Homo

Успокойся и сядь; не один, не одна – мы целость,
Сколько ни были врозь, а опять до утра гадаем,
Кто нас так повязал? – демиург, высший суд, мицелий,
Океан, щучий глаз, может, мяч, что уплыл от Тани?

Успокойся и сядь; будем слушать гуденье крови.
Будем слушать сердца, ведь их стук не в пример отчаян.
Ведь нас так, просто так неустанно друг другом кроет,
Что дурдом, кверху дном, пустота, темнота.

Молчанье.

– автор стихотворения: мглистый заповедник

Татьяна Тихонова
Ника

Солнце – мягкое, осеннее – светило в полураскрытые шторы. На столе стояла музыкальная шкатулка и играла еле слышно. Балерина внутри шкатулки поворачивалась чуть, на четверть оборота, как если бы пружина не разворачивалась до конца.

Посреди комнаты девушка, тонкая и прямая, легко, будто паря в воздухе, крутила фуэте. Музыка закончилась, и девушка остановилась. Лет шестнадцать, русые волосы до плеч, черная туника, черные кроссовки, глаза серые, большие, в длинных ресницах, и выстриженная под ноль челка.

– Мамаши в ней души не чают. А балеринка крутилась раньше что твой вечный двигатель. Ну или поменьше… И у меня был другой хвост! Хвост открывал эту шкатулку, – сказала механическая Мышь.

Она, старый Пьеро и Кубок за окончание школы номер тридцать пять смотрели в открытую дверь из детской, с полки книжного шкафа, стоявшего в глубине комнаты.

Механическая Мышь была маленькой, с ладонь, железяка железякой, обтянутая серым мехом, с хвостом из белого шнурка.

От Пьеро в Пьеро остались только черная слеза на щеке да еще его тряпичность и мягкость, а щеголял он в бандане и джинсах.

Кубок походил на букву «ф» и высился над своими соседями медным несуразным истуканом, он по большей части молчал. Мышь же все говорила:

– Никуша открутила мой прежний хвост и сделала вот этот. Ей казалось, что прежний, крючком, сломался и, конечно, очень болел.

– Неужели Ника не сообразила, что это ключ? – воспротивился Кубок.

Про хвост он не знал. Кубок считал себя среди вещей Ники главным, потому что он ей напоминал о первой любви – Волынцеве. Мышь всего лишь напоминала о сломанной шкатулке, а Пьеро иногда, в самые трудные минуты, говорил что-нибудь вроде: «Ты самая-самая…».

– Ей тогда было около трех лет, хоть и выглядела она точно так же, как сейчас. Кира Ивановна, первая мама, – говорила Мышь, возвысив голос, как экскурсовод, подведя группу туристов к серьге с раскопок становища древних хазаров, – тогда побоялась отдать шкатулку и оставила ее у себя. А Ника нашла-таки и уронила. Балеринка отломилась, ее приклеили, но это не помогло. И Ника придумала танец для мамы. Она была тогда смешная и неумеха.

– Она всегда была самая-самая! Красивая! – буркнул Пьеро, не поднимая головы.

И радостно вскинулся, лишь только Ника появилась на пороге детской. Она подошла к шкафу, достала Мышь, Пьеро и Кубок, сложила их в рюкзак.

– У нас есть работа? – успела крикнуть любопытная Мышь.

– Меня опять берут в семью, Мыша, – ответила Ника. Ее глаза пробежали по корешкам книг, по фотографиям. – Сюда мы придем, как всегда, через год, на день рождения мамы.

И усмехнулась. Она опять разговаривала с Мышью. Нина Леонидовна, третья мама, поначалу ворчала:

– Ты же, дочь, нормальный искин, красавица, а нормальные искины сами с собой не разговаривают.

Первая мама говорила, что «иногда, когда очень одиноко, немножко можно».

«Я только немножко, мама», – отвечала Ника ей.

С третьей мамой Ника не спорила, лишь улыбалась. Потому что Нина Леонидовна не любила, когда спорят, сама спорила по этому поводу больше всего и была ужасно доброй.

– Спор – удел слабых. Сильные, спорь-не спорь, идут своей дорогой, – говорила она, шумно крутясь по маленькой кухне, жаря себе яичницу из искусственных яиц, варя искусственный кофе. – Ни разу не видела, чтобы кто-то кого-то убедил в споре. Мы теперь по каждому поводу препираемся и голосуем! А что толку? Это не вопрос, я тебя умоляю! Почему ты молчишь, Никуша?

Ника сидела за кухонным столом и меняла блок памяти мыши. Она ловко сняла малюсенькую пластиночку, вставила горошину-модуль, закрыла. Оставила мышь в покое, поправив ей тощий хвост, и улыбнулась:

– Мам, я придумала новую куклу. Мальчишка. Ты сошьешь ему одежду и нарисуешь лицо, у него будут грустные глаза. Он будет ходить на шаре и держать руки в карманах…

Нина Леонидовна застыла с прихваткой и автосковородкой в руке. Сковородка продолжала жарить, и запахло паленой синтетикой. Но Нина Леонидовна восторженно смотрела в потолок, на потолке мелькали блики от кипевшей воды в стеклянном чайнике.

– Да, уже вижу его! – воскликнула она. Ее полное лицо осветилось улыбкой. – Но почему же глаза грустные?

– Так просто.

– Ну хорошо, хорошо, мне он уже очень нравится, этот мальчишка с руками в карманах. А он не упадет?

– Нет, это уже моя забота, – рассмеялась Ника.

– Ох, опять сожгла, эти яйца очень даже ничего, если их не сжечь. Ну какая же я растяпа!

Ника была рада, что мама опять улыбается. Она быстро забывала все, что так долго говорила; она и правда не умела спорить, перескакивала с одного на другое, чувствовала себя виноватой, что все-таки смешно и непоследовательно спорит. Мама успокоится, и они опять будут в мастерской шить кукол, собак, строить шагающие мельницы. У Нины Леонидовны был свой небольшой магазин. Она шила кукол, но их покупали мало. Однажды она решила, что сойдет с ума от одиночества в своем магазине.

– Знаешь, подумала, вот буду шить, шить, улыбаться своим куклам, разговаривать с ними и не замечу, что сошла с ума. Я думаю, так жить нельзя, Ника, как я рада, что ты у меня есть, – прошептала однажды Нина Леонидовна, схватив Нику за руку, и вдруг расплакалась.

Это был восьмой год жизни Ники у третьей мамы. Вскоре Нина Леонидовна умерла, ей было семьдесят пять лет, люди долго не живут. И Нике нашли другую семью.

– Никогда бы не подумал, что она может так сказать. Казалось, все шумит и шумит, а поди ж ты… – задумчиво потом сказал Михаил Сергеевич, техподдержка.

