Артур Рив
Крейг Кеннеди

Доктор Сон

– Джеймсон, я хочу, чтобы вы узнали настоящую историю об этом вашем друге, профессоре Кеннеди, – объявил главный редактор "Стар" однажды днем, когда меня вызвали в святилище.

Из пачки писем, скопившихся в мусоре на его столе, он выбрал одно и торопливо просмотрел его.

– Например, – продолжал он задумчиво, – вот письмо от Постоянного Читателя, который спрашивает: "Действительно ли этот профессор Крейг Кеннеди такой, каким вы его называете, и если да, то как я могу узнать о его новом научном детективном методе?"

Он сделал паузу и откинулся на спинку стула.

– Ну, я не хочу отправлять эти письма в корзину для мусора. Когда люди пишут письма в газету, это что-то значит. В данном случае я мог бы ответить, что он так же реален, как наука, так же реален, как борьба общества с преступником. Но я хочу сделать больше, чем это.

Редактор поднялся, словно на мгновение оторвавшись от обычной рутины офиса.

– Вы меня поняли? – он с энтузиазмом продолжил, – другими словами, ваше задание, Джеймсон, на следующий месяц состоит в том, чтобы ничего не делать, кроме как следовать за вашим другом Кеннеди. Начните прямо сейчас, возьмите из его жизни всего один месяц, в среднем месяц. Принимайте вещи такими, какие они есть, записывайте их так, как они происходят, и когда вы закончите, дайте мне полную картину этого человека и его работы.

Он взял расписание на день, и я понял, что разговор подошел к концу. Я должен был "достать" Кеннеди.

Часто я писал отрывки из приключений Крейга, но никогда раньше не делал ничего столь амбициозного, как это задание, в течение целого месяца. Сначала это ошеломило меня. Но чем больше я думал об этом, тем больше мне это нравилось.

Я поспешил в центр города, в квартиру на Хейтс, которую мы с Кеннеди занимали в течение некоторого времени. Я говорю, что мы занимали ее. Мы делали это в те часы, когда он не был в своей лаборатории в Химическом корпусе университетского городка или не работал над одним из тех дел, которые его завораживали. К счастью, он оказался там, когда я ворвался к нему.

– Ну? – рассеянно спросил он, отрываясь от книги, одного из последних непереведенных трактатов по новой психологии, написанных выдающимся ученым, доктором Фрейдом из Вены. – Что привело тебя в город так рано?

Как можно короче я объяснил ему, что именно я предлагаю сделать. Он слушал без комментариев, и я продолжал тараторить, решив не позволять ему возражать.

– И, – добавил я, переходя к теме, – я думаю, что я в долгу перед главным редактором. Он выкристаллизовал в моем сознании идею, которая долгое время была скрытой. Ну, Крейг, – продолжал я, – это именно то, чего ты хочешь – показать людям, что они никогда не смогут победить современного научного детектива, показать, что охотники за преступлениями продвинулись вперед даже быстрее, чем…

Настойчиво зазвонил телефон.

Не говоря ни слова, Кеннеди жестом попросил меня "прослушать" добавочный номер на моем столе, который он поместил туда в качестве меры предосторожности, чтобы я мог подтвердить любой разговор, который происходил по нашему проводу.

Его действий было вполне достаточно, чтобы показать мне, что, по крайней мере, он не возражал против этого плана.

– Это доктор Лесли – коронер. Вы можете приехать в Муниципальную больницу прямо сейчас?

– Конечно, доктор, – ответил Крейг, вешая трубку. – Уолтер, ты идешь?

Через четверть часа мы были во дворе крупнейшей городской больницы. В ласковом солнечном свете выздоравливающие пациенты сидели на скамейках или медленно пробовали свои силы, прогуливаясь по траве, одетые в выцветшие больничные халаты.

Мы вошли в кабинет, и санитар быстро провел нас в маленькую лабораторию в дальнем крыле.

– В чем дело? – спросил Крейг, когда мы поспешили дальше.

– Я точно не знаю, – ответил мужчина, – за исключением того, что, похоже, Прайса Мейтленда, брокера, которого вы знаете, подобрали на улице и привезли сюда умирающим. Он умер до того, как врачи смогли ему помочь.

Доктор Лесли с нетерпением ждал нас.

– Что вы об этом думаете, профессор Кеннеди?

Коронер разложил на столе перед нами сложенный вдвое лист машинописи и нетерпеливо вгляделся в лицо Крейга, чтобы понять, какое впечатление это произвело на него.

– Мы нашли его в наружном кармане пальто Мейтленда, – объяснил он.

Сообщение было без даты и коротким:

Дорогая Мэдлин,

Пусть Бог в своей милости простит меня за то, что я собираюсь сделать. Я только что видел доктора Росса. Он рассказал мне о природе твоей болезни. Мне невыносимо думать, что я – причина, поэтому я просто уйду из твоей жизни. Я не могу жить с тобой, и я не могу жить без тебя. Не вини меня. Всегда думай обо мне как можно лучше, даже если ты не можешь дать мне всего. До свидания.

Твой рассеянный муж, Прайс

У меня сразу же мелькнула мысль, что Мейтленд страдал какой-то неизлечимой болезнью и принял самое быстрое решение своей дилеммы.

Кеннеди внезапно оторвал взгляд от записки.

– Вы думаете, это было самоубийство? – спросил коронер.

– Самоубийство? – повторил Крейг. – Самоубийцы обычно не пишут на пишущих машинках. Торопливая записка, нацарапанная на листе бумаги дрожащей ручкой или карандашом, вот что они обычно оставляют. Нет, кто-то пытался таким образом скрыться от экспертов по почерку.

– Точно моя идея, – согласился доктор Лесли с явным удовлетворением. – Теперь слушайте. Мейтленд был в сознании почти до последнего момента, и все же врачи больницы говорят мне, что они не смогли получить от него ни слова.

– Вы хотите сказать, что он отказался говорить? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – это было еще более странно, чем то, что даже если бы полиция не совершила обычной ошибки, арестовав его за опьянение вместо того, чтобы немедленно отправить в больницу, это не имело бы никакого значения. Очевидно, врачи просто не смогли бы его спасти. По правде говоря, профессор Кеннеди, мы даже не знаем, что с ним случилось.

Доктор Лесли казался очень взволнованным этим делом.

– Мейтленда нашли шатающимся на Бродвее этим утром, – продолжил коронер. – Возможно, сначала полицейский на самом деле не был виноват в том, что арестовал его, но до того, как появилась машина, Мейтленд потерял дар речи и абсолютно не мог пошевелить ни единым мускулом.

Доктор Лесли сделал паузу, перечисляя странные факты, затем продолжил:

– Его глаза реагировали, все было в порядке. Казалось, он хотел говорить, писать, но не мог. Изо рта у него потекла пенистая слюна, но он не мог вымолвить ни слова. Он был парализован, и его дыхание было странным. Затем они как можно скорее отвезли его в больницу. Но это было бесполезно.

Кеннеди пристально смотрел на доктора, пока тот продолжал. Доктор Лесли снова сделал паузу, чтобы подчеркнуть то, что он собирался сказать.

– Вот еще одна странная вещь. Это может иметь или не иметь значения, но, тем не менее, это странно. Перед смертью Мейтленда послали за его женой. Он все еще был в сознании, когда она добралась до больницы, мог узнать ее, казалось, хотел заговорить, но не мог ни говорить, ни двигаться. Это было жалкое зрелище. Конечно, она была убита горем. Но она не упала в обморок. Она не из тех, кто падает в обморок. Именно то, что она сказала, произвело впечатление на всех. "Я так и знала, я так и знала, – воскликнула она. Она опустилась на колени у кровати. – Я это почувствовала. Только прошлой ночью мне приснился ужасный сон. Я видела его в ужасной борьбе. Я не могла разглядеть, что это было – казалось, это была невидимая вещь. Я подбежала к нему – и тут сцена изменилась. Я увидела похоронную процессию, и в гробу я могла видеть сквозь дерево его лицо – о, это было предупреждение! Это сбылось. Я боялась этого, хотя и знала, что это всего лишь сон. Часто мне снилась эта похоронная процессия, и всегда я видела одно и то же лицо, его лицо. О, это ужасно… ужасно!"

Было очевидно, что доктор Лесли, по крайней мере, был впечатлен этим сном.

– Что вы сделали с того момента? – спросил Крейг.

– Я отпустил всех, кого смог найти доступными, – ответил доктор Лесли, передавая пачку отчетов.

Кеннеди внимательно оглядел их, когда они лежали разложенными на столе.

– Я хотел бы взглянуть на тело, – сказал он наконец.

Оно лежало в соседней комнате, ожидая разрешения доктора Лесли на вынос.

– Сначала, – объяснил доктор, показывая дорогу, – мы подумали, что это может быть случай с нокаутирующими каплями, хлоралом, вы знаете, или, возможно, хлорал и виски, комбинация, которая может вызвать образование хлороформа в крови. Но нет. Мы проверили все, что только могли придумать. На самом деле, похоже, здесь нет никаких следов наркотика. Это необъяснимо. Если Мейтленд действительно покончил с собой, он должен был что-то принять и, насколько мы могли выяснить, никаких следов нет. Насколько бы мы не продвинулись, мы всегда возвращались к первоначальной идее, что это была естественная смерть, возможно, из-за какого-то шока или органической слабости.

Кеннеди задумчиво поднял одну из безжизненных рук и осмотрел ее.

– Не это, – поправил он. – Даже если вскрытие ничего не покажет, это не доказывает, что это была естественная смерть. Смотрите!

На тыльной стороне ладони была крошечная, красная, опухшая отметина. Доктор Лесли смотрела на нее, поджав губы, как будто не зная, важно это или нет.

– Ткани, казалось, были густо пропитаны красноватой сывороткой, а кровеносные сосуды были закупорены, – медленно заметил он. – В бронхах была пенистая слизь. Кровь была жидкой, темной и не сворачивалась. Дело в том, что аутопсийное исследование не выявило абсолютно ничего, кроме общей дезорганизации кровяных телец, что является весьма странным, и это то, что никто из нас здесь не может понять. Если это был яд, который он принял или который ему дали, то это был самый тонкий, неосязаемый, неуловимый яд, который когда-либо был мне известен. Ведь нет абсолютно никаких следов или зацепок…

– И нет смысла искать его таким образом, – решительно вмешался Кеннеди. – Если мы хотим добиться какого-либо прогресса в этом деле, мы должны искать другой способ, кроме вскрытия. Если я прав, то нет никакой зацепки, кроме того, что вы нашли. И я думаю, что я прав. Это был яд кобры.

– Яд кобры? – повторил коронер, взглянув на ряд технических работ.

– Да. Нет, бесполезно пытаться это выяснить. Нет никакого способа проверить случай отравления коброй, кроме как по симптомам. Оно не похоже ни на одно другое отравление в мире.

Мы с доктором Лесли посмотрели друг на друга, ошеломленные мыслью о яде, настолько тонком, что его невозможно было обнаружить.

– Ты думаешь, его укусила змея? – выпалил я, наполовину не веря своим ушам.

– О, Уолтер, на Бродвее? Нет, конечно, нет. Но яд кобры имеет лекарственную ценность. Его отправляют сюда в небольших количествах для различных лечебных целей. Им легко можно было бы воспользоваться. Царапина на руке в проходящей толпе, быстрое засовывание письма в карман жертвы – и убийца, вероятно, подумал о том, чтобы остаться незамеченным.

Мы были встревожены ужасом такого научного убийства и скудостью материалов, над которыми нужно было работать, чтобы его проследить.

– Этот сон действительно был странным, – размышлял Крейг, прежде чем мы по-настоящему поняли смысл его быстрого откровения.

– Ты же не хочешь сказать, что придаешь какое-то значение сну? – поспешно спросил я, пытаясь следовать за ним.

Кеннеди просто пожал плечами, но я достаточно ясно видел, что он так и делал.

– Вы не передали это письмо прессе? – спросил он.

– Еще нет, – ответил доктор Лесли.

– Тогда не делай этого, пока я не скажу. Мне нужно будет сохранить его.

Такси, в котором мы приехали в больницу, все еще ждало.

– Сначала мы должны увидеть миссис Мейтленд, – сказал Кеннеди, когда мы оставили озадаченного коронера и его помощников.

Вскоре мы обнаружили, что Мейтленды жили в большом старомодном доме из коричневого камня недалеко от Пятой авеню.

Записка Кеннеди с сообщением о том, что это очень срочно, привела нас в библиотеку, где мы немного посидели, оглядывая тихую изысканность более чем состоятельного дома.

На столе в одном конце длинной комнаты стояла пишущая машинка. Кеннеди поднялся. Ни в коридоре, ни в соседних комнатах не было слышно ни единого звука. Мгновение спустя он тихо склонился над пишущей машинкой в углу, выводя серию символов на листе бумаги. Наверху послышался звук закрывающейся двери, и он быстро сунул бумагу в карман, вернулся по своим следам и снова тихо сел напротив меня.

Миссис Мейтленд была высокой, прекрасно сложенной женщиной непостижимого возраста, но производила впечатление одновременно и юности и зрелости, что было очень очаровательно. Теперь она была спокойнее, и хотя, казалось, у нее был совсем не истерический характер, было совершенно очевидно, что ее нервозность была вызвана чем-то гораздо большим, чем потрясение от недавнего трагического события, каким бы сильным оно ни было. Возможно, я вспомнил слова записки: "Доктор Росс рассказал мне о природе вашей болезни", но мне показалось, что она страдала от какого-то нервного расстройства.

– Нет смысла затягивать наше знакомство, миссис Мейтленд, – начал Кеннеди. – Мы приехали, потому что власти еще не полностью убеждены в том, что мистер Мейтленд совершил самоубийство.

Было очевидно, что она, по крайней мере, видела записку.

– Не самоубийство? – повторила она, переводя взгляд с одного из нас на другого.

– Мистер Мастерсон на проводе, мэм, – прошептала горничная. – Вы хотите поговорить с ним? Он просил передать, что не хотел бы вмешиваться, но он чувствует, что если там…

– Да, я поговорю с ним – в своей комнате, – перебила она.

Я подумал, что в ее словах был лишь след хорошо скрытого замешательства, когда она извинилась.

Мы поднялись. Кеннеди не сразу занял свое место. Не говоря ни слова и не глядя, он завершил свою работу за пишущей машинкой, взяв со стола несколько чистых листов бумаги.

Несколько мгновений спустя миссис Мейтленд вернулась более спокойной.

– В своей записке, – продолжил Кеннеди, – он говорил о докторе Россе и…

– О, – воскликнула она, – разве вы не можете поговорить об этом с доктором Россом? На самом деле я… мне не следовало бы… подвергаться такому допросу… не сейчас, так скоро после того, что мне пришлось пережить.

Казалось, ее нервы снова были напряжены. Кеннеди поднялся, чтобы уйти.

– Приходите позже, – взмолилась она. – Но теперь, вы должны понять, это уже слишком. Я не могу говорить… я не могу.

– У мистера Мейтленда не было врагов, о которых вы знаете? – спросил Кеннеди, решив, по крайней мере, узнать что-нибудь сейчас.

– Нет, нет. Ни один из них не сделал бы этого.

– У вас не было ссоры? – добавил он.

– Нет, мы никогда не ссорились. О, Прайс, зачем ты это сделал? Как ты мог?

Ее чувства, по-видимому, быстро брали верх над ней. Кеннеди поклонился, и мы молча удалились. Он понял одну вещь. Она верила или хотела, чтобы другие поверили в эту записку.

Через несколько минут у телефона-автомата Кеннеди перебирал имена в телефонной книге.

– Дай-ка подумать… вот Арнольд Мастерсон, – бормотал он. Затем, перевернув страницы, он продолжил, – теперь мы должны найти этого доктора Росса. Вот – доктор Шелдон Росс – специалист по нервным заболеваниям – должно быть, тот самый. Он живет всего в нескольких кварталах от центра города.

Красивый, хорошо сложенный, высокий, полный достоинства, на самом деле выдающийся, доктор Росс оказался человеком, само лицо и манеры которого были притягательными, как и должно быть у того, кто выбрал свою профессию.

– Я полагаю, вы слышали о странной смерти Прайса Мейтленда? – начал Кеннеди, когда мы сидели в кабинете врача.

– Да, около часа назад. – Было очевидно, что он изучает нас.

– Миссис Мейтленд, я полагаю, ваша пациентка?

