знать, что на самом деле произошло между вами во время перелета и что на самом деле случилось в Дубае.

У Кэсси зазвенело в ушах, ноги стали ватными, и она подумала: неужели этот момент – именно этот, а не ее решение бросить холодное неподвижное тело Алекса Соколова – разделит ее жизнь на до и после? На этот миг, подумала она с ужасающей определенностью, она будет оглядываться в дальнейшем как на точку, с которой начали разворачиваться события.

Часть вторая. Жечь копирки

ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ

FD-302 (отредактировано): МЕГАН БРИСКО, БОРТПРОВОДНИЦА

ДАТА: 28 июля 2018

МЕГАН БРИСКО, дата рождения —/—/–, номер социального страхования –, номер телефона (—) –, была опрошена соответствующе идентифицированными специальными агентами ЭНН МАККОННЕЛЛ и БРЮСОМ ЗИММЕРУСКИ в МЕЖДУНАРОДНОМ АЭРОПОРТУ ИМЕНИ КЕННЕДИ сразу по прибытии самолета в США.

Интервью проводила МАККОННЕЛЛ, конспектировал ЗИММЕРУСКИ.

Получив разъяснения по поводу сути интервью, БРИСКО сообщила следующее.

БРИСКО сказала, что работает в авиакомпании 24 года. До этого работала в гостевом сервисе отелей «Довер стар» в Вашингтоне, округ Колумбия; Балтимор, штат Мэриленд; Питтсбург, штат Пенсильвания.

БРИСКО сообщила, что почти не контактировала с АЛЕКCАНДРОМ СОКОЛОВЫМ на рейсе 4094, его обслуживала бортпроводница КАССАНДРА БОУДЕН. Ей показалось, что БОУДЕН и СОКОЛОВ флиртовали, но БРИСКО сказала, что БОУДЕН «вообще немного кокетливая». Она видела, как БОУДЕН заигрывала с другими пассажирами на других рейсах. БРИСКО объяснила, что они дружат с БОУДЕН и иногда подгадывают свои расписания, чтобы попасть на один рейс и лететь вместе. Сейчас она живет в Виргинии, но приписана к аэропорту имени Кеннеди.

Она не знает, что могли обсуждать БОУДЕН и СОКОЛОВ.

На вопрос, виделась ли она с БОУДЕН в Дубае, ответила отрицательно. Она сказала, что в экипаже тринадцать человек, они разделяются на компании, и это нормально. Сама она ужинала в японском ресторане с ДЖЕЙДОЙ МОРРИС, ШЕЙНОМ ХЕБЕРТОМ и ВИКТОРИЕЙ МОРГАН.

Она не объяснила, почему не ужинала со своей подругой КАССАНДРОЙ БОУДЕН.

7

Мать Елены любила корги. Сейчас у нее жили три собаки этой породы, и одна из них была потомком пары, которую она держала, когда разводилась с отцом Елены. Для дрессировки хозяйка использовала антикварный серебряный свисток в форме луковичного купола, как на соборе Василия Блаженного в Москве или храме Спаса на Крови в Санкт-Петербурге. Этот манок был изготовлен до Первой мировой войны, то есть до революции. Если верить антиквару, когда-то он принадлежал Романовым. (Елена предполагала, что и торговец, и мать на сей счет врут, но никогда не мешала той рассказывать, что некогда свисток пребывал в Зимнем дворце.) Когти стучали по паркету, когда собаки бросались к хозяйке в ее роскошной квартире неподалеку от Кремля. Если мать сидела, собаки поднимались на задние лапы, а передние клали ей на колени – точно как она их учила. Это был ее собственный спектакль под названием «Дама с собачкой», исполняемый, впрочем, со свойственной олигархам чрезмерностью.

Корги путешествовали с ней в самолете, который она купила после развода, – роскошном частном лайнере «Манхэттен», отделанном в стиле ар-деко. Для собак даже спроектировали специальные ремни безопасности на сиденьях. Ремни мать приказала оторочить норкой – точно так же, как на креслах, предназначенных для людей.

Мать не вышла снова замуж, а отец повторно не женился. Иногда в колонках светских сплетен Елена видела фотографии, на которых красовалась увешанная драгоценностями дама в вечернем платье под ручку с каким-нибудь московским магнатом. Иногда в социальных сетях мелькали ее снимки из Большого театра или Ботанического сада.

Елена знала, что один из друзей отца после развода предлагал отравить собак. (Сейчас этот джентльмен оказывал содействие сирийскому правительству в Дамаске, именно он помог Асаду припрятать зарин в 2013 году, когда международные наблюдатели уничтожали остатки запасов.) Но отец отказался убивать животных. В отличие от некоторых своих друзей – и некоторых друзей Елены, – он не одобрял случайные убийства и расправы над мирным населением.

Похоже, Елена унаследовала эту характерную особенность от него. В том числе благодаря ей та самая бортпроводница все еще жива. В некотором роде мать обладала более укоренившимся инстинктом убийцы, чем отец. Наглядный пример – бракоразводный процесс, на котором она повела себя абсолютно безжалостно.

Мать довольно рано поняла, что Елена растет папиной дочкой. Впрочем, это было неизбежно, учитывая, как слабо маман интересовалась воспитанием ребенка. А может, так было спланировано изначально. Мать навестила Елену всего один раз, когда та подростком училась в Швейцарии, и ни разу не заявилась в Бостон, куда дочь переехала после колледжа. По правде говоря, Елена не видела ее годами и вовсе по ней не скучала. И сомневалась, что эта женщина скучает по ней.

Она снова просмотрела московскую газету, которую развернула несколько минут назад: насилие в Донецке, укрепление рубля, атака американских беспилотников в Йемене. Последняя новость наверняка привлекла бы внимание Виктора. Только Америке и Китаю пока удалось вооружить дроны, и Америка значительно опережала Китай. Русские испытывали патологическую зависть из-за боевых беспилотников, их военная разведка была буквально одержима американскими проектами. Именно поэтому Виктор проводил много времени с производителями в Эмиратах. ИГИЛ использовал игровые дроны для транспортировки взрывных устройств. А представьте себе дроны-невидимки или даже реактивные дроны, несущие химический боезаряд.

Елена допила чай и вспомнила отцовский самовар из томпака и бронзы – редкую вещь, когда-то принадлежавшую его прапрабабушке. Семье удалось его сохранить вопреки двум войнам и революции. Вопреки Сталину, Маленкову и Хрущеву. Теперь им завладела мать Елены. Разумеется. Эта женщина отхватила даже самовар, который не смогли отнять у Орловых ни большевики, ни нацисты.

8

Кэсси встретилась с представителем профсоюза за завтраком в кафе на углу Двадцать шестой и Третьей. Брови Дерека Майеса – две толстенькие седеющие гусеницы – нависали над очками в черепаховой оправе. Мужчине было под семьдесят, он почти облысел и начал отращивать второй подбородок. На его летнем пиджаке в бело-голубую полоску пятнами темнела городская пыль, но голубой гармонировал с цветом глаз. Обручальное кольцо было толстым, под стать пальцам.

– Я просмотрел ваше досье, – сказал Майес.

Он ел яичницу-болтунью, жареную картошку и бекон. Кэсси вяло ковыряла ложкой овсянку: и есть не особо хотелось, и ее слегка подташнивало от беспокойства.

– Вы были на рейсе Хьюго Фурнье. Печально известном.

– Типа того.

– Ну и влипли же тогда некоторые. Мертвец в туалете. Взбешенная вдова. Боже мой, вот это удар по имиджу авиакомпании! По профсоюзу! Помните шоу Конана О’Брайена «Сегодня вечером»? А публикации в «Нью-Йорк пост»? А как комики повторяли на все лады забытый сленг? Куколка с тележкой. Воздушная подушка. Небесный пирожок. Будто мы вернулись в шестьдесят седьмой, все снова «стюардессы», а мужчин-бортпроводников не существует.

– О женщинах все с сексуальным подтекстом. Мужчин унижают немного иначе. Почти во всех прозвищах есть слово «мальчик».

Собеседник кивнул:

– Мальчик на соке. Мальчик с тележкой.

– В любом случае я не была среди тех, кто решал, что делать с телом.

– Знаю. Если бы были, мы познакомились бы с вами уже в тот раз. Но тогда мы отбили старшую бортпроводницу, все закончилось нормально. В той истории не было никакого криминала.

– Не то что сейчас.

– Ну да, не то что сейчас. По крайней мере, я так думаю. ФБР в своем репертуаре! Не звонят в профсоюз, не предлагают вызвать адвоката. Меня это бесит. Собравшись встречать самолет, они должны были предупредить нас, чтобы мы смогли посадить на интервью наших представителей.

– Вы планируете побеседовать со всеми, кто работал на этом рейсе?

– О да! – воскликнул он и едва заметно усмехнулся над тем, как уверенно это прозвучало. – Понимаете, правоохранители интересуются всеми, с кем в последние пару дней встречался этот парень. Они опросят всех и в Америке, и в Дубае – каждого посыльного в отеле, каждую официантку и портье, и да, каждую бортпроводницу, которой он мог высказать свое «фи». Всех. Конечно, больше всего я беспокоюсь по поводу вас, Меган и Джейды. Вас троих.

– Потому что…

– Потому что вы обслуживали первый класс и имели прямой контакт с Соколовым.

– Вы говорите, они обе вам позвонили?

– Да, черт возьми. Вы тоже должны были мне позвонить, – бросил он, и она почувствовала себя так, словно ее отчитывают.

– Вы живете в городе? – спросила Кэсси.

Она призадумалась, не следует ли извиниться за то, что не связалась с ним в субботу? Но на волне облегчения оттого, что агент ФСБ Фрэнк Хаммонд не поинтересовался ее местопребыванием в Дубае, ей и в голову не пришло обратиться в профсоюз. Тогда она впала в некое подобие шока, как человек, только что счастливо избежавший пули.

Майес кивнул, прожевал еду и ответил:

– Да, я живу в десяти кварталах к югу отсюда. Мы с женой всегда хотели переехать на Лонг-Айленд, если родятся дети, но, поскольку этого не случилось, решили остаться там, где были. Нам нравится наш район. Много студентов Нью-Йоркского университета. Чувствуешь себя моложе своих лет.

– Мне тоже там нравится. Особенно в сентябре, когда приезжают первокурсники. Они такие юные.

Собеседник улыбнулся:

– И молодеют с каждым годом.

– Итак, что сказала Меган? А Джейда?

Она словно нащупывала путь в темноте. Они с Дереком уже успели обсудить ее жизнь до прихода в авиакомпанию, но Кэсси старалась особо не откровенничать. Рассказала, что ей удалось окончить Университет Кентукки благодаря финансовой поддержке и предоставленной государством подработке в коммутационном центре колледжа. Дважды в неделю с полуночи до восьми утра она сидела за панелью, такой древней, что казалось, до двадцать первого века – как до Луны. Почти никто не звонил. Чаще всего Кэсси приходилось вызывать службу безопасности колледжа, когда студенты не могли попасть в свои комнаты или девушки просили, чтобы их подвезли до общежитий. В основном она возилась с бумажками и беспокоилась о своей младшей сестре, жившей в приемной семье, куда Розмари пристроили до окончания школы. Тогда Кэсси не выпивала. Была в этом своя ирония, учитывая, что многие ее однокурсники, казалось, питались лишь бочковым пивом и коробочным вином.

Майес обтер рот и пальцы салфеткой.

– Обе сказали, что практически с ним не разговаривали. Здравствуйте и до свидания. Джейда припомнила, что в середине дня за обедом принесла ему корзинку с хлебом и спросила, хочет ли он еще булочек. Вроде как она предложила ему газету и поинтересовалась, на каком языке ему удобнее читать: английском или французском. Но обе ваши коллеги, когда я их об этом спросил, сказали, что вы с ним общались очень много.

– А почему вы спросили?

– Потому что мне нужно было выяснить, кто занимался этим парнем и разговаривал с ним, если не они. Обе ответили, что вы. Джейда сказала, что он нешуточно с вами заигрывал.

Она секунду помолчала, мысленно благодаря Джейду: та сообщила Майесу, что это Алекс с ней заигрывал, а не она с ним. Подразумевается, что он уделял ей больше внимания, чем она ему. Правда лежала где-то посередине. И все же она призадумалась: может, наступил момент, когда следует признаться? Сказать этому чиновнику, что ей нужны адвокат и помощь профсоюза? Сказать, что некая женщина, представившаяся Мирандой, может иметь отношение к хедж-фонду Алекса, а главное, она видела Кэсси в номере Алекса в отеле «Роял финишиан» той ночью? Но она упустила момент, как ранее упустила все возможности начать сначала. Дерек Майес хотел ей помочь, но она сомневалась, что их беседа защищена адвокатской тайной, способной выдержать испытание судом. Все, что она ему скажет, может обернуться против нее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.