Надежда Сакаева
Хантер

Глава 1. Неправильный ведьмак

Старая повозка, скрипя колесами, катила через лес. Копыта лошади с глухим стуком ударялись о плотную землю, расслабляя, навевая дрему и вытесняя лишние мысли. Впрочем, у Хана и мыслей-то особых не было.

Как говорил один его старый знакомый, торговец тканями:

«Если думать много, то жить будет некогда. А если слишком много – то и незачем».

Хан прикрыл глаза. Точнее, один, правый глаз – левый и без того был спрятан под черной повязкой, что сливалась с прядями давно не мытых волос.

Повозку подбросило на кочке, и Хан поморщился. Он привык передвигаться верхом, да только сейчас особого выбора у него не оставалось – старая лошадь сгинула на Каймановых болотах еще в последнюю его вылазку. Дура сама удила оборвала, в чащобу сбежала, где ее шишиги и оприходовали. Хан тогда ничего даже сделать не смог – мелкожваков уничтожал. Когда пропажу заметил уже поздно было, лишь кости ее нашел и седло, а новым животным обзавестись еще не успел.

Ничего, как только он здесь закончит, у него будет время и на лошадь, и на баню. И возможно, даже на отдых.

Чуткий слух Хана уловил звуки деревни среди шорохов леса прежде, чем она показалась в поле зрения.

Странно. Местные жаловались на одолевавшую их нечисть, но его чувство голода молчало. Нет, где-то в чащобе, среди кустов рябины, прятался лешак, да болотник пел свои песни куликам несколькими милями севернее, но если они кому и угрожали, так лишь одиноким путникам, а не целой деревне.

Ладно, он разберется – за этим и прибыл.

– Тпру-у-у-у-у-у, – зычно крикнул возница, и телега остановилась.

Хан бесшумно соскользнул с деревянного края и растворился в опустившихся сумерках прежде, чем кто-то смог его заметить – он не любил привлекать к себе лишнее внимание.

Дом старосты Хан нашел сразу – крепкий, построенный, что называется «на совесть», он немного возвышался среди остальных. Поднялся на крыльцо, постучал. За дверью послышался скрип половиц, и спустя пару секунд она открылась.

На пороге стоял мужичок лет тридцати пяти, плотный, как соломенный тюк, невысокий, но широкий в плечах.

– Чего тебе? Не видел тебя в деревне прежде. Кто таков будешь, зачем к нам пожаловал? – смерил он Хана недовольным взглядом.

В доме за его спиной горели свечи, аппетитно пахло мясной похлебкой. Кажется, Хан отвлек его от ужина.

– Староста? – спросил он, уже зная ответ.

Видно было, что мужчина привык командовать, привык, чтобы к его мнению прислушивались, и покой зазря не нарушали.

– Ну да, а…

– Хм. Я ведьмак. Дошли слухи, у вас тут нечисть завелась.

– Не похож ты на ведьмака, – мужчина подозрительно сощурился. – Я, конечно, ни одного еще не встречал, но говорят, они совсем не так выглядят.

Хан молча приподнял свою повязку, открывая левый, полностью черный, лишенный зрачка и радужки глаз, а после обнажил зубы, острые на концах, точно у акулы. Он специально не стачивал их уже неделю – знал, что пригодятся.

Мужичок отшатнулся, его пальцы дернулись совершить обережный жест, но он смог взять себя в руки – все же был старостой, а не простым пахотным.

– Верю. Что ж, добро пожаловать, – мужчина отошел, пропуская нежданного гостя и все же, не удержавшись, скрутил за спиной фигу.

Хан поморщился.

Этот жест неплохо действовал на низшую нечисть, очень слабо на высшую, и почти никак на ведьмаков. Разве что раздражал их. Но на иное он и не рассчитывал – люди боялись нечисть любую, неважно, убивала ли она их, как стригойи, помогала ли, как домовые, или защищала, как ведьмаки.

– Как к тебе обращаться-то? – спросил староста. – Я слышал, у вас нет имен, ведь вы не помните своего прошлого.

– Хантер. Можно просто Хан, – кивнул ведьмак, не углубляясь в рассуждения. – Так что у вас за напасть случилась?

– Свое имя я тебе не скажу, это извиняй. Нечисти даже блаженные не представляются. А случилась у нас беда, – начал рассказ мужичок, – жуть рядом завелась. Уж не знаю какая, но подростков наших ворует. Мы с ними давно соседи, мне про них еще прошлый староста рассказывал. Однако раньше все терпимо было. Раз в десяток лет уводили кого, и снова тишина. Потом чаще начали, а сейчас и вовсе распоясались – почти все молодое поколение забрали. Женщины теперь беременеть боятся, матери от своих детей не отходят. А ведьмаки так к нам и не пришли ни разу. Хотя, говорят, где нечисть, там и вы.

– Хм. Разберемся. Где их видели?

Говорил Хан уверенно, но дело было странным. Нечисть здесь живет так давно, ворует детей, и рядом до сих пор не появился ни один ведьмак? Да, ведьмаков мало, всегда было мало, но и этого хватало.

К тому же сам он никого не чувствовал, и уже одно это казалось подозрительным. Его голод, конечно, не столь силен, как у прочих, полноценных ведьмаков, но чтоб настолько… нет, никогда прежде такого не бывало. Хоть что-то, да должно проскочить!

Но не проскакивало.

– В лесу, в чаще, севернее деревни. Иногда они выходят на опушку, но не слишком часто. В основном ночью появляются, но и днем бывают. Скот их боится, да и люди тоже, – передернув плечами, объяснил староста.

– А как выглядят? – ведьмак нахмурился.

Чтоб нечисть, да днем? Еще страннее…

Из всей нечисти под прямыми лучами солнца без страха появлялись только полуденницы, лешаки с берегинями, стихийные духи да сами ведьмаки. Остальные по чащобам прятались, либо туманом себя обволакивали, или сумерек да пасмурной погоды хоть ждали. Но не в пекло же, когда прямо в макушку светит. Тем более, лето в этом году жаркое выдалось, даже Хану порой неуютно бывало, а тут такое.

Непорядок.

– Большие, черные, мерзкие, – сумбурно описал староста, взмахнув руками.

– Хм. Хорошо. Завтра утром буду искать. А пока мне бы место для ночлега, да еду.

– Можешь у меня остаться. А вы и по-человечески едите? Ходят слухи… – страх старосты начал уступать место любопытству.

– Я ем, – перебил его Хан. – А за работу возьму лошадью. Желательно вперед.

– Будет тебе лошадь, – кивнул староста, смекнув, что гость не настроен на разговоры.

Наскоро поев удивительно вкусной похлебки, Хан улегся на выделенную ему лавку, закинул руки за голову, прикрыл глаза.

Спустя пару минут его дыхание выровнялось, одна нога расслабленно упала вниз, коснувшись деревянного пола. Со стороны могло показаться, будто бы он спит, но так лишь казалось.

Ведьмаки не спят – вы вообще когда-нибудь встречали спящую нечисть? И Хан, даже с его ведьмачьей неполноценностью, так же не спал – лишь погружался в полудрему, в любой момент готовый проснуться, вскочить и защищаться. Или грызть глотки – смотря по обстоятельствам.

Итак, кто же тут завелся, такой непонятный?

Детей крали многие, но чтоб подрощенных, уже почти полноценных женщин и мужчин… о таком Хан прежде не слыхал. Да и описание казалось странным, хотя это-то и не удивляло – крестьяне никогда толком нечисть рассмотреть не могли, уж слишком ее страшились.

Хан плотнее сжал губы, задев их своими же острыми зубами. Отвык он от этого ведьмачьего знака, ой отвык – больно долго стачивал, чтоб не слишком выделяться. Не любил Хан, когда в него пальцами тычут, да фиги за спинами крутят.

Никто не знал, откуда берутся ведьмаки, и кем они были прежде – какую судьбу имели, что за жизнь вели…

Да и редко кто видел настоящего ведьмака. За всю жизнь раз может, а то и меньше, ведь предпочитали они находиться вдали от людей.

А люди боялись и уважали их. Уважали за силу и то, что ведьмаки боролись со смертельно-опасной нечистью. Боялись – потому что ведьмаки и сами были нечистью. Разумной, похожей на людей, но все же нечистью.

Нечистью, охотившейся на себе подобных.

Ведьмаки являлись из пустоты. Они не помнили ни секунды из своего прошлого, не знали ни отца, ни мать, не ведали, что значит детство, влюбленность и семья.

Просто в один момент они приходили в себя, не зная ничего о том, что было раньше, но зная все о нечисти и способах ее уничтожения.

Кто-то говорил, что ведьмаков создавали маги из своих нерадивых учеников. Кто-то – что они появлялись благодаря молитвам, когда опасной нечисти становилось слишком много. Были и те, кто считал, что ведьмаки – это украденные, но сбежавшие от другой нечисти дети.

Правду все равно никто не знал. Да и кому она нужна была, эта правда? Ведьмакам уж точно нет, ведь единственным, что их волновало был голод.

Люди не понимали, почему ведьмаки охотятся на себе подобных, если те не просили за это ни денег, ни славы. Но люди не знали, что иначе ведьмак в прямом смысле не может жить. Потому что питались ведьмаки жизнями прочей нечисти. И чем сильнее, опасней и кровожадней эта самая нечисть была – тем лучше она утоляла голод ведьмака. Вот поэтому, стоило только появиться где-нибудь жуткому монстру, как следом объявлялся ведьмак и уничтожал его.

И поэтому ведьмаки большую часть своей жизни проводили в пути, не интересуясь ничем, кроме нечисти, да изредка друг другом.

Говорили, что ведьмаки, как и вся нечисть, ничего не чувствуют, никого не любят, никаких привязанностей не имеют. Но этого Хан точно не знал.

Он ведь не был полноценным ведьмаком.

«Дефективный», – как-то в шутку назвал его все тот же торговец тканями, и это казалось весьма близким к истине.

Хантер-Охотник – такое прозвище дали ему люди уже очень давно, и оно прилипло к нему, став именем.

Как и все ведьмаки, он чувствовал голод, и нечисть, и знал об этом все, что только возможно.

Он прекрасно владел практически любым оружием, хотя обычно предпочитал пару изогнутых кинжалов. И убивая, он забирал энергию жизни, повышая свою силу, чувства, выносливость, и отдаляя смерть.

Как и у всех ведьмаков, у него были острые акульи зубы, которыми он, при желании, мог вспороть любое горло. И которые он стачивал каждый день, чтобы меньше отличаться от людей.

Как и вся нечисть, он прекрасно видел в темноте, не только ведьмачьим, но и человечьим своим глазом, хотя ведьмачьим мог видеть все же гораздо больше. И, конечно, он владел низшей, навьей магией.

Вот только, в отличие от остальных, его волновал ни один лишь голод – Хан чувствовал. Возможно, не в той степени, что могут люди, но точно больше прочих ведьмаков.

Да и голод его не был столь силен. Нет, ему нужно было убивать нечисть, иначе он просто перестал бы существовать. Но он не делал этого так часто, как остальные. Он мог жить среди людей, пряча ведьмачий глаз под повязкой, а зубы – за напильником. Он мог есть простую пищу, и ему нравился ее вкус. Хотя смертные все равно его сторонились – чувствовали навью силу, инстинктивно ощущая, что он не человек.

А кроме всего этого, было еще кое-что, что отличало его и от ведьмаков, и от людей. Это «кое-что» он научился ловко прятать за чернотой своих волос, и это «кое-что» отталкивало от него других даже больше, чем зубы, или черный глаз. Из-за этого «кое-чего» он потратил несколько десятков лет своей новой жизни на поиски себя старого, своих родных и своих истоков.

Лишь время позволило ему смириться с тем, что прошлое ушло безвозвратно, и научившись скрывать эту деталь своей внешности, Хан постарался забыть о ней навсегда.

Глава 2. Неправильная нечисть

Хан поднялся на рассвете. Староста снабдил его всем необходимым и указал направление к месту, где последний раз видели нечисть, но Хан не спешил. Ведя в поводу крепкую лошадку игреневой масти, он разглядывал низенькие бревенчатые домики. Лошадка косилась на него, нервно прядая ушами – боялась.

Деревня, хоть и находилась на самой опушке леса, была довольно крупной и вполне обеспеченной – почти на каждом дворе паслись козы, тут и там шмыгали суматошные квошки, а дома казались весьма добротными, сделанными на долгие годы. Навстречу Хану попалось большое стадо коров, которое худой пастушок вел на выпас, постоянно оглядываясь по сторонам и шарахаясь каждой тени.

Увидев ведьмака, пастушок нелепо подпрыгнул, осенив себя обережным знаком, и стал сильнее охаживать хворостиной ближайшую к нему телочку.

Судя по пробившейся щетине, он уже вышел из возраста, интересного местной загадочной нечисти.

Хан, сделав вид, что ничего не заметил, прошел мимо. Если бы он каждый раз обращал внимание на подобные вещи – особенно до того, как догадался стачивать зубы, или научился их скрывать – то уже бы давным-давно потерял самого себя.

Едва стадо осталось позади, Хан нашел то, что искал. На самой уже окраине деревни, возле почерневшей от времени калитки сидела на лавке пожилая женщина. Вид у нее был довольно растерянный и казалось, будто вышла из дома она больше по привычке, нежели по нужде.

Заметив Хана, женщина некоторое время всматривалась в него. Потом, грузно поднявшись, подалась навстречу.

– Милостивый господарь, обрадуйте старое сердце! Скажите, что вы, если не ведьмак, то быть может, охотник, – запричитала она.