– Да, миссис Мейтленд – одна из моих пациенток, – признался он вопросительно. Затем, как будто считая, что поведение Кеннеди нельзя было смягчить ничем, кроме демонстрации уверенности, он добавил, – она пришла ко мне несколько месяцев назад. С тех пор я лечил ее от нервных расстройств, но без заметного улучшения.

– А мистер Мейтленд, – спросил Кеннеди, – он тоже был пациентом?

– Мистер Мейтленд, – признался доктор с некоторой сдержанностью, – заходил ко мне сегодня утром, но нет, он не был пациентом.

– Вы заметили что-нибудь необычное?

– Он казался очень обеспокоенным, – осторожно ответил доктор Росс.

Кеннеди достал из кармана предсмертную записку и протянул ему.

– Я полагаю, вы слышали об этом? – спросил Крейг.

Доктор торопливо прочитал листок, затем поднял глаза, словно оценивая по манере Кеннеди, как много он знает.

– Насколько я мог понять, – медленно произнес он, его внешняя сдержанность исчезла, – у Мейтленда, казалось, что-то было на уме. Он пришел, чтобы узнать об истинной причине нервозности своей жены. Прежде чем у меня состоялся с ним долгий разговор, я понял, что у него был навязчивый страх, что она больше не любит его, если вообще когда-либо любила. Мне показалось, что он даже усомнился в ее верности.

Я удивился, почему доктор сейчас говорит так свободно, в отличие от своей прежней скрытности.

– Вы думаете, он был прав? – быстро выпалил Кеннеди, пристально глядя на доктора Росса.

– Нет, решительно нет, он был не прав, – ответил доктор, не дрогнув, встретив пристальный взгляд Крейга. – Миссис Мейтленд, – продолжал он медленнее, словно тщательно взвешивая каждое слово, – принадлежит к большому и растущему классу женщин, у которых, откровенно говоря, половое влечение, кажется, подавлено. Она очень красивая и интересная женщина. Вы ее видели? Да? Вы, должно быть, заметили, однако, что она действительно холодная, сдержанная, интеллектуальная.

Доктор был так резок и уверен в своем первом заявлении и так осторожен в формулировке второго, что я, по крайней мере, пришел к выводу, что Мейтленд, возможно, был прав, в конце концов. Я предположил, что Кеннеди тоже подозревал доктора.

– Вы когда-нибудь слышали о яде кобры или использовали его в своей медицинской работе? – небрежно спросил он.

Доктор Росс удивленно повернулся в кресле.

– Почему бы и нет, – быстро ответил он. – Вы знаете, что это тест на заболевания крови, один из самых последних обнаруженных и используемых параллельно со старыми тестами. Он известен как тест на яд кобры Вейля.

– Вы часто им пользуетесь?

– Н—нет, – ответил он. – Моя практика обычно не лежит в этом направлении. Правда, я пользовался им не так давно, один раз. У меня на попечении пациент, хорошо известный клубный человек. Он пришел ко мне изначально…

– Арнольд Мастерсон? – спросил Крейг.

– Да… Откуда вы знаете его имя?

– Догадался, – лаконично ответил Крейг, как будто знал гораздо больше, чем хотел сказать. – Он был другом миссис Мейтленд, не так ли?

– Я бы сказал, что нет, – без колебаний ответил доктор Росс. Он был вполне готов говорить без всяких уговоров. – Обычно, – доверительно объяснил он, – профессиональная этика запечатывает мои уста, но в данном случае, поскольку вы, похоже, так много знаете, я могу рассказать больше.

Я едва знал, принимать это за чистую монету или нет. Тем не менее, он продолжал:

– Миссис Мейтленд, как я уже намекал, является тем, что мы, специалисты, назвали бы сознательно фригидной, но бессознательно страстной женщиной. Как интеллектуальная женщина, она подавляет природу. Но мы верим, что природа утверждает и будет утверждать себя. Часто вы обнаружите, что интеллектуальную женщину необоснованно влечет к чисто физическому мужчине – я имею в виду, говоря в целом, а не в конкретных случаях. Я полагаю, вы читали Эллен Ки? Что ж, она хорошо выражает это в некоторых вещах, которые она написала о родстве. А теперь не поймите меня неправильно, – предупредил он. – Я говорю в целом, а не об этом отдельном случае.

Я внимательно следил за доктором Россом. Когда он так говорил, он был самым очаровательным человеком.

– Миссис Мейтленд, – продолжил он, – была очень обеспокоена своими снами, как вы, несомненно, слышали. На днях она рассказала мне еще один сон. В нем на нее, казалось, напал бык, который внезапно превратился в змею. Я могу сказать, что я попросил ее записывать свои сны, а также другие данные, которые, как я думал, могли бы быть полезны при изучении и лечении ее нервных расстройств. Я с готовностью предположил, что не сон, а что-то другое, возможно, какое-то воспоминание, которое он вызвал, беспокоило ее. Путем тщательных расспросов я выяснил, что это была… разорванная помолвка.

– Так… – подсказал Кеннеди.

– У быка-змеи, призналась она, было получеловеческое лицо – лицо Арнольда Мастерсона!

Неужели доктор Росс отчаянно отводил подозрения от себя? – подумал я.

– Очень странно… очень, – размышлял Кеннеди. – Это снова напомнило мне. Не могли бы вы дать мне образец этого яда кобры?

– Конечно. Извините, я принесу вам немного.

Едва доктор закрыл дверь, как Кеннеди начал тихонько расхаживать по комнате. В приемной, которая теперь была пуста, стояла пишущая машинка.

Крейг быстро пробежался по клавишам машины, пока не получил образец каждого символа. Затем он полез в ящик стола и поспешно сунул несколько чистых листов бумаги в карман.

– Конечно, мне вряд ли нужно предупреждать вас об этом, – заметил доктор Росс, когда вернулся. – Вы так же хорошо, как и я, знакомы с опасностью, связанной с неосторожным и ненаучным использованием яда.

– Да, и я очень вам благодарен, – сказал Кеннеди.

Мы стояли в приемной.

– Вы будете информировать меня о любом прогрессе, которого добьетесь в этом деле? – спросил доктор. – Это усложняет, как вы можете себе представить, мое общение с миссис Мейтленд.

– Я буду рад помочь, – ответил Кеннеди, когда мы ушли.

Час спустя мы оказались в красиво обставленной холостяцкой квартире в фешенебельном отеле с видом на нижний вход в парк.

– Мистер Мастерсон, я полагаю? – спросил Кеннеди, когда стройный, жизнерадостный, моложавый старик вошел в комнату, в которой мы ждали.

– Это я, – улыбнулся он. – Чем обязан этому удовольствию?

Мы разглядывали различные диковинки, с помощью которых он превратил комнату в настоящее логово знатока.

– Вы, очевидно, много путешествовали, – заметил Кеннеди, на время избегая вопроса.

– Да, я вернулся в эту страну всего несколько недель назад, – ответил Мастерсон, ожидая ответа на первый вопрос.

– Я приехал, – продолжал Кеннеди, – в надежде, что вы, мистер Мастерсон, сможете пролить некоторый свет на довольно странный случай с мистером Мейтлендом, о смерти которого, я полагаю, вы уже слышали.

– Я?

– Вы давно знаете миссис Мейтленд? – проигнорировал восклицание Кеннеди.

– Мы вместе ходили в школу.

– И вы были помолвлены, не так ли?

Мастерсон посмотрел на Кеннеди с плохо скрываемым удивлением.

– Да. Но откуда вы это знаете?

Это секрет только между нами двумя, – подумал я.

– Она порвала ее, не я.

– Она разорвала помолвку? – подсказал Кеннеди.

– Да, история о моей эскападе и все такое, вы знаете, но, клянусь Юпитером! Мне нравятся ваши нервы, сэр. – Мастерсон нахмурился, затем добавил, – я предпочитаю не говорить об этом. В жизни мужчины есть некоторые моменты, особенно когда речь идет о женщине, которые запрещено оглашать.

– О, прошу прощения, – поспешил Кеннеди, – но вы не будете возражать против того, чтобы сделать заявление относительно вашей поездки за границу и вашего недавнего возвращения в эту страну после… э-э… инцидента, о котором мы не будем упоминать?

– Никаких возражений. Я уехал из Нью-Йорка в 1908 году, испытывая отвращение ко всему вообще и к здешней жизни в частности…

– Не могли бы вы записать это, чтобы я мог разобраться? – спросил Кеннеди. – Просто краткое резюме, знаете ли. Нет. У вас есть ручка или карандаш? Я думаю, вы могли бы также продиктовать это; это займет всего минуту, чтобы напечатать все на пишущей машинке.

Мастерсон позвонил в звонок. Бесшумно появился молодой человек.

– Викс, – сказал он, – печатай: "Я покинул Нью-Йорк в 1908 году, путешествуя по Континенту, в основном был в Париже, Вене и Риме. В последнее время я жил в Лондоне, пока шесть недель назад не вернулся в Нью-Йорк. Этого хватит?

– Да, вполне, – сказал Кеннеди, складывая лист бумаги, который протянул ему молодой секретарь. – Спасибо. Я надеюсь, вы не сочтете дерзостью, если я спрошу вас, знали ли вы, что доктор Росс был врачом миссис Мейтленд?

– Конечно, я знал это, – откровенно ответил Мастерсон. – Я отказался от него по этой причине, хотя он еще не знает об этом. Я самым решительным образом возражаю против того, чтобы быть предметом – как бы это назвать? – его мысленной вивисекции.

– Вы думаете, что он злоупотребляет своим положением, пытаясь узнать о психической жизни своих пациентов? – спросил Крейг.

– Я бы предпочел также больше ничего не говорить об этом, – ответил Мастерсон. – Несколько минут назад я разговаривал по телефону с миссис Мейтленд, выразил ей свои соболезнования и спросил, могу ли я что-нибудь сделать для нее немедленно, как сделал бы в прежние времена – только тогда, конечно, я должен был пойти к ней напрямую. Причина, по которой я не пошел, а позвонил, заключалась в том, что этот Росс, похоже, вбил ей в голову какие-то нелепые представления обо мне. А теперь послушайте, я не хочу это обсуждать. В любом случае, я рассказал вам больше, чем собирался.

Мастерсон поднялся. Его учтивость скрывала окончательную решимость больше ничего не говорить.

Анализ души

День был далеко позади после этой серии очень неудовлетворительных разговоров. Я тупо посмотрел на Кеннеди. Казалось, мы обнаружили так мало осязаемого, что я был очень удивлен, обнаружив, что, по-видимому, он был вполне доволен тем, что произошло в этом деле до сих пор.

– Я буду занят несколько часов в лаборатории, Уолтер, – заметил он, когда мы прощались у метро. – Я думаю, если тебе больше нечем заняться, ты мог бы потратить время на то, чтобы разузнать некоторые сплетни о миссис Мейтленд и Мастерсоне, не говоря уже о докторе Россе, – подчеркнул он. – Заскочи после ужина.

Было не так уж много того, что я мог найти. О миссис Мейтленд не было практически ничего, чего бы я уже не знал, увидев ее имя в газетах. Она была лидером в определенной группе, которая посвящала свою деятельность различной социальной и моральной пропаганде. Ранние выходки Мастерсона были печально известны даже в новом круге, куда он переехал, но годы, проведенные за границей, смягчили воспоминания о них. С момента своего возвращения он ничем не отличился, чтобы распустить сплетни, и никакие рассказы о его деяниях за границей не просачивались в нью-йоркский клуб. Доктор Росс, к моему удивлению, оказался гораздо более известным, чем я предполагал, и как специалист, и как человек в городе. Казалось, он быстро продвинулся в своей профессии врача, лечащего болезни нервов общества.

После ужина я был поражен, обнаружив, что Кеннеди вообще ничего не делает.

– В чем дело? – спросил я. – Ты наткнулся на препятствие?

– Нет, – медленно ответил он, – я просто ждал. Я сказал им быть здесь между половиной девятого и девятью.

– Кому? – спросил я.

– Доктору Лесли, – ответил он. – У него есть полномочия требовать присутствия миссис Мейтленд, доктора Росса и Мастерсона.

Быстрота, с которой он разобрался в деле, которое было для меня одним из самых необъяснимых за долгое время, лишила меня дара речи.

Один за другим они заходили в течение следующего получаса, и, как обычно, мне выпало принять их и сгладить острые углы, которые всегда возникали на этих маленьких вынужденных вечеринках в лаборатории.

Доктор Лесли и доктор Росс прибыли первыми. Они пришли не вместе, а встретились у двери. Мне показалось, что я заметил в их поведении нотку профессиональной ревности, по крайней мере, со стороны доктора Росса. Мастерсон пришел, как обычно, игнорируя серьезность вопроса и обвиняя нас всех в заговоре с целью не пустить его на премьеру легкой оперы, которая открывалась. Миссис Мейтленд последовала за ним, непривычная бледность ее лица усиливалась простым черным платьем. Я чувствовал себя крайне неловко, как, впрочем, и все остальные. Она просто наклонила голову в сторону Мастерсона, казалось, почти избегала взгляда доктора Росса, пристально смотрела на доктора Лесли и абсолютно игнорировала меня.

Крейг стоял в стороне за своим лабораторным столом, не обращая ни на что внимания, кроме кивка в знак признания. Казалось, он не спешил начинать.

– Как ни велика наука, – начал он наконец, – она все же далека от совершенства. Существуют, например, вещества настолько таинственные, тонкие и опасные, что сводят на нет самые тонкие тесты и мощные линзы, в то время как они несут в себе самую ужасную смерть.

Он едва ли мог бы подобрать свои вступительные слова с большим эффектом.

– Главные из них, – продолжал он, – это те, что из собственной лаборатории природы. Например, существует около шестидесяти видов змей, обладающих смертельным ядом. Среди них, как вы, несомненно, все слышали, никто не принес человечеству большего ужаса, чем кобра-ди-капелло, индийские потомки Нага. Мне нет необходимости описывать кобру или что-либо говорить о бесчисленных тысячах людей, которые отдали ей свои жизни. У меня здесь небольшое количество яда, – он указал на него в стеклянной мензурке. – Он был получен в Нью-Йорке, и я проверил его на морских свинках. Он не утратил ни капли своей мощи.

Мне показалось, что возникло чувство облегчения, когда Кеннеди своими действиями дал понять, что не собирается повторять испытание.

– Этот яд, – продолжал он, – превращается на воздухе в вещество, похожее на мелкие чешуйки, растворимое в воде, но не в спирте. Оно имеет лишь слегка едкий вкус и запах и, как ни странно, безвредно на языке или слизистых поверхностях, даже в значительных количествах. Все, что мы знаем о нем, это то, что в открытой ране оно смертельно быстро в действии.

Трудно было оставаться равнодушным при мысли о том, что перед нами, всего в нескольких крупинках вещества, было достаточно яда, чтобы убить нас всех, если бы оно попало в царапину на нашей коже.

– До недавнего времени химия была бессильна разгадать загадку, микроскоп – обнаружить его присутствие, или патология – объяснить причину его смертельного действия. И даже сейчас все, что мы знаем, – это то, что аутопсийное исследование не показывает абсолютно ничего, кроме общей дезорганизации кровяных телец. На самом деле, такое отравление лучше всего известно по характерным симптомам – головокружению, слабости в ногах и падению челюсти. Жертва не может говорить или глотать, но полностью в здравом уме. У нее тошнота, паралич, сначала учащенный пульс, за которым быстро следует ослабление, дыхание медленное и затрудненное. Зрачки сужены, но реагируют до последнего, и жертва умирает в конвульсиях, похожих на асфиксию. Это одновременно и кровяной, и нервнопаралитический яд.

Пока Кеннеди продолжал, миссис Мейтленд не сводила своих больших глаз с его лица.

Теперь Кеннеди достал из большого конверта, где он ее хранил, напечатанную на машинке записку, найденную у Мейтленда. Он ничего не сказал о "самоубийстве", спокойно начав новую линию сбора доказательств.

– Все чаще пишущая машинка используется для изготовления поддельных бумаг, – начал он, многозначительно потряхивая запиской. – Отчасти это связано с большим увеличением использования пишущей машинки в целом, но больше всего это связано с ошибочной идеей о том, что мошенническая машинопись не может быть обнаружена. Дело в том, что пишущая машинка, возможно, является худшим средством сокрытия личности, чем замаскированный почерк. Это не обеспечивает преступнику той эффективной защиты, которая предполагается. Напротив, машинопись поддельного документа может быть прямым средством, с помощью которого его можно проследить до его источника. Сначала мы должны определить, с помощью какой машины был сделан определенный фрагмент письма, а затем с помощью какой конкретной машины.

Он сделал паузу и указал на несколько маленьких приборов на столе.