Ему часто приходилось выслушивать беспокойные тирады Нины Леонидовны обо всем: о мироустройстве, о климате, о бродячих вирусах, о здоровье Ники. Про свое здоровье она никогда не говорила, считала это тем, что нельзя изменить, здоровье – оно или есть, или нет…

Ника улыбнулась – Пьеро что-то вещал из рюкзака тихим голосом. Он всегда говорил, когда долго молчали. Было не слышно что, но стало легко, как если бы Волынцев оказался сейчас рядом, потащил ее рюкзак и болтал бы всякую ерунду. Волынцеву теперь было бы сто пять лет.

– Кто-нибудь когда-нибудь вспомнит, что тебе тоже нужен отдых?! – возмутился Кубок.

Ника надела куртку и ушла…

Листья падали, накрапывал дождь. В шорохах шагов, шепоте листьев и дождя слышались голоса, продолжались разговоры. Сходила за хлебом… Выключила свет… Спокойной ночи, мама… Здравствуй… Я люблю тебя… Ты где сейчас, Волынцев? Я приду… Ну что поделаешь, я не умею любить… Она их всех помнила, прокручивала вот так иногда слова и фразы. Странное дело, ей их не хватало. Так скучают? Но искины не скучают. Скучают люди. Сначала борются за принципы, потом борются с одиночеством, потом опять за принципы, иногда принципы совпадают, но жизнь – такая штука, от которой умирают, все равно приходится бороться с одиночеством.

И стало обычным завести искина. Искин обучается быстро, привыкает к семье и становится опорой в старости. Ощутимой опорой: подъемная сила обычного искина – двести двадцать килограммов; и спасением от одиночества: в меру болтливы, подкованы в литературе, искусстве и медицине, инфаркт отличат от невралгии, даже снимут электрокардиограмму до приезда скорой, станут сиделкой. Но в последнее время появился странный термин – выяснилось, что искины стареют. Не как люди. Морщин у них не увидишь, и не услышишь, как они сентиментально вздыхают…

Первая мама привыкла к ней и часто просила сыграть что-нибудь осеннее или зимнее, и тут же спохватывалась:

– Нет, лучше не унывать, – говорила она, – ты меня ругай за эти упаднические настроения. Сыграй мне что-нибудь весеннее, Никуш, чтобы ручейки меж льдинок и подснежников, и небо неохватное, синее…

С первой мамой, которую она называла просто мама, Ника прожила «всю жизнь», целых пятьдесят пять лет, и всегда приходила в мамин день рождения в ее квартиру как домой.

Со второй мамой – «Зови меня Инна, я еще не так стара» – Ника прожила ровно год, и мама Инна ее сдала обратно в техцентр.

– Вадим не хочет детей, Никуш, ты меня пойми, я так уже привязалась к тебе…

Девчонка шла, присогнувшись, механически, отмеривая шаг за шагом, пропуская остановки и метро. Мышь что-то бубнила из рюкзака, Кубок требовал ей законных выходных, Пьеро молчал.

– Говорят, я очень нужна, люди потеряли сына, – деловито отвечала Ника. Она ухватилась за лямки рюкзака, смотрела под ноги, дождь уже вовсю барабанил по капюшону длинной куртки-анорака рыжего цвета. – Но сегодня у меня выходной. Мы поедем в путешествие.

Она свернула к реке, пошла по пустынной набережной. Возле убранных зонтиков летнего кафе топтались мокрые голуби. Там она раскрошила булку: половину – уткам, половину – голубям. Старая привычка, от первой мамы. Ника повернулась к скамейке, ладонью проведя по мокрому лицу. Конечно. Он опять там. Шульгин. Длинный, худой, самоуверенный, упертый и надежный. «Железный Дровосек» – звали его в студии кукол после одной из ролей. Одногруппник из третьей жизни, как называла его Ника. Это было третье образование и третья мама, и она не могла отказать и пошла в третий раз учиться, тем более что сама потом пропадала с утра до ночи в студии, ей было интересно. Первым образованием было музыкальное по классу фортепиано, вторым – бухучет и аудит, третьим – неожиданно выучилась на мастера-кукольника.

– Привет, Шульгин, почему не в театре? Ну зачем ты, а если бы я не пришла? Холодно ведь.

Парень встал и подошел, улыбаясь, забираясь глубже в карманы куртки. С капюшона капало, как с крыши. Промок, замерз, но улыбается.

– Ты ведь всегда в этот день сюда приходишь. Ну и что, что холодно? – сказал он.

– Это мне «ну и что», а тебе – нет.

– Да ладно. Голуби все накормлены. Пошли?

– Пошли.

– Куда ты теперь?

– Отсюда недалеко. На станцию.

Он повернул в сторону станции, пошел, она догнала. «С Шульгиным вечно так, вроде бы и с тобой, но потом оказывается, что ты с ним», – думала Ника, косясь на парня, тот отвернулся от порыва ветра, шел спиной вперед.

– О чем ты думаешь? – спросил Шульгин, тоже покосившись и рывком напялив на нее ее же башлык. Башлык сдувало ветром, она перестала его поправлять, вся вымокла.

– Что люди все разные.

– И вы все разные.

– Мы одинаковые.

– Что там у нас, на станции метро? – спросил Шульгин, разворачиваясь.

– Там электричка.

– Понятно, что тут непонятного.

На станции никого не было. Утро. Поезд подошел, Ника шагнула в вагон. Было ощущение, что девчонке все равно в какой.

По окнам тек дождь.

– Расскажи, что вчера делал? – сказала Ника, усаживаясь в угол к окну.

«Мокрая курица. Эта челка, беда, зачем она ее выстригла, о чем думает искин, когда выстригает челку? Но хорошенькая, как кукла. Тот, кто ее придумал, – думал, зачем ее делает красивой? Мамина дочка, которой положено быть только шестнадцатилетней дочкой, надо ли ей быть красивой? – думал Шульгин, разглядывая девчонку, отвернувшуюся к окну. Под кроссовками натекло. – Чувствует ли она, что ноги промокли?»

Он нагнулся и снял с нее кроссовки, поставил к пластиковой батарее. Синие ее носки с белыми зайчиками были мокрые.

– Пусть сохнут, ноги на лавку подними, – сказал он.

– Беспокоишься, что ли? – усмехнулась она. – Я не мерзну, я железная. Ну или почти.

– Вдруг заржавеешь, таскай тебя потом.

Она улыбнулась, подняла ноги, обхватила их руками и опять уставилась в окно, но смотрела не на город, проплывающий в серой пелене за стеклом, а на струи дождя.