Забавно, женщина попала в точку дважды, ведь он был и тем, и другим. Хотя, конечно, под охотником она явно имела в виду теневых охотников – людей, что, как и ведьмаки, убивали нечисть, получая за это деньги.

Такие охотники одерживали верх в основном за счет зелий и личной боевой выучки, которую отрабатывали годами. И уж их-то встречали куда приветливее, нежели ведьмаков – все же они были людьми. Сильными, опасными, порой жадными до наживы, да все же людьми из плоти и крови. Не то, что ведьмаки – навьи дети, проклятые голодом.

Вместо ответа Хан показал свои зубы.

– Слава богине! Говорят, ведьмак лучше охотника ровно настолько, насколько лошадь лучше коровы, – совсем не испугалась женщина. – Помогите мне, господарь, они забрали Инейко!

– Хм. Разберемся, – ответил Хан. – Расскажите, что знаете.

Перед тем, как искать неведомую нечисть, Хантер хотел услышать всю историю от кого-нибудь еще. Часто бывало так, что слова двух людей по отдельности были чушью несусветной, но вместе давали полную картину. А в этот раз, когда голод ведьмака молчал, любые сведения были особенно важны.

Однако женщина не добавила ничего нового, повторив показания старосты точь-в-точь.

Да, воруют подростков. Да, черные и страшные. Да, могут появляться днем, под прямыми лучами солнца. На этом все, не считая того, что несколько дней назад они забрали ее внука.

Как забрали?

А вот так: вышел Инейко во двор, курятник чистить, а когда женщина позвала его в дом на обед – подростка уже и след простыл.

Почему же решила, что тут замешана нечисть?

Видела одного из них, убегающего в лес. Потом Инейко искали всей деревней, впрочем, заранее ожидая отсутствие результата.

И, как следствие, ничего не нашли, кроме кожаного шнурка, как-то по-особому хитро плетенного, в котором бабушка и узнала работу дорогого внука.

– Прошу вас, господарь ведьмак, помогите! Верните мне моего Инейко, кроме него у меня никого не осталось! – под конец расплакалась женщина.

– Хм. Сделаю, что смогу, – ответил Хан, поморщившись от обращения.

Никогда он не был «господарем», и быть им не стремился. Как и давать определенные обещания – Хан ценил силу слова и исполнял все сказанное, даже если после жалел об этом.

Женщина еще долго причитала ему вслед, но Хан уже сказал ей все, что мог, и больше ему добавить было нечего.

Спустя несколько минут ведьмак покинул пределы деревни и ступил под прохладную тень леса. Подумав, наученный горьким опытом, там же он привязал свежеприобретенную лошадь. Мало ли, что это за неправильная нечисть поселилась возле деревни – вполне возможно ее не только подростки интересуют.

Лучше Хан пойдет один, а за животным уже после вернется. Ему-то если что и будет – то пусть, а в телеге больше трястись неохота, как и ноги по дорогам стаптывать.

Нарисовав возле лошадки охранный знак, призванный отпугнуть и отвести глаз любому, кто приблизится, он потрепал ее по холке, и ступил на тропу.

Пару минут быстрым шагом – и деревня скрылась за зеленой стеной, хотя Хан еще продолжал чувствовать ее запахи. Впрочем, спустя несколько минут ускоренной ходьбы, пропали и они.

Убедившись, что ничто его не отвлечет, Хан прикрыл глаза и сосредоточился. Может в прошлый раз он что-то пропустил?

Но нет, из нечисти здесь водились лишь леший, да болотник, и то – в противоположной стороне от предполагаемого местообитания похитителей подростков.

Хан выругался, приподняв повязку, оглядел ведьмачьим глазом лесную чащу. Что-то странное мелькнуло на периферии зрения, но Хан не обратил на это внимания – он искал совсем другое.

И нашел спустя пару минут – тонкий зеленый дымок, след лешачьей тайной тропы. Слабый, почти незаметный – видно, лешак здесь уже давненько не хаживал.

Прикрыв второй, человеческий глаз, чтобы не отвлекаться, Хан потянулся за дымком. Шаг, два – и вот он уже в другой части леса. Лешачьи тропы так и действуют, если знать, как ими пользоваться.

Еще несколько переходов и Хан понял, что близок к цели. Местная нечисть затаилась, но была уже совсем рядом.

– Выходи, народ, не обижу. Поговорить хочу, – позвал Хан.

– Чтоб ведьмак, да нечисть не тронул? – раздалось из лесной чащи.

– Не та вы нечисть, за которой я пришел, – ответил Хантер. – Да и я не тот ведьмак, что без разбору нечисть распыляет.

– Слыхал я про тебя, Охотник, – проскрипел лешак. – Мой племянник с Усманского леса мне о тебе рассказывал. Как на мою тропу ступил, так я сразу и понял, что ты тот самый.

Перед Ханом появился низенький старичок, едва достававший ему макушкой до живота. Из длинной зеленой бороды торчали сухие листья, пополам с мелкими ветками и прочим лесным мусором.

Старичок взмахнул рукой, и из земли рядом с ним вырос пень, на котором он тут же с удобством расположился. Каждое движение лешака сопровождалось скрипом, кожа его больше напоминала кору дерева, а из-под мохнатых изумрудных бровей блестели два глаза, похожие на черных жучков, притаившихся в дупле.

– Твой племянник Усур? – на всякий случай уточнил Хан, хотя других вариантов все равно не было.

– Он самый, – протянул лешак. – Только глупый еще. Кто ж ведьмаку истинное имя свое говорит? Лес у него совсем юный, вот и сам он молод, да зелен.

– Усур мой друг, он доверяет мне, – возразил Хан.

Действительно, они неплохо ладили с хранителем Усманского леса. Хан помогал ему, очищая округу от темной, кровожадной нечисти, а Усур научил его по лешачьему следу ходить, да открывал Хану тайные тропы, только лесовикам доступные, в различные части двух империй.

– Я и говорю, молодой еще, да глупый, – фыркнул лешак, – кто ж ведьмаку доверяет? Да и ты что ж за ведьмак такой, коль с нечистью якшаешься?

Страха лесовик не испытывал, а если испытывал, то не показывал.

Нечисть обычно боится ведьмаков, да и как тут не бояться, когда они тебя в ничто превратить могут? Но леших еще найти-догнать надо, прежде чем жизнь с них вытянешь. След их, может, и по всему лесу видно, да только чтоб ходить по нему – особое умение надо. Поэтому даже обычные ведьмаки хранителей леса редко когда трогали. Пока дойдешь, лешак уже тропой в другое место ускользнет, вот и бегай за ним, как пес за хвостом. А коль поймаешь, иногда и себе дороже может обойтись – сила лешака от его леса напрямую зависит. Бывает, что если лес старый, крепкий, то и хранитель его любому ведьмаку по шее надавать может. А жизни с них взять – шиш, да маленько. Они все лесу отдают.

– Я вообще по делу пришел, – перевел тему Хан.

Старые лешаки не чувствуют время, могут надолго увлечь собеседника. Потому-то и некоторые люди, заблудившись, возвращались обратно спустя дни, недели, или месяцы, хотя сами считали, будто прошло несколько часов.

– Думаю, я догадываюсь, по какому, – проскрипел лешак. – Хотя чего ведьмаку взять с проклятых?

– Проклятых? – удивился Хан.

– Ты на деревню ту чем смотрел? – усмехнулся леший. – Проклята она, чтоб смески до взрослого возраста не доживали. Причем давно проклята.

– А кем?

– Почем мне знать? Я ни в людские, ни в эльфячьи дела не лезу – это всегда себе дороже обходится. Я лишь выделил проклятым уголок леса, чтоб не шлялись где попало, да и только. А сам на них не смотрел, уж больно они чуждые. Холодом от них пахнет, да самыми нижними навьими уровнями, куда нечисть не ходит.

– Тропу туда откроешь?

Лешак кивнул, и Хан пошел по зеленому дымку, переместив повязку с ведьмачьего глаза на человеческий, чтоб точно ничего не пропустить.

Благодарить лешего он не стал – такое среди нечисти не принято.

***

Хранитель леса не обманул – да ему и смысла не было ведьмака дурить – через десяток шагов Хан оказался на другом конце чащобы. Около его ног клубился черный туман проклятия.

Понятно теперь, почему его голод молчал – проклятые хоть видом и похожи на нечисть, но все же совсем от другого исходят. И прав был лешак, спрашивая, чем он смотрел. В деревне Хан свой ведьмачий глаз только старосте и показывал, а его, видно, проклятье стороной обошло, вот он ничего и не заметил.

Ведьмак принюхался.

Слева, где туман усиливался, тянуло холодом и навью. Достав свои кинжалы, Хан крадучись двинулся в эту сторону. Он был готов к удару, но все равно пропустил его.

Существо сбило его с ног, и ведьмак, перекатившись, снова поднялся, выставив вперед два острия. Весьма вовремя. Напоровшись на зачарованную сталь, существо зашипело. Из раны хлынула черная кровь. Не мешкая, Хан коротким рывком вспорол чудовищу горло, едва увернувшись от ответного удара когтистой лапой.

Монстр заметался, желая подняться, но не смог, мешком упав к ногам ведьмака. Дождавшись, пока чудище перестанет дергаться, Хан опустился на корточки, желая разглядеть его поближе.

Конечно, он не был специалистом по проклятиям – это дело магов, да ведуний – но кое-что в этом все же понимал.

Длинные черные руки, тонкие, с шишками суставов, оканчивающиеся острыми когтями; такие же ноги. Тупая морда, похожая на рыльце спинохвоста и пасть, полная острых клыков. На земле, окруженный туманом, лежал дамнар. Большая редкость – Хан про них только слышал, и то лишь краем уха.

Проклятий было великое множество, но каждое из них действовало по-разному. Некоторые лишь портили внешность, какие-то лишали удачи, другие после смерти превращали проклятого в низшую нечисть, и тогда появлялись ведьмаки.

Однако были и такие, что изменяли человека еще при жизни, обращая его в нежить – неестественное создание, противное самой природе, смесь яви и нави. Нежить была подвластна магам (и то не всем и не во всем), и йольфам, а вот ведьмаков совсем не интересовала – взять с нежити было нечего. Как ясно из названия, жизни там не было, как и смерти. Одно слово – немертвые. Пустые.

Для подобных проклятий требовалась особая сила, поэтому пользовались ими редко.

Дамнар, едва ли не самая опасная форма нежити, был последствием родового проклятия, выделявшегося на фоне всех остальных.

Оно действовало не на кого-то одного, а накрывало от трех до трех десятков поколений, в зависимости от могущества наложившего его.

Все потомки проклятого рода, оборачивались дамнарами после достижения определенного возраста, который можно было оговорить отдельно.

Став нежитью, проклятый мучился, не имея возможности ни жить, ни умереть. Дамнары были довольно агрессивны, и если б не местный лешак, наверняка погубили бы уже всю деревню.

Убить дамнара можно было лишь зачарованной сталью, либо огнем – солнце его, как и многих из нежити, не страшило.

А вот превратить дамнара обратно в человека казалось практически невозможным – чем дольше проклятый существовал нежитью, тем прочнее он связывался с миром нави, переставая принадлежать этой реальности. Поэтому с дамнаров возвращались только те, кто совсем-совсем недавно обратился.

Если Хан снимет проклятье, дамнары, к счастью, перестанут существовать, поэтому попробовать стоит. Но людей ему уже не воротить. Некоторые-то, считай, почти сотню лет монстрами ходят, куда им обратно?

Пнув ногой труп дамнара, Хан поспешил в деревню.

Избавиться от проклятья можно было двумя способами – убить того, кто его наложил, был самым простым из них, но редко когда исполнимым.

Особенно здесь, где проклинал явно сильный йольф, причем очень давно.

Хан поморщился. Связываться ни с эльфами, ни с йольфами он не хотел. Но и оставлять людей на произвол судьбы было не в его правилах.

Только зачем кому-то из высших понадобилось проклинать забытую всеми богами деревушку было не слишком понятно.

Ответ пришел, едва Хан прошелся по дворам, оглядывая все ведьмачьим глазом.

Смески.

И в этом старый лешак оказался прав, а он, дурак, пропустил все мимо ушей.

Связи между людьми, эльфами и йольфами были запрещены с начала вечной войны. Да никто особо и не пытался нарушить запрет: люди ненавидели высших, высшие презирали людей и воевали между собой.

А если все же связь случалась, то пара всеми способами старалась избежать последствий. Потому что в случае рождения смески наказывали всех. Родителей лишали всего имущества, возможности в дальнейшем иметь детей, иногда даже жизни. Ну а самого ребенка убивали всегда. И за исполнением наказания следили и эльфы, и йольфы.

Причина столь строго запрета была в пророчестве об обещанном ребенке, носителе трех кровей, способном либо разрушить весь мир, либо спасти его, остановив вечную войну.

Хан не верил в пророчество, считая его лишь надеждой, что мешала людям взять дело в свои руки, отвоевав у высших свободу.

Но кто бы стал слушать дефективного ведьмака?

Смески никогда не жили дольше луны после своего рождения, а в этой деревне…

Если вглядываться достаточно пристально, черный туман проклятья можно было увидеть практически рядом с каждым домом. А каждый второй ребенок был смеской, причем весьма необычной.

Чем больше сила, тем слабее кровь – так гласил один из законов йольфов. И это значило, что у магически сильного йольфа в девяноста из ста случаев родится бездарный ребенок, а сила затаится в крови, дабы проявиться через несколько поколений. Поэтому самые сильные йольфы чаще всего брали себе в пару самых слабых йольфи.