– Например, – продолжил он, – тонометр Lovibond рассказывает мне свою историю о цвете чернил, используемых в ленте машины, которая написала эту записку, а также о нескольких стандартных образцах, которые я смог получить от трех машин, на которых это могло было быть напечатано. Это заставляет меня говорить о качестве бумаги в этой половине листа, которая была найдена у мистера Мейтленда. Иногда такая половина листа может быть соединена с другой половиной, от которой она была оторвана, так точно, как если бы действие было совершено на ваших глазах. В данном случае такой удачи не было, но с помощью измерений, сделанных штангенциркулем нониусного микрометра, я нашел точную толщину нескольких образцов бумаги и сравнил с толщиной предсмертной записки. Вряд ли мне нужно добавлять, что по толщине и качеству, а также по оттенку бумаги записка указывает на личность автора.

Никто не пошевелился.

– И есть другие доказательства – неопровержимые, – поспешил Кеннеди. – Например, я подсчитал количество нитей на дюйм в ленте, как показано буквами этой записки. Это также соответствует количеству на одной из трех лент.

Кеннеди положил на стол стеклянную тарелку, расчерченную на маленькие квадратики.

– Это, – объяснил он, – тестовая табличка для выравнивания, с помощью которой можно точно изучить расстояние и выравнивание напечатанных на машинке символов. Тут десять на дюйм по горизонтали и шесть на дюйм по вертикали. Возможно, вы не знакомы с тем фактом, что машинописные символы расположены в ряд в обоих направлениях, по горизонтали и вертикали. Существует девять возможных позиций для каждого символа, которые могут быть приняты со ссылкой на один из этих маленьких стандартных квадратов тестовой пластины. Вы не можете не оценить, насколько невероятно невозможно, чтобы одна машина дублировала отклонения от идеала, которые микроскоп обнаруживает для нескольких символов на другой. Не только это, но и грани многих букв неизбежно становятся сломанными, изношенными, потрепанными, а также не выровненными или слегка сдвинутыми в своем положении на панели ввода. Грани получаются не плоские, а немного вогнутые, чтобы соответствовать ролику. В каждой машине есть тысячи возможных отклонений, шрамов и деформаций. В таком случае, – заключил он, – машинопись обладает индивидуальностью, подобной системе Бертильона, отпечаткам пальцев или портретному сходству.

Он сделал паузу, затем быстро добавил:

– Что это была за машина в данном случае? У меня здесь образцы, взятые с машинки у доктора Росса, мистера Мастерсона, и с машинки, которая была доступна как мистеру, так и миссис Мейтленд.

Кеннеди остановился, но он еще не был готов снять напряжение с двух из тех, кого его расследование освободит от ответственности.

– Еще один момент, – безжалостно продолжил он, – момент, который несколько лет назад был бы необъясним, если бы не вводил в заблуждение и не приводил к фактической ошибке. Я имею в виду сны миссис Мейтленд.

Я ожидал этого, но слова поразили меня. Что они должны были с ней сделать? Но она сохранила восхитительный контроль над собой.

– Древние относились к снам очень серьезно, но до недавнего времени современные ученые, отвергая идеи темных веков, стали исследовать сны. Сегодня мы изучаем их с научной точки зрения, поскольку верим, что все, что есть, имеет причину. Доктор Росс, я думаю, знаком с новыми и замечательными теориями доктора Зигмунда Фрейда из Вены?

Доктор Росс кивнул.

– Я решительно не согласен с некоторыми выводами Фрейда, – поспешил он.

– Позвольте мне сначала изложить их, – продолжил Крейг. – Сны, – говорит Фрейд, – очень важны. Они дают нам самую достоверную информацию об этом человеке. Но это возможно только, – подчеркнул Кеннеди, – если пациент находится в полном взаимопонимании с врачом. Итак, сон – это не абсурдная и бессмысленная путаница, а совершенный механизм, и он имеет определенное значение в проникновении в разум. Это как если бы у нас было два потока мыслей, одному из которых мы позволяем течь свободно, а другой мы постоянно подавляем, загоняя обратно в подсознание или бессознательное. Этот вопрос эволюции нашей индивидуальной психической жизни – слишком длинная история, чтобы утомлять вас в такой критический момент. Но сопротивления, психические цензоры наших идей, всегда активны, кроме как во сне. Затем вытесненный материал выходит на поверхность. Но сопротивление никогда полностью не теряет своей силы, и сон показывает материал искаженным. Редко кто осознает свои собственные подавленные мысли или неосуществленные желания. Сновидение действительно является хранителем сна, чтобы удовлетворить активность бессознательных и подавленных психических процессов, которые в противном случае нарушили бы сон, отвлекая цензора. В случае кошмара сторож или цензор пробуждается, обнаруживает, что его, так сказать, одолевают, и призывает сознание на помощь. Есть три вида снов: те, которые представляют собой исполненное невыраженное желание, те, которые представляют реализацию подавленного желания в полностью скрытой форме, и те, которые представляют реализацию подавленного желания в форме, недостаточно или только частично скрытой. Мечты не о будущем, а о прошлом, за исключением тех случаев, когда они показывают стремление к несбывшимся желаниям. Все, что может быть отвергнуто в реальности, мы, тем не менее, можем реализовать другим способом – в наших мечтах. И, вероятно, большая часть нашей повседневной жизни, поведения, настроений, убеждений, о чем мы думаем, может быть прослежена из предыдущих снов.

Доктор Росс внимательно слушал, когда Крейг повернулся к нему.

– Возможно, это та часть теории Фрейда, с которой вы больше всего не согласны. Фрейд говорит, что как только вы входите в интимную жизнь пациента, вы начинаете находить половое влечение в той или иной форме. На самом деле лучшим признаком ненормальности было бы его отсутствие. Половое влечение – один из сильнейших человеческих импульсов, но при этом подвергающийся сильнейшему подавлению. По этой причине это самое слабое место в нашем культурном развитии. В нормальной жизни, говорит он, неврозов не бывает. Позвольте мне теперь перейти к тому, что фрейдисты называют психоанализом, анализом души, миссис Мейтленд.

Было в высшей степени поразительно рассмотреть возможности, к которым может привести эта новая наука, когда он продолжил ее иллюстрировать.

– Миссис Мейтленд, – продолжал он, – ваш сон о страхе был сном о том, что мы называем исполнением подавленного желания. Более того, страх всегда обозначает сексуальную идею, лежащую в основе сна. На самом деле, болезненная тревога, несомненно, означает неудовлетворенную любовь. Древние греки знали это. Боги страха были рождены от богини любви. Сознательно вы боялись смерти своего мужа, потому что подсознательно вы этого желали.

Это было поразительно, драматично, жестоко, возможно, беспощадно – это вскрытие души красивой женщины перед нами, но необходимо было докопаться до истины.

Миссис Мейтленд, до сих пор бледная, покраснела и возмутилась. Однако сама манера ее негодования свидетельствовала об истинности новой психологии сновидений, ибо, как я узнал впоследствии, люди часто возмущаются, когда фрейдисты поражают то, что называется "главным комплексом".

– Есть и другие мотивы, не менее важные, – возразил доктор Росс. – Здесь, в Америке, денежный мотив, амбиции…

– Позвольте мне закончить, – вмешался Кеннеди. – Я хочу рассмотреть и другой сон тоже. Страх эквивалентен желанию в такого рода сновидениях. Это также, как я уже сказал, обозначает половое влечение. Во сне животные обычно являются символами. Теперь, во втором сне, мы находим и быка, и змею, которые с незапамятных времен являются символами продолжения жизненной силы. Сны всегда основаны на переживаниях или мыслях дня, предшествующего сновидениям. Вы, миссис Мейтленд, видели мужское лицо на этих зверях. Были все шансы, что вам его предложат. Вы думаете, что ненавидите его. Сознательно вы отвергаете его; подсознательно вы принимаете его. Любой из новых психологов, кто знает тесную связь между любовью и ненавистью, понял бы, как это возможно. Любовь не гасит ненависть; или ненависть, любовь. Они подавляют друг друга. Противоположное чувство может очень легко вырасти.

По мере того как он продвигался, ситуация становилась все более напряженной. Разве Кеннеди на самом деле не заставлял ее любить другого?

– Сновидец, – безжалостно продолжал он, – всегда является главным действующим лицом во сне, или сновидение сосредоточено на сновидце наиболее интимно. Сны – это личное. Мы никогда не видим во сне вещи, которые на самом деле касаются кого-то другого, кроме нас самих. Много лет назад, – продолжил он, – вы перенесли то, что новые психологи называют "психической травмой" – душевную рану. Вы были помолвлены, но ваше подвергнутое цензуре сознание отвергло образ жизни вашего жениха. В досаде вы вышли замуж за Прайса Мейтленда. Но вы никогда не теряли своей настоящей, подсознательной любви к другому.

Он замолчал, затем добавил тихим тоном, который был почти неслышен, но все же не требовал ответа:

– Могли бы вы – будьте честны с собой, потому что вам не нужно говорить ни слова вслух – могли бы вы всегда быть уверены в себе перед лицом любой ситуации?

Она выглядела удивленной. Ее обычно непроницаемое лицо выдавало все, хотя оно было отвернуто от всех нас и могло быть видно только Кеннеди. Она знала правду, которую старалась подавить; она боялась себя.

– Опасно, – пробормотала она, – быть с человеком, который обращает внимание на такие мелочи. Если бы все были такими, как вы, я бы больше не произнесла ни слова из своих снов.

Она зарыдала.

Что за всем этим стояло? Я слышал о так называемых разрешающих снах. Я слышал о снах, которые убивают, о бессознательном убийстве, об ужасных действиях сомнамбулы подсознания, о которых актер не помнит в бодрствующем состоянии, пока его не загипнотизировали. Было ли это тем, что Кеннеди стремился раскрыть?

Доктор Росс придвинулся ближе к миссис Мейтленд, словно желая ее успокоить. Крейг внимательно изучал влияние своего откровения как на нее, так и на другие лица перед ним.

Миссис Мейтленд, согнув плечи от излияния давно подавляемых эмоций этого вечера и трагического дня, взывала к сочувствию, которое, как я видел, Крейг с готовностью проявит, когда достигнет запланированной кульминации.

– Кеннеди, – воскликнул Мастерсон, отталкивая доктора Росса, когда он подскочил к миссис Мейтленд, не в силах больше сдерживаться, – Кеннеди, ты обманщик – не что иное, как проклятый доктор сновидений в научной маскировке.

– Возможно, – ответил Крейг, спокойно скривив губы. – Но нити ленты пишущей машинки, расположение букв, бумага, все отпечатки пальцев на этой записке о самоубийстве, написанной на машинке, принадлежали человеку, который нанес душевную рану, который знал само сокровенное сердце Мадлен Мейтленд лучше, чем она сама, потому что он, несомненно, слышал о Фрейде, когда был в Вене, который знал, что она все еще хранит настоящую любовь, который выдавал себя за пациента доктора Росса, чтобы узнать ее секреты, а также получить тонкий яд кобры. Этот человек, возможно, просто задел Прайса Мейтленда в толпе, достаточно, чтобы поцарапать руку иглой, сунуть фальшивую записку в карман – все, что угодно, чтобы завоевать женщину, которая, как он знал, любила его, и которую он мог завоевать. Мастерсон, вы и есть тот человек!

Следующие полчаса были заполнены калейдоскопическими событиями – вызовом доктора Лесли в полицию, отъездом коронера с Мастерсоном под стражей и усилиями доктора Росса успокоить его теперь почти истеричную пациентку, миссис Мейтленд.

Затем, казалось, в старой лаборатории, которая так часто была ареной подобных событий, воцарилось спокойствие, напряженное от человеческого интереса. Я едва мог скрыть свое изумление, наблюдая, как Кеннеди спокойно возвращает на свои места части аппарата, которым он пользовался.

– В чем дело? – спросил он, поймав мой взгляд, когда остановился с тонометром в руке.

– Ого, – воскликнул я, – это прекрасный способ начать месяц! Прошел всего один день, и ты поймал преступника. Ты собираешься продолжать в том же духе? Если да, то я уволюсь и вернусь к февралю. Я выберу самый короткий месяц, если таков темп!

– Любой месяц, какой тебе будет угодно, – мрачно улыбнулся он, неохотно убирая тонометр в шкаф.

Это было бесполезно. Я знал, что любой другой месяц был бы точно таким же.

– Ну, – слабо ответил я, – все, на что я могу надеяться, это на то, что каждый день не будет таким напряженным, как этот. Я надеюсь, по крайней мере, что ты дашь мне время сделать кое-какие заметки, прежде чем снова отправишься в путь.

– Не могу сказать, – ответил он, все еще занятый возвращением принадлежностей на привычное место. – Я не контролирую дела по мере их поступления ко мне – за исключением того, что я отказываюсь от тех, которые меня не интересуют.

– Тогда, – устало вздохнул я, – откажись от следующего. Мне нужно отдохнуть. Я иду домой спать.

– Очень хорошо, – сказал он, не делая ни малейшего движения, чтобы последовать за мной.

Я с сомнением покачал головой. Было невозможно навязать Кеннеди что либо. Вместо того чтобы выказать какое-либо желание выключить лабораторный свет, он, казалось, рассматривал ряд наполовину заполненных пробирок с рассеянностью человека, которого прервали в разгар увлекательного занятия.

– Спокойной ночи, – сказал я, наконец.

– Спокойной ночи, – машинально повторил он.

Я знаю, что он спал той ночью – по крайней мере, его кровать была застелена, когда я проснулся утром. Но он исчез. Но с другой стороны, для него не было ничего необычного в том, что, когда его лихорадило от работы, он считал даже пять или меньше часов ночного отдыха роскошью. Это не имело никакого значения, когда я спорил с ним. Тот факт, что он сам преуспел в этом деле и мог оправдать свои действия, указав на других ученых, был достаточным опровержением.

Я медленно оделся, позавтракал и начал записывать то, что мог, из наспех набросанных заметок предыдущего дня. Я знал, что работа, какой бы она ни была, которой он сейчас занимался, должна была носить характер исследования, дорогого его сердцу. Иначе он оставил бы мне весточку.

Однако за весь день от него не поступило ни слова, и я не только углубился в свои заметки, но и, поскольку мой аппетит был подогрет нашим первым делом, захотел большего. На самом деле я начал немного беспокоиться из-за продолжающегося молчания. Рука на дверной ручке или телефонный звонок были бы желанным облегчением. Постепенно я начал осознавать тот факт, что мне нравились волнения этой жизни так же сильно, как и Кеннеди.

Я понял это, когда внезапный резкий звонок телефона заставил мое сердце забиться почти так же быстро, как зажужжал маленький колокольчик.

– Джеймсон, ради всего святого, немедленно найди Кеннеди и приведи его сюда, в салон красоты "Новелла". У нас самый худший случай, с которым я сталкивался за долгое время. Доктор Лесли, коронер, здесь и говорит, что мы не должны предпринимать никаких действий, пока не прибудет Кеннеди.

Я сомневаюсь, что за все наше долгое знакомство я когда-либо слышал, чтобы первый заместитель О'Коннора был более дико взволнован и, по-видимому, более беспомощен, чем он казался по телефону в тот вечер.

– Что случилось? – спросил я.

– Не бери в голову, не бери в голову. Найди Кеннеди, – почти резко крикнул он в ответ. – Это мисс Бланш Блейсделл, актриса – ее нашли здесь мертвой. Это абсолютная загадка. А теперь хватай его, ХВАТАЙ.

Был еще ранний вечер, и Кеннеди не пришел, и он не прислал никакого сообщения в нашу квартиру. О'Коннор уже проверил лабораторию. Что касается меня, то я не имел ни малейшего представления, где находится Крейг. Я знал, что дело должно быть срочным, если его ждут и помощник шерифа, и коронер. Тем не менее, после получасового энергичного телефонного разговора я не смог найти следов Кеннеди ни в одном из его обычных мест.

В отчаянии я оставил для него сообщение посыльному на случай, если он позвонит, вскочил в такси и поехал в лабораторию, надеясь, что кто-нибудь из тех, кто обслуживает его, все еще может быть поблизости и может что-то знать о его местонахождении. Уборщик смог просветить меня до такой степени, что рассказал, что примерно час назад за Кеннеди заехал большой лимузин и что он уехал в большой спешке.

Я отказался от затеи поисков как от безнадежной и поехал обратно в квартиру, чтобы подождать его, когда посыльный бросился на меня как раз в тот момент, когда я расплачивался за проезд.

– Мистер Кеннеди на проводе, сэр, – крикнул он, почти втащив меня в холл.