– Вчера я работал, – стал рассказывать Шульгин, расстегнув свою травянисто-зеленую куртку, наклонившись вперед, опершись локтями в колени, глядя то на Нику, то в окно, – как обычно, продал три стиральные машины и один утюг, потом пошел домой, слопал пиццу, доделал фонарщика и ходил с ним по улицам. Читал. Что-то про карты игральные. Кто-то куда-то их прятал.

– Интересно?

– Так…

– Почему?

– Автор крутит, крутит. Но читаю. Это как иногда в метро едешь, рядом черт какой-нибудь рассказывает, ты вышел и забыл, и неинтересно, что там дальше, но ехать было бы скучно без этого черта. А иногда и скучно, но так говорит, что дослушаешь. Даже остановку проедешь.

– Проезжал?

– Было один раз.

– Понятно, – протянула Ника. – Может, тот, про карты, не сумел сказать, может это только ему очень важно, и он пишет-пишет, а может, денег хочет. Все хотят. Вот ты хочешь, Шульгин, денег?

– Хочу, я же не дурак.

– А-а. Что делать с ними будешь, вот если получил ты много денег?

Шульгин помолчал. Вздохнул.

– Кроссовки куплю новые. И за квартиру заплачу.

– Так много ведь дадут.

– Шапку куплю.

– А мечта? Мечта есть?

– Не-а. Тебя вот только украду от всех этих мам и пап, будешь меня спасать. В старости. От одиночества, – сказал он.

– Обращайтесь в техподдержку, – деловито ответила Ника.

– Есть ли сердце у искина? – зевнул Шульгин, выпрямляясь и отворачиваясь к окну. Обернулся и сказал: – На какой остановке мы выходим?

– Есть. Модуль S245x. Нам – на конце света! Это уже он? – ответила Ника.

Нырнула в кроссовки, вскочила, перепрыгнула через ноги Шульгина. Возмущенно крикнула:

– Ну что вы, в самом деле, пропустите меня, мужчина!

В вагоне больше никого не было, они рванули к выходу, толкаясь. Ника отпихнула Шульгина от выхода. Он, смеясь, шел на нее с распахнутыми руками и говорил:

– Куда вы спешите, девушка? Это еще не конец света, все успеем, сойдем, сойдите со мной.

– Кто вам сказал, что не конец? Это он самый и есть! Видите? – Ника высунулась в открывшиеся двери, повисла, крутя головой, оглядывая пустынный перрон, лес. Спрыгнула. – Как? Подходит вам такой конец света?

– Нет, мне не очень, – свесился с поручней Шульгин, – подлесок редковат. Самое главное, чтобы подлесок. Чтобы прятаться было где. Когда конец света, все прячутся.

Он тоже спрыгнул с подножки. Дождь накрапывал едва. Поезд тронулся.

Они шли пешком по проселочной дороге мимо леса, и вскоре Шульгин понял, что Ника не отвечает или отвечает односложно, и теперь уже ему приходится догонять. Девчонка маршировала напропалую по лужам. Стало холодать, подул пронизывающий ветер. Шульгин замерз, но тоже шагал решительно, глядя перед собой, пытался разозлиться и бросить это странное шествие, но не получалось.

Вскоре показался коттеджный поселок. Дома в два ряда потянулись вдоль шоссе. Двухэтажные, красивые, с витражами в окнах. Но Шульгин с Никой промаршировали торопливо и через поселок.

Еще минут через двадцать потянулась ограда. Ворота и пропускной пункт. Но никто не спешил к этим воротам, никто не ждал, чтобы пропустили. Никого. Лес – вдалеке за полем, а позади виднелся домами поселок. За оградой мертвая тишина, и по дороге между одинаковыми бело-голубыми корпусами ехал робот-кухня с кучей контейнеров на борту.

Ника остановилась. Завывал ветер, гонял пыль, обертки от конфет и какие-то бланки. Уныло и пусто.

– Нам точно сюда? – все еще пытаясь улыбнуться, спросил Шульгин, стоя перед воротами. Искоса посмотрел на серьезное кукольное лицо Ники. – Или мы пешеходы-ротозеи и просто пялимся по пути?

Ника сказала:

– Сегодня неприемный день, а выходной у меня теперь неизвестно когда. Буду просить, может разрешат встречу.

– Я думал, ты просто так села в первую попавшуюся электричку.

– Здесь находится мой брат.

– Твой брат, – кивнул Шульгин.

– Мама Инна умерла три года назад, а мне передали письмо, где она просила не бросать моего брата. Нашла я его в детском доме.

Ника подняла на Шульгина глаза. Серые, в длиннющих черных ресницах. Совсем человеческие глаза. «Какие к черту шестнадцать лет, взгляд такой… Только если не знать, что ей девяносто с хвостом. Кто ее придумал, ненавижу его, он просто гений, если бы я так кукол делал. Значит, ее брат. А иначе быть не могло. Умеют ли искины бросать? У них такое не прописано. Скажет такая мамаша, что это брат, значит, будет брат. Ника не бросит пацана. Получается, хорошо, что у нас, у человеков, есть искины. Можно бросать, они подберут», – думал растерянно Шульгин.

– Мне его не дали забрать, – говорила Ника, позвонив в звонок и опять застыв у ворот, – я искин, мне нельзя. А потом Васю перевели сюда, он что-то украл. Это колония, Шульгин. Зря ты за мной пошел.

– Я читать умею, – сказал Шульгин, стоя под табличкой «Колония для несовершеннолетних».

К воротам спешил сторож-робот, подошел, проверещал про неприемный день. Ника торопливо сказала:

– К директору.

Дальше пошел обмен фразами, больше походивший на обмен паролями и явками.

– Удостоверение личности.

Робот щелкнул-сфотографировал ладонью удостоверение Ники.

– Брат Василий Луков, третий отряд, корпус пятый, – отрапортовала она.

– Справка, удостоверяющая местонахождение вашего родственника в отряде, – тараторил робот-бюрократ.

Опять ладонь протянулась к листку бумаги, запечатлела. И робот, возвестив об ожидании, заткнулся. Стоял и молчал, отправив запрос дежурному, тот – директору, обычное дело…

Мальчишка оказался лет десяти. Невысокий, худенький. Отчаянные глаза впились в пришедших. В них мелькнула было такая радость… но мальчишка быстро отвел взгляд, поежился и хмуро сдвинул вязаную шапку на затылок. Деловито жикнул молнией, застегнув серый комбинезон под горло. Посверлил взглядом Шульгина. И спросил у Ники сквозь прутья ворот, кивнув в сторону ее спутника:

– Кто такой?

– Шульгин.

– Да хоть Бэтмен. Что ему надо?

– Не обращай внимания, он со мной. У меня выходной, Вась, потом долго не смогу приехать. Иди сюда. Скажешь, что надо, и мы все купим. Погуляем.