В случае же смешения крови… нет, такое было невозможно даже вообразить!

Но все же, если бы сильный высший вступил в связь с человеком, то скорей всего первое потомство осталось бы людьми, однако с каждым последующим поколением, кровь йольфа брала бы свое, и спустя около сотни лет случилось бы то, что ведьмак наблюдал теперь.

Смески. Очень много смесок.

И над каждым из детей, в ком хоть немного проглядывала кровь йольфа, сейчас клубилось проклятие.

Хан хмыкнул, отдавая неизвестному высшему должное – зачем беспокоиться о потомстве, если сила позволяет спустить на всю деревню родовое проклятие, что превратит всякую смеску в дамнара прежде, чем у него заострятся уши?

Остановившись на пороге дома старосты, Хан трижды громко постучал.

– Вы знали? – спросил ведьмак, едва дверь открылась, и тут же, по опустившемуся взгляду понял все. – Хм. Конечно, знали. Пусть внешность у смесок меняется лишь к расцвету, но темной магией йольфов они одарены с рождения.

– Да, нечисть забирает только смесок, – нахмурился староста. – Но, хоть и смески, хоть и с темной магией, а все ж они дети, кровь наша. И откуда у нас полу-йольфы берутся так никто и не понял. Жены клянутся мужьям в верности, да и заезжих, кроме тебя, у нас на моей памяти не было. А смески уже которое поколение все появляются и появляются, и год от году их все больше.

– Не побоялись помощь звать? Сокрытие смески тоже наказуемо, а вам, наоборот бы радоваться, что проблема сама собой решается.

– Так теневой охотник смесок бы, еще безухих, и не распознал. А ведьмакам дела не до чего, кроме нечисти и нет, – фыркнул староста. – Только ты неправильный ведьмак.

– Дефективный, – усмехнулся Хан. – А если б маг пришел?

– Шутишь что ли? Магам, как и высшим, на людей с их проблемами плевать.

– А вот тут ты ошибаешься, – Хан поскреб заросший щетиной подбородок. – Маги нежитью очень даже интересуются, особенно сильной. А у вас не нечисть смесок ворует, у вас смески в дамнаров обращаются. Проклята деревня, уже почти как сто лет проклята.

– И что ж делать теперь?

Эта новость обескуражила старосту.

Конечно, с нечистью ведьмак бы справился, а вот с проклятием… тут уже к магу надо на поклон идти, да одной лошадью при этом не расплатишься. А как к магу идти, когда у каждой второй семьи смеска подрастает?

– Хм. Повезло, что вам ведьмак дефективный попался, – усмехнулся Хан. – Проклятье я снять попробую. Не обещаю, что получится, но все же. А вот смески в любом случае останутся. Кровь йольфа за сотню лет не выветрить. Так что не виноваты ваши жены – смешение задолго до них получилось, а последствия теперь вам разгребать. И ушедших уже не вернешь. Разве что самого последнего, и то не обещаю.

– Коль ты нас не выдашь, да проклятье снимешь, со смесками мы справимся, – твердо произнес староста, сжав кулак. – У нас травница живет, она рецепт зелья знает, что темную магию подавляет. А уши мы им спрячем.

Глава 3. Наследство йольфа

На том и порешили, даже руки друг другу пожали.

Хан принялся раздавать указания, и староста с остальными жителями быстро собрали для него все, что требовалось. Страха в их глазах больше не было, только надежда. Еще бы, дети – они и есть дети, хоть смески, хоть нет. Дети – всегда будущее, без них деревня зачахнет. А знать, что твой ребенок обречен быть проклятым, потому что его прабабка смешение допустила – это ужасно.

Правда, родителям уже обращенных, было не до радости. Им-то ребят теперь никто не воротит. Остается лишь верить, что так они хоть в навь спокойно уйдут, и больше подобное не повторится.

Кроме того, что убить проклявшего, избавиться от черной напасти можно было, очистив место проклятия.

Чем Хан и занялся.

Жителям деревни действительно повезло – ни один другой ведьмак не стал бы этого делать. А если бы вдруг и решил помочь по какой-то нелепой случайности, то скорей всего просто бы не сумел. Ведьмаки нечисть убивать заточены, это их смысл жизни и другим они мало интересуются.

Хан же какое-то время изучал проклятия, считая, что они связаны с происхождением ведьмаков. Найти эту связь он так и не смог, а вот полезного узнал довольно много.

Место (а в этом случае, места) проклятий ведьмак обнаружил довольно быстро – с десяток домов были поглощены черным туманом практически полностью. Видно, там и жили когда-то те женщины, что рискнули вступить в связь с йольфом. А может и не знали они, что перед ними йольф – раз у него хватило силы на столь мощное проклятие, то и на сокрытие сути явно бы нашлось. Или, и вовсе, очаровал он их. Высшие такое умеют, особенно с людьми, только пользуются этим редко, иначе смертные бы совсем пропали.

Правда, зачем все это было нужно самому йольфу, так и оставалось загадкой. Получить обещанного ребенка из пророчества он явно не хотел, иначе бы и проклятие не наводил. А людские женщины эльфов и йольфов интересовали крайне редко, и, в основном, магически слабых.

Хан закончил лишь ближе к ночи. Его темные волосы слиплись от пота, а сил он потратил столько, что казалось, будто трое суток кинжалами без продыху махал.

Все ж не ведьмачье это дело – проклятия снимать.

Зато туман стал рассеиваться, и уже первые утренние лучи солнца испарили остатки этих черных клочьев ваты, сделав деревню свободной от проклятой магии.

Староста с женой еще спали – Хан слышал их ровное дыхание – когда в дверь дома постучали. Открывать ведьмак не стал, он был тут лишь гостем, но по запаху догадался, кто пришел в столь ранний час.

Стук повторился, и староста заворочался в своей кровати. Босые ноги зашлепали по деревянному полу, скрипнула дверь.

– Инейко! Инейко вернулся! Где он, наш спаситель, буду в ноги кланяться! – запричитала знакомая Хану старуха.

– Ну-ка, цыц! – шикнул на нее староста. – Спит он, совсем без сил остался, пока проклятие развеивал. Да и шутки ли, всю деревню очистить. Ведьмаки не маги, в них чар куда меньше будет.

– Меньше, но достаточно, – ответил Хан, возникая за спиной старосты. – Пойду я.

– Куда? – растерялся мужичок. – Рань-то такая, ты еще и не завтракал даже.

– Я, я накормлю его! – тут же вызвалась женщина. – Хоть чем-то отплатить смогу за то, что жизнь внуку спас! Господарь!

Она подорвалась кинуться Хану в ноги, но ведьмак ловко подхватил ее, остановив неуместный порыв.

– Годно. Тогда подождите немного, – староста метнулся в дом, и вернулся с небольшим мешочком. – Вот. Всей деревней собрали, сколько смогли. Ты, главное, про смесок уж никому не рассказывай.

– Я и без этого бы молчал, – ответил Хан, однако мешочек все же принял.

Не дурак он был, чтоб деньгами разбрасываться.

– Знаю, нечисть благодарить не принято. Но все же хочу спасибо тебе сказать, – он протянул ведьмаку руку. – В нашей деревне тебе всегда будут рады, а если вдруг окажешься в Сурграде, то обратись к тамошнему управу. Скажешь, что от Мирши, и он тебе во всем поможет, мы с ним родственники.

Хан улыбнулся и пожал протянутую руку.

«Спасибо» неприятно кольнуло его иголками – нечисть боги не спасают – но доверие мужчины тронуло ведьмака. Немногие люди решались назвать ему свое имя.

– Как же хорошо, что вы пришли. Иначе не спасся бы Инейко, а он один у меня остался, – вновь запричитала женщина, едва они вышли из дома старосты.

Хан молчал. Инейко просто повезло, что самым последним обратился, а ведьмак тут вовсе не причем был. Но объяснять это женщине он не стал – толку-то? Просто не слушал, раздумывая, куда ему двинуться дальше.

Денег, выданных старостой, хватит на какое-то время, но ведь он так и не убил нечисть, а значит, скоро голод станет сильнее, и так или иначе, ему придется выйти на охоту.

– А все этот йольф, побери его навь, – внезапно привлекла его внимание женщина.

– Хм. Вы его знали? – удивился Хан.

Проклятию почти сотня лет, свидетелей сейчас найти подобно чуду.

– Мать мне о нем рассказывала. Пришел к нам, девок околдовал и смылся, – сплюнула женщина. – А потом девки все брюхатыми оказались. Только смеска лишь у одной из десяти вышел, да и его нечисть забрала. Тогда все решили, что это ей богиня наказание послала за связь с высшим. А моя мать расстроилась, ведь я нормальной родилась. Она надеялась, что тоже от йольфа понесла, а не от мужа своего. А потом смески стали появляться все чаще и чаще.

– Кровь сильных йольфов не сразу проявляется, – кивнул Хан. – А что еще ваша мать рассказывала?

– Что он был очень красив, этот йольф. Красивее всех мужчин, которых она когда-либо видела. Черноволосый, красноглазый и очень обаятельный. Он пришел в деревню пешком, один и пробыл тут всю зиму. Неизвестно, откуда он взялся, ведь война тогда еще дальше от нас, чем сейчас грохотала. Да и не был он на простого солдата похож, скорей уж на кого из знатных. Многие его боялись и презирали, однако ни слова поперек сказать не смели. Шутка ли, настоящий йольф с темной магией? А ну как уведет всех на войну, али убьет просто, а после подымет, и все равно воевать уведет? Но девушки, которыми он начинал интересоваться, тут же в него влюблялись, как кошки. Мужей и честь оставляли, лишь бы рядом быть разрешил. А потом он ушел, и все про него забыли, кроме этих девушек, что следом идти хотели. Правда, с его уходом, видать, и магия приворотная ослабла. Девушки поуспокоились, а после и сами вспоминать его перестали. Только мать моя такого не желала, и все твердила о нем, чтоб из памяти не ускользнул. Остальные помянули йольфа только когда смеска первый родился. И то, вспомнили не до конца – сойтись не могли на том, как он выглядел, да с кем связывался. А потом и снова забыли. Видно, специально он так сделал, чтоб никто после его описать не мог. Связи-то людей и йольфов запретили из-за пророчества об обещанном. Мать говорила, что ей особо нравились его узоры нательные, что словно живые были, да то в птицу, то в дракона складывались. Ой, пришли почти. Вы уж простите, господарь, но я вам больше ничего рассказать не могу. Да и при Инейко как-то не хочется. Он еще пока не понял, что смеска.

Хан кивнул и, поднявшись на крыльцо, они вошли в дом.

В словах женщины было много интересного, но подумать об этом ведьмак решил позднее, а пока ему хотелось поглядеть на смеску.

Инейко сидел за столом, сложив перед собой сцепленные в замок руки. Худой, высокий, тонкокостный, он уже походил на йольфа, хотя его уши пока не вытянулись, а волосы, пусть и были черными, но не того глубокого оттенка абсолютной ночи, какой встречается только у чистокровных высших.

Темная йольфская магия была прочно заперта внутри него, причем уже очень давно, едва ли не с рождения – это Хан безошибочно видел своим ведьмачьим глазом. Хорошая тут у них травница, нечего сказать. Такое запирающее зелье сварить – опыт нужен и знания. Да еще храбрость, ведь зачем иначе запирать магию высших, если только не чтоб смеску скрыть?

Пока хозяйка хлопотала, накрывая на стол, Инейко поведал Хану свою историю, которая оказалась весьма короткой.

Чистил курятник, никого не трогал, а потом что-то случилось. Дальше – как во сне. Помнит лишь холод нечеловеческий, да туман черный.

Очнулся в лесу, вокруг места незнакомые, хлопья пепла кружатся. Ноги босые, все в сажи, а воздух спертый, будто и не в лесу он вовсе, а в сыром подвале. И деревья мертвые. Побежал оттуда, думал, что никогда из леса не выберется – шел без разбора, куда ноги несли, но на удивление скоро вышел к деревне, а там и бабушка, и дом родной.

– Лешак тебя местный вывел, – кивнул Хан. – Сам бы ты не смог, заплутал. В следующий раз, как в лес пойдешь, принеси ему отвара из рябины, да сладостей. Лешаки это любят. И дерево какое посади.

Инейко восторженно закивал.

– Скажите, господарь, а проклятие теперь со всех снято? – спросила женщина, выйдя проводить Хана на крыльцо.

Ведьмак вопросительно вскинул брови.

Некоторое время та переминалась с ноги на ногу, раздумывая, но в итоге все же решилась.

– Как смески стали рождаться, так староста еще тогдашний порешил, что никому деревню покидать нельзя, и все с ним согласились. Никто не хотел, чтоб о детях наших эльфы, или йольфы прознали да пришли сюда кару воздавать. Вот только дочь моя, мать Инейко… незадолго до смерти мужа она второй раз забеременела, почти сразу после рождения первого малыша. Побоялась в деревне оставаться – все тогда уже знали, что нечисть местная смесок ворует. Только староста бы ее ни за что не выпустил, вот она и решила притвориться, что за мужем следом в навь ушла. А сама сбежала. Инейко тоже хотела с собой забрать, да токма не вышло. А теперь, раз известно, что это проклятье было, боюсь я, как бы и второй внук, али внучка в нежить не превратились. Срок-то как раз подходит…

– Проклятье снято с рода, – покачал головой ведьмак. – Ваша дочь с ребенком теперь тоже в безопасности, если только уже не обратились.

– Спасибо вам, господарь, – из глаз старухи полились слезы, и она растерла их морщинистой рукой.