– Уолтер, – почти прокричал Кеннеди, – Я в больнице Вашингтон-Хайтс с доктором Бэрроном – ты помнишь Бэррона, в нашем классе в колледже? У него очень своеобразный случай с бедной девушкой, которую он нашел блуждающей по улице и привел сюда. Самый необычный случай. Он приехал в лабораторию вслед за мной на своей машине. Да, у меня есть сообщение, которое ты оставил с посыльным. Поднимись сюда и забери меня, и мы поедем прямо в "Новеллу". До свидания.

Я не останавливался, чтобы задавать вопросы и продолжать разговор, зная, как сильно раздражен О'Коннор. Было достаточным облегчением узнать, что Кеннеди наконец-то нашелся.

Он был в психопатическом отделении вместе с Бэрроном, когда я поспешил туда. Девушка, о которой он упомянул по телефону, в то время спокойно спала под воздействием опиата, и они обсуждали это дело снаружи, в холле.

– Что ты сам об этом думаешь? – спросил Бэррон, кивая мне, чтобы я присоединился к ним. Затем он добавил для моего просвещения: "Я нашел эту девушку, бродящую с непокрытой головой по улице. По правде говоря, сначала я подумал, что она пьяна, но внимательный взгляд показал мне, что это не так. Поэтому я затолкал бедняжку в свою машину и привез ее сюда. Всю дорогу она продолжала плакать снова и снова: "Послушай, разве ты не видишь этого? Она в огне! Ее губы сияют – они сияют, они сияют". Я думаю, что девушка сумасшедшая и у нее была какая-то галлюцинация.

– Слишком ярко для галлюцинации, – решительно заметил Кеннеди. – Это было слишком реально для нее. Даже опиат не мог стереть картину, что бы это ни было, из ее сознания, пока вы не дали ей почти лошадиную дозу. Это была не галлюцинация. А теперь, Уолтер, я готов.

Сибарит

Мы нашли салон красоты "Новелла" на верхнем этаже офисного здания недалеко от Пятой авеню на боковой улице недалеко от Сорок второй улицы. Специальный лифт, искусно оборудованный, поднял нас с огромной скоростью. Когда дверь открылась, мы увидели множество тускло-зеленых решеток, маленькие ворота, увитые розами, окна из стекла с бриллиантами, отделанные белым деревом, комнаты с маленькими белыми эмалированными маникюрными столиками и стульями, янтарные лампы, светящиеся мягким свечением в глубоких беседках из огнеупорных тканевых цветов. В этом месте царило восхитительное тепло, а соблазнительные и нежные ароматы напоминали о прибежище сибарита двадцатого века.

И О'Коннор, и Лесли, странно неуместные в изнуряющей роскоши ныне опустевшего салона красоты, все еще ждали Кеннеди с мрачной решимостью.

– Очень странная вещь, – прошептал О'Коннор, бросаясь вперед в тот момент, когда открылась дверь лифта. – Похоже, мы не можем найти ни одной причины ее смерти. Люди здесь, наверху, говорят, что это было самоубийство, но я никогда не принимаю теорию самоубийства, если нет несомненных доказательств. До сих пор в этом деле их не было. Для этого не было никаких причин.

В одном из больших мягких кресел приемной, в углу, рядом с двумя людьми О'Коннора, стоявшими настороженно, сидел человек, который был воплощением всего, что нервничало. Он попеременно заламывал руки и ерошил волосы. Рядом с ним стояла дама среднего роста, средних лет, в самом удивительном состоянии сохранности, которая, очевидно, владела косметическими тайнами, недоступными мужскому пониманию. Она была так идеально ухожена, что выглядела так, словно ее одежда была формой, в которую ее буквально вылили.

– Профессор и мадам Миллефлер – иначе Миллер, – прошептал О'Коннор, заметив вопросительный взгляд Кеннеди и взяв его за руку, чтобы поторопить его по длинному, мягко застеленному ковром коридору, по обе стороны которого находились маленькие двери. – Они управляют салоном. Говорят, одна из девушек только что открыла дверь и обнаружила ее мертвой.

Ближе к концу коридора одна из дверей была открыта, и перед ней остановился доктор Лесли, который шел впереди нас. Он жестом пригласил нас заглянуть внутрь. Это была маленькая гардеробная, в которой стояли односпальная кровать, покрытая белой эмалью, комод и зеркало. Но не скудная, хотя и элегантная мебель заставила нас отступить.

Там, в тусклом полумраке коридора, лежала женщина, великолепно сложенная. Она была темноволосой, и густая масса ее волос, приготовленных для парикмахера, ниспадала спутанными прядями на ее красиво очерченные черты лица, полные, округлые плечи и шею. Алый халат, расстегнутый у горла, скорее подчеркивал, чем прикрывал пышные линии ее фигуры, вплоть до стройной лодыжки, которая была началом ее карьеры танцовщицы.

Если бы не мраморная бледность ее лица, трудно было поверить, что она не спит. И все же она, знаменитая Бланш Блейсделл, была мертва. Мертва в маленькой гримерке “Новеллы”, окруженная, как и в жизни, тайной и роскошью.

Несколько мгновений мы стояли безмолвно, ошеломленные. Наконец О'Коннор молча достал из кармана письмо. Оно было написано на новейшей и самой изысканной из надушенных канцелярских принадлежностей.

– Конверт лежал запечатанный на комоде, когда мы приехали, – объяснил О'Коннор, держа его так, чтобы мы не могли видеть адрес. – Сначала я подумал, что она действительно покончила с собой, и что это была записка с объяснением. Но это не так. Послушайте. Всего лишь несколько строк. В нем говорится: "Сейчас я чувствую себя лучше, хотя вчера вечером была отличная вечеринка. Спасибо за газетную вырезку, которую я только что прочитала. Было очень любезно с твоей стороны заставить их напечатать это. Встретимся сегодня вечером в том же месте и в то же время. Твоя Бланш". Записка не была проштампована и так и не была отправлена. Возможно, она позвонила, чтобы вызвать посыльного. В любом случае, она должна была умереть, прежде чем смогла отправить письмо. Но оно было адресовано… Берку Коллинзу.

– Берк Коллинз! – воскликнули мы с Кеннеди вместе в изумлении.

Он был одним из ведущих корпоративных юристов в стране, директором в десятке крупнейших компаний, сотрудником полудюжины благотворительных и общественных организаций, покровителем искусства и оперы. Это казалось невозможным, и я, по крайней мере, не колеблясь, сказал об этом. Вместо ответа О'Коннор просто положил письмо и конверт на комод.

Казалось, потребовалось некоторое время, чтобы убедить Кеннеди. Однако там это было написано черным по белому, вертикальным почерком Бланш Блейсделл. Попытавшись разобраться в этом, как я мог, мне показалось, что есть только один вывод, и он состоял в том, чтобы принять его. Что его так заинтересовало, я не знал, но, в конце концов, он наклонился и понюхал, но не надушенное письмо, а покрывало на комоде. Когда он поднял голову, я увидел, что он смотрел вовсе не на письмо, а на пятно на обложке рядом с ним.

– Сн-фф, сн-фф, – фыркнул он, задумчиво закрыв глаза, как будто что-то обдумывая. – Да, скипидарное масло.

Внезапно он открыл глаза, и пустое выражение рассеянности, которое скрывало его лицо, было прорвано проблеском понимания, которое, как я знал, интуитивно открыло ему правду.

– Выключите свет в коридоре, – быстро приказал он.

Доктор Лесли нашел и повернул выключатель. Мы были одни, в теперь уже странной маленькой гардеробной, наедине с этим ужасно милым существом, лежащим там холодным и неподвижным на маленькой белой кровати.

Кеннеди двинулся вперед в темноте. Нежно, почти так, как если бы она все еще была живой, пульсирующей, разумной Бланш Блейсделл, которая очаровала тысячи, он открыл ей рот.

Последовал крик О'Коннора, который стоял передо мной.

– Что это, эти маленькие пятнышки у нее на языке и горле? Они светятся. Это свет трупа!

Конечно же, у нее во рту были маленькие светящиеся точки. Я где-то слышал, что при разложении органических веществ возникает фосфоресценция, которая когда-то породила древнее суеверие о "трупных огнях" и блуждающем огоньке. Я знал, что на самом деле это было связано с живыми бактериями. Но, конечно, у таких микроорганизмов не было времени для развития, даже в почти тропической жаре Новеллы. Могла ли она быть отравлена этими фосфоресцирующими бациллами? Что это было – странная новая болезнь рта, которая поразила эту печально известную авантюристку и роскошную женщину?

Лесли снова включил свет, прежде чем Крейг заговорил. Мы все внимательно наблюдали за ним.

– Фосфор, фосфорная кислота или фосфорная мазь, – медленно произнес Крейг, нетерпеливо оглядывая комнату, как будто в поисках чего-то, что могло бы это объяснить. Он заметил конверт, все еще лежащий на комоде. Он поднял его, поиграл с ним, посмотрел на верхнюю часть, где О'Коннор разрезал его, затем намеренно оторвал клапан с обратной стороны, где он был приклеен при запечатывании письма.

– Выключите свет снова, – попросил он.

Там, где на обратной стороне конверта была тонкая липкая полоска, в темноте светилась та же самая субстанция, которую мы видели в пятнышках тут и там на губах Бланш Блейсделл и у нее во рту. Правда озарила меня. Кто-то положил это вещество, чем бы оно ни было, на клапан конверта, зная, что она должна прикоснуться к нему губами, чтобы запечатать, она сделала это, и смертельный яд попал ей в рот.

Когда свет снова зажегся, Кеннеди добавил: "Скипидарное масло удаляет следы фосфора, фосфорной кислоты или фосфорной мази, которые нерастворимы ни в чем, кроме эфира и абсолютного спирта. Кто-то, кто знал это, пытался стереть следы, но не совсем преуспел. О'Коннор, посмотри, сможешь ли ты найти фосфор, масло или мазь где-нибудь в салоне.

Затем, когда О'Коннор и Лесли поспешно исчезли, он добавил мне:

– Еще одно из этих странных совпадений, Уолтер. Ты помнишь девушку в больнице? "Послушай, разве ты не видишь этого? Она в огне. Ее губы сияют – они сияют, они сияют!"

Кеннеди все еще внимательно оглядывал комнату. В маленькой плетеной корзинке лежала газета, открытая на странице театральных новостей, и, быстро взглянув на нее, я увидел самый хвалебный абзац о ней.

Под бумагой были какие-то обрывки. Кеннеди подобрал их и сложил вместе. "Дорогая Бланш, – говорили они. – Я надеюсь, ты чувствуешь себя лучше после вчерашнего ужина. Ты можешь встретиться со мной сегодня вечером? Напиши мне немедленно. Колли”.

Он аккуратно положил обрывки в свой бумажник. По-видимому, здесь больше ничего нельзя было сделать. Проходя по коридору, мы услышали, как мужчина, по-видимому, бредит на хорошем английском и плохом французском. Это оказался Миллефлер – или Миллер – и его бред был таким же преувеличенным, как у третьесортного актера. Мадам пыталась его успокоить.

– Анри, Анри, перестань, – говорила она.

– Самоубийство – в Новелле. Это будет во всех газетах. Мы будем разорены. О—о!

– Можешь всхлипнуть, – вмешался один из офицеров О'Коннора. – Расскажешь все это, когда шеф отвезет тебя в штаб, понимаешь?

Конечно, своими действиями этот человек производил не очень благоприятное впечатление. Казалось, в них было много принужденного, что было более компрометирующим, чем могло бы быть флегматичное молчание.

Однако, месье и мадам решили повторить Кеннеди свою версию случившегося. Похоже, записка, адресованная мисс Блейсделл, была кем-то оставлена на столе в приемной. Никто не знал, кто ее оставил, но одна из девушек подобрала ее и отнесла ей в гардеробную. Мгновение спустя она позвонила в колокольчик и позвала одну из девушек по имени Агнес, которая должна была причесать ее. Агнес была занята, и актриса попросила ее принести бумагу, ручку и чернила. По крайней мере, так казалось, потому что Агнес достала их для нее. Через несколько минут ее звонок зазвонил снова, и Агнес спустилась вниз, очевидно, чтобы сказать ей, что теперь она готова к работе.

Следующее, что все узнали, был пронзительный крик девушки. Она пробежала по коридору, все еще крича, выбежала в приемную и бросилась в лифт, который в это время как раз был наверху. Это было последнее, что они видели. Другие девочки увидели мисс Блейсделл, лежащую мертвой, и последовала паника. Посетители быстро оделись и убежали, почти в панике. Все были в замешательстве. К этому времени прибыл полицейский, а вскоре после этого пришли О'Коннор и коронер.

Было мало смысла в перекрестном допросе этой пары. У них, очевидно, было время договориться об этой истории, то есть если предположить, что это неправда. Только научная третья степень могла бы потрясти их, а в то время это было невозможно.

Из ряда вопросов Кеннеди я мог видеть, что он считал, что где-то в их бойкой истории был пробел, по крайней мере, в какой-то момент, когда кто-то пытался уничтожить следы яда.

– Вот. Мы нашли его, – перебил О'Коннор, в волнении поднимая бутылку, покрытую черной тканью, чтобы защитить ее от света. – Она была в задней части шкафа в медицинской комнате, и на ней написано "Эфирный фосфор". – Другая бутылка со скипидаром была на полке в другом шкафу. Обе, похоже, использовались недавно, судя по влажности донышек стеклянных пробок.

– Эфирный фосфор, фосфорированный эфир, – прокомментировал Кеннеди, читая этикетку про себя. – Лекарство из Французского Кодекса, состоящее, если я правильно помню, из одной части фосфора и пятидесяти частей серного эфира. Фосфор часто дают как средство от потери нервной силы, при невралгии, истерии и меланхолии. В количествах от пятидесятой до десятой части или около того свободного фосфора является восстановителем нервной ткани и нервной силы, лекарством от интенсивного и длительного беспокойства ума и длительного эмоционального возбуждения – короче говоря, для быстрой жизни.

Он откупорил бутылку, и мы попробовали напиток. Он был неприятным и тошнотворным.

– Я не понимаю, почему его не используют в виде таблеток. Жидкая форма нескольких капель на гуммиарабике безнадежно устарела.

Дверь лифта с лязгом открылась, и из него вышел хорошо сложенный, спортивного вида мужчина средних лет с приобретенным моложавым видом в одежде и чисто выбритым лицом. Его лицо было бледным, а рука дрожала от волнения, которое показывало, что что-то расшатало его обычно железные нервы. Я сразу узнал Берка Коллинза.

Несмотря на свою нервозность, он шагнул вперед с видом человека, привыкшего, чтобы ему повиновались, чтобы все делали за него только потому, что он, Берк Коллинз, мог позволить себе заплатить за это, и это было его право. Казалось, он знал, кого ищет, потому что сразу же выделил О'Коннора.

– Это ужасно, ужасно, – хрипло прошептал он. – Нет, нет, нет, я не хочу ее видеть. Я не могу, пока нет. Вы же знаете, я был очень высокого мнения об этой бедной маленькой девочке. Только, – и тут проявился врожденный эгоизм этого человека, – только я позвонил, чтобы попросить вас, чтобы ничего о моей связи с ней не разглашалось. Вы понимаете? Не жалейте ничего, чтобы докопаться до истины. Наймите лучших людей, которые у вас есть. При необходимости обратитесь за помощью извне. Я заплачу за все, за что угодно. Возможно, когда-нибудь я тоже смогу оказать вам какую-нибудь услугу. Но, вы понимаете – скандал, знаете ли. Ни слова в газеты.

В другое время я был уверен, что О'Коннор не выдержал бы. Коллинз не был лишен большого политического влияния, и даже первый заместитель может быть "сломлен" человеком с влиянием. Но теперь здесь был Кеннеди, и он хотел предстать в лучшем свете.

Он посмотрел на Крейга.

– Позвольте мне представить профессора Кеннеди, – сказал он. – Я уже вызвал его.

– Очень рад иметь удовольствие познакомиться с вами, – сказал Коллинз, тепло пожимая руку Кеннеди. – Я надеюсь, что вы примете меня в качестве своего клиента в этом деле. Я щедро заплачу. Я всегда восхищался вашей работой и много слышал о ней.

Кеннеди, был так же непроницаем для обольщения, как камень, как, например, сам камень Бларни.

– При одном условии, – медленно ответил он, – и это то, что я буду действовать точно так, как если бы я был нанят самим городом, чтобы докопаться до истины.

Коллинз закусил губу. Было очевидно, что он не привык, чтобы его встречали в таком независимом духе.