– Мне нельзя за ворота.

– Неправда. У нас есть полчаса до начала занятий.

Мальчишка нехотя вышел. И вдруг дернулся, обхватил Нику, уткнувшись ей в куртку. Был он ей до середины плеча. Потом оттолкнул и рассмеялся, посмотрев на Шульгина.

– Хах! А я тебя видел, – сказал, – на Вокзальной! Это еще в детском доме было. Ты стоял с куклой какой-то на углу у музея с пушками.

– Точно, у Краеведческого часто стою, – улыбнулся Шульгин. – А с какой куклой я был?

– А, не помню, нас мимо везли, – вдруг перестал смеяться Василий.

– Ладно, я тебя на станции подожду, – сказал Шульгин Нике.

И пошагал в сторону перрона. Пару раз оглянулся. Ника с Василием о чем-то говорили, потом пошли в сторону леса. Вот она его легонько пихнула в плечо. Мальчишка подскочил – и бежать, она за ним. Потом опять пошли…

Уже вернувшись к воротам, Васька ухватил Нику за руку и выпалил тихо, тревожно:

– Ты сегодня заикаешься чаще обычного, Ника.

– Думаешь?

– Точно. Иди на ТО.

– К вечеру часто так стало… Нельзя на ТО, Вась, я забуду про тебя. Нельзя. Все будет хорошо. Не знаю, когда приду, у меня новая семья.

– Ты приходи…

Возвращалась Ника быстрым шагом. Мимо коттеджного поселка, мимо лодочной пристани, вдоль поросшей желтой травой обочины. Солнце садилось в реку, окрашивая ее в красный. Мышь говорила в рюкзаке:

– Ваську надо забирать.

– Попробуй его забери… – отвечал Кубок.

– Она что-нибудь придумает, – сказал Пьеро минуты через две.

Ника подумала, что голос у Кубка заедает, и у Мыши, надо опять менять модуль. Успеть бы зайти к Техподдержке, у него много старых модулей в запасе, у него вообще много всего. Мыши из его запасов достался не сильно подержанный блочок памяти и речи от старого робота-библиотекаря, Кубку – от списанного робота-сторожа, а у Пьеро – самый необычный, от робота-суфлера из студии кукольного театра.

Михаил Сергеевич давно на пенсии, но всегда очень радовался ее приходу:

– Заходи, двести сорок пять икс, вот умница, что пришла, не забыла старика…

Он их всех помнил по именам, но чаще – по номерам… Он поможет.

«Надо спешить», – говорила себе, шагая по обочине, мимо сумрачного перелеска, по мосту. Обрадовалась, увидев рельсы. Станция близко? Отказывали глаза и слух, Ника уже плохо разбирала дорогу. Вечер наступил или утро? Она шла, присогнувшись, ухватившись за лямки рюкзака, шла и шла. По шпалам. Прочь от города. Давно просвистела к городу последняя электричка. Появился товарняк. Тяжелой глыбой надвигался вместе с ночью. Лес, темнеющий горизонт, махина поезда сливались в одно. Река шумит, гремит на перекате булыганами, ворочает их. Откуда здесь река… Монотонный гул становился все сильнее. Ника успела, дернулась вправо, но чем-то зацепило и поволокло. Пищала в рюкзаке Мышь, бормотал Пьеро, Кубок был против…

Шульгин так и не дождался, побежал обратно к колонии. К воротам пришел уже в темноте. Осенью сумерки наступают быстро. Робот-сторож долго перебрасывался ничего не значащими для Шульгина фразами, пока Шульгин не заорал на него:

– Дежурного давай, говорю, железяка, беда случилась, человек пропал!

Робот впал в молчание. Шульгин стал примериваться к ограде, двинулся вдоль забора, ища какую-нибудь прореху. Тем временем запись его вопля отправилась к дежурному. Через пятнадцать минут вышел дежурный. Щурясь в темноту, он спросил через прутья ворот:

– Ну чего ты орешь? Не видишь, заведение серьезное? Хочешь, чтобы я наряд вызвал?

Шульгин принялся объяснять, кто он, получалось длинно и путанно. Так всегда бывает, когда спешишь. Позвали наконец Ваську. Васька неожиданно расплакался и закричал через ограду Шульгину:

– Значит, она память потеряла… Точно говорю! Она сегодня опять заикалась чаще обычного! И веселая, она всегда веселая, когда ей плохо! Ищи ее, клоун, ищи!

Мальчишку выпустили за ограду, и Шульгин еще минут десять пытался расспросить его. Тот пересказал, как они расстались с Никой.

– Куда еще она могла пойти? Ну хоть в какую сторону?

– Не знаю… – покачал головой притихший и замерзший Васька. – Спешила на электричку. Она успевала…

Дежурный подтвердил, что Василий вернулся вовремя.

В техподдержке посоветовали позвонить какому-то Михаилу Сергеичу: «Он курирует эту серию…»

Михаил Сергеевич ответил быстро:

– Чертова бессонница, хоть раз в жизни пригодилась, – грубовато выдал он на вопрос про Нику.

Шульгин тихо чертыхнулся, подумав, что зря позвонил.

– Не шипи на меня, – проворчали в трубке, – я еще не выжил из ума, парень. Доложи, кто ты ей? Буду я всякому рассказывать про мою Нику, ага, как же.

– Учились мы с ней вместе, в кукольном. Шульгин. Мы ездили к Василию, ее брату, я ждал ее на станции…

– Слышал про тебя, – оборвали его, – даже про Ваську ее знаешь. Пропала, говоришь? Да не должно бы с ней ничего случиться. Может, ушла не туда…

– Нет ее нигде!

– Так уж и нигде. Ты за ней не угонишься, если она решит уйти. Я попробую достучаться до модулей Мыши, Кубка или Пьеро, может ответят…

Шульгин подумал, что все-таки старик съехал с катушек со своими искинами и уже заговаривается. Какие-то мыши…

Поблагодарил, отбился, покружил вокруг ворот, пошел к станции. Темнота, редкие фонари включались при его приближении, выключались. Опять темень сгущалась. Ветер мел по дороге клубы пыли и сухие листья. Шумела река. На станции никого не было.

Зазвонил телефон. Опять этот старикан из техподдержки. И голос мрачный, будто с того света. Шульгин поморщился, от предчувствия стало тошно. Крикнул:

– Что-то узнали?

– Тормози, парень… Нику нашли по маячку, она уже на Шепелевке, в техцентре.

– Как она там оказалась?! Это с другой стороны реки!