«Спасибо» вновь кольнуло Хана, но он даже не поежился, лишь улыбнулся женщине, да поспешил прочь.

Лошадь встретила Хана недовольным ржанием – еще бы, он оставил ее в привязи на целые сутки.

Хан потрепал свою новую попутчицу по холке, накормил припасенной морковкой, и вновь прикрыв повязкой свой ведьмачий глаз, вскочил верхом.

Лошадь испуганно попятилась – не привыкла пока к духу нечисти – но все же послушно потрусила по дороге, хотя уши ее то и дело вздрагивали, и она постоянно оглядывалась на своего седока, словно надеясь, что он вот-вот исчезнет.

Странные вещи рассказала Хану бабка.

Выходит, забрел в эту деревню сотню лет назад йольф, и по каким-то своим причинам зимовать здесь остался. А вкусы у этого йольфа, видать, были весьма специфичны, раз он местных портить принялся. Потому что три месяца для йольфов, которые живут слишком долго, что для людей три дня – не срок вовсе. Легко бы стерпел, если б захотел только. Но йольф похоже был любителем именно человеческих женщин, раз даже кары за смешение не побоялся.

То, что девушки на него вдруг молиться стали – оно понятно. Высший, что светлый, что темный, любого человека к себе расположить может, если захочет. Только обычно им это без надобности – для них люди, что мусор, пушечное мясо.

Выходит, наделал йольф делов, а после, чтоб под закон о смесках своим же не попасться, память о себе стер, да проклятье по родам пустил. Дабы дети с магией йольфов до зрелых ушей не доживали. И сил ведь не пожалел на это.

Впрочем, если прабабка Инейки запомнила его верно, то сил этих у него было почти без границ.

Хан узнал йольфа, посетившего забытую богиней деревушку.

Нет, черные волосы, острые уши, красные глаза – так выглядели все темные высшие. Только клыков не хватало, но мать наверняка про них умолчала, дабы дочку не пугать.

Под такое описание каждый йольф подходил. Это – то же самое, что и у ведьмаков острые зубы, или у эльфов светлые волосы, белые глаза, да уши – отличительные признаки расы.

А вот живые татуировки… такие только верховные йольфы носили, представители аристократии.

И если Хан правильно помнил геральдику (а он помнил ее правильно) дракон и птица-ворон были символами одного из самых древних и знатных йольфских родов – рода Рантиэль.

Даже слабые йольфы Рантиэль были превосходными малефиками – темная магия этого рода была заточена под всевозможные сглазы и проклятья.

Но татуировки носил лишь глава рода – Рей Рантиэль, более известный, как Темный Малефик. Его магический потенциал был равен силе самого короля йольфов, а кое-кто и поговаривал, что даже превосходил ее.

Дело проклятой деревушки пахло самыми темными глубинами нави.

Пытаясь узнать свое происхождение, Хан многое изучил о йольфах, эльфах, вечной войне и пророчестве об обещанном ребенке. И Рей Рантиэль выделялся на фоне всего изученного.

Уже давно возмужавший, Темный Малефик, активно исследовал магию йольфов, отставив личную жизнь и женитьбу на второй план, и теперь Хан понимал почему.

Но кроме шуток, Рей добился больших успехов как в некромантии, так и в проклятиях, и в создании и управлении нежитью. Благодаря его армии личей йольфы не так давно смогли отхватить у эльфов несколько людских королевств.

И если всех темных высших, с их магией смерти, можно было бы назвать злом, то Рей, несомненно, являлся его апофеозом.

Так что теперь будет?

Хан снял проклятье, а староста обещал присмотреть за смесками, но если Темный Малефик вдруг решит вернуться в эту деревушку… Да и сбежавшая девчонка радости не добавляла – а ну как у нее снова смесок родился? Знал бы Хан о ней, да о Рее раньше…

Хотя, что бы это изменило? И без того догадывался, что проклятье не рядовой йольф накладывал.

Сделанного все равно не воротишь, да и Темный Малефик вряд ли в эту деревню вернется, а сбежавшая девчонка теперь уже женщина. Своих она точно не выдаст, ведь у нее там сын остался.

Хан пришпорил лошадку, размышляя, куда бы направиться теперь, как копыта животного зачерпнули воздух, снизу раскрылась пропасть, и ведьмак полетел туда, не успев ничего сообразить.

Глава 4. И овцы сыты, и волки целы

Приземление, вопреки ожиданиям, оказалось мягким – копыта лошади плавно опустились на темную каменную плитку, жалобно звякнув в воцарившейся вдруг тишине.

Хан соскочил с кобылы, в мгновение ока обнажив свои кинжалы. Оскалился, радуясь, что зубы сейчас не сточены. Сорвал повязку с ведьмачьего глаза и понял, что попался.

Маг.

Да не просто какой-нибудь чародей, способный, разве что фейерверк цветистый устроить, а настоящий, сильный маг.

И сейчас Хан находился в его башне, где даже камни ему помогали.

Это не с нечистью бороться – против толкового волшебника ни кинжалы, ни зубы не сдюжат. Особенно, когда он готовился к встрече.

Наверно, если бы все маги смогли объединиться, то они отвоевали бы людям независимость. Но, на счастье высших, магам это было неинтересно – ими владела жажда знаний, как ведьмаками владел голод.

Нет, многие маги оказывали помощь смертным, например, снимая проклятья, или продавая им свои амулеты. Однако, в основном, этим занимались лишь слабые чародеи, либо ученики.

По-настоящему сильных, способных на великие вещи магов мало что волновало в этом мире, и здесь заключался великий парадокс – люди, могущие практически все, не хотели делать абсолютно ничего.

Правда, как и везде, исключения все же встречались – некоторыми чародеями, помимо жажды знаний, владела еще и жажда власти. Правда, сил у таких обычно бывало как раз-таки совсем немного.

Хан видел магов прежде лишь издалека. И то, даже не самих магов, а их башни, которые они строили, дабы накапливать себе чары и желая оказаться ближе к источникам высшей силы.

Этого «издалека» Хантеру вполне хватило. Не волновали его маги – не связывал он отчего-то с ними свое доведьмачье прошлое.

Он больше высшими интересовался.

– Ведьмак?! – в голосе мага, поймавшего его в ловушку, слышалось неприкрытое удивление, будто ожидал он увидеть здесь кого-то совершенно другого.

Впрочем, выяснять кого именно, Хан не стал. Как и не стал дожидаться от мага каких-либо действий – ведьмачий глаз говорил ему, что это не ученик, а полноценный, весьма сильный чародей.

Поэтому-то Хан вскочил обратно на свою лошадь, пришпорил ее что есть мочи, и торопливо зажал в кулаке простой кусочек дерева, который всегда висел у него на шее, скрытый от посторонних глаз.

Ловушка мага была хороша всем – наверно, из нее не смог бы выбраться и сам Темный Малефик. Но, к счастью Хана, выплетая заклятия магией высшей, чародей недооценил магию низшую, какую испокон веков употребляла нечисть. А может, и не знал он нюансов и истинной мощи навьей силы – зачем, если ей только из нави вышедшие пользоваться и могут?

Это сыграло ведьмаку на руку, потому что деревяшка на его шее была непростой, а с секретом. Ее Хану Усур подарил, и открывал этот подарок зеленую тропу. Из любой точки двух империй прямиком в лес молодого лешака. Ведьмак им пользовался, когда на путь долгий времени зазря терять не хотел.

Был еще у Хантера вариант от мага скрыться – по нави пробежать. Да только тогда бы и с кобылкой, и с деньгами, и со всеми вещами пришлось бы расстаться, а этого ведьмак не хотел. Впрочем, не сработал бы ключ лешего – пришлось бы так, но ключ все же сработал.

За мгновение до перехода Хану показалось, что кто-то вцепился в хвост его лошадке, но разбираться было поздно.

Пара шагов, и вместо давящих магических стен вокруг оказался зеленый, искрящийся свежестью лес.

Тропа схлопнулась, оставив одураченного мага одного в его башне.

Только вот радость Хана длилась недолго – в ноздри ударил резкий, хищный запах волка. Напуганная донельзя кобыла, безумно заржав, понеслась вскачь, петляя среди деревьев.

Чтобы не быть выбитым из седла низко растущей веткой, Хану пришлось пригнуться к самой ее холке.

– Вот это фокус! С ключом лешака это ты, конечно, круто придумал, хотя непонятно, какой такой лешак ведьмаку доверять станет, – послышался рядом странно рыкающий голос.

Запах зверя переместился левее, и, опустив взгляд, Хан увидел рядом с собой бегущего волка, настолько крупного, что головой тот мог коснуться стремени.

Но не только рост отличал его от обычного животного – вокруг волка ярко горело магическое поле, словно был он мощнейшим артефактом.

Правда, лошадь Хана ведьмачьим глазом не обладала, и потому косилась на него глазом обычным, отчаянно пытаясь оторваться от преследования.

Хантера подобная компания тоже не слишком радовала, но, в отличие от лошади, ведьмак свои чувства держать при себе умел.

– Хотя ты и на ведьмака-то не особо похож. Глаз ведь у тебя один нормальный, – продолжал разглагольствовать волк.

Очередная ветка едва не снесла Хану голову, и ему пришлось свеситься на самый бок.

Лошадь, без того еще к духу ведьмака толком не привыкшая, ныне окончательно обезумела, и поразмыслив, Хан спрыгнул с несущегося вскачь животного.

Перекатился через бок, плечом смяв кусты орешника, да врезался спиной в шершавый ствол дерева, едва не откусив язык собственными же, так и не сточенными зубами.

– Ого, как ты умеешь, – не отстающий волк, затормозил, вспахав огромными лапами землю, и уселся перед Ханом, разглядывая его своими желтыми глазами. – Только вот лошадь твоя, кажется, ускакала. Насовсем.

– Насовсем? – тихим ласковым голосом спросил Хан, поднимаясь.

Спина пока еще болела от удара, в волосах запутался мелкий лесной мусор. Щека саднила, во рту чувствовался железистый привкус крови.

– На… насовсем, – почувствовав что-то неладное, волк стал пятиться назад.

– Насовсем, значит? – ведьмак сделал маленький шаг вперед, быстрым движением достав один из своих кинжалов.

– Эй-эй, ты чего это делать собрался? – волк скосился на зачарованную сталь.

Ему бы и обычной хватило, но у ведьмака обычной не водилось.

– Ну так лошадь же насовсем ускакала. Вот, буду новую себе добывать, – Хан усмехнулся, показав свои акульи зубы.

– Ого, – восхитился волк, вмиг позабыв про кинжалы. – И как у тебя с этим добром рот-то закрывается?

– А я тебе сейчас покажу как, – Хан сделал еще несколько шагов вперед.

– Все-все, я понял. Закрыть рот стоит мне, – закивал головой волк. – Ты это, успокойся что ли, водички вон может попей.

– Водички, которая лежала в седельной сумке? Которая была привязана к лошади? Лошади, которая ускакала?

– Ну, ускакала и ускакала, что ты заладил-то? Подумаешь, всего лишь лошадь. Тебе нужно учиться отпускать.

– Ты кто такой? – глубоко вздохнув, Хан опустил кинжалы.

Он уже понял, что животное, пусть и выглядит большим, но не опасно. Разве что очень болтливо.

– Я волк, – зверь оскалился и сделал странный жест, будто бы разводя лапами. – Обычный, серый.

– Обычные волки не разговаривают, – вскинул брови Хан.

– Ну, хорошо, предположим, я был обычным волком. А потом попал к этому чокнутому магу, которому некуда силу девать, и стал таким, – прорычал недоволк.

– Хм. Ты знаешь, как этого мага зовут, и что он в итоге хотел из тебя получить? – спросил Хантер.

Маги обычно не тратили силы попусту, а волк выглядел абсолютно бесполезным.

– Зовут… – зверь помахал хвостом. – Не, не запомнил. То ли Кутрус, то ли Кларус…

– Ялрус?

– Возможно, ну говорю же, не помню. Один раз его имя слышал, и то мельком. А хотел он получить волкодлака.

Хан удивился.

Оборотни-волки были довольно редкой, высшей нечистью. Несмотря на агрессивность их волчьего облика, опасность для людей они представляли лишь в ночи полной луны. В остальное время волкодлаки вполне себе спокойно жили в человеческих поселениях, успешно маскируясь под людей. Отличал их разве что едва заметный запах зверя, да глаза, в темноте угольями горящие. Ну и сила сверхъестественная, разумеется.

Многие считали, что волкодлаки – это люди, что обращаются в волков. Однако дело обстояло совсем иначе, ведь даже в человечьем своем обличье, они оставались нечистью. Разве что солнца чуть меньше боялись.

Ведьмаки на них лишь в ночи полной луны охотились, однако те, будучи разумными, успешно от них скрывались.

– Зачем ему это ты не спрашивал?

– Не спрашивал, – поморщился волк. – Тут, знаешь ли, не до разговоров, когда над тобой постоянно эксперименты проводят, палками тыкают, магию вливают. Вроде хотел научиться расы скрещивать, да нечисть себе послушную создавать. Мол, вы, ведьмаки, ведь беретесь откуда-то, а значит, нет пределов знаниям, и границы науки расширим мы бодро. А еще что-то про обещанного ребенка упоминал. Но что общего у искусственно созданных волкодлаков и детей я так и не понял.

– Хм, – машинально Хан провел рукой по волосам. – Ну, судя по тебе, у него ничего не вышло?

– Почему это не вышло? – возмутился волк. – У него вышел я. Чело-волк. Или волко-чел. Не, чело-волк звучит лучше. О, придумал, людо-волк!