– Очень хорошо, – ответил он наконец. – О'Коннор вызвал вас. Работайте на него и… ну, знаете, если вам что—нибудь понадобится, просто попросите меня об этом. Только если сможете, не впутывайте меня в это. Я расскажу все, что смогу, чтобы помочь вам, но не газетам.

Он поманил нас на улицу.

– Эти люди там, – он кивнул головой в сторону Миллефлеров, – вы их подозреваете? Клянусь дьяволом, это действительно плохо для них, не так ли, если подумать? Ну, теперь, вы видите, я откровенен и конфиденциален в своих отношениях с Блан… э—э… мисс Блейсделл. Вчера вечером я был с ней на большом ужине с компанией друзей. Я полагаю, она пришла сюда, чтобы привести себя в порядок. Я не смог дозвониться до нее сегодня, но в театре, когда я позвонил, мне сказали, что произошло, и я сразу же приехал сюда. А теперь, пожалуйста, запомните, делай все, что угодно, только не устраивайте скандал. Вы понимаете, что это для меня значит.

Кеннеди ничего не сказал. Он просто разложил на столе, кусочек за кусочком, разорванное письмо, которое взял из корзины, и рядом с ним разложил ответ, написанный Бланш.

– Что? – ахнул Коллинз, прочитав разорванное письмо. – Я это отправил? Да что вы, вы сумасшедший. Разве я только что не сказал вам, что ничего о ней не слышал, пока только что не позвонил в театр?

Я не мог понять, лгал он или нет, когда говорил, что не посылал записку. Кеннеди взял ручку.

– Пожалуйста, напишите то же самое, что вы прочитали в записке на этом листе "Новеллы". Все будет хорошо. У вас есть много свидетелей этому.

Должно быть, Коллинза раздражало даже то, что в его словах сомневались, но Кеннеди не уважал людей. Он взял ручку и написал.

– Я постараюсь, насколько это возможно, не упоминать ваше имя, – заметил Кеннеди, пристально вглядываясь в написанное и промокая его.

– Спасибо, – просто сказал Коллинз, впервые в жизни не находя слов. Он еще раз прошептал что-то О'Коннору, затем извинился и вышел. Этот человек был настолько очевидно искренен, я чувствовал, насколько позволяли его эгоистичные и чувственные ограничения, что я не стал бы винить Кеннеди за то, что он оказал бы ему гораздо больше поддержки, чем он дал.

Кеннеди еще не закончил и теперь быстро повернулся к косметической аркадии, которая была так грубо взбудоражена трагедией.

– Кто эта девушка Агнес, которая обнаружила мисс Блейсделл? – выстрелил он в Миллефлеров.

Теперь доктору красоты было по-настоящему больно от волнения. Как все в его заведении, даже его чувства были искусственными.

– Агнес? – повторил он. – Ну, она была одной из лучших парикмахерш мадам. Смотрите, дорогая, покажи джентльменам книгу приглашений.

Это была большая книга, полная имен девушек, каждая из которых была экспертом по завиткам, пышкам, "подкреплениям", гигиеническим рулонам, трансформаторам и бесчисленным другим вещам, которые делали ужасные и замечательные прически того времени. Записи Агнес были заполнены на день вперед.

Кеннеди пробежал глазами список посетителей.

– Миссис Берк Коллинз, 3:30, – прочитал он. – Она тоже была клиенткой?

– О, да, – ответила мадам. – Она приходила сюда три раза в неделю. Она не тщеславна. Мы все ее знали, и она всем нам нравилась.

Я мгновенно научился читать между строк и почувствовал, что был слишком милосерден к Берку Коллинзу. Здесь была жена, которая трудилась, чтобы обрести ту красоту, которая вернет мужчину, с которым она работала и трудилась в те годы, прежде чем они приехали в Нью-Йорк и добились успеха. "Другая женщина" тоже пришла сюда, но совсем по другой причине.

Однако ничто, кроме бизнеса, казалось, не производило впечатления на Миллефлера.

– О да, – вызвался он, – у нас прекрасная клиентура. Среди моих собственных пациентов у меня есть Хью Дейтон, актер, вы знаете, ведущий актер в компании Бланш Блейсделл. Ему восстанавливают волосы. Да ведь я его сегодня днем лечил. Если и есть на свете сумасшедший человек, то это он. Я верю, что он убил бы мистера Коллинза за то, как Бланш Блейсделл обращается с ним. Они были помолвлены… Но, о, ладно, – он очень хорошо изобразил французское пожатие плечами, – теперь все кончено. Ни один из них не получит ее, и я… я разорен. Кто теперь придет на Новеллу?

К комнате Миллефлера примыкал кабинет, из которого мисс Блейсделл доставили отравленный конверт. Над маленьким секретером висела табличка: "Ни одна женщина не должна остаться простушкой после посещения Новеллы", очевидно, девиз этого места. Гардеробная находилась рядом с маленькой гостиной. Там были маникюрные кабинеты, парилки, массажные кабинеты, комнаты всех видов, и все это безмолвно свидетельствовало о фундаментальном инстинкте, женском стремлении к личной красоте.

Хотя было уже поздно, когда Кеннеди закончил свое расследование, он настоял на том, чтобы отправиться прямо в свою лабораторию. Там он вытащил из угла что-то вроде маленького квадратного столика, на котором был закреплен мощный светильник, такой, какой можно было бы использовать для стереоптикона.

– Это простая маленькая машинка, – объяснил он, склеивая разорванные обрывки письма, которые он выудил из корзины для мусора, – которую детективы используют при изучении подделок. Я не знаю, есть ли у нее название, хотя ее можно было бы назвать "лучеграфом". Видишь ли, все, что тебе нужно сделать, это разложить здесь предмет, который ты хочешь изучить, и система зеркал и линз отразит его и увеличит на листе.

Он положил свернутый белый лист, и огромными буквами четко проступил почерк записки.

– Это письмо, – продолжил он, внимательно изучая увеличенное изображение, – вероятно, окажется решающим. Это очень странно. Коллинз говорит, что он этого не писал, и если бы он это сделал, то, несомненно, постарался бы замаскировать свой почерк. Я сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы скрыть то, что показывает рентгенограф. Сейчас, например, это очень важно. Ты видишь, что штрихи длинных букв… ну, шаткие? Ты бы никогда не увидел этого в оригинале, но когда рисунок увеличен, ты видишь, насколько отчетливо видны дрожания руки? Как бы ты ни старался, ты не сможешь их скрыть. Дело в том, что автор этой заметки страдал одной из форм сердечного заболевания. А теперь давай посмотрим на копию, которую Коллинз сделал в "Новелле".

Он положил копию на стол рентгенографа. Было совершенно очевидно, что эти два письма написаны совершенно разными людьми.

– Я подумал, что он говорит правду, – прокомментировал Крейг, – по удивленному выражению его лица в тот момент, когда я упомянул о записке мисс Блейсделл. Теперь я знаю, что так оно и было. В его письмах нет таких свидетельств болезни сердца, как в другом случае. Конечно, это все, кроме того, что может раскрыть изучение самого почерка. Они совсем не похожи. Но здесь есть важная подсказка. Найди автора этой записки, у которого больное сердце, и у нас будет либо убийца, либо кто-то близкий к убийце.

Я вспомнил трепет маленького доктора красоты, его третьесортную искусственную игру страха за репутацию Новеллы, и, должен признаться, я согласился с О'Коннором и Коллинзом, что для него все выглядело мрачно. Одно время я подозревал самого Коллинза, но теперь я прекрасно понимал, почему он не скрывал своего стремления замять свою связь с этим делом, в то же время его инстинкт юриста, и я чуть было не добавил, любовника, подсказывал ему, что справедливость должна восторжествовать. Я сразу понял, как он, привыкший взвешивать доказательства, сразу же увидел оправдание ареста Миллефлеров О'Коннором.

– Более того, – добавил Кеннеди, изучив волокна бумаги под микроскопом, – все эти заметки написаны на одной и той же бумаге. Та первая порванная записка мисс Блейсделл была написана прямо в “Новелле” и оставлена так, чтобы казалось, что ее прислали извне.

Было раннее утро следующего дня, когда Кеннеди разбудил меня замечанием:

– Я думаю, что поеду в больницу. Ты хочешь поехать со мной? Мы заедем за Бэрроном по дороге. Есть небольшой эксперимент, который я хочу опробовать на этой девушке там, наверху.

Когда мы прибыли, медсестра, заведующая отделением, сказала нам, что ее пациентка провела довольно хорошую ночь, но теперь, когда действие препарата прошло, она снова стала беспокойной и все еще повторяла слова, которые она говорила раньше. Она также не смогла дать более ясного отчета о себе. Очевидно, она была одна в городе, потому что, хотя в утренних газетах о ней писали, до сих пор ни один родственник или друг не позвонил, чтобы опознать ее.

Кеннеди встал прямо перед ней, внимательно прислушиваясь к ее бреду. Внезапно ему удалось зафиксировать ее взгляд, словно под каким-то гипнотическим воздействием.

– Агнес! – позвал он резким тоном.

Это имя, казалось, привлекло ее беглое внимание. Прежде чем она снова смогла вырваться из его мысленной хватки, он добавил:

– Твой ежедневник полон. Разве ты не пойдешь сегодня утром в "Новеллу"?

Перемену в ней было приятно видеть. Это было так, как будто она вышла из транса. Она села в постели и тупо огляделась.

– Да, да, я должна идти, – воскликнула она, как будто это была самая естественная вещь в мире. Затем она осознала странное окружение и лица. – Где моя шляпа … что …где я? Что случилось?

– С вами все в порядке, – мягко успокоил Кеннеди. – А теперь отдыхайте. Постарайтесь забыть обо всем на некоторое время, и с вами все будет в порядке. Вы среди друзей.

Когда Кеннеди вывел нас, она откинулась назад, теперь уже физически измученная, на подушку.

– Я говорил тебе, Бэррон, – прошептал он, – что в этом деле было нечто большее, чем ты себе представлял. Невольно ты внес очень важный вклад в дело, которым сегодня утром полны газеты, – дело убитой актрисы Бланш Блейсделл.

Салон красоты

Только через несколько часов Кеннеди счел разумным попытаться расспросить бедную девушку в больнице. Ее история была достаточно проста сама по себе, но она, безусловно, значительно усложняла ситуацию, не проливая особого света на это дело. Она была занята, потому что ее день был полон, и ей еще предстояло уложить волосы мисс Блейсделл для спектакля в тот вечер. Несколько раз ее прерывали нетерпеливые сообщения от актрисы в ее маленькой гримерной, и одна из девушек уже взяла себе предыдущую прическу, чтобы сэкономить время. Агнес на несколько секунд спустилась вниз, чтобы заверить ее, что она успеет все сделать вовремя.

Она застала актрису за чтением газеты, и когда Кеннеди спросил ее, она вспомнила, что видела записку, лежащую на комоде.

– Агнес, – сказала мисс Блейсделл, – не могла бы ты пойти в кабинет и принести мне бумагу, ручку и чернила? Я не хочу идти туда в таком виде. Вот милая хорошая девочка.

Агнес ушла, хотя это определенно не входило в ее обязанности как одного из самых высокооплачиваемых сотрудников "Новеллы". Но все они восхищались популярной актрисой и были готовы сделать для нее все, что угодно. Следующее, что она помнила, это как заканчивала прическу, над которой работала, и шла к мисс Блейсделл. Там лежала прекрасная актриса. Свет в коридоре еще не зажгли, и было темно. Ее губы и рот, казалось, буквально сияли. Агнес позвала ее, но она не пошевелилась; она прикоснулась к ней, но та была холодной. Затем она закричала и убежала. Это было последнее, что она помнила.

– Маленькая гостиная, – рассуждал Кеннеди, когда мы покинули бедную маленькую парикмахершу, совершенно измученную рассказом, – находилась рядом со святилищем Миллефлера, где они нашли ту бутылку эфирного фосфора и масло скипидара. Кто-то, кто знал об этой записке или, возможно, написал ее, должен был рассудить, что ответ будет написан немедленно. Этот человек решил, что записка будет следующей написанной вещью и что будет использован верхний конверт стопки. Этот человек знал о смертоносных свойствах слишком большого количества фосфоризированного эфира и покрасил заклеенный клапан конверта несколькими его крупинками. Доводы были справедливы, потому что Агнес отнесла верхний конверт с отравленным клапаном мисс Блейсделл. Нет, на этот счет не было никаких сомнений. Это было умное, быстрое решение.

– Но, – возразил я, – как насчет скипидарного масла?

– Просто чтобы удалить следы яда. Я думаю, ты поймешь, почему это было сделано, прежде чем мы закончим.

Кеннеди больше ничего не сказал, но я был доволен, потому что видел, что теперь он был готов подвергнуть свои теории, какими бы они ни были, окончательной проверке. Остаток дня он провел, работая в больнице с доктором Бэрроном, настраивая очень тонкий аппарат в специальной комнате в подвале. Я видел его, но понятия не имел, что это такое и каково его применение.

Рядом со стеной был стереоптикон, который пропускал луч света через трубку, которую, как я слышал, они называли гальванометром, примерно в трех футах от меня. Перед этим лучом вращалось колесо с пятью шпинделями, управляемое хронометром, который ошибался всего на секунду в день. Между полюсами гальванометра была протянута тонкая нить из плавленого кварца, покрытого серебром, диаметром всего в одну тысячную миллиметра, настолько тонкая, что ее можно было увидеть только при ярком свете. Это была нить настолько тонкая, что ее мог бы сплести микроскопический паук.

В трех футах дальше находилась камера с движущейся пленкой из чувствительного материала, вращение которой регулировалось маленьким маховичком. Луч света, сфокусированный на нити в гальванометре, передавался на фотопленку, перехваченный только пятью шпинделями колеса, которое поворачивалось один раз в секунду, таким образом,отмечая изображение с точностью до пятых долей секунды. Колебания микроскопической кварцевой нити были чрезвычайно увеличены на чувствительной пленке с помощью объектива и привели к образованию длинной зигзагообразной волнистой линии. Все это было закрыто деревянным колпаком, который не пропускал никакого света, кроме тонкого луча, падающего на него. Пленка медленно вращалась по полю, ее скорость регулировалась маховиком, и все это приводилось в движение электродвигателем.

Тогда я был весьма удивлен, когда Кеннеди сказал мне, что заключительные тесты, которые он устраивал, должны были проводиться вовсе не в больнице, а в его лаборатории, где он так часто одерживал научные победы над умнейшими преступниками.

Пока он и доктор Бэррен все еще возились с машиной, он отправил меня с довольно щекотливым поручением собрать всех, кто был в "Новелле" в то время и, возможно, мог оказаться важным свидетелем в этом деле.

Мой первый визит был к Хью Дейтону, которого я нашел в его холостяцкой квартире на Мэдисон-авеню, очевидно, ожидающего меня. Один из людей О'Коннора уже предупредил его, что любая попытка уклониться от явки, когда его разыскивают, будет бесполезной. За ним следили с того момента, как стало известно, что он был пациентом Миллефлера и был в "Новелле" в тот роковой день. Казалось, он понял, что побег невозможен. Дейтон был одним из тех типичных молодых людей, высоких, с покатыми плечами и тщательно усвоенными английскими манерами, которых можно увидеть десятками на Пятой авеню поздно вечером. Его лицо, которое на сцене было волевым и привлекательным, вблизи не выглядело располагающим. Действительно, на нем были слишком явные следы излишеств, как физических, так и моральных, и его рука была не слишком твердой. И все же он был интересной личностью, если не сказать привлекательной.

Мне также было поручено доставить записку Берку Коллинзу в его офис. Смысл этого, как я знал, заключался в просьбе, изложенной языком, который скрывал, что миссис Коллинз имеет большое значение для установления истины, и что, если ему самому понадобится оправдание для присутствующих, то было предложено, чтобы он выступил в качестве адвоката, защищающего интересы своей жены. Кеннеди добавил, что я мог бы устно сказать ему, что он постарается как можно меньше касаться скандала и пощадить чувства обоих, насколько это возможно. Я испытал некоторое облегчение, когда эта миссия была выполнена, так как ожидал, что Коллинз будет яростно возражать.

Среди тех, кто собрался в тот вечер, ожидающе сидя в маленьких креслах, которые студенты Кеннеди использовали во время его лекций, были почти все, кто мог пролить какой-либо свет на то, что произошло в Новелле. Профессор и мадам Миллефлер были доставлены из предварительного заключения, куда О'Коннор и доктор Лесли настояли на том, чтобы их отправили. Миллефлер все еще оплакивал судьбу Новеллы, и мадам начала проявлять признаки отсутствия постоянного благополучия, которое она всегда проповедовала как крайне важное для своих покровителей. Агнес настолько оправилась, что смогла присутствовать, хотя я заметил, что она избегала Миллефлеров и сидела как можно дальше от них.