– Шла, шла и пришла. Привезли ее. Зацепило составом грузовым. Не бойся за нее, а лучше забудь. С ней все будет хорошо. Ника – она железная…

В трубке запикало. Шульгин вызвал такси, к ночи уже добрался до города. Бросился в техцентр. Его не пустили…

И наступила тишина. Бывают такие дни, что сливаются в одно. Даже старикан тот, Михаил Сергеич, перестал отвечать, блокировал все звонки. Дни шли за днями. Шульгин с головой ушел в работу, в нелюбимую и любимую. Любимая – по-прежнему не приносила много денег, но приносила радость. Бродить по улицам города позади маленького фонарщика Гоши или за луноходом по имени Землянин, видеть, как спешащие и хмурые превращаются в останавливающихся и улыбающихся, возвращаться в театр и ремонтировать подъемник на сцене. Три дня назад купили луноход… Шульгин привычно шел по проспекту, в сумерках уже свернул на Вокзальную, к Краеведческому музею. Обычный маршрут.

– О, а я тебя жду, – от тумбы рекламной раздался мальчишеский голос, замерзший и отчаянный. – Мне возвращаться скоро, а ты все не идешь!..

Звонок переливчато полетел по квартире. Ника крикнула:

– Мама, я открою!

Открыла дверь. Русые волосы, серые глаза в черных длиннющих ресницах. Черная толстовка, черные кеды…

Девчонка пожала плечами. Незнакомый парень в травянисто-зеленой куртке и мальчишка лет десяти стояли на площадке. Они переглянулись.

– Живая. Только челка на месте, – улыбнулся тот, что в зеленой куртке.

– Ага, – рассмеялся пацан.

– Привет, – сказала Ника. – Вы, наверное, ошиблись.

И закрыла дверь.

Шульгин с Василием переглянулись.

Васька криво усмехнулся.

– Да нет… – возмутился Шульгин и позвонил опять.

Открыла пожилая женщина, сказала, что она их не знает, что не надо хулиганить…

Техподдержку застать дома все не удавалось. Или не открывал? Придя в очередной раз, Шульгин набрал номер квартиры. Еще раз. Уже собрался уходить, когда наконец домофон ожил и вздохнул. Послышался звук открываемой двери.

Четырнадцатый этаж, дверь направо. Открыто.

Михаил Сергеевич восхищенно протянул из темноты коридора:

– Вот настырный! Ну, проходи.

Развернулся и скрылся в кухне, оттуда скомандовал следовать за ним. Щелкнул чайником. Шульгин вошел. Хозяин уставился на него, остановившись напротив, скрестив руки на груди.

Техподдержка оказался мужиком не старым. Аккуратная борода с проседью, потертые джинсы, клетчатая рубашка. На лбу торчала линза с подсветкой. Цепкие серьезные глаза сверлили, кажется, насквозь. Наконец он сказал:

– Я тебя узнал, в памяти Никиной видел. Кто же мой адрес-то дал, а? Да садись ты, коль пришел, что с тобой делать!

– Не давали, – рассмеялся Шульгин, осторожно присаживаясь на шаткий табурет, стоявший возле входа, оглядываясь, насколько удобно оглядеться, когда заявился непрошено. Кухня светлая, небольшая, все функционально – руку протяни, никаких штор, тряпочек, прихваточек, картинок. Пластик оливковый с серым, блестящие поверхности, по столу к хозяину прошагал робот-нарезчик. Шульгин усмехнулся, рассеянно добавил: – Я им документ предъявил.

– Да какой же такой документ? Не положено, и все тут! – Видно было, что Михаил Сергеевич вроде бы и рад, но в то же время заметно злился.

– Ну так получилось, разрешили увидеть вас, проконсультироваться, – дернулся Шульгин раздраженно. Но зла не было, было ощущение пустоты и ненужности слов. Просто он дал слово Василию, что найдет Техподдержку. Нашел, и что? Глухая стена, как тогда в Техцентре. И Шульгин сказал, покривившись, будто зная наверняка, что говорит никому не нужное, ну разве что Ваське да ему самому: – Понимаете, Михаил Сергеич, вот Васька Луков ходит ко мне в группу кукольных мастеров, теперь ходит. Ника у него отмечена в единственных родственниках, и он хотел ее увидеть. Как объяснить пацану, что Ника его больше не узнает, подскажите? А может, можно как-то… восстановить… что-нибудь?

Михаил Сергеевич озадаченно вытянулся лицом.

– О как. Что-нибудь восстановить, значит. Будто ухо это, например, или палец!

Щелкнул в тишине чайник, отключившись.

Михаил Сергеевич набрал доставку, заказал сливочное масло, свежий хлеб, сыр. Засыпал и заварил кипятком ароматный рассыпной чай. Действовал он с расстановкой, молча.

– Доставка минут через пять-десять будет, – буркнул он, посмотрел, будто изучающе, на гостя. – Они тут у меня под боком, в соседнем доме обитают. О! Уже…

Звонок в домофон сорвал хозяина с места…

Вскоре он шуршал, разворачивал свертки.

– Значит, говоришь, Васька Луков к тебе ходит… – задумчиво сказал он. – Сейчас будем чай пить! Настоящий, без заменителя вкуса. Чай крепкий, сладкий, хлеб с маслом, настоящим! Сыр. Лимон по вкусу. Отец научил. Говорил, если чувствуешь себя плохо, голова болит – завари чай крепкий, сахару три ложки на стакан. Меньше нельзя, не поможет. Это он говорил, – объяснял Михаил Сергеич. Налил заваренный чай, добавил кипяток в кружки и все посматривал исподлобья. Улыбнулся вдруг: – Честно говоря, рад я тебе, ведь мои обычные гости – искины. Хорошие они люди, выслушают, подскажут, душевные, в общем, а чаю не пьют! Ну, угощайся!

Робот-нарезчик уже настрогал лесенкой лимон, покрывшийся каплями сока, сыр в мелких дырочках, черный хлеб с семечками, плотный, весь в муке. Михаил Сергеич подумал и с криком «О!» откуда-то из-за спины, с подоконника, выудил вазочку с шоколадными конфетами.

Шульгин хмыкнул. Он сидел на табурете, стянутом металлическими полосами, и боялся пошевелиться, чтобы тот не развалился под ним. Сегодня он отстоял смену в магазине, потом ушел в театр, потом бродил по улицам, устал как черт. Но хождения по улицам приносили порой больше, чем неделя работы в магазине. Его Гоша-фонарщик получился удачным и шел с ним рядом, ставил свой фонарь, зажигал его. Все не получалось, чтобы Гоша шел и шел, особенно в дождь или в мокрый снег, вечно он от сырости тормозить начинал и останавливался. Но Гошу полюбили и ждали в магазинах и у кинотеатра. Деньги капали не в шапку, конечно, а на счет, сайт Шульгина уже многие знали. Теперь с Васькой деньги нужны будут, это не то, что раньше – «пришел домой, есть нечего, а и ладно». Васька часто заходил к нему.