– Волко-ляд, – фыркнул Хан. – И что ты умеешь?

– Как что? Мыслить! Говорить!

– Жаль, только, молчать тебя не научили. Мыслить и говорить любой лешак может, а в тебя столько магии вложено, что ты и сам колдовать должен.

– А может, и могу колдовать! Просто не пробовал, – обиделся волк. – А куда мы идем?

Действительно, Хан уже давно пробирался по лесу, окидывая округу своим ведьмачьим глазом.

– Лошадь мою искать, – ответил он, останавливаясь. – Приветствую, друг, давно не виделись.

Прямо перед ними, словно из ниоткуда, появился лешак. Молодой, как и лес, который он хранил, с изумрудными кудрями, похожими на листья карагача, он залихватски свистнул, открывая тропу.

Хан увидел зеленый туман, из которого, спустя пару мгновений, выбежала его лошадь. Усур ловко вскочил на нее, зашептал что-то на ухо, и животное успокоилось, остановилось.

– ДОбро, – улыбнулся Хан, – любят же тебя звери, хоть ты и нечисть.

– Это потому, что лесовики животных тоже хранят, – пояснил Усур, возвращаясь и ведя игреневую кобылку в поводу. – Мы не шишиги, мы зверьми не питаемся. И что это за существо ты привел ко мне?

– Я не существо, – тут же возмутился волк.

– А кто ты тогда, да как тебя звать?

– Кто ж нечисти свое имя то называет? – хмыкнул зверь, но под двумя осуждающими взглядами стушевался. – Да нет у меня его… волки имен не заводят, а маг меня только ходячей неудачей кликал, да все в навь спустить грозился, но так и не исполнил угрозы. Видно привык.

– Хм. Или силу свою, в тебя вложенную, жалел, – покачал головой Хан.

В добродушие мага ведьмаку мало верилось. Эти два понятия редко бывали совместимы.

– Значит, будем звать тебя Ильфорт, – проговорил Усур.

– Ильфорт? А что, мне нравится. Солидно так звучит, представительно, – волк остался доволен.

Хан усмехнулся.

«Ильфорт» на лешачьем значило «Ошибка». Но имя волку все же шло.

– Ладно, Хан, некогда мне. Там на западе крестьяне лес рубить без спросу да уважения повадились. Проучить их надо бы, – лешак махнул рукой. – И русалки совсем распоясались. Так что бывай, еще свидимся.

– Свидимся, – кивнул Хан.

Усур исчез на одной из своих троп, а ведьмак принялся успокаивать лошадь, что не знала, кого ей больше бояться – волка, или самого Хана.

Глава 5. Маг, который хотел большего

Ялрус мерил шагами свою лабораторию. Злость бурлила в нем, не давая усидеть на месте. Искрилась, вырываясь наружу всплесками спонтанной силы, которые маг сейчас и не пробовал даже контролировать. Отскакивала от стен, рассыпаясь мелкими золотистыми молниями, что шипели, обжигая кожу.

Как?!

Как в его ловушку попал ведьмак?! Да и что это за ведьмак такой странный, с человечьим глазом? Будто и не ведьмак вовсе, а смеска нелепая! Неправильное создание, которого не должно в природе существовать! И что он только забыл в этих глухих краях, если из нечисти здесь и поживиться нечем?

Сам маг приметил деревушку проклятых не так давно. Искал материал для своих опытов, да совершенно случайно наткнулся на след мощной магии. Везение и только – иначе не назовешь.

Деревушка для мага оказалась весьма ценной и очень полезной находкой.

Во-первых, там водились смески, и это позволяло ему исследовать темную магию высших. Хоть и запечатанную каким-то зельем пакостным, но все же магию. Даже лучше, что запечатанную: сила смерти йольфов – это вам не навье чародейство, с ней шутки плохи и заканчиваются обычно печально. Йольф, даже смеска, и проклясть может ненароком, и морок наслать, и в навь отправить без возврату.

Во-вторых, ему не надо было думать, что делать с этими смесками после – они сами превращались в нежить, избавляя его от лишних хлопот. Правда, это было и некоторым минусом, лишая Ялруса возможности долгосрочных экспериментов, но маг предпочитал не жалеть об упущенном, а радоваться тому, что есть.

Ну и, в-третьих, Ялрус надеялся застать врасплох и поймать самого йольфа, наложившего проклятье.

Ял был уверен – рано или поздно высший явится, чтобы снять его. Не просто же так он все это сделал.

Чем больше сила йольфа – тем слабее его кровь. Таков закон, и Ялрус это прекрасно знал. А значит, получить хорошего смеску в первом поколении практически нереально – для этого требуется время. Времени у высших хоть отбавляй. Йольфы, как и эльфы, живут в десятки раз дольше обычных людей, месяца за дни считают. Только вот, после начала вечной войны и пророчества об обещанном ребенке, создание смесок попало под запрет, за нарушение которого ждала строгая кара. Одного-то скрывать не всякий решится, а уж несколько поколений…

Но и тут неизвестный Ялрусу йольф нашел изящный выход – проклятие.

Люди живут, первые, слабые смески рождаются и превращаются в нежить, и так до тех пор, пока кровь высших окончательно не возьмет свое.

Тогда можно будет приехать, снять проклятие и забрать полученных смесок с мощной магией.

По крайней мере, так рассуждал Ялрус. Иначе, зачем еще тратить столько силы на сложнейшее родовое проклятье? Если боишься закона о смесках – гораздо проще деревню целиком уничтожить. Магии столько же приложишь, зато результат будет гарантирован, и никто случайный, вроде самого Ялруса, доказательств твоего греха не найдет.

Конечно, йольфы свои силы магические изнутри черпали, по праву высших, но принципы магии всегда едины – в этом Ял был уверен.

Да и зелье дурное, что силу смесок запечатывало, не само же собой появилось? Ялрус такого рецепта прежде не встречал, и весьма сомневался, что жители деревушки своим умом до него дошли. Магии, кроме йольфской, в них и капли не было, а значит им помог кто-то, желающий этих самых смесок скрыть и уберечь до поры, до времени.

В общем, все указывало на то, что йольф вернется.

И вот, ожидая его появления, маг расставил свои сети.

Стоит только высшему прийти да проклятье снять, как попадет он в ловушку, оказавшись в башне мага. Там Ялрус уже своего не упустит – по косточке разберет, но изучит йольфа. А дальше и до создания обещанного ребенка, носителя крови трех рас, недалеко.

Клетку Ялрус делал особо тщательно, чтоб магию йольфов не пропускала. Пусть его потенциал был не так велик, как хотелось бы, зато у него время на подготовку имелось и желание. А еще смески проклятые под рукой, для проверки.

Постарался Ял на славу – даже король йольфов не смог бы выбраться из его ловушки.

А ведьмак смог.

На навью магию нечисти Ялрус совсем не рассчитывал. Тем более на лешачий ключ. И где только достал его ведьмак? Лесовика что ли поймать да убить смог?

Одно время такие ключи у магов в ходу были: шутка ли, мгновенное перемещение со всеми вещами, которые взять хочешь? Но добывать их являлось делом трудным – лешаки прятаться горазды – а пользы с них слишком мало выходило. Добром эти ключи Хранители леса только избранным отдавали, а забранный силой, ключ лишь единожды действовал.

Ну ничего, значит больше ведьмак им не воспользуется. То, что он силой ключ заполучил любому ясно – какая нечисть убийце такой дар доверит?

Ох, откуда вообще в клетке ведьмак взялся?

Ялрус ловушку ставил на того, кто проклятье снимет, а ведьмак сделать этого ну никак не мог. Не ведьмачье это дело. Да и было бы ведьмачьим, все равно не смог бы – запечатал йольф проклятье, на кровь свою завязал. Ялрус и сам однажды попытался деревушку расколдовать, да поняв все, попытки свои оставил – любого, кто не в праве снять его, проклятье столь мощной обраткой шарахало, что маг вслед за смесками едва дамнаром не стал.

Только йольф, деревню заколдовавший, мог ее и расколдовать. Либо те, кто с ним кровью напрямую связаны.

А ведьмак, в ловушку угодивший, был чисто нечистью. Пусть необычной, пусть с человечьим глазом, но йольфской кровью там и не пахло. Ничем не пахло, кроме холода нави.

Загадка, однако.

Которую Ялрус непременно отгадает. Не может он теперь этого ведьмака просто так отпустить.

Ведь он, мало того, что сбежал, оставив мага с носом и зазря растраченной ловушкой, куда столько времени и сил вложено было, так еще и волка мажьего с собой прихватил.

Хотя волк магу уже изрядно надоел, уж больно болтливый вышел. А распылить его, да забыть о неудачном эксперименте Ялрус все никак не решался – слишком много магии в него влил. Поглядеть, так светился от чар волк, точно полная луна на ясном небе – ярко и броско.

И толку от этого было, что с луны тепла – ноль, а то и меньше.

Ялрус скрипнул зубами.

И чего он ловушку на вход не заблокировал? Сам к йольфу сунуться хотел что ли? Так не сунулся бы – высший с такой силой его на раз-два бы проклял и не посмотрел бы, что маг.

Но нет, волнуясь лишь о том, чтобы йольф из клетки не выбрался, Ялрус не подумал даже о том, что кто-то в клетку захочет пробраться.

А волк захотел.

И как только решился ни пойми кому на хвост упасть?

После того, как смесок нашел, перестал Ял волка на цепь сажать. Не думал даже, что зверь сбежать отважится – уж больно труслив он был.

Ялрус пнул ногой пустую волчью миску, и та со звоном прокатилась по каменному полу.

Удивительно, но этот звук чудесным образом заставил мага успокоиться.

Не стоит ему сейчас силы на бесполезные эмоции тратить. Лучше сесть и подумать хорошенько, как ведьмака поймать, да на опыты пустить. А волк, шишиги с ним. Пусть бегает – в башне без него спокойней только станет.

Эххх, маги!

Ленивые и ничем, кроме самой магии, не интересующиеся.

Могли ведь большего добиться. Могли править этим миром, сконцентрировав всю сладость власти в своих руках. Могли на колени все живое поставить.

Могли, да не хотели, рассевшись по своим башням угрюмыми сычами. А Ялрус хотел.

Одной магии ему слишком мало было.

С детства Ялрус брал то, что желал. Не выходило силой, так хитростью-умом изворачивался, однако своего добивался. Правда, цели его не всегда приглядные были, но тут уж извините.

Еще маленьким понял Ялрус, что власть решает. Взять его отца, например. У него была власть в семье, и там он мог делать все. Мог принуждать мать к тому, чего она не хотела, или указывать ему, Ялрусу, чем заниматься.

Поэтому Ял желал того же, только в больших масштабах.

А потом у него способности к магии проявились, и Ялрус обрадовался – чародейство было отличным инструментом для прихода к власти.

По крайней мере, так думалось ему по началу, но взрослея стал Ялрус понимать, что настоящая власть есть только у высших, а люди – это так, скот. Живут, едят, размножаются, ну и богиня с ними. И покорно идут умирать на войну, когда им эльфы с йольфами прикажут.

Нет, магов, разумеется, на фронт не посылали. И вечная война их не трогала, как и они ее. Маги, при всех их возможностях, лишь накапливали силы, а вот чтобы пользоваться ими по своему разумению – не было такого.

Даже тот, кто Ялруса в ученики взял. Чар в нем имелось столько, сколько Ялрусу и в самом сладком сне не могло привидеться, но он ими толком не пользовался и ни к чему великому не стремился. Знай, обучал себе Ялруса, да копошился в своей лаборатории. Силу небесных светил изучал – во, как. А что с этой силы, если до нее и не добраться? Слишком далеко те светила, дальше, чем вообразить даже можно.

Потом учитель умер. Маги живут дольше людей, а он и для мага прожил много благодаря своим чарам непомерным, но конец у всего есть. Досталась в наследство Ялрусу, как единственному ученику, башня мага и его разработки. Да вот опять, что с этого толку, если Ялрус лишь власти и хотел?

Конечно, не дурак он был, в одиночку на эльфов с йольфами идти – у тех ведь тоже магия была. Пытался Ялрус всех чародеев подбить сражаться. Благородными целями это оправдывал – мол, людей угнетают высшие, их освободить надобно. Сам думал, что потом верховным властелином под шумок и станет. Кому же еще, как не ему? Высшие повержены будут, маги обратно по башням разойдутся, а он как раз на престол взойдет и править станет. Не факт, что справедливо, конечно, но когда это власть справедлива бывала?

Только маги за ним не пошли. Сказали, что людям ребенок-смеска обещан и лишь его ждать надо, чтоб война закончилась, иначе никак. А они, маги, в это не полезут – итак помогают тем, что амулеты изготавливают, землю после сражений восстанавливают, да проклятия снимают.

Пришлось Ялрусу отступить и довольствоваться пока властью той, что уже в его руках была – пара деревень близлежащих ему поклонялись. Мало, но и так сойдет. А идею с обещанным он в голове отложил.

С деревень этих Ял себе по праву силы забирал все, что считал нужным – скот, еду, людей. И никто ему не противился – боялись.

Тогда Ялрус на некоторое время сделал то, чем прочие маги постоянно занимаются – погрузился в исследования. Решил, что раз у него союзников нету, он сам их создаст. Не союзников даже, союзники – это равные. А ему нужна собственная армия.

Думал сначала насчет нежити, но в этом деле йольфы куда опытней его были. А вот нечисть…

Создания нави никому не подчинялись, однако силу, если б их все же подчинить было можно, дали бы немалую. Низшую, конечно, но сила она не пахнет. А вот если самому нечисть создать, например, волкодлака… а что, ведьмаки же откуда-то берутся?

Идея Ялрусу понравилась, только вскоре он о ней пожалел – ничего не выходило.

Создать высшую нечисть оказалось делом слишком сложным, магу неподвластным. Даже если нечисть эта на первый взгляд была весьма очевидной.

Ведь кто такой волкодлак?

Человек, что в полнолуние теряет свой разум, обращаясь в волка. Силу волкодлак имеет поистине огромную, звериную. Даже в человечьем обличье он быстрее, сильнее и ловчее простых смертных.

Не говоря уже о волчьем…

Нет, ведьмак с ним конечно сдюжить сможет, только и для него победа сложной окажется. А уж простому люду – разве что всей деревней, да с факелами, и то не факт.

Для начала, Ялрус поймал одного – чтоб изучить. Наверно, он был первым магом, который сделал подобное – нечисть никогда чародеев не интересовала. Для ее уничтожения ведьмаки существовали, а пользы с нее особой не было – магия-то у нечисти низшая, навья. Да и неуловима она обычно – свои лазейки имеет.

Сделал для оборотня маг особые цепи с зачарованного металла и даже пару опытов провести успел. А потом настало полнолуние и волкодлак сбежал.

Впрочем, одну вещь Ялрус все же понял – бесполезная она, навья магия.

Чародей с ней сработаться не сможет, да и магия яви, которой Ялрус как и прочие волшебники пользовался, куда больше силы да вариантов предполагает.

Вот и решил маг с привычным работать. Так даже лучше должно было выйти – волкодлаки луне подвластны, а Ялрус хотел получить существо сильное, разумное и ему лично подчиняющееся.

Поэтому придумал человека с волком с помощью своей магии скрестить. А оборотни пусть уж ведьмакам остаются.

Только вышло в итоге недоразумение ходячее.

Силой оборотня его экземпляр наделен не был, и сколько Ялрус опытов не ставил, изменить это ему не удалось. А вся магия вложенная – на речь да поддержание разума человеческого уходила.

Волкодлаки ведь такие сильные не потому, что полуволки. Волки-то простые разве чем значительным отличаются? Сильные они потому, что через навь прошли, и та теперь питает их. Как и всю прочую нечисть.

А магия яви так не умеет.

Ох, сколько бы чародеи не фыркали, да носы свои не воротили, но навья магия потому то и слаба, что силы в ней слишком много.

Однако не виноват был Ялрус в своей волчьей неудаче – понять природу навьей магии может только тот, кто сам с навью связан.

Именно поэтому ведьмаков не маги создали, хотя сами и пустили такие слухи, чтоб ценность себе набить.

Да только не смогли бы они, даже если б силы объединили. Вот людей от высших бы спасти смогли, или же мир поработить. А ведьмака создать – нет.

Просто не туда смотрели.

Один только учитель Ялруса, пожалуй, справился бы с этой задачей, потому что сила его позволяла ему мыслить несколько шире. Когда ты в одном достиг совершенства, то невольно начинаешь и на другое оглядываться.

Только он к этому не стремился. Он знал, что может сделать практически все, поэтому ничего особого и не делал. Разве что по молодости, но кто об этом вспоминает?

В общем, волкодлак у Ялруса не вышел, а потом он деревушку проклятых нашел и про обещанное дитя вспомнил, да на йольфа нацелился.

Даже странно было, что прежде этого не придумал. Ведь, что такое ребенок из пророчества? Смеска трех кровей, да и только. А если Ялрус вперед всех такого смеску выведет, то и вырастить его сможет, и управлять им.

Но ведьмак с человечьим глазом ему все планы разрушил, и просто так Ял этого не отпустит. Найдет теперь он ведьмака странного, благо в волке неудавшемся бурлила его, Ялруса, магия, которую чародей при желании и должной концентрации на любом конце двух империй почуять мог.

А где волк – там уж и ведьмак отыщется. Это животное болтливое без меры, да прилипчивое, что лист банный. Польза хоть какая с него будет.

Глава 6. Дева Полдня

– А тебя правда, что ли Хан зовут? – спросил волк, сощурив один глаз.

– Хм. Правда. Хантер, – ответил ведьмак, стиснув зубы.

Только что они покинули пределы Усманского леса, и сейчас двигались сквозь поле в сторону большого Королевского тракта. Тракт, хоть и назывался большим, на деле таковым едва ли являлся – обычная дорога, две повозки едва-едва разъехаться смогут.

За столь короткое время Ильфорт успел уже Хану изрядно надоесть – болтал волк без умолку. И как его только маг терпел? Такой же за пару дней все нервы вымотает.

– А как ты ведьмаком стал?

– Не помню.

– Ах, ну да, точно… а что совсем-совсем ничего не помнишь? Я вот помню, как волком бегал. Эх, славные же деньки были. Меня тогда только лес, да зайцы интересовали, ну и еще самочки молоденькие. Так что, может если поднапрячься тебе, то тоже вспомнишь?

– Не вспомню, – Хан показал волку свои острые зубы.

– Понял-понял, помолчу, – поджал хвост Ильфорт.

И действительно, замолчал, дав наконец Хану возможность подумать над новыми сведениями.

Маг значит.

Ялрус.

А может и Кутрус, как говорил волк. Маги Хана прежде особо не интересовали, поэтому Хан про них ничего толком не знал. Башни только их видел, да читал однажды про самого сильного из когда-либо существовавших. Но его Марлейн звали, а никак не Ялрус.

Или Кутрус.

Хан и поправил-то волка, сам того не осознавая – имя просто неожиданно всплыло из глубин памяти. Может, все же видел его где мельком – вот и запомнилось.

Неважным это было.

Маги еще с начала времен по башням своим прятались, да в земные дела не лезли. У них занятия поинтересней имелись – они чары свои изучали. А то, что внизу творится – война, голод, или мор – их не слишком интересовало.

И тем удивительнее, что один из них волкодлаков разводить удумал.

Да ладно бы, только волкодлаков – шишиги с ними, это еще на неопытность и жажду экспериментов списать можно. Но Ильфорт много чего любопытного рассказал о своей подневольной жизни.

Не так давно, наигравшись, однако не получив желаемый результат, маг волка в покое оставил, на цепь сажать перестал и опыты на нем больше не проводил. Зато стал в лабораторию людей приводить, всякое-разное-ужасное с ними творить, да еще и клетку строить.

Что это за люди были и откуда маг их брал – волк не знал. Слышал только, как Ялрус их смесками кликал, да жаловался, что им магию кто-то запер. Кто такие смески волк тоже не знал, но про себя решил, что это что-то оскорбительное – уж больно презрительно маг о них отзывался. Хотя на вид люди были вполне как люди, разве что навьим холодом от них тянуло так, что волчий нос инеем изнутри покрывался.

Еще Ялрус йольфа почему-то ждал. И клетку ту, в которую Хан попал, для него и готовил. Старательно готовил, с душой. Магию вкладывал так, что искрило, а после каждого раза смесок там запирал для проверки.

Живых йольфов волк прежде не видал, но тщательность мага невольно внушала уважение к будущему его пленнику. Впрочем, окажись там хоть сам хозяин нави воплоти, Ильфорт бы к нему, как к родному отнесся. Не мог он больше с магом оставаться и каждый раз от страха трястись – а ну как сегодня чародей снова решит на нем опыты ставить.

Потому и собирал по кусочкам свою храбрость, готовясь в мажью ловушку прыгнуть. Лучше уж с йольфом в клетке, чем с Ялрусом в башне. От высшего, может, и не дождешься сочувствия, да хоть мучить не будет, сразу убьет.

Интересное дело выходило.

Значит, маг смесок с проклятой деревни воровал, а потом, когда те в дамнаров обращались, обратно их возвращал. А жители и не понимали. Так же думали, что нечисть уводит. Простой народ – они такие, им проще на одну жуть все списать, чем в деталях разбираться. Да и разобрались бы даже, ничего бы не сделали. Куда им против мага? Был бы город, еще глядишь всем составом и сдюжили бы, и то не факт. А тут деревенька хоть и немаленькая, но и не настолько велика.

Впрочем, про недогадливых крестьян Хан долго размышлять не стал. Куда больше его Ялрус волновал, вместе со своими опытами.

Ловушку чародей, судя по всему, ставил не на случайного приезжего, а конкретно на того, кто проклятье снимет. И знатно подготовился к неожиданностям, сделав ее на совесть. Хантер же сам видел – клетка была почти нерушимая, почти идеальная. По крайней мере, для высших.

Только вот почему Ялрус был уверен, что попадется в его капкан именно йольф, деревню проклявший, Хан не понимал. Как и не понимал того, что маг с йольфом делать собирался, если б все же его поймал.

Волк говорил – опыты ставить, чтоб обещанного ребенка получить. Да только на йольфах опыты обычно навьим холодом обходятся, хоть в какую клетку их посади. Может, сперва бы что и вышло, а потом… зазевался бы разок и пиши пропало. Йольфы, особенно в ловушку загнанные, ошибок не прощают и плату за них кровью требуют.

Амбициозен был маг, либо глуп чрезмерно. Но скорее первое – глупые даже с магией долго не живут.

И до власти вдобавок жаден, что магам вовсе несвойственно.

А чего теперь от него ждать?

Интуиция шептала – ничего хорошего, и ведьмак в таких вещах ей привык доверять.

Но Хан впредь наготове будет, да больше в ловушку мажью не попадется – не дурак он вовсе, чтоб два раза на одном и том же.

Надо бы еще старосту деревушки как-то предупредить – проклятье может теперь и снято, а вот Ялрус на месте остался. Как бы не продолжил он этих смесок многострадальных дальше красть – теперь у него и возможностей к этому, и желания наверняка поприбавится.

И все же, странные дела выходили, ой какие странные. И смески, и маг рядышком, и проклятье родовое – все один к одному. Стоило разобраться с этим, пока это само с ним не разобралось. Нельзя такую тьму за спиной оставлять – это Хан за свою жизнь усвоил четко.

– А что мы дальше делать-то будем? – спросил вскоре волк, не выдержав долгого молчания.

– Мы? Хм, – ведьмак вскинул брови.

Его дальнейшие планы никаких «мы» не предполагали, а скорее исключали.

– Стой. Стой-стой-стой-стой! – засуетился Ильфорт. – Ты что ж это, на произвол судьбы оставить меня хочешь? Одного? Холодного, голодного, испуганного? Вот прям, возьмешь и бросишь?

– Я тебя спас. Хватит этого, – покачал головой Хантер.

При таких темных делах ноша в виде болтливого волка была для ведьмака лишней.

– Ну, предположим, спасал ты себя. А я просто следом увязался, – Ильфорт обогнал Хана, заставив и без того нервно вздрагивающую лошадку встать на дыбы. – Хотя, конечно, спасибо и на этом!

– Спаси меня кто? – вцепившись в седло, Хан принялся успокаивать насмерть перепуганное волчьим и ведьмачьим духом животное.

– Ой, забыл, нечисть же не благодарят, – волк зашелся хриплым лаем, очень похожим на нервный смех. – В любом случае, не можешь ты меня бросить. Ты же добрый, по глазам видно! Точнее, по одному глазу, который человечий! Да и вообще, я тебе пригожусь!

– Хм?

В пользе волка Хан очень сильно сомневался. Тот разве что на воротник бы сошел, и то драный. А пока от него одни неприятности сыпались.

– Я тебе буду нечисть помогать убивать. Вот. Вы ж, ведьмаки, этим и занимаетесь.

Хан фыркнул.

С нечистью он и сам прекрасно справлялся. Да и что-то подсказывало ему, что убежит Ильфорт, едва кого опасного увидит. Только хвост с лапами мелькнут.

– Ну куда мне идти-то? – скис волк, видя, что Хан остался при своем мнении. – В лес я больше не могу. Я уже не зверь, я там со скуки за пару дней подохну. А люди меня вряд ли примут, испугаются. Я же не человек. Эта, как его… смеска магическая, вот! Да еще и бесполезная.

– Хм. А только что говорил, что помогать можешь, – невольно улыбнулся Хан.

– Нет. То есть да, то есть могу, но… – воспрянув духом, завилял хвостом Иль.

Он что-то еще продолжал говорить, однако ведьмак остановил лошадку, прислушиваясь.

Солнце слепило глаза, припекая голову. Воздух был тяжелым, душным и плотным, словно тюк соломы.

Легкий ветерок колосил траву поля, расстилавшегося с двух сторон тракта. Тихо гудели шмели, одуряюще пахло ромашками.

Ромашками.

– Эй, ты чего? – удивленно спросил ушедший несколько вперед волк.

– Лошадь карауль, помощник, – ведьмак соскочил на землю, сорвал повязку с глаза и незаметным жестом достал пару своих кинжалов.

В поле, в десятке шагов спиной к ним стояла девушка. Волосы цвета расплавленного золота струились по плечам, голые лопатки были усыпаны веснушками, легкое белое платьице колыхалось на ветру. Голову девушки украшал венок из ромашек, маленький букетик которых она сжимала в опущенной руке.

Пружинистым шагом, не сводя с незнакомки глаз, ведьмак двинулся в ее сторону, держа кинжалы наготове.

– Эй, ты чего, с ума сошел? – зашептал волк, крадясь следом. – Чего тебе девка-то сделала? Стоит, вон, никого не трогает. Заблудилась, может? Познакомился бы лучше с ней, помощь предложил, глядишь чего бы и перепало. Или ты того, что совсем не того? Нет, я не осуждаю, просто, если ты того…

Хан обернулся и шикнул на него, опасаясь, что волк прежде срока привлечет внимание девушки в белом. То, что Иль считал шепотом, услышал бы даже глухой.

Но было уже поздно.

Захлебнувшись словами, волк зашелся испуганным визгливым лаем.

Хан пригнулся, развернулся, крутанувшись на месте, и тут же отшатнулся.

Полуденница – а это была именно она – клацнула зубами в сантиметре от его лица и выбросила вперед худую руку с букетом ромашек.

Хан увернулся, перекатившись через бок вскочил на ноги. А вот волк оказался не столь проворным. Букетик прилетел ему прямо в морду, и закашлявшись, зверь без чувств свалился на землю, скрывшись в высокой траве. Одно слово – бесполезный.

Полуденница склонилась над ним, но Хан свистнул, привлекая ее внимание, и нечисть кинулась на ведьмака, позабыв о первой своей жертве.

Хантер сосредоточился на схватке. За волка он не беспокоился – поваляется полчасика без чувств, да очнется после, с больной головою, но живой.

Если, конечно, Хан сейчас деву одолеет.

А если нет, то и сам ляжет рядом с Ильфортом, да только тогда уже ни один из них не очнется. Сожрет полуденница обоих, одни лишь кости белеть на солнце останутся.

Дева кинула в Хана ромашки, что вовсе не ромашками на самом деле были, но и в этот раз ведьмак сумел увернуться и, не тратя больше времени, взмахнул кинжалами.

Засвистела зачарованная сталь.

Полуденница пригнулась, оскалила зубастую пасть, что была у нее вместо рта, махнула рукой, выпуская длинные когти.

Голод ведьмака, благодаря которому он и учуял деву, усилился, и Хан отдался ему целиком, отпуская свои инстинкты, забывая все человеческое.

Выставил кинжал – дева вновь уклонилась, прыгнула со всей силы. Повалив Хана в траву, навалилась сверху.

Ведьмачьим глазом видел Хан, как в занесенной руке грязно-желтым дымком клубится вновь появившийся ромашковый букетик.

Полуденница – нечисть сильная, но неразумная, по одному сценарию всегда действует. Вот и сейчас, решив, что жертва слабее нее, дева вместо когтей предпочла усыпление.

Ожидавший этого, Хан молниеносно быстро махнул кинжалом и, задымившись, запястье нечисти, с зажатыми в нем ромашками упало в траву, чернея и рассыпаясь прахом.

Полуденница соскочила с Хантера, собираясь в навь сбежать, но ведьмак ловко поднялся на ноги, в три быстрых прыжка настиг нечисть и вонзил кинжалы в хрупкую девичью спину, почти неотличимую от человеческой.

Дева выгнулась, остановилась, вновь повернулась к Хану, поняв, что не сможет от него теперь уйти.

И вот с этого ракурса ничего человеческого в ней не было. Белый венок превращался в колючие шипы, вместо глаз чернели пустые провалы, а рот представлял собой косую прорезь, наполненную острыми зубами.

Белое платье врастало в серую кожу, гладкую, напоминавшую шкуру змеи. То же самое становилось и с золотистыми волосами.

Дева оскалилась, вскинув целую свою руку с отращенными когтями. Усыпить Хана она больше не пыталась.

Вся битва проходила в полной тишине – полуденницы ни говорить, ни кричать не умеют – и от того выглядела еще более жутко.

Ведьмак, чьи кинжалы по-прежнему торчали из спины девы, поморщился. Меч остался в седельной сумке – он им редко пользовался, обычно и нужды такой не было.

Достал бы, конечно, коль знал заранее, что полуденницу тут повстречает. Да увидев нечисть заспешил слишком – голод точил его нутро, а девы полдня, как ясно из названия, только в определенное время появляются.

Чуть задержишься – и, не дождавшись добычи, исчезнет дева, в навь уйдет, чтоб в другом месте поживу себе искать. Хан-то и сам следом в навь нырнуть мог, но не слишком любил это дело. Холодно там, в нави, было, да и лошадь с волком бесполезным бросать не хотелось.

Тем временем полуденница уже рядом оказалась. Ведьмак прыгнул ей навстречу, увернулся от зубов, сам вцепился ей в глотку, одной рукой удерживая от удара когтистую лапу, а другой доставая со спины нечисти свой кинжал.

Рот наполнился едким желтым дымом и горечью ромашек. Дева забилась в смертельных объятиях. Со стороны могло показаться, будто они танцуют – хрупкая девчонка в белом и покрытый дорожной пылью черноволосый ведьмак.

Наконец, нечисть дернулась в последний раз и осыпалась под руками Хана черными угольями, да пеплом.

Ведьмачий глаз вспыхнул грязно-желтым, поглотив силу девы, и Хантер упал в траву, чувствуя эйфорию.

Так всегда бывало после охоты, но мужчина знал, что через пару дней голод вновь начнет тлеть в глубинах его тела, поначалу совсем слабый и едва заметный, но постоянный, никуда надолго не исчезающий.

Голод – неотъемлемая часть ведьмака, и Хану еще повезло, что он не движет им, как остальными.

Наконец, когда энергия полуденницы до последней капли растеклась по каждой клеточке тела, Хан поднялся с травы, нашел волка. Тот как раз только начал приходить в себя.

– Что это было? – Ильфорт встал на дрожащие лапы, чихнул, потешно сморщил морду. – Что за чудовище на нас кинулось и где та девушка?

– Полуденница это была. Я же говорил тебе – лошадь покарауль… а ты, балда ушастая, упустил, – Хан покачал головой и развернувшись пошел в сторону тракта.

Пока он дрался, его игреневая кобылка дала деру. Благо еще ускакать далеко не успела, и сейчас в растерянности стояла в сотне шагов впереди по дороге.

– Ничего бы с ней не случилось, – отмахнулся волк, потрусив следом. – Вон, жива-здорова, ждет нас. Да и как бы я ее удержал? У меня же рук нет, лапы одни и хвост. А что за полуденница? Тоже нечисть? Я пока волком бегал, только лешака, болотника да шишиг встречал, и то от последних был вовсе не в восторге. А еще ведьмака видал, что на шишиг охотился. Но он другой, не как ты был.

– Хм. Дева полдня. В полях живет, да как из названия понятно, только в полдень появляется. Сильная низшая нечисть, пострашнее шишиг будет, – коротко пояснил Хан.

– Ну, ты ведь ее победил, да? Победил, раз рядом шагаешь, – завилял хвостом волк. – Ты у меня сильный, храбрый. И мышцы… ух какие!

– Хм.

– А со спины она совсем как человек была. Пахла только странно, ромашками горькими. Ой-ой, голова-то как болит. Разве у волков голова так болеть может? Чем это она меня приласкала?

– Ромашками, которыми пахнет. Она жертв своих усыпляет сначала. А ты, между прочим, обещал мне, что помогать будешь.

– Ну, я и это… помогал… – смутился Ильфорт. – Помогал тем, что не мешал.

Хан закатил глаза, вскочил на свою лошадку и направился дальше.

Он уже понял, что от болтливого зверя ему теперь просто так не избавиться.

***

Ночевать пришлось в поле, несмотря на возмущенный писк волка о том, что из-за девы полудня он не сможет уснуть. Ведь он теперь не совсем животное, а значит стал куда чувствительнее к тому, что его окружает.

Впрочем, после предложения идти на все четыре стороны, Ильфорт быстренько возмущаться передумал, а стал снова Хана и его мышцы с храбростью нахваливать.

Ночь прошла на удивление спокойно – лишь где-то совсем далеко пару раз кричал дрековак, да нечто непонятное попыталось пробиться сквозь очерченный Ханом защитный круг, но потерпев неудачу с визгом унеслось прочь.

Утром проснулись рано – ведьмак-то и не спал по сути, как и волк, что всю ночь ворочался, вздрагивал, тяжко вздыхал. Наверно, даже если бы и умел Хан спать – все равно бы не заснул. Шуму от непутевого волка было побольше, чем от целой армии йольфов. Высшие хоть не пыхтят так громко, да не повизгивают из-за каждого шороха в кустах.

После короткого завтрака (который неугомонный Ильфорт назвал издевательством, а не едой) снова двинулись в путь. Ехали весь день без остановок, но даже так до города добрались лишь когда солнце уже прилипло к самому краю небосвода, окрасив его в сочный цвет малинового варенья.

– Держись рядом, по сторонам не смотри, зубы никому не показывай. Но главное, молчи. И без тебя от меня народ по углам шарахается, – дал наставления волку Хан, впрочем, без особой надежды, что они будут исполнены.

Кажется, Ильфорт совсем не умел молчать – весь день он трепал нервы ведьмака своими разговорами, так что пару раз Хану даже пришлось показать зубы, чтобы утихомирить неугомонного волка.

– Понял, рот на замок, – понятливо закивал Иль. – Никогда нигде не бывал, кроме как в лесу своем, да у мага в башни. А что это за город? И где мы остановимся? Ты наконец-то меня покормишь?

– За крепостными стенами травку оба жевать будем, если ты не ускоришься, – не дожидаясь волка, Хан пришпорил свою лошадку.

Они едва успели попасть внутрь, прежде чем ворота закрылись на ночь.

– Хан. Вернулся, значит? – страж несколько натянуто улыбнулся ведьмаку, и перевел взгляд на волка. – А это что?

– Собака моя, – невозмутимо ответил Хантер, легонько пнув в бок уже открывшего для возражения пасть Ильфорта.

Иль, подавившись словами, зашелся хриплым лаем.

– Под твою ответственность, – покачал головой стражник.

Хан кивнул в знак благодарности, уплатил пошлину на въезд в тройном размере – за себя, волка и возможные неприятности – и проехал сквозь ворота.

Ведьмак частенько бывал в Кентрасе – ближайшем к Усманскому лесу городе. Здесь его многие знали, но надолго он тут никогда не останавливался. В основном, как раз потому, что здесь его многие знали.

Последняя повязка, прикрывавшая ведьмачий глаз, осталась где-то в поле, рядом с прахом убитой им полуденницы. Теперь встречные прохожие косились на Хана, тайком крутя обережные знаки.

Огромный волк, шагающий рядом с ним, незаметности вовсе не добавлял, скорее наоборот еще сильнее притягивал взгляды. По счастью Ильфорт, обиженный на «собаку», молчал, иначе наверняка горожане, едва завидев их, разбегались бы кто куда. И так некоторые разбегались.

Копыта лошадки стучали по брусчатке, смешиваясь с остальным шумом городской суеты – криками припозднившись торговцев, закрывавших свои лавки, смехом удалых парней, звяканьем мечей стражников.

Добравшись до постоялого двора, Хан кинул подбежавшему служке повод своей лошадки и зашел внутрь.

– Как обычно, – кивнул он хозяину, отсыпав пару монет. – Ужин в комнату. Собака со мной.

– Будет сделано, Хан, – без улыбки ответил ему огромный мужчина, половину лица которого закрывала борода.

Он относился к ведьмаку без страха. Ему все равно было, кто у него останавливался – нечисть, йольфы, или люди. Главное, чтоб платили вовремя, да проблем не доставляли. Поэтому Хан и выбирал всегда именно это заведение, хотя еда здесь была пресноватой, а комнаты меньше, чем хотелось бы, но хоть без клопов.

Правда, несмотря на отсутствие страха, имя свое Хану он все равно не называл, но ладно хоть знаки за спиной не творил и в глаз человечий смотрел прямо.

В Кентрасе Хантер даже не пытался скрывать свою ведьмачью сущность. Здесь он бывал по пути в Усманский лес, отдыхал после охоты, или закупал оружие с одеждой, взамен испортившегося.

Ведьмака в город даже грязного и всего в крови пустят – таков закон. А вот человек в подобном виде вызовет куда больше вопросов, а там и до заключения под стражу недалеко.

Поэтому-то Хан и терпел косые взгляды – все равно иначе бы не вышло. Да и нужно было мужчине такое место, чтобы дух иногда переводить.

Поднявшись в комнату, которую он занимал всякий раз, как останавливался тут, Хантер распахнул дверь и замер на пороге. Ильфорт, шедший за ним по пятам, боднул его в колени, не успев остановиться.

– Хант, – произнес тонкий, звонкий как горный ручей голосок.

Его обладательница плавным тягучим движением поднялась со стоявшей в углу кровати. Посреди серой комнаты она выглядела, словно божество – бледная жемчужная кожа, чуть светившаяся в наступивших сумерках, длинные золотые волосы с едва заметным красноватым оттенком, большие лунные глаза.

И полное отсутствие какой-либо одежды.

Глава 7. Богиня Ли

– Хант, что это за магическое безобразие стоит у тебя за спиной? – капризно протянула девушка, надув пухлые губки. – Я ждала тебя одного. И вообще, почему ты пропадал так долго?

– Оденься, Ли, – стянув с себя рубашку, Хан бросил ее девушке, оставшись в одних лишь штанах из плотной темной ткани.

Несмотря на образ жизни, у ведьмака не было ни единого шрама – на нечисти все почти без следа заживает. Только хорошо вглядевшись, можно было заметить тонкую серебристую паутинку едва видимых следов, больше похожую на рисунки, чем на отклики былых ран.

– Йа йа йа Ильфорт, – залаял волк, захлебнувшись слюной.

Он во все глаза смотрел на девушку.

– Оно разговаривает, или это был бессмысленный набор звуков? – вскинула брови красавица. – Хант, выстави его, вот-вот окончательно стемнеет.

– Подожди снаружи и не шуми там, – Хан вытолкал путавшегося в лапах волка, что никак не мог прийти в себя, и закрыл за ним дверь.

После обернулся к девушке:

– Слушаю.

Ли кокетливо подернула плечиком, заставив рубашку медленно сползти вниз по нежной коже, поправила волосы, острым язычком облизнула губы.

Хан не реагировал.

– Как был чурбаном, так им и остался. Ведьмак – одно слово, – фыркнула девушка и опустилась на кровать.

Впрочем, расстроенной она не выглядела, воспринимая случившееся скорее как приветственный ритуал, привычный для обоих, чем как собственную неудачу. Нечисть – она и есть нечисть, даже если половинчатая.

– Что стряслось, Ли? – Хан присел рядом. – И почему ты здесь? Неужели отец отпустил тебя одну так далеко?

– Он нашел себе новую игрушку, – вновь фыркнула девушка.

В коридоре послышался испуганный вскрик, гром посуды и топот шагов – кажется, весь заказанный ужин достался одному только волку. Поджав губы, Ли махнула рукой, накладывая полог тишины, и внешний шум точно портняжными ножницами отрезало.

В комнате темнело, но Хан не спешил зажигать лучину – он, как и его гостья, прекрасно мог обойтись без света.

Некоторое время оба молчали.

Ли пальчиком выводила на гладком плече Хана замысловатые узоры, болтала стройными босыми ножками с узкими ступнями. Внешность ее стремительно менялась по мере наступления ночи – светлые волосы почернели, кожа засияла ярче. Лунные глаза окрасились в алый, длинные заостренные ушки стали заметно короче, а вот клыки напротив, вытянулись, как у тигрицы.

И если несколько секунд назад перед Ханом была эльфийка, то сейчас рядом с ним сидела настоящая йольфи, хоть и по-прежнему невообразимо прекрасная.

– А ты все так же прячешься от самого себя? – спросила Ли, наконец подняв взгляд и проведя пальцами по волосам ведьмака, что были собраны замысловатым образом. – Ты ведь нечисть, тебя не накажут.

– Не стоит сейчас об этом, – Хан мягко убрал ее руку, задержав тонкие пальчики в своей грубой ладони. – Лучше расскажи подробней, что у тебя случилось?

– Отец нашел мне замену, – Ли согнула ноги в коленях, положив на них свою голову, и от этого стала казаться еще более маленькой и хрупкой. – Проклятая смеска. В прямом смысле проклятая. Уж не знаю, где он ее взял. Привел почти год назад. Она полу-человечка, полу-йольфи. Но еще маленькая совсем, даже уши не заострились. Не думала, что у отца что-то выйдет, девчонка ведь не расцвела, чистый ребенок. Но вышло все же. Забеременела. А я ушла. Все равно она родить не успеет, проклятье ее раньше в дамнара обратит. Тогда отец снова ко мне вернется. Ненавижу его. И себя. И ее тоже ненавижу.

Ли всхлипнула, и Хан обнял ее за плечи, прижал к себе.

– Давно ты здесь? – спросил ведьмак, желая отвлечь девушку.

– Здесь две луны. А из Эльфантиэля уже как пять лун назад сбежала. Ладно, плевать. Лучше заставь меня забыть об этой проклятой смеске, – Ли привстала, потянувшись к губам Хана, но тот увернулся.

– Не проклята она уже. Я то проклятье пару дней назад как снял.

В том, что неизвестная девчушка, о которой говорила Лионелла, была из злосчастной деревушки – Хан не сомневался даже. Не бывает таких совпадений, чтоб два разных йольфа по одинаковому свое потомство прокляли. Да и бабка Инейко говорила, что у мальчишки где-то на свете сестра имеется. Значит, нашлась пропажа, жаль только не там, где нужно. Совсем не там…

– Что-о-о-о? – зашипела Ли, подскочив. – Да ты понимаешь, что наделал? А если она отцу обещанного родит? Что тогда будет с миром? А со мной что будет?!

Девушка замахнулась, словно собираясь влепить Хану пощечину, но в последний момент передумала. Подскочила к узкому окну, растворилась в темноте – только рубашка с шорохом на пол упала.

Вздохнув, Хан подошел к двери и отворил ее, впуская Ильфорта.

Волк выглядел так, будто его пыльным мешком стукнули, или опять ромашками нечистыми оглушили. Глаза зверя ошалело блестели, морда перекосилась. С кончика высунутого языка капала слюна. Он открыл было пасть, чтобы разразиться тирадой вопросов, но Хан взмахнул рукой, сразу пресекая это.

– Завтра все. Сейчас спать пора, – и в подтверждении своих слов ведьмак первый увалился на кровать.

Уткнувшись в подушку, прикрыл глаза.

Чихнув, волк последовал его примеру, расположившись на коврике рядом. Поворочался, побурчал что-то тихонько, но Хан его не слушал, притворяясь спящим, да и думал сейчас совсем о другом.

Лионелла. Крошка Ли.

Маленькая богиня – так ее прозвали эльфы.

В нее влюблялся каждый из светлых высших, она же всем отвечала благосклонностью, но никого не любила в ответ.

Ли тоже сразу понравилась Хану.

Боготворил ли он ее, как прочие? Вряд ли. Эмоции ведьмака были сточенными, словно его зубы, и такими же половинчатыми, как глаза.

Возможно, умей Хан чувствовать, как полноценный человек, и он бы окончательно пал жертвой ее пленительных чар. Но тогда бы не смог узнать ее так, как знал сейчас. И вместо весьма странной и очень разносторонней дружбы получил бы в подарок одну ночь, которую вспоминал бы всю оставшуюся жизнь.

Со стороны Ли казалась капризной, отчасти несерьезной принцессой, несколько избалованной своим положением. Легкой, точно перышко, и живущей так же легко, окруженной любовью, и любящей целый мир вокруг.

Но Хан знал ее такую, какую не знали другие. Настоящую.

Они познакомились больше полувека назад, когда Хантер пытался воскресить свою память, выяснив хоть что-то о доведьмачьей жизни. В поисках ответов он не обошел стороной и Эльфантиэль – столицу Рассветной империи.

Впрочем, спокойно погостить у светлых высших ведьмаку не удалось.

Эльфы смотрели на него косо, а их аура на грудь давила – Хан аж задыхался, но упрямо шел к своей цели. Глупее был, чем сейчас… не понимал многого.

Нечисть у высших не водится – высшие магией по праву крови владеют, изнутри силы черпают, да другим богам поклоняются. Нет у них нави, есть лишь перерождение, и от того нечисти среди них туго приходится. Чужие нравы, чужие земли. И чем больше эльфов – тем туже.

Вот и Хану, хоть наполовину ведьмак, да все равно тяжело приходилось, а тут еще и сражаться вынудили почти под стенами столицы. Не понравился он одному из эльфов, ну и завязалось. Благо магию свою высший не счел нужным на него тратить, лишь мечом отходил. Иначе не выжил бы Хантер против светлого чародейства – и без того едва на ногах держался, воздух ртом хватал, будто рыба на берег выброшенная. Впрочем, и мечом – обычным, не зачарованным – ведьмаку крепко досталось.

Так и нашла его Лионелла. В тот день возвращалась она с поездки в соседний город – кое-как у отца выпросила – и едва живой полу-ведьмак заинтересовал ее. Она ведь столицу прежде не покидала, и нечисти не видела, ни целой, ни половинчатой.

Зато Хан эльфов много повидал, потому сразу понял, что Ли и не эльф вовсе, а смеска.

Зрел в ней магию йольфа ведьмачьим глазом столь же отчетливо, сколь и личину эльфа человечьим. Поэтому-то она ему и открылась, поэтому и сам он ей свой секрет, ото всех таимый, открыть не побоялся.

Отец Лионеллы уже долгое время был одержим единственной идеей – созданием обещанного ребенка. Думал, что с его помощью эльфы войну выиграют, да власть и над йольфами, и над людьми получат. Конечно, не распространялся он об этом своем стремлении, делая все тайком, но сути оно не меняло.

А крошка Ли (еще до своего рождения) обещала стать завершающей частью его эксперимента. Той самой избранной, совместившей в себе три расы. По крайней мере, по задумке ее отца.

Не стала, не срослось.

Мать Ли, смеска человека и йольфа, умерла родами, на радость королю – ведь больше не надо было прятать ее.

Сама же Лионелла, носительница крови всех рас, должная принести своему отцу власть над миром, по ироничному стечению обстоятельств получила слишком много от йольфа, чуть-чуть от человека и ни капли от эльфа.

Король даже проводил особый ритуал, решив, что покойная мать Ли ему изменила. Однако нет. Крошка со слишком бледной для эльфа кожей, была стопроцентно его дочерью.

Парадокс, но в том-то и заключалась проблема. Не могут мирно сосуществовать две противоположных крови высших, две их совершенно разные магии – какая-то одна обязательно верх возьмет, вторую всю до грамма вытеснит.

Если получить тройного смеску было бы так просто – наверняка уже кто-нибудь, да сделал бы это.

Отец Ли разочаровался, только попыток своих не бросил. А Лионелла так и росла с грузом неоправданных чужих надежд.

Пока она была маленькая, скрывать истинную сущность оказалось несложно – король лишь заблокировал магию йольфов, да поменял крошке ауру, вписав туда собственный, солнечный цвет. А вот когда Лионелла выросла…

Впрочем, и тут ее отец нашел выход – придумал сложное заклинание, завязанное его кровью, что полностью меняло суть Лионеллы. Даже запечатывало ее магию йольфи, взамен открывая доступ к светлой силе самого эльфа. Умен был король, ничего не сказать, и фантазию имел богатую, жаль только направлял не в то русло.

Единственным огрехом волшебства являлось то, что с наступлением темноты заклинание слабло, открывая и истинный облик, и чары Лионеллы. Да еще цвет кожи сменить до конца не могло, оставляя ее мерцающей и бледной, точно свет луны.

Но в Рассветной империи ночи коротки, а что до кожи… Да, дети солнца были обычно более загорелыми, от светло-золотого, до темно-бронзового, но к этой особенности маленькой эльфийки все вскоре быстро привыкли. Тем более, что такая бледность в сочетании с плавленым золотом волос лишь добавляла Лионелле нестерпимого очарования.

Только вот сделал все это ее отец не от большой любви – видал его Хан, любовью там и не пахло. Разве что ко власти, но уж точно не к дочери. Просто Лионелла живой ему нужна была, да никем в смешении крови не заподозренной. Ведь едва она расцвела, как он продолжил свои попытки создания обещанного дитя.

Теперь уже с самой Ли.

А вот маленькая богиня беззаветно любила его, перемежая эту любовь со жгучей ненавистью и отчаянием от того, что никак не могла привлечь внимание отца.

Как солнце, светила она остальным эльфам, и даже одаряла их своей лаской, но так же, как и солнце, была далека ото всех, и лишь один отец занимал ее мысли.

Так и вышло, что сошлись они, два половинчатых. А после, хоть и расходились, но друг о друге всегда помнили.

***

– Кто это был? – спросил Ильфорт, едва рассветные лучи осветили комнату.

– Лионелла, – ответил Хан, поднимаясь с кровати. – Эльфийская принцесса.

– Вауууууу, – восторженно выдохнул волк. – Такая красивая. А кто такие эльфы? Маг иногда говорил про них, но я думал они ужасные, сродни нечисти.

– Хм, – ведьмак смерил волка странным взглядом. – Ты что же это, не знаешь совсем ничего?

– Не знаю ничего? – вскинулся волк. – Я очень многое знаю. Например, как заяц пахнет, или как косуля звучит, когда через кусты ивняка ломится. Знал бы еще больше, вот только всю свою разумную жизнь в башне мага, взаперти, просидел.

– Но ведь про лешаков и как ведьмак должен выглядеть, ты знал.

– Так то я еще с лесных своих времен знал. Говорю же, встречал одного ведьмака, да леший в нашем лесу хороший жил. Но дальше этого ничего о мире не ведаю, что дитя малое. Так, догадки одни, да слухи. Расскажи мне. Расскажи мне о ней.

Последнюю фразу волк произнес особенно жалостливо.

– Хм. Рассказывать особо нечего. Принцесса и принцесса, – пожал плечами Хан, подумав, что самое интересное он обещал-таки никому не рассказывать. – А эльфы, они не ужасные. Просто людей за равных не считают. Одно слово, высшие.

– Высшие, как боги, да? Лионелла-то точно богиня, – мечтательно закатил глаза волк.

– Высшие – как высшие, – отрезал Хан.

Сев на кровати, он достал напильник и, поморщившись, принялся стачивать свои акульи зубы.

– Ой, – от неожиданности волк подпрыгнул.

Напильник проходил по зубам с премерзким жужжанием, от которого хотелось заткнуть уши. Запахло раскаленным кальцием. Ильфорт залез под кровать, зажав нос обеими лапами.

Было больно, но Хан терпел. К этой боли он давно привык, да и польза от нее имелась немалая. Ведь если без звука можешь вынести такое, то укусы нечисти потом – что щипки кажутся.

Наконец, ведьмак покончил с этим неприятным делом.

– Идем завтракать. Только не забудь, что молчать тебе нужно, – напомнил Хан волку и вышел из комнаты.

Ильфорт потрусил следом, находясь под сильным впечатлением от только что увиденного.

Пока ели в комнату – по просьбе Хана – притащили большую лохань и наполнили ее горячей водой. С наслаждением отмыв всю грязь (с периодичностью отгоняя любопытного волка), ведьмак, захватив Ильфорта, направился в город.

Хан хотел прикупить себе кое-что из вещей, а оставлять зверя одного опасался – тот бы все в комнате разнес, а Хантеру потом отчитывайся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.