Берк Коллинз и миссис Коллинз прибыли вместе. Я ожидал, что между ними возникнет ледяная холодность, если не откровенная вражда. Они были не совсем сердечны, хотя мне почему-то казалось, что теперь, когда причина отчуждения устранена, тактичный общий друг мог бы привести их к примирению. Вошел Хью Дейтон с важным видом, его нервозность исчезла или, по крайней мере, он контролировал себя. Однажды я прошел позади него, и запах, поразивший мое обоняние, слишком ясно сказал мне, что он подкрепился стимулятором по дороге из квартиры в лабораторию. Конечно, О'Коннор и доктор Лесли были там, хотя и на заднем плане.

Это было молчаливое собрание, и Кеннеди не пытался снять напряжение даже светской беседой, обматывая предплечья каждого из нас тканями, смоченными в растворе соли. На эти ткани он положил маленькие пластинки немецкого серебра, к которым были прикреплены провода, ведущие за экран. Наконец он был готов начать.

– Долгая история науки, – начал он, выходя из-за ширмы, – полна примеров явлений, поначалу отмеченных только своей красотой или таинственностью, которые позже доказали свою огромную практическую ценность для человечества. Новым примером является поразительное явление люминесценции. Фосфор, открытый столетия назад, сначала был просто диковинкой. Сейчас он используется для многих практических целей, и одно из последних применений – в качестве лекарства. Он является составной частью организма, и многие врачи считают, что его недостаток вызывает многие болезни, и что его присутствие их вылечит. Но это опасное и токсичное лекарство, и ни один врач, кроме того, кто досконально знает свое дело, не должен брать на себя смелость обращаться с ним. Тот, кто практиковал его использование в Новелле, не знал своего дела, иначе он использовал бы его в таблетках, а не в тошнотворной жидкости. В данном случае мы имеем дело не с фосфоризированным эфиром как лекарством. Это вещество использовалось в качестве яда, яда, введенного демоном.

Крейг произнес это слово так, чтобы оно произвело полный эффект на его маленькую аудиторию. Затем он сделал паузу, понизил голос и продолжил на новую тему.

– В больнице Вашингтон-Хайтс, – продолжал он, – есть аппарат, который записывает тайны человеческого сердца. Это не фигура речи, а холодный научный факт. Эта машина регистрирует каждое изменение пульсации сердца с такой исключительной точностью, что дает доктору Бэррону, который сейчас находится там, наверху, не просто диаграмму пульсирующего органа каждого из вас, сидящих здесь, в моей лаборатории, в миле отсюда, но своего рода движущуюся картину эмоций, которыми здесь колеблется каждое сердце. Не только доктор может Бэррон диагностирует болезнь, но он может обнаружить любовь, ненависть, страх, радость, гнев и раскаяние. Эта машина известна как "струнный гальванометр Эйнтховена", изобретенный знаменитым голландским физиологом из Лейдена.

В нашей маленькой аудитории произошло заметное движение при мысли о том, что маленькие провода, которые тянулись за экраном от рук каждого, были соединены с этим сверхъестественным инструментом, находящимся так далеко.

– Все это делается с помощью электрического тока, который генерирует само сердце, – продолжал Кеннеди, вдалбливая новую и поразительную идею. – Этот ток является одним из самых слабых, известных науке, поскольку динамо-машина, которая его генерирует, не является тяжелой вещью из медной проволоки и стальных отливок. Это просто само сердце. Сердце посылает по проводу свою собственную контрольную запись в машину, которая ее регистрирует. Это возвращает нас к Гальвани, который был первым, кто наблюдал и изучал электричество животных. Сердце вырабатывает только одну трехтысячную вольта электричества за каждый удар. Потребовалось бы более двухсот тысяч человек, чтобы зажечь одну из этих ламп накаливания, два миллиона или больше, чтобы запустить троллейбус. Тем не менее, даже этого небольшого тока достаточно, чтобы раскачать тонкую нить кварцевого волокна там, наверху, в том, что мы называем "сердечной станцией". Эта машина настолько хороша, что отслеживание пульса, производимое сфигмографом, которым я пользовался в других случаях до этого времени, неуклюже и неточно.

Он снова сделал паузу, как бы давая страху разоблачения глубоко проникнуть в умы всех нас.

– Этот ток, как я уже сказал, проходит от каждого из вас по очереди по проводу и вибрирует тонким кварцевым волокном там, наверху, в унисон с каждым сердцем здесь. Это одна из самых тонких деталей механизма, когда-либо созданных, по сравнению с которой пружина часов груба. Каждый из вас, в свою очередь, подвергается этому испытанию. Более того, запись там показывает не только удары сердца, но и последовательные волны эмоций, которые изменяют форму этих ударов. Каждый нормальный человек дает то, что мы называем "электрокардиограммой", которая соответствует определенному типу. Фотопленка, на которой это записано, настроена так, чтобы на кардиологической станции доктор Бэррон мог ее прочитать. На каждый удар сердца приходится пять волн, которые он обозначил буквами P, Q, R, S и T, двумя ниже и тремя выше базовой линии на пленке. Было установлено, что все они представляют собой сокращение определенной части сердца. Любое изменение высоты, ширины или времени любой из этих линий показывает, что есть какой-то дефект или изменение в сокращении этой части сердца. Таким образом, доктор Бэррон, который тщательно изучил эту вещь, может безошибочно определить не только болезнь, но и эмоции.

Казалось, никто не осмеливался взглянуть на своего соседа, как будто все тщетно пытались контролировать биение собственных сердец.

– Теперь, – торжественно заключил Кеннеди, словно пытаясь вырвать последнюю тайну из дико бьющегося сердца кого-то в комнате, – я убежден, что человек, имевший доступ в медицинскую комнату Новеллы, был человеком, у которого были расстроены нервы, и в дополнение к любому другому лечению этот человек был знаком с эфирным фосфором. Этот человек хорошо знал мисс Блейсделл, видел ее там, знал, что она была там с целью разрушить самые дорогие надежды этого человека. Этот человек написал ей записку и, зная, что она попросит бумагу и конверт, чтобы ответить на нее, отравил клапан конверта. Фосфор – это лекарство от истерии, неприятных эмоций, недостатка сочувствия, разочарования и скрытых привязанностей, но не в тех количествах, которые этот человек расточал на этот лоскут. Кто бы это ни был, не жизнь, а смерть, и ужасная смерть, занимала главное место в мыслях этого человека.

Агнес закричала.

– Я видела, как он взял что-то и потер ей губы, и яркость исчезла. Я… я не хотела говорить, но, Боже, помоги мне, я должна.

– Кого вы видели? – спросил Кеннеди, пристально глядя ей в глаза, как тогда, когда он вызвал ее из афазии.

– Он… Миллефлер—Миллер, – всхлипнула она, отпрянув, как будто само признание ужаснуло ее.

– Да, – холодно добавил Кеннеди, – Миллер действительно пытался удалить следы яда после того, как обнаружил его, чтобы защитить себя и репутацию “Новеллы”.

Зазвонил телефон. Крейг схватил трубку.

– Да, Бэррон, это Кеннеди. Ты получил импульсы, все в порядке? Хорошо. А у тебя было время изучить записи? Да? Что это такое? Номер семь? Все в порядке. Я увижу тебя очень скоро и еще раз пройдусь с тобой по записям. До свидания. Еще одно слово, – продолжил он, теперь повернувшись к нам лицом. – Нормальное сердце отслеживает свои удары в регулярном ритме. Больное или переутомленное сердце бьется с разной степенью нерегулярности, которая варьируется в зависимости от проблемы, которая его затрагивает, как органической, так и эмоциональной. Такой эксперт, как Бэррон, может сказать, что означает каждая волна, точно так же, как он может сказать, что означают линии в спектре. Он может видеть невидимое, слышать неслышимое, чувствовать неосязаемое с математической точностью. Бэррон уже прочитал электрокардиограммы. Каждая из них – это изображение биения сердца, которое ее создало, и каждое малейшее изменение имеет для нее значение. Каждая страсть, каждая эмоция, каждая болезнь записаны с неумолимой правдой. Человек с убийством в сердце не может скрыть это от струнного гальванометра, как и тот человек, который написал фальшивую записку, в которой сами строки букв выдают больное сердце, не может скрыть эту болезнь. Доктор сказал мне, что этот человек был номером…

Миссис Коллинз дико вскочила и стояла перед нами с горящими глазами.

– Да, – воскликнула она, прижимая руки к груди, как будто она вот-вот разорвется и выдаст тайну, прежде чем ее губы успеют произнести слова, – да, я убила ее, и я последовала бы за ней на край света, если бы мне это не удалось. Она была там, женщина, которая украла у меня то, что было больше, чем сама жизнь. Да, я написала записку, я отравила конверт. Я убила ее.

Вся острая ненависть, которую она испытывала к этой другой женщине в те дни, когда тщетно пыталась сравняться с ней в красоте и вернуть любовь мужа, вырвалась наружу. Она была прекрасна, великолепна в своей ярости. Она была олицетворением страсти, она была судьбой, возмездием.

Коллинз посмотрел на свою жену, и даже он почувствовал очарование. То, что она совершила, не было преступлением, это было элементарное правосудие.

Мгновение она стояла молча, глядя на Кеннеди. Затем румянец медленно сошел с ее щек. Она пошатнулась.

Коллинз поймал ее и запечатлел поцелуй, поцелуй, о котором она столько лет мечтала и к которому снова стремилась. Она скорее смотрела, чем говорила о прощении, когда он обнимал ее и осыпал ими.

– Клянусь Небом, – услышал я, как он прошептал ей на ухо, – всей своей властью адвоката я освобожу тебя от этого.

Доктор Лесли мягко оттолкнул его в сторону и пощупал ее пульс, когда она безвольно опустилась в единственное мягкое кресло в лаборатории.

– О'Коннор, – сказал он, наконец, – все доказательства, которые у нас действительно есть, висят на невидимой нити кварца в миле отсюда. Если профессор Кеннеди согласен, давайте забудем о том, что произошло здесь сегодня вечером. Я прикажу своим присяжным вынести вердикт о самоубийстве. Коллинз, позаботься о ней как следует. – Он наклонился и прошептал так, чтобы она не могла услышать. – Иначе я не гарантирую ей и шести недель.

Я не мог не чувствовать себя глубоко тронутым, когда недавно воссоединившиеся Коллинзы вместе покинули лабораторию. Даже грубоватый помощник шерифа О'Коннор был тронут этим и в сложившихся обстоятельствах выполнил то, что казалось ему его высшим долгом, с тактом, на который я считал его едва ли способным. Какова бы ни была этика этого дела, он полностью предоставил решение присяжным коронера доктора Лесли.

Берк Коллинз уже спешно готовился к уходу за своей женой, чтобы она могла получить наилучшую медицинскую помощь, чтобы продлить свою жизнь на несколько недель или месяцев, прежде чем природа наложит наказание, в котором было отказано закону.

– Это чудесный прибор, – заметил я, стоя над соединениями со струнным гальванометром после того, как все ушли. – Просто предположим, что дело попало в руки кого-то из этих старомодных детективов…

– Я ненавижу вскрытия моих собственных дел, – резко перебил Кеннеди. – Завтра будет достаточно времени, чтобы разобраться с этим беспорядком. А пока давай выбросим это из головы.

Он решительно нахлобучил шляпу на голову и неторопливо вышел из лаборатории, быстрым шагом направившись в лунном свете через кампус к проспекту, где теперь единственным звуком был шумный грохот случайного трамвая.

Как долго мы шли, я не знаю. Но я точно знаю, что для подлинного расслабления после длительного периода сильного умственного напряжения нет ничего лучше физических упражнений. Мы свернули в нашу квартиру, разбудили сонного коридорного и поехали наверх.

– Я полагаю, люди думают, что я никогда не отдыхаю, – заметил Кеннеди, тщательно избегая любых упоминаний о захватывающих событиях последних двух дней. – Но я знаю. Как и все остальные, я должен это сделать. Когда я усердно работаю над делом – ну, у меня есть своя собственная бурная реакция против этого – больше работы другого рода. Другие выбирают белый свет, красные вина и сильные чувства после этого. Но я нахожу, когда достигаю этого состояния, что лучший антитоксин – это то, что прогонит последний случай из вашего мозга, подготовив вас к следующему неожиданному событию.

Он опустился в мягкое кресло, где перебирал в уме свои собственные планы на завтра.

– Сейчас я должен восстановить силы, совсем не работая, – продолжал он, медленно раздеваясь. – Эта прогулка была как раз тем, что мне было нужно. Когда снова начнется лихорадка работы, я позову тебя. Ты ничего не пропустишь, Уолтер.

Однако, как и знаменитый Финнеган, он снова включился и снова ушел утром. На этот раз у меня не было никаких опасений, хотя мне хотелось бы сопровождать его, потому что на библиотечном столе он нацарапал маленькую записку: "Сегодня изучаю Ист-Сайд. Буду поддерживать с тобой связь. Крейг". Моя ежедневная задача по расшифровке моих заметок была выполнена, и я подумал, что сбегаю в "Стар", чтобы сообщить редактору, как я справляюсь со своим заданием.

Едва я вошел в дверь, как посыльный сунул мне в руку записку. Это остановило меня еще до того, как я успел дойти до своего стола. Она была от Кеннеди из лаборатории и имела отметку времени, которая показывала, что оно, должно быть, было получено всего за несколько минут до моего прихода.

– Встретимся на Центральном вокзале, – гласила запись, – немедленно.

Не заходя дальше в офис, я повернулся и спустился на лифте в метро. Так быстро, как только мог доставить меня экспресс, я поспешил на новую станцию.

– Куда поедешь? – спросил я, затаив дыхание, когда Крейг встретил меня у входа, через который, как он предполагал, я войду. – На побережье или дальше на Восток?

– Вудрок, – быстро ответил он, беря меня за руку и таща вниз по пандусу к поезду, который как раз отправлялся в этот фешенебельный пригород.

– Ну, – нетерпеливо спросил я, когда поезд тронулся. – К чему вся эта секретность?

– Сегодня днем мне звонил один человек, – начал он, пробегая глазами по другим пассажирам, чтобы убедиться, что за нами не наблюдают. – Она возвращается на этом поезде. Я не должен встретить ее на вокзале, но мы с тобой должны пройти до конца платформы и сесть в лимузин с этим номером.

Он достал карточку, на обратной стороне которой было написано число из шести цифр. Машинально я взглянул на имя, когда он протянул мне карточку. Крейг пристально наблюдал за выражением моего лица, когда я читал: "Мисс Ивонн Брикстон".

– С каких это пор тебя приняли в общество? – Я ахнул, все еще глядя на имя дочери банкира-миллионера Джона Брикстона.

– Она пришла сказать мне, что ее отец фактически находится в осадном положении, так сказать, там, в своем собственном доме, – вполголоса объяснил Кеннеди, – настолько, что, по-видимому, она единственный человек, которому он осмелился доверить сообщение, чтобы вызвать меня. Практически за всем, что он говорит или делает, ведется слежка; он даже не может позвонить, чтобы его слова не стали известны.

– Осада? – недоверчиво повторил я. – Невозможно. Да ведь только сегодня утром я читал о его переговорах с иностранным синдикатом банкиров из Юго-Восточной Европы о кредите в десять миллионов долларов, чтобы облегчить там денежную проблему. Несомненно, во всем этом должна быть какая-то ошибка. На самом деле, насколько я помню, один из иностранных банкиров, который пытается заинтересовать его, – это граф Вахтман, который, как все говорят, помолвлен с мисс Брикстон и живет в доме в Вудроке. Крейг, ты уверен, что никто тебя не разыгрывает?

– Прочти это, – лаконично ответил он, протягивая мне лист тонкой почтовой бумаги, такой, какую часто используют для иностранной корреспонденции. – Как я понимаю, такие письма приходили мистеру Брикстону каждый день.

Письмо было написано неразборчивыми иностранными каракулями:

ДЖОН БРИКСТОН, Вудрок, Нью-Йорк.

Американские доллары не должны угрожать миру в Европе. Будьте предупреждены вовремя. Во имя свободы и прогресса мы подняли планку конфликта без перемирия или пощады против реакции. Если вы и связанные с вами американские банкиры возьмете эти облигации, вы никогда не доживете до получения первой выплаты процентов.

Балканское красное братство.

Я вопросительно поднял глаза.

– Что такое Красное Братство? – спросил я.

– Насколько я могу понять, – ответил Кеннеди, – это, похоже, что-то вроде международного тайного общества. Я верю, что оно проповедует Евангелие террора и насилия во имя свободы и единства некоторых народов Юго-Восточной Европы. Во всяком случае, оно хорошо хранит свои секреты. Личность членов организации остается загадкой, как и источник ее средств, которые, как говорят, огромны.

– И они действуют так тайно, что Брикстон никому не может доверять? – спросил я.

– Я думаю, что он болен, – объяснил Крейг. – Во всяком случае, он, очевидно, подозревает почти всех вокруг себя, кроме своей дочери. Однако, насколько я мог понять, он не подозревает самого Вахтмана. Мисс Брикстон, похоже, считала, что за работой стоят какие-то враги графа. Ее отец – скрытный человек. Даже ей он доверил единственное сообщение, что хотел бы видеть меня немедленно.

В Вудроке мы не спеша сошли с поезда. Мисс Брикстон, высокая, темноволосая, спортивная девушка, только что окончившая колледж, опередила нас, и когда ее собственная машина вылетела с платформы вокзала, мы неторопливо спустились и сели в другую, с номером, который она дала Кеннеди.

Казалось, нас ждали в доме. Едва нас впустили в дверь, как нас провели через холл в библиотеку, расположенную сбоку от дома. Из библиотеки мы вошли в другую дверь, затем спустились по лестнице, которая, должно быть, привела нас ниже открытого внутреннего двора снаружи, под край террасы перед домом недалеко от места, где мы спустились еще на три ступеньки.

В начале этих трех ступеней находилась большая дверь из стали и железа с тяжелыми засовами и кодовым замком, который обычно можно найти только на сейфе в банковском учреждении.

Дверь открылась, и мы спустились по ступенькам, пройдя немного дальше в том же направлении от боковой части дома. Затем мы повернули под прямым углом лицом к задней части дома, но далеко в стороне от него. Должно быть, это место было, как я понял позже, под открытым внутренним двором. Сделав еще несколько шагов, мы оказались в довольно большой сводчатой комнате.

Призрачный круг

Брикстон, очевидно, с нетерпением ждал нашего прибытия.

– Мистер Кеннеди? – спросил он и быстро добавил, не дожидаясь ответа, – я рад вас видеть. Я полагаю, вы заметили, какие меры предосторожности мы принимаем против незваных гостей? И все же, похоже, все это бесполезно. Я не могу быть один даже здесь. Если телефонное сообщение приходит ко мне по моему личному проводу, если я разговариваю со своим собственным офисом в городе, кажется, что оно известно. Я не знаю, что с этим делать. Это ужасно. Я не знаю, чего ожидать дальше.

Когда мы вошли, Брикстон стоял у огромного письменного стола красного дерева. Я видел его раньше на расстоянии как несколько напыщенного оратора на банкетах и в центре внимания финансового района. Но теперь в его внешности было что-то другое. Казалось, он постарел, пожелтел. Даже белки его глаз были желтыми.

Сначала я подумал, что, возможно, это может быть эффект света в центре комнаты, огромного устройства, установленного на потолке в виде перевернутой стеклянной полусферы, скрывающей и смягчающей лучи мощной лампы накаливания, которую она заключала. Не свет придал ему изменившийся вид, как заключил я, поймав случайный подтверждающий взгляд недоумения от самого Кеннеди.

– Мой личный врач говорит, что я страдаю желтухой, – объяснил Брикстон. Вместо того, чтобы казаться оскорбленным нашим замечанием о его состоянии, он, казалось, воспринял это как хорошее свидетельство проницательности Кеннеди то, что он сразу же наткнулся на одну из вещей, которые давили на ум самого Брикстона. – Я чувствую себя довольно плохо. Проклятие, – с горечью добавил он, – это происходит в то время, когда абсолютно необходимо, чтобы я собрал все свои силы для проведения переговоров, которые являются только началом, важным не столько для меня, сколько для всего мира. Это один из первых случаев, когда нью-йоркские банкиры получили возможность участвовать в крупных сделках в этой части мира. Полагаю, Ивонна показала вам одно из писем, которые я получаю?

Он пошуршал пачкой, которую достал из ящика своего стола, и продолжил, не дожидаясь, пока Кеннеди даже кивнет:

– Здесь их дюжина или больше. Я получаю одно или два каждый день, либо здесь, либо в моем городском доме, либо в офисе.

Кеннеди двинулся вперед, чтобы увидеть их.

– Еще минутку, – прервал его Брикстон, все еще держа письма в руках. – Я вернусь к письмам. Это еще не самое худшее. Я и раньше получал письма с угрозами. Вы обратили внимание на эту комнату?

Мы оба видели ее и были впечатлены.

– Позвольте мне рассказать вам об этом подробнее, – продолжил он. – Она была спроектирована специально для того, чтобы быть, среди прочего, абсолютно звуконепроницаемой.

Мы с любопытством оглядели крепкую комнату. Она была красиво оформлена и обставлена. На стенах было что-то вроде тяжелых, бархатистых зеленых обоев. Повсюду были развешаны изысканные драпировки, а на полу лежали толстые ковры. Я заметил, что во всем преобладающим оттенком был зеленый.

– Я провел эксперименты, – вяло объяснил он, – с целью обнаружения методов и средств для придания стенам и потолкам способности эффективно противостоять передаче звука. Один из разработанных методов предусматривал использование под потолком или параллельно стене, в зависимости от обстоятельств, сети проводов, плотно натянутых с помощью шкивов в соседних стенах и не соприкасающихся ни в какой точке с поверхностью, подлежащей защите от звука. На проволочную сеть наносят композицию, состоящую из прочного клея, парижской штукатурки и гранулированной пробки, чтобы получилась плоская плита, между которой и стеной или потолком находится подушка из замкнутого воздуха. Метод хорош в двух отношениях: отсутствие контакта между защитной и защищаемой поверхностями и коллоидная природа используемой композиции. Я подробно рассказал об этом, потому что это сделает еще более примечательным то, что я собираюсь вам рассказать.

Кеннеди внимательно слушал. Когда Брикстон продолжил, я заметил, что ноздри Кеннеди расширились, как будто он был гончей и учуял свою добычу. Я тоже принюхался. Да, в комнате стоял слабый запах, почти как от чеснока. Это было безошибочно. Крейг с любопытством оглядывался по сторонам, словно пытаясь обнаружить окно, через которое мог проникнуть запах. Брикстон, внимательно следивший за каждым движением, заметил его.

– Более того, – быстро добавил он, – я установил в этой комнате самую совершенную систему современной вентиляции, абсолютно независимую от той, что есть в доме.

Кеннеди ничего не сказал.

– Минуту назад, мистер Кеннеди, я видел, как вы с мистером Джеймсоном смотрели в потолок. Как бы ни была звуконепроницаема эта комната, или, как я полагаю, она должна быть, я… я слышу голоса, голоса, доносящиеся – не сквозь, вы понимаете, а с – этого самого потолка. Сейчас я их не слышу. Это бывает только в определенные моменты, когда я один. Они повторяют слова некоторых из этих писем: "Вы не должны брать на себя эти обязательства. Вы не должны подвергать опасности мир во всем мире. Вы никогда не доживете до того, чтобы получить прибыль". Снова и снова я слышал такие фразы, произносимые в этой самой комнате. Я выбежал и побежал по коридору. Там никого не было. Я запер стальную дверь. И все же я слышал голоса. И абсолютно невозможно, чтобы человеческое существо могло подойти достаточно близко, чтобы произнести их без моего ведома, где оно находится.

Кеннеди ни на грамм не выдал сомнения относительно невероятной истории Брикстона. То ли потому, что он верил в это, то ли потому, что был дипломатичен, Крейг принял все за чистую монету. Он передвинул промокашку так, чтобы встать на стол Брикстона в центре комнаты. Затем он отстегнул и снял стеклянную полусферу над лампой.

– Насколько я могу судить, это лампа Osram мощностью около ста свечей, – заметил он.

Очевидно, он убедился, что в самом свете ничего не было скрыто. Старательно он начал изучать путь как электрического освещения, так и телефонных проводов, которые вели вниз в кабинет.

Затем последовал тщательный осмотр потолка и боковых стен, пола, драпировок, картин, ковров, всего. Кеннеди постукивал то тут, то там по всей стене, как будто хотел выяснить, есть ли такой глухой звук, какой может издавать полость. Там ничего не было.

Его тихое восклицание привлекло мое внимание, хотя оно и ускользнуло от Брикстона. Его постукивание поднимало пыль с бархатных обоев, где бы он ни пробовал. Поспешно, из угла, где этого не было бы замечено, он оторвал листок бумаги и сунул его в карман. Затем последовал поспешный осмотр впускного отверстия вентиляционного аппарата.

Очевидно, удовлетворенный осмотром вещей в кабинете, Крейг теперь приготовился проследить за ходом телефонных и электрических проводов в доме. Брикстон извинился и попросил нас присоединиться к нему в библиотеке наверху после того, как Крейг завершит свое расследование.

Ничего не было обнаружено, если проследить линии назад, насколько это было возможно, от логова. Поэтому Кеннеди начал с другого конца и, найдя точки в огромном подвале дома, куда входили основные магистральные и питающие провода, он начал систематический поиск в этом направлении.

Отдельная линия вела, по-видимому, в кабинет, и там, где эта линия, питающая лампу Osram, проходила рядом с темной кладовой в углу, Крейг осмотрел ее более внимательно, чем когда-либо. По-видимому, его поиски были вознаграждены, потому что он нырнул в темную кладовую и начал яростно зажигать спички, чтобы узнать, что там было.

– Смотри, Уолтер, – воскликнул он, держа спичку так, чтобы я мог видеть, что он раскопал. Там, в углу, скрытом старым комодом, стояла батарея из пяти аккумуляторов, соединенных с прибором, который очень походил на телефонный передатчик, реостат и небольшую катушку трансформатора.

– Я полагаю, что это схема подачи постоянного тока, – заметил он, задумчиво рассматривая свою находку. – Я думаю, что знаю, что это такое, все в порядке. Любой любитель мог бы это сделать, имея немного знаний об электричестве и источнике постоянного тока. Вещь легко сконструирована, материалы обычные, и можно получить удивительно сложный результат. Что это такое?

Говоря это, он продолжал шарить в темноте. В другом углу он обнаружил две обычные телефонные трубки.

– Тоже с чем-то связано, клянусь дьяволом! – воскликнул он.

Очевидно, кто-то прослушивал обычные телефонные провода, идущие в дом. Он подключил удлинители в маленькую кладовую и был готов подслушать все, что говорилось либо тем, кто был в доме, либо теми, кто был в доме.

Дальнейшее изучение показало, что в доме Брикстона было две отдельные телефонные системы. Одна, с ее многочисленными ответвлениями, использовалась домочадцами и экономкой; другая была частным проводом, который в конечном счете вел в кабинет Брикстона. Обнаружив это, Кеннеди сильно заинтересовался. На мгновение он, казалось, совершенно забыл о проводах электрического освещения и погрузился в отслеживание хода телефонной магистрали и ее ответвлений. Продолжение поисков вознаградило его открытием, что и домашняя линия, и частная линия были соединены наспех импровизированными удлинителями с двумя приемниками, которые он обнаружил в дальнем углу маленькой темной кладовки.

– Ничего не трогай, – заметил Кеннеди, осторожно поднимая даже обгоревшие спички, которые он уронил во время своих поспешных поисков. – Мы должны придумать какой-нибудь способ поймать подслушивающего с поличным. Есть все признаки того, что это внутренняя работа.

Мы завершили наше исследование подвала, не привлекая к себе никакого внимания, и Крейг постарался сделать так, чтобы казалось, что, войдя в библиотеку, мы вышли из кабинета, а не из подвала. Пока мы ждали в больших кожаных креслах, Кеннеди грубо набрасывал на листе бумаги план дома, рисуя расположение различных проводов.

Дверь открылась. Мы ожидали увидеть Джона Брикстона. Вместо этого вошел высокий худощавый иностранец с коротко подстриженными усами. Я сразу понял, что это, должно быть, граф Вахтман, хотя никогда его не видел.

– Ах, прошу прощения, – воскликнул он по-английски, что выдавало, что в Лондоне у него были хорошие учителя. – Я думал, мисс Брикстон здесь.

– Граф Вахтман? – спросил Кеннеди, вставая.

– Да, это я, – легко ответил он, вопросительно взглянув на нас.

– Мы с моим другом из "Стар", – сказал Кеннеди.

– Ах! Джентльмены из прессы? – Он приподнял брови на долю дюйма. Это было так вежливо презрительно, что мне захотелось задушить его.

– Мы ждем встречи с мистером Брикстоном, – объяснил Кеннеди.

– Какие последние новости с Ближнего Востока? – спросил Вахтман с видом человека, ожидающего услышать то, что он мог бы сказать вам вчера, если бы захотел.

Раздвинулись портьеры, и вошла женщина. Она на мгновение остановилась. Я знал, что это мисс Брикстон. Она узнала Кеннеди, но ее роль, очевидно, заключалась в том, чтобы относиться к нему как к совершенно незнакомому человеку.

– Кто эти люди, Конрад? – спросила она, поворачиваясь к Вахтману.

– Господа журналисты, я полагаю, хотят видеть вашего отца, Ивонна, – ответил граф.

Было очевидно, что это были не просто газетные разговоры об этой последней, по слухам, международной помолвке.

– Как тебе понравилось? – спросил он, заметив название книги по истории, которую она пришла заменить в библиотеке.

– Очень хорошо – все, кроме убийств и интриг, – ответила она с легкой дрожью.

Он бросил быстрый, испытующий взгляд на ее лицо.

– Они жестокие люди – некоторые из них, – быстро прокомментировал он.

– Вы собираетесь завтра в город?

Я услышал, как он спросил мисс Брикстон, когда несколько минут спустя они медленно шли по широкому коридору в оранжерею.

– Что ты о нем думаешь? – прошептал я Кеннеди.

Я полагаю, что мое врожденное недоверие к его виду проявилось, потому что Крейг просто пожал плечами. Прежде чем он успел ответить, к нам присоединился мистер Брикстон.

– Вот еще одно, только что пришло, – воскликнул он, бросая письмо на библиотечный стол. На этот раз там было всего несколько строк:

– Облигации не будут облагаться налогом со стороны правительства, – говорят они. Нет, потому что, если начнется война, не будет никакого правительства, которое обложит их налогами!

Записка, по-видимому, не заинтересовала Кеннеди так сильно, как то, что он обнаружил.

– Одно очевидно, мистер Брикстон, – заметил он. – Кто-то внутри этого дома шпионит, находится в постоянной связи с человеком или людьми снаружи. Все сторожа и датские доги в поместье бесполезны против тонкой подземной связи, которая, как я полагаю, существует. Еще только начало дня. Я совершу поспешную поездку в Нью-Йорк и вернусь после обеда. Я бы хотел побыть с вами сегодня вечером в кабинете.

– Очень хорошо, – согласился Брикстон. – Я устрою так, чтобы вас встретили на вокзале и доставили сюда так тайно, как только возможно.

Он вздохнул, как бы признавая, что больше не является хозяином даже в собственном доме.

Кеннеди молчал большую часть нашего обратного пути в Нью-Йорк. Что касается меня, то я глубоко увяз в попытках понять Вахтмана. Он сбил меня с толку. Тем не менее, я чувствовал, что если бы действительно существовала какая-то тонкая, подземная связь между кем-то внутри и кем-то за пределами дома Брикстона, Крейг подготовил бы столь же тонкий способ обнаружить ее самостоятельно. Очень мало было сказано кем-либо из нас по дороге в лабораторию или по возвращении в Вудрок. Я понял, что у пригородного жителя было очень мало оправданий для того, чтобы не быть хорошо информированным. У меня, по крайней мере, было достаточно времени, чтобы исчерпать купленные газеты.

Вернулись ли мы незамеченными или нет, я не знал, но, по крайней мере, мы обнаружили, что подвал и темная кладовая были пусты, когда мы осторожно пробрались в угол, где Крейг сделал свои загадочные открытия днем.

Пока я держал карманный фонарик, Крейг был занят тем, что прятал еще один свой собственный инструмент в маленькой кладовке. Это был маленький черный диск размером с часы, с несколькими перфорированными отверстиями на одной грани. Он небрежно бросил его в верхний ящик комода под какой-то старый хлам, плотно закрыл ящик и протянул гибкий провод из задней части комода. Было несложно проложить провод через несколько ящиков рядом с комодом, а затем по проходу вниз, в подземное логово Брикстона. Там Крейг положил маленькую черную коробочку размером с обычный "кодак".

Около часа мы сидели с Брикстоном. Никто из нас ничего не сказал, и Брикстон был необщительно занят чтением железнодорожного отчета.

Внезапно комнату, казалось, наполнил какой-то бормочущий, поющий шум.

– Вот оно! – воскликнул Брикстон, захлопывая книгу и нетерпеливо глядя на Кеннеди.

Постепенно звук становился все громче. Казалось, он доносился с потолка, не из какой-то определенной части комнаты, а просто откуда-то сверху. В этом не было никакой галлюцинации. Мы все слышали. По мере того как вибрации усиливались, было очевидно, что они складывались в слова.

Кеннеди схватил черную коробку в тот момент, когда раздался звук, и прижал к ушам два черных резиновых диска.

Наконец звук над головой стал отчетливым. Это было странно, сверхъестественно. Внезапно чей-то голос отчетливо произнес: "Пусть американские доллары остерегаются. Они не будут защищать американских дочерей".

Крейг выронил два наушника и пристально смотрел на лампу Osram на потолке. Он тоже был сумасшедшим?

– Вот, мистер Брикстон, возьмите эти два приемника детектофона, – сказал Кеннеди. – Скажите мне, можете ли вы узнать этот голос.

– Что ж, голос знаком, – медленно заметил он. – Я не могу вспомнить, но я слышал его раньше. Кто это? В любом случае, что это за штука?

– Это кто-то, кто спрятан в кладовой в подвале, – ответил Крейг. – Он говорит в очень чувствительный телефонный передатчик и…

– Но голос… Здесь? – нетерпеливо перебил Брикстон.

Кеннеди указал на лампу накаливания на потолке.

– Лампа накаливания, – сказал он, – не всегда является бесшумным электрическим устройством, каким она должна быть. При правильных условиях ее можно заставить говорить точно так же, как знаменитую "говорящую дугу", как ее назвал профессор Дадделл, который исследовал ее. Как дуговая лампа, так и лампа с металлической нитью накаливания могут быть использованы в качестве телефонных приемников.

Это казалось невероятным, но Кеннеди был уверен.

– В случае говорящей дуги или "аркофона", как его можно было бы назвать, – продолжил он, – тот факт, что электрическая дуга чувствительна к таким небольшим изменениям тока в широком диапазоне частот, позволяет предположить, что дуга постоянного тока может использоваться в качестве телефонной трубки. Все, что необходимо, – это наложить ток микрофона на основной ток дуги, и дуга воспроизведет звуки и речь отчетливо, достаточно громко, чтобы их было слышно на расстоянии нескольких футов. Действительно, дугу можно было бы использовать и в качестве передатчика, если бы чувствительный приемник заменил передатчик на другом конце. Необходимые вещи – это дуговая лампа, катушка сопротивления или небольшая трансформаторная катушка, реостат и источник энергии. Переменный ток не приспособлен для воспроизведения речи, но обычный постоянный ток приспособлен. Конечно, теория и вполовину не так проста, как аппарат, который я описал.

Он отвинтил лампу Osram. Разговоры немедленно прекратились.

– Два следователя по имени Орт и Риджер использовали такую лампу в качестве приемника, – продолжил он. – Они обнаружили, что произнесенные слова были воспроизведены в лампе. Колебания телефонного тока, накладываемые на ток, проходящий через лампу, вызывают соответствующие колебания тепла в нити накала, которые излучаются на стекло лампы, заставляя его пропорционально расширяться и сжиматься и, таким образом, передавая вибрации внешнему воздуху. Конечно, в лампах на шестнадцать и тридцать две свечи стекло слишком толстое, а колебания температуры слишком слабые.

Кто это был, чей голос Брикстон узнал как знакомый по наспех установленному детектофону Кеннеди? Несомненно, он должен был быть ученым немалых достижений. Это меня не удивило, так как я понял, что из той части Европы, где действовало это мистическое Красное Братство, вышли некоторые из самых известных ученых мира.

Поспешная экскурсия в подвал ничего нам не дала. Место было пусто.

Нам оставалось только ждать. С прощальными инструкциями Брикстону по использованию детектофона мы пожелали спокойной ночи, были встречены сторожем и благополучно сопровождены до сторожки.

Только одно замечание сделал Кеннеди, когда мы готовились к долгой поездке в поезде обратно в город.

– Это предупреждение означает, что нам нужно защищать двух человек – и Брикстона, и его дочь.

Как бы я ни размышлял, я не мог найти ответа ни на эту загадку, ни на вопрос, который также оставался нерешенным, о странной болезни самого Брикстона, которую его врач диагностировал как желтуху.

Детектофон

Хотя было уже далеко за полночь, когда мы, наконец, вернулись в нашу квартиру, Кеннеди встал утром даже раньше обычного. Я застал его поглощенным работой в лаборатории.

– Как раз вовремя, чтобы проверить, прав ли я в своем предположении о болезни Брикстона, – заметил он, едва взглянув на меня.

Он взял фляжку с резиновой пробкой. Через одно отверстие в ней была установлена длинная воронка; через другое проходила стеклянная трубка, соединяющаяся с большой U-образной сушильной трубкой, заполненной хлоридом кальция, которая, в свою очередь, соединялась с длинной открытой трубкой с загнутым вверх концом.

Крейг бросил в колбу немного чистого гранулированного цинка, покрытого платиной. Затем он покрыл его разбавленной серной кислотой через воронку.

– Это образует газообразный водород, – объяснил он, – который проходит через сушильную трубку и трубку зажигания. Подожди минутку, пока весь воздух не выйдет из трубок.

Он зажег спичку и поднес ее к открытому перевернутому концу. Водород, теперь свободно выходящий, загорелся бледно-голубым пламенем.

Затем он взял маленький кусочек обоев, который я видел, как он оторвал в кабинете, соскреб с него немного порошка, растворил его и высыпал в воронку.

Почти сразу же бледное голубоватое пламя превратилось в голубовато-белое, и образовались белые пары. В трубке зажигания появилось что-то вроде металлического налета. Он быстро проводил одно испытание за другим. Я фыркнул. В воздухе безошибочно чувствовался запах чеснока.

– Водород, обогащенный мышьяком, – прокомментировал Крейг. – Это тест Марша на мышьяк. Обои в кабинете Брикстона пропитаны мышьяком, вероятно, парижским зеленым или швайнфуртским зеленым, который представляет собой ацетоарсенит меди. Каждую минуту, пока он там, он дышит водородом, содержащим мышьяк. Кто-то ухитрился ввести свободный водород в воздухозаборник вентиляции. Это действует на соединения мышьяка в обоях и драпировках и высвобождает газ. Я подумал, что узнал этот запах в тот момент, когда почувствовал его. Кроме того, по желтушному выражению его лица я понял, что его травят. Его печень не в порядке, и мышьяк, похоже, накапливается там.

– Медленно отравляется ничтожным количеством газа, – повторил я в изумлении.

– Кто-то в этом Красном Братстве – дьявольский гений. Подумай только – отравленные обои!

Было еще раннее утро, когда Кеннеди извинился и, предоставив меня самому себе, исчез на одной из своих экскурсий в подземный мир иностранных поселений в Ист-Сайде. Примерно в середине дня он появился снова. Насколько я мог узнать, все, что он выяснил, заключалось в том, что знаменитый или, скорее, печально известный профессор Михаил Куманов, один из лидеров Красного Братства, как известно, находится где-то в этой стране.

Не теряя времени, мы снова вернулись в Вудрок ближе к вечеру того же дня. Крейг поспешил предупредить Брикстона о грозящей ему опасности из-за загрязненной атмосферы логова, и сразу же слуга принялся за работу с пылесосом.

Крейг тщательно обследовал подвал, где находилась подсобка для подслушивания. Обнаружив, что там никого нет, он быстро принялся за работу, соединяя два провода общего домашнего телефона с чем-то, очень похожим на бесшовную железную трубку, примерно шести дюймов в длину и трех дюймов в диаметре. Затем он аналогичным образом соединил трубку с частным проводом Брикстона.

– Это специальная повторяющаяся катушка высокой эффективности, – объяснил он в ответ на мой вопрос. – Она абсолютно сбалансирована по сопротивлению, количеству поворотов и всему остальному. Я проведу эту третью линию от катушки в логово Брикстона, а затем, если хочешь, ты можешь сопровождать меня в небольшой экскурсии в деревню, где я собираюсь установить еще одну подобную катушку между двумя линиями на местной телефонной центральной станции напротив железной дороги.

Брикстон встретился с нами в тот вечер около восьми часов в своем теперь отремонтированном кабинете. Очевидно, даже небольшое изменение от неопределенности к уверенности оказывало на него тонизирующее действие. Однако я почти отказался от иллюзии, что мы можем находиться даже в логове, не будучи замеченными невидимым глазом. Мне казалось, что для того, кто мог представить себе, как можно разговаривать через лампу накаливания, видеть даже сквозь сталь и каменную кладку, не было невозможным.

Кеннеди привез с собой прямоугольную дубовую коробку, на одной из больших граней которой были два квадратных ствола. Когда он заменил черную коробку детектофона, похожую на камеру, этой дубовой коробкой, он заметил:

– Это устройство для телефонной связи детектофона. Видите ли, он более чувствителен, чем что-либо подобное, когда-либо сделанное раньше. Расположение этих маленьких квадратных отверстий таково, что они действуют как рупоры или увеличители двойного приемника. Мы все сможем сразу услышать, что происходит, используя эту машину.

Долго ждать нам не пришлось, прежде чем из детектофона, казалось, донесся странный шум. Это было так, как будто кто-то поспешно открыл и закрыл дверь. Очевидно, кто-то вошел в кладовую. Голос позвонил на железнодорожную станцию и попросил Михаэля Кронски, шофера графа Вахтмана.

– Это тот самый голос, который я слышал прошлой ночью, – воскликнул Брикстон. – Клянусь лордом Гарри, знаете ли вы, что это инженер Джанефф, который отвечает за паровое отопление, электрические звонки и все в этом роде в этом месте. Мой собственный инженер – я засажу этого парня в тюрьму, прежде чем…

Кеннеди поднял руку.

– Давайте послушаем, что он хочет сказать, – спокойно возразил Крейг. – Я полагаю, вы задавались вопросом, почему я просто не спустился туда прошлой ночью и не схватил этого парня. Ну, теперь вы видите. Это мое неизменное правило – вытаскивать всех. Этот парень – всего лишь один из инструментов. Арестуйте его, и, скорее всего, мы позволим большому преступнику сбежать.

– Привет, Кронски! – раздалось в детектофоне. – Это Джанефф. Как идут дела?

Шофер Вахтмана, должно быть, ответил, что все в порядке.

– Ты знал, что они обнаружили отравленные обои? – спросил Джанефф.

Последовали долгие переговоры. Наконец, Джанефф повторил то, что, по-видимому, было его инструкциями.

– Теперь дай мне посмотреть, – сказал он. – Ты хочешь, чтобы я оставался здесь до последней минуты, чтобы подслушать, не поднимется ли какая-нибудь тревога? Все в порядке. Ты уверен, что она должна приехать девятичасовым поездом? Очень хорошо. Я встречу тебя на пароме через Гудзон. Я отправлюсь отсюда, как только услышу, что прибыл поезд. На этот раз мы поймаем девушку. Это наверняка подтолкнет Брикстона к согласию. Ты прав. Даже если мы потерпим неудачу в этот раз, мы добьемся успеха позже. Не подведи меня. Я буду на пароме, как только смогу пройти мимо охраны и присоединиться к вам. Нет ни малейшего шанса на то, что в доме сработает сигнализация. Я в первую очередь перережу все провода, прежде чем уйду. До свидания.

Внезапно до меня дошло, что они планировали – похищение единственной дочери Брикстона, возможно, чтобы держать ее в качестве заложницы, пока он не выполнит приказ банды. Этим занимался шофер Вахтмана и тоже пользовался машиной Вахтмана. Был ли Вахтман участником этого?

Что же было делать? Я посмотрел на часы. Было уже всего пара минут девятого, когда должен был прибыть поезд.

– Если бы мы могли схватить этого парня в кладовке и немедленно отправиться в участок, мы могли бы спасти Ивонну, – воскликнул Брикстон, направляясь к двери.

– И если они сбегут, вы заставите их более чем когда-либо стремиться нанести удар по вам и вашим близким, – хладнокровно вставил Крейг. – Нет, давайте разберемся с этим сразу. Я не думал, что это так серьезно, но я готов к любой чрезвычайной ситуации.

– Но, – крикнул Брикстон, – вы же не думаете, что что-то в мире имеет значение, кроме нее, не так ли?

– В том-то и дело, – настаивал Крейг. – Спасите ее и захватите их – обоих сразу.

– Как вы можете? – возмутился Брикстон. – Если вы попытаетесь позвонить отсюда, этот парень Джанефф подслушает и предупредит.

Независимо от того, слушал Джанефф или нет, Кеннеди нетерпеливо звонил в центральный офис Вудрока в деревне. Он использовал передатчик и приемник, которые были соединены с железной трубкой, которую он подсоединил к двум обычным линиям дома.

– Задержите паром любой ценой, – приказывал он. – Ни при каких обстоятельствах не отпускайте следующий, пока туда не прибудет мистер Брикстон. А теперь говорю прямо, вы знаете, что мистер Брикстон имеет здесь совсем немало влияния, и у кого-то отлетит голова, если они отпустят этот паром до того, как он туда доберется.

– Хм! – воскликнул Брикстон. – Много хорошего это принесет. Ну, я полагаю, что наш друг Джанефф внизу, в кладовой, теперь все это знает. Давайте, давайте схватим его.

Тем не менее, из детектофона не доносилось ни звука, который указывал бы на то, что он подслушал и поднял тревогу. Он все еще был там, потому что мы слышали, как он раз или два прочистил горло.

– Нет, – спокойно ответил Кеннеди, – он ничего об этом не знает. Я не использовал никаких обычных средств для подготовки против экспертов, которые привели к этой ситуации. То сообщение, которое, как вы слышали, я отправил, было передано по тому, что мы называем "фантомным контуром".

"Фантомный контур?" – повторил Брикстон, раздраженный задержкой.

– Да, я полагаю, поначалу это кажется фантастическим, – спокойно продолжал Кеннеди, – но, в конце концов, это соответствует законам электричества. Нет смысла волноваться и кипятиться, мистер Брикстон. Если Джанефф может подождать, нам тоже придется это сделать. Предположим, мы начнем, а этот Кронски в последнюю минуту изменит свои планы? Как нам это узнать? С помощью телепатии? Поверьте мне, сэр, лучше подождать здесь минуту и довериться призрачной цепи, чем простой случайности.

– Но предположим, что он перережет линию, – вставил я.

Кеннеди улыбнулся.

– Я предусмотрел это, Уолтер, когда я установил эту штуку. Я позаботился о том, чтобы нас не отрезали таким образом. Мы сами все слышим, но нас не могут подслушать. Он ничего не знает. Видите ли, я воспользовался тем фактом, что дополнительные телефоны или так называемые фантомные линии могут быть наложены на существующие физические линии. Можно получить третью цепь из двух аналогичных металлических цепей, используя для каждой стороны этой третьей цепи два провода каждой из других цепей. Все три контура также независимы. Третий телефонный провод как бы входит в провода первой цепи и возвращается по проводам второй цепи. Есть несколько способов сделать это. Один из них заключается в использовании замедляющих или дроссельных катушек, соединенных мостом через две металлические цепи на обоих концах, с отводами, взятыми из средних точек каждой. Но более желательным методом является тот, который, как вы видели, я использовал сегодня днем. Я ввел повторяющиеся катушки в цепи на обоих концах. Технически, третья цепь затем снимается со средних точек вторичных или линейных обмоток этих повторяющихся катушек. Ток на линии дальнего следования имеет переменный характер и легко проходит через повторяющуюся катушку. Единственное, что это влияет на передачу, – происходит небольшое уменьшение громкости. Ток проходит в повторяющуюся катушку, затем делится и проходит через два линейных провода. На другом конце половинки, так сказать, уравновешиваются. Таким образом, токи, проходящие по фантомной цепи, не создают токов в оконечном устройстве боковых цепей. Следовательно, разговор, продолжающийся по фантомному контуру, не будет слышен ни в одном из боковых контуров, и разговор по одному из боковых контуров не влияет на фантом. Мы могли бы все говорить одновременно, не мешая друг другу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.