– Срок Василия закончился, и он опять в детдоме, – сказал Шульгин, слопав пару бутербродов с маслом, запив горячим ароматным чаем. – Он меня возле Краеведческого как-то нашел. Раньше там меня видел и узнал, когда с Никой к нему приезжали. Спросил, где Ника. Ну я его взял на выходной, мы ее и отыскали. А она не узнала. Васька расплакался у подъезда, хоть, казалось, и крепился, пока перед дверью стояли.

– Не узнала, говоришь, – смотрел, не отрываясь, Михаил Сергеич, жуя, подсовывая гостю то масло, то сыр, то булочки с ветчиной. – Откуда же ты и тот адрес взял? Ушлый ты парень.

– Она успела… до того… Смеялась, что ее новая семья живет совсем близко от театра, вот и сказала.

– Понятно, – сказал Техподдержка. Побрякал ложкой, переставил кружку. Пристукнул легонько кулаком по столу и вдруг будто решился, принялся рассказывать: – Ника перестала проходить техобслуживание, как узнала про брата. Она стала бояться, что тогда забудет Ваську. А больше у Васьки никого нет. Есть папаша, но наркоман… Н-да… Ника – крутой, конечно, искин пятого поколения. Они вечные, но их возможностей не хватает на все жизни, это нормально, это и не предполагалось. Людям на одну-то не хватает. Этим и занимается техобслуживание, отбрасывает ненужные привязанности. Люди некоторые и сами с этим неплохо справляются, а искин не может. Не суть. Нашли ее тогда в таком состоянии, что узнать нельзя. Правда, больше поверхностные повреждения. Мышь показывает, что Ника успела, ушла с рельс, но зацепило, тащило за поездом вплоть до сортировочной. В общем, заказчик очень просил, и Нику восстановили… Очень она им понравилась на собеседовании. А может, спасти ее захотели. Да Нику все любили. – Михаил Сергеевич посмотрел, как парень встал и ушел к окну. Сказал ему в спину: – Ты не дергайся, я не все сказал.

Шульгин повернулся. Взгляд тяжелый.

– Она перед самым тем днем у меня была и попросила снять копию. Собиралась на ТО, боялась.

Шульгин шагнул к столу. Не сказал, выдохнул:

– И что?

– «Что, что»! Подводишь ты меня под монастырь, вот что. Если я Нику восстановлю… В общем, это не в интересах фирмы. Да я и сам не хочу! Лучше ей без прошлого, на черта оно ей?! Васька этот. Мамаша вторая родила, бросила в детдоме, Нику в техцентр назад сдала, а Ника будет тащить все это… У нее другая задача, помогать. Сейчас она прежняя, веселая, ты ее не видел, какая она была…

– Это ей решать.

– Почему? Кто сказал? – вскинулся Михаил Сергеевич. – Захочу, и я решу! Ей так лучше.

– Кто вы такой, что решаете?! – рявкнул Шульгин и сунул руки в карманы. – Она решила, что ей это нужно.

– Она искин.

– У нее есть брат.

– Он ей не брат.

Шульгин отвернулся. Некоторое время стоял, уставившись в стол, в кружок лимона. Схватил и съел лимон. Еще один. Скривился. Повернулся и сказал ровно, будто не кричал только что:

– Восстановите ее. Что, у вас мало искинов, обычных? А она… другая, она в колонию к Ваське ездила, много у вас таких?

Михаил Сергеевич вздохнул.

– Нет, она одна. Почему так вышло, кто его знает? Может, все как у людей. Чем сложнее жизнь, тем и они сложнее становятся, опора. В них ведь много людского заложено, а как иначе, люди придумали. Потому и жаль ее. Васька этот, паршивец! А ну как по наклонной пойдет, в тюрьму сядет? Она будет его всю жизнь вытаскивать, сопли вытирать…

– Вот и нужна ему Ника, чтобы не пойти. Хороший пацан, только отчаянный, жуть берет. Ему надо, чтобы его любил кто-то, – сказал Шульгин. И тихо добавил: – А Нике он нужен. Не видели вы ее с ним. Она счастливая была, что видит его.

– Да видел я все, – отрезал Михаил Сергеич. – Уволят меня с вами! То хоть какую-то работенку подбрасывали.

Шульгин растерянно рассмеялся, почуяв слабину в обороне Техподдержки, и сказал:

– А к нам в театр пойдемте.

Михаил Сергеич укоризненно покачал головой:

– Э-эх, в театр, я искинов пятого поколения делал! А теперь что? Шторы эти, кулисы задергивать?! Да и вообще… Ты вот ее видел? Она спокойная, веселая. Людям хорошо с ней. Это ее работа. Путь, если хочешь. Ты ведь не боишься красивых слов. Ну так это они. Она нужна людям…

– Василий не человек, получается, – буркнул Шульгин, потеряв надежду.

– А-а! Опять за свое. Василий – это Василий. Искин – это искин. Люди могут сорваться, оступиться, искин не должен, он опора… Люди попросили о помощи, она с ними.

– Нам с Васькой нечем оплатить эту помощь, он бы ее позвал. Мне копить и копить, цены у вас в техцентре космические, – сказал Шульгин, развернулся и пошел.

– Иди, иди, ишь! – Михаил Сергеич привстал, но рухнул, прижатый столом. Договорил тихо, в стол: – Ваське оплатить нечем, а и те люди – чем виноваты? Им как быть?!

Хлопнула дверь. Шульгин сбежал по лестнице. Вспомнил, что этаж четырнадцатый, стукнул по кнопке лифта…

Долго шел по улице. Поздно было уже, но на улицах многолюдно, тепло и как-то весенне: зеленой листвой пахнет, под ногами сережки опавшие, будто мохнатые гусеницы. Завтра на работу рано утром… а вечером – стояние на углу. Фонарщика купили. Теперь надо попробовать доделать свистуна. Свистун бил в литавры, а при ударе вместо боя тарелок раздавалась птичья трель, короткая и смешная. Свистун втягивал голову в плечи, сконфуженно оглядывался и бил опять. Что-то заедало, когда раздавалась трель…

Птичья трель по-прежнему заедала. Шульгин рассмеялся и огляделся. Хорошо, хоть зрителей в этот утренний час, в перерыв между спектаклями, было особенно мало. Трое.

Нет, четверо.

Девчонка остановилась прямо напротив Шульгина, посреди тротуара, сунув руки в карманы. Склонив голову, она смотрела на него. Серые большие глаза, черная толстовка, черные кроссовки.

– Здравствуй, Ника, – улыбнулся Шульгин, радость дурацкая подкатила комом.

– Здравствуй, Шульгин, – сказала Ника и пошла.

Шульгин сунул свистуна в рюкзак, догнал ее. Они некоторое время шли молча.

– Значит, ты нас не забыла, – сказал Шульгин.

– Когда вы пришли, я подумала, что вы не обознались, и решила поискать в памяти. Прослушала Мышу и Кубок.

– Мышу и кубок… прослушала… понятно, что тут непонятного, – повторил Шульгин задумчиво.

Ника рассмеялась. Этот смех он у нее любил особенно. Очень тихий. Ему даже казалось, что она так смеялась только с ним. Ника остановилась и достала из рюкзака механическую мышку, Пьеро и обычный кубок. Шульгин вздрогнул, когда Мышь проворчала голосом суховатым и вежливым:

– Ну вот, карты раскрываем, значит.

– На людей надежды мало, расскажет, – возгласил сварливо Кубок.

Пьеро молчал.

– Но Техподдержка… получается, про них знает, – вскинул глаза на Нику Шульгин. И подумал, что ворчит, как этот старый медный Кубок.

– Техподдержка свой человек, – ответила Ника. – Он эту память мне оставляет каждый раз, хоть и ругается. Теперь я к Васе.

Шульгин кивнул. Ясно, значит, на станцию, что тут неясного.

Спустились в переход. Ника шла, вцепившись в лямки рюкзака. Машинально отвечала. Иногда поворачивалась к нему. Слушала. Опять отворачивалась. «Вспомнит и придет… как сегодня пришла, и много лет так будет идти, ну просто не будет меня, а может, и не вспомнит, да и черт с ним», – думал Шульгин, покупая Ваське шоколад и пирожки с яблоком, тот просил «те, которые у перехода продаются, такие, узелком». Оглянулся быстро. Ушла, не догонишь… И рассмеялся. Ника стояла в толпе, глядя на него.

Род Велич
Гуманизация

– Дед, деда!

– Терраформирование – это как сделать из непригодной для жизни планеты Cкажи, а что такое гуманизация? – Маленькая Маринка скачет по гладким каменным плитам, словно играя в классики.

Мы спускаемся от дома на горе вниз по мощеной дороге. Интересно, где она услышала это слово?

– Хороший вопрос. Многие путают «гуманизацию» и «терраформирование», – говорю я, подражая тону лектора из видеоуроковпригодную. А гуманизация – это подготовка уже пригодной планеты для безопасной и удобной жизни земных колонистов. Это как из дикого леса сделать уютный сад, понятно?

Я вдыхаю смолянистый запах кипарисов и саговников, зеленеющих вдоль дороги. Хорошо прижились на здешних камнях. Из зарослей доносятся трели цикад. Райское спокойствие курортного мира.

– Понятно. – Маринка поправляет панамку и тут же перескакивает к новому вопросу: – А что труднее?

– Терраформирование однозначно сложнее и дороже. Уйдет много-много лет работы, прежде чем на новой планете вырастут цветы и люди смогут гулять без скафандров. Пригодные для жизни миры – огромная редкость в нашей галактике!

Дорога изгибается вдоль склона и ныряет в прорезанную в скале террасу. Воздух уже заметно прогрелся с утра, но в тени еще царит приятная прохлада.

– А наша Тейя сразу была пригодная? – не унимается Маринка.

– Да, мир Кесслер-1А был уже обитаем, когда мы прилетели сюда. Я сам участвовал в его гуманизации.

Внучка серьезно смотрит мне в глаза.

– И как, страшно было?

Я морщу лоб, припоминая те далекие времена. Было ли мне тогда страшно?

– Пошел! Пошел! Пошел! – орет над ухом сержант.

Десятки кованых ботинок гремят по железному трапу. Над головой тяжелые лопасти конвертоплана молотят горячий воздух. Высадив космодесантников на жаркий песок, винтокрылые машины снова взмывают в небо.

– Первое отделение – северный вход! Второе отделение – южный! – голос комбата шипит из наушника. – Третье – охраняете периметр и внешние стены. И чтоб ни один таракан не ушел!

Хорошо ему там командовать, наблюдая с безопасного расстояния.

Надо мной нависает черная громада улья. Гора из угрюмых глыб вздымается посреди пустыни, словно гигантский муравейник. И какому дураку пришло в голову прозвать их ульями?

Солдаты первого отделения грузной трусцой движутся в обход. Мы идем прямо, где на возвышении, меж камней чернеет зев прохода внутрь горы.

В первых рядах – уже нюхавшие порох ветераны, они живо карабкаются по голым камням с оружием наперевес и, не сбавляя хода, ныряют в темный провал. «Желторотики» вроде меня, кто только из учебки, стремятся не отстать.

Я невольно замираю над зияющей дырой. В лицо бьет горячий воздух и запах гари.

Сержант Ульман сочувственно косится на меня.

– Первый вылет?

Несмотря на немецкую фамилию, внешностью он больше напоминает мексиканца и говорит на общеземном с заметным арабским акцентом.

– Да не дрожи ты так! – ухмыляется он, щелкая предохранителем своего пулемета. – Там всех тараканов с воздуха напалмом выжгли. Наше дело – убедиться, что все чисто, и отработать раненых. Чтоб не мучились.

Мы спускаемся внутрь последними. Под землей не так уж и темно, извилистые проходы ветвятся во все стороны, местами пропуская свет снаружи. Дыма тут заметно больше, но дышать можно – ветер гоняет по улью воздух с поверхности.

– Тренировки свои помнишь? – пытаясь ободрить, сержант хлопает по баллонам за моей спиной. – Задачи огнеметчика на поле боя?

Я вытягиваюсь в струнку, как на плацу, и заученные слова сами отскакивают от зубов:

– Выявлять противника в скрытых и малодоступных местах! Уничтожать кладки яиц и запасы…

– Ладно-ладно! Молодец! – смеясь, обрывает он. – Смотри, только своих не поджарь. Увидишь кого из недобитых – ты знаешь, что делать. Главное, чтобы они не страдали – мы ж не звери какие-то!

Мы ступаем по черным отполированным камням. Сколько же поколений шлифовали их своими лапами? Под ногами хрустят черепки, пепел, обгорелые железки и дымящиеся куски мяса.

Я застываю, впервые так близко разглядывая тело туземца. У них мало общего с нами – две ноги, две передние лапы с клешнями, похожие на клюв массивные челюсти. Тело сильно обожжено, даже костяные щитки на спине оплавились.

По мрачным тоннелям носится эхо одиночных выстрелов. Наверное, ветераны убеждаются, что живых не осталось. Завяжись ближний бой, уже строчили бы длинными очередями.

Внезапно мой взгляд падает на боковой тоннель. Его что, еще не проверили? По стенам тянутся то ли орнаменты, то ли крючковатые письмена.

За поворотом открывается обширная камера. В стенах чернеют гладкие плиты, гравированные плотными рядами символов. У дальней стены – похожий на кол ритуальный тотем, а под ним – пирамида из яиц.

Я осторожно приближаюсь к находке. Крайние яйца спеклись, но те, что дальше, еще дышат. Я зачарованно рассматриваю, как внутри кожистой оболочки подрагивают полупрозрачные эмбрионы. Затем, опомнившись, тянусь к гашетке. Задачи огнеметчика…

Визг! Нечеловеческий визг раздирает барабанные перепонки. Я успеваю отскочить, зажав уши, и вижу, как между мной и кладкой вырастает массивная фигура.

Существо корчится на четвереньках, заслоняя собой яйца, – то ли ранено, то ли готовится к прыжку. Оружия в клешнях не видно, но разинутый клюв с острыми зубами наводит ужас. Обожженная напалмом кожа свисает лоскутами, существо жутко таращится на меня уцелевшим глазом, вместо другого – месиво зеленой сукровицы.

Этот взгляд меня словно парализует. Я понимаю, что вот-вот погибну, но руки, словно клещи, сжимают ствол огнемета, не в силах дотянуться до гашетки. Это мгновение кажется бесконечным. Но тут по ушам бьет грохот очереди.

Ручной пулемет сержанта строчит у меня за спиной. Я вижу, как трассирующие пули впиваются в тело существа и вылетают с обратной стороны вместе с брызгами зеленой крови. Через несколько секунд все стихает.

– Совсем очумел?! – Сержант отвешивает мне тяжелую оплеуху. – Сразу стрелять надо было или на помощь звать! Это ж самка – они самые опасные! Особенно возле кладки!

Пытаясь загладить оплошность, я поспешно вжимаю гашетку и смотрю, как струя пламени пожирает распростертое тело и гору яиц.

– Эй, ты заснул? – Маринка тащит меня за палец. – Пошли! Ты же обещал показать мне пещеру чудовищ! Как их там? Ква… ква?..

– Их называли квагги или квагары, – поправляю я. – Примитивные существа вроде рептилий. Но от них осталось много интересного. Вот, смотри!

Я приседаю и указываю на одну из каменных плит, которыми вымощена дорога. Ее поверхность испещрена рядами неровных знаков, похожих на куриные следы.

– Это их письмена. Здесь много таких.

Маринка водит пальчиком по выгравированным в камне бороздам.

– А что еще осталось?

– Названия, например. Многие до сих пор хранят следы их языка: город Кварс, долина Кварам, хребет Тор-Кван. Правда, почти все поселения уже переименовали на наш лад – Веселое, Золотое, Солнечное.

– А еще?

– Еще остались древние святилища в пещерах. Там квагары первыми научились выращивать деревья-осьминоги.

Маринка боязно замирает.

– А там, куда мы идем, будут деревья? Они страшные! У них корни такие загребущие! – Она делает пугающий жест ручками и корчит рожицу.

– Нет, не будет, – улыбаюсь я. – По правде сказать, они не совсем деревья. И совсем не страшные, как осьминоги. Хотя ты ведь и настоящих земных осьминогов не видела никогда.

– А правда, что они лечат от всех болезней и ран?

– Ну почти. Разве что кроме душевных. Маленькой ты много болела, и мы тебя тоже лечили соком деревьев-осьминогов.

Дорога змеится все ниже. Там, внизу, где скалы словно в воду ныряют в бескрайнее море песка, виднеется причал для спидеров на воздушной подушке. Но я смотрю в другую сторону. Я знаю, что где-то на этом склоне, среди поросших можжевельником камней и мачт концентраторов влаги таится вход в древнюю пещеру. Вот только туда еще карабкаться и карабкаться.

Горячий ветер из пустыни на мгновение затихает, и в неожиданной тишине мне чудится эхо далекой канонады.

– А может, не пойдем сегодня? – поворачиваюсь я к Маринке. – Мама будет ругаться, если узнает, что я тебя туда водил.

– Пойдем, пойдем! Ты же обещал!

– Ну ладно, – вздыхаю я. – Только маме ни слова, хорошо? Пусть это будет наша с тобой военная тайна.

– Слушаюсь, командир!

Маринка прикладывает руку к панамке, и мы начинаем взбираться по склону. Из-за горы все ярче пробиваются красноватые лучи.

Раскаленное светило немилосердно жарит бетон на плацу. Хорошо еще, в небе только красноватый Кесслер-1; когда взойдет белый Кесслер-2, без солнцезащитной маски лучше и носа из казармы не высовывать.

Жаркие лучи распекают два десятка железных контейнеров на посадочной площадке. Грузовые жестянки, прозванные у солдат консервами, сторожат несколько часовых.

– Что там у вас? – я обращаюсь к рядовому, что скучает в тени контейнера, и как бы невзначай протираю новенькие лычки капрала.

– Пленные тараканы на депортацию, – лениво отвечает он. – Транспорт еще утром должен был забрать. И где его черти носят? А то эти на жаре дохнут как мухи. Уже четвертого выносим.

Рядовой кивает на двух товарищей, которые выволакивают из контейнера безжизненное тело.

Я заглядываю внутрь. Весь контейнер забит кваггами. Они лежат вповалку на железном полу – раненые, обессилевшие от жажды и голода, в основном самки и подростки. Клешни у многих раздавлены или разбиты кувалдой – чтобы больше не смогли держать оружие.

– Слушай, может, из пожарного рукава по крышам плеснуть? – говорю я рядовому. – Железяки бы не так грелись.

– Делать мне нечего! Может, им еще колы со льдом? – Он сплевывает на горячий бетон. – На базе и так воды в обрез.

– А куда их везут?

– На астероиды.

Я понимающе киваю и направляюсь к зданию штаба, где уже топчется Ульман.

– Ну где ты телишься? Старший уже рвет и мечет! – торопит он меня в кабинет комбата.

Внутри обволакивает приятная прохлада кондиционированного воздуха. Густые жалюзи приглушают свет в окне, под которым зеленеет в кадке привезенная с Земли пальма.

– Вольно! – отмахивается комбат от нашего приветствия. – У меня для вас срочное задание. В целях минимизации рисков для будущей колонии штаб приказал выселить всех кваггов в радиусе тысячи километров. Обычно этим отряд Ермака занимается, но дел сейчас невпроворот, а времени в обрез, так что бросаем в поле всех, кто в наличии.

Капитан Ермак с позывным «Сорокопут» считался на базе живой легендой. Самую тяжелую и грязную работу он и его отряд выполняли безотказно, со рвением, за что и получили прозвище «миссионеры».

Командир выводит карту на большой экран и продолжает